Романов Герман

Византийское наследство (4)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «ВСЕ НЕ ТАК» Глава первая

Копирование и размещение материала без письменного согласия правообладателя запрещено Согласно закону об авторском праве, согласно Федеральному закону от 24 ноября 2014 г. N 364-ФЗ наименование статьи 15.2 настоящего Федерального закона изложено в новой редакции, вступающей в силу с 1 мая 2015 г.

Бока-Котор

Воевода Черногорской армии

Генерал-майор, граф и кавалер

Алексей Орлов

утро 7 декабря 1767 года.

— Теперь ни османы, ни венецианцы, никто другой из неприятелей, в бухту не войдут! Кровью умоются!

Алексей Григорьевич посмотрел на бескрайнее лазурное море, притягивающее взгляд. Несмотря на зиму, здесь стояла солнечная и относительно теплая погода — как в Петербурге в первые дни мая. Да и порывы южного ветра были не холодными и не долгими — ощущалось жаркое дыхание не столь далекой Африки — стоит пересечь Средиземное море.

Граф Орлов сейчас находился на маленьком островке, что прикрывал собою вход в Которскую бухту, большую, с несколькими заливами и двумя проходами. Местные жители называли сей островок Ластовица, по обилию небольших птичек с раздвоенными хвостами, которые и сейчас порхали в небе. Венецианцы именовали его Рондина — на момент прибытия русской эскадры контр-адмирала Эльфинстона он был пустынен и безлюден. Да и кому нужен был этот клочок суши, на первый взгляд, абсолютно непригодный для жизни, когда в бухте есть значительные участки еще не освоенной толком прибрежной полосы.

Только Алехан еще год назад оценил его значение — и понял, как взять бока-которцев за глотку, чтобы впредь не дергались и охотно признали российское покровительство!

Если поставить на Рондине береговую крепость и установить мощную батарею на мысе Оштро, что на берегу полуострове Превлака, то западный, широкий проход в бухту будет надежно перекрыт артиллерией. Восточный, более узкий пролив наглухо прикрывался орудийным огнем с мыса Арза, что на полуострове Луштица, да с небольшого островка у берега, где высился купол православной церкви.

Со строительством данных укреплений отпадала нужда во всех внутренних береговых крепостицах, постройка которых велась из времен седой древности. Кто только их не возводил — греки из времен господства Афин и Александра Македонского, римские легионеры, что с переменным успехом боролись с местными разбойниками.

Можно смело сказать, что именно местные воды и стали в истории рассадником пиратства!

Последние плодились на Адриатике в неимоверных количествах с того момента, когда были построены первые корабли. Даже сам Цезарь, как помнил Алехан урок преподавателя в кадетском корпусе, попал в плен к морским разбойникам, которые его отпустили за огромный выкуп. И зря — Гай Юлий отличался прекрасной памятью на зло, быстро собрал многочисленную эскадру и хорошо почистил все Средиземноморье от пиратов, частью развешав их тела на крестах в каждом приморском городке для вящего устрашения их собратьев по разбоям.

На время, конечно, страху нагнал. Ремесло «джентльменов удачи» во все времена приносило изрядный доход, чтобы так просто от него отказаться — риск этим всегда оправдан!

Весь северо-восточный берег Адриатики, именуемый Далмацией, был прикрыт огромным количеством архипелагов и островов, напоминавших графу финские и шведские шхеры. Только не суровые и каменистые как на Балтике, а вполне себе красивые, с россыпью на многих не только колючих кустарников, но рощ плодовых деревьев и даже пальм.

Благодатные места!

В самую южную часть которых сейчас и вломились русские с грацией разъяренного быка. За считанные дни Алехан с помощью кораблей и десанта установил полный контроль над фактически оттяпанными у Венеции владениями. Причем в очень удачный момент времени — «Светлейшая республика» окончательно захирела, а давление на ее владения со стороны Австрии значительно усилилось — Вена нацелилась на захват всей Далмации, не скрывая своих захватнических устремлений.

«Республика святого Марка» давно потеряла былое морское могущество, громкие победы ее флота остались страницами в истории. Торговлю с Оттоманской Портой полностью перехватила Франция. Столь важные и прибыльные грузы из Магриба, Леванта и Египта, на посредничестве в продаже которых ранее венецианцы сколачивали огромные деньги, теперь не шли в Адриатику. А ведь именно эти шальные деньги позволяли раньше Венеции содержать армию из наемников и флот.

Да и сама Бока-Котор располагалась на удачном месте. С северо-запада вдоль узкой прибрежной полосы протянулись земли Рагузской Республики — тоже основательно захиревшего государства торговцев, корабельщиков и оружейников, ну и пиратов — таковы здесь незатейливые нравы, которым никто и никогда не удивлялся.

Если представилась возможность во время обыденных коммерческих операций уже силой отнять чужое добро, благо на судах есть пушки — то почему бы это не проделать?!

По своей сущности она напоминала Венецию, только изрядно уступая ей в размерах и в численности населения, которого набиралось тридцать тысяч, всего лишь вдвое больше, чем бока-которцев. Рагуза дорожила веками своей независимостью, недаром ее девизом стало — «Свобода не продается за все золото мира!»

Но громкие слова должны быть подкреплены реальной силой. А вот с последним фактором как-то не заладилось ввиду немногочисленного населения. Потому рагузцы постоянно искали покровительства — вначале ими были венецианцы, с которыми сложились крайне напряженные отношения. А иначе в посреднической торговле быть не может, ведь каждый торгаш стремится урвать свою долю и оставить конкурента ни с чем.

Потому стоило туркам завоевать Боснию и Герцеговину, как рагузцы тут же приняли теперь покровительство от них, согласившись уплачивать огромную дань в размере двенадцати с половиной тысяч золотых дукатов в год. Отдав османам на севере узкую полоску земли с городом Неум, жители Рагузы отгородились тем самым от прибрежных далматинских владений Венеции. Теперь сухопутного вторжения еще достаточно многочисленной армии бывшего покровителя и соседа можно было не опасаться. Тем более, что турки в любой момент могли оказать помощь.

Однако по репутации Рагузской Республике был нанесен удар колоссальной силы — единственная христианская страна, что добровольно стала союзником оттоманской Порты!

Рагузцы, впрочем, ощутимо выиграли от передачи толики земель — османы дали им право вести торговлю во всех своих владениях. Это вызвало некоторое обогащение, но только на весьма короткий срок. Конкурировать с французскими торговцами не смогли могущественные прежде венецианцы, обустроившие Сплит — теперь туда пошла вся турецкая торговля из Боснии. Что же говорить о Рагузской республике, выглядевшей просто немощной в сравнении с вековыми конкурентами.

Лишившись коммерческой подпитки, выборный князь рагузцев, которого здесь именовали ректором, решил заручиться солидной политической поддержкой. Так что планируемое принятие уже австрийского покровительства стало делом номинальным — рагузцы теперь всерьез опасались турецкого вторжения из пограничной Герцеговины, если в Константинополе решат, что христианский «союзник» станет предателем.

Такой шаг, впрочем, как мертвецу припарки — не имея выхода в Адриатику, австрийцы оказать реальной помощи не сумеют. Только вторжение большого числа цезарских войск в Боснию могло отвлечь внимание турецких пашей, и то ненадолго.

Однако сейчас ситуация для рагузцев серьезно изменилась — с юга появилась реальная сила, которую даже всемогущие османы должны были воспринять весьма серьезно!

Республика потеряла выходящие к Бока-Которскому заливу земли, с главным полуостровом Превлака. Здесь уже венецианцы их побаивались, и предпочли бы лишить врагов и конкурентов обзора над синей гладью огромного залива, вот только достаточного числа кораблей для организации десанта не имели. А те четыре тысячи солдат, что собирались перебросить для усмирения черногорцев, у рагузцев опасений не вызвали — в любой момент они могли бы сорвать все морские перевозки.

Зато силы нашлись у Алехана — русские просто-напросто заняли фактически не населенный полуостров, и спешно принялись возводить там береговые батареи и форты. Эскадра из двух десятков вымпелов являлась внушительным доводом в подкреплении территориальных притязаний уже бока-которцев, объявивших о своей «независимости» от Венеции и захапавших в одночасье вечно оспариваемую территорию.

Не успели в Рагузе удивиться такому нахальству соседей, переварить оскорбление и собрать подобающий случаю корабельный отряд, как до них дошло другое ошеломляющее известие — которцы приняли протекторат России. Как и черногорцы, чей царь Стефан оказался не самозванцем, а бывшим русским императором, на помощь которому Петербург отправил огромную эскадру и чуть ли не десять тысяч хорошо обученных солдат.

Обычные слухи, но они казались всем жителям Рагузы правдивыми!

Нобилитет вместе с ректором серьезно призадумались — появление нового потенциального покровителя внушало серьезные надежды на будущее благополучие. В Дубровнике (так называли столицу сербы, которых там жило немало — массово спасались от резни, что османы совершали над ними регулярно) появились доброхоты, которые стали активно агитировать жителей-попеланов к принятию покровительства русского императора.

А вот это была серьезная внутренняя угроза!

Большой Совет, куда входили представители только «20-ти Семей» стал опасаться вторжения русских, а также растущих симпатий простолюдинов к черногорскому царю Стефану. Потому из Рагузы отправили в Бока-Котор тайных представителей на переговоры, о чем графа Орлова предупредили заранее…

— Думаю, укрепления и эскадра произведет на них серьезное впечатление. Так что участвовать в войне против нас на стороне османов они не станут. Тем более, когда подойдет эскадра Спиридова! Так что и венецианцы воевать не будут, они и так на турок сильно обижены!

Алехан задумчиво посмотрел на копошившихся у стен матросов. Строительство небольшой цитадели шло быстро, камень поступал бесперебойно — все прибрежные укрепления внутри бухты безжалостно разбирались местными жителями. Они стали не нужными — восемь бомбических пушек с Рондины и три десятка 36-ти фунтовых «кара-надо» с дюжиной «единорогов» двух береговых фортов могли в щепки размолотить османские линейные корабли, а небольшие фрегаты рагузцев тем более.

Только нобили Дубровника слишком расчетливы, чтобы прибегать к такой очевидной глупости. Так что будут выжидать итога противостояния — с каждым днем поступали угрожающие известия, что турки собирают две большие армии — одна должна была перейти в наступление на Острог из Боснии, другая занять Подгорицу, атакуя от Шкодера. И общая численность этих войск совсем нешуточная — более пятидесяти тысяч воинов, в то время как всего населения Черной Горы едва семьдесят тысяч, включая дряхлых старух и грудных младенцев.

— Ничего страшного, отобьемся, — усмехнулся Алехан, — наш царь явно что-то уже придумал!

В последние месяцы уверенность графа в императоре Иоанне Антоновиче настолько упрочилась, что даже мысленно он не называл его «Ивашкой». И сожалел, что напрасно долго пытался бороться с ним, приняв сторону Екатерины Алексеевны, что явно презрела русскими интересами по итогам Семилетней войны. Хорошо, что удалось вернуть Восточную Пруссию с Кенигсбергом и Мемелем обратно…

Глава 2

Санкт-Петербург

Иоанн Антонович

утро 7 декабря 1767 года

— Думаю, что война начнется в самое ближайшее время. Боюсь — но до Рождества грянет пушечный гром!

Иван Антонович прошелся по кабинету, посмотрел на совершенно спокойного фельдмаршала Миниха. Старик лишь улыбнулся, на его последние, громко сказанные слова.

— События резко ускорились с занятием нами Черногории — османы такого не потерпят, и Обрескова скоро посадят в Семибашенный замок! Жаль, война начнется опять не в то время, когда нужно — на первых порах нашим войскам придется туго. Но видно такова планида — Россия никогда не готова к войне, но ведь как-то побеждает!

— Государь, но столь удобный момент нельзя было упускать. Теперь у нас есть бухта с Черной Горой. Ты сам не раз мне говорил, что очень важно иметь возможность, нанести внезапный удар в султанское брюхо. Да и перевезти войска на кораблях от Мемеля до Бока-Котора куда быстрее и дешевле, чем отправлять инфантерию осенью и зимою через всю Россию, от Балтики до Киева. Грязь, дожди — а потом морозы и встанет лед на реках — какая уж тут война, надо мая ждать, — фельдмаршал пожал своими широкими плечами и закончил твердым голосом:

— А так эскадра Григория Спиридова вышла в море и уже должна подходить к испанским берегам. А к февралю, по милости Божьей, доберется и до Адриатического моря.

— Все верно, Христофор Антонович, но не хотелось бы Черную Гору с Бока-Котором потерять — до апреля времени много пройдет, пока мы по Дону и Днепру флотилии с войсками спустим вниз по рекам. Да и в Подолии дороги должны полностью просохнуть, когда армия Петра Румянцева выдвигаться к Балте начнет, чтоб Бендерскую крепость обложить со всех сторон. Эта цитадель ключ к вторжению на Балканы!

— Ты совершенно прав, государь. И думаю, Панин приложит все силы — он умен и ему хочется вернуть ваше расположение. К тому же его армия уже всячески усиливается.

— Главное, чтобы татар выманить из Крыма и дорогу обратно всей орде перекрыть! А если дернутся — истребить всех поголовно, заманив в ловушку. Дать переправится через реку и в излучине прикончить!

Иван Антонович задумался, оперся ладонями о столешницу, внимательно рассматривая расстеленную карту. План второй войны с Турцией, или шестой, учитывая прежние походы — Чигиринские при царе Федоре Алексеевиче, Крымские князя Василия Голицина, Азовские и Прутский (несчастный для будущего императора) Петра Алексеевича — был разработан с учетом определенного «послезнания».

Войну было решено начать самим — благо «Колиивщина» фактически не состоится — а ведь именно она стала для Оттоманской Порты формальным поводом для войны. А так стамбульском Диване просто прошляпили удачный момент, не вмешавшись в «первый и окончательный раздел» Речи Посполитой, как иной раз говорил Иван Антонович.

Впрочем, перспектива войны одновременно с тремя сильнейшими европейскими странами могла турок если не напугать, то серьезно озадачить. Да и подготовка к такой войне требует много времени хотя бы для политической нейтрализации союзников, уже отведавших «польского пирога», и с голодным вожделением в глазах уже посматривающих на «турецкую халву». Так что Оттоманская Порта военные ответные меры предприняла только недавно, в конце прошлого года, но сейчас вполне готова начать превентивную войну с Россией.

На помощь австрийцев можно твердо надеяться — Вена желала упрочить свои позиции на Балканах, а венгры были не прочь утвердиться не только в Трансильвании, но и Валахии. В свою очередь император Иосиф со своей «маменькой» нехотя признавали желание русского «кузена» покончить с Крымским ханством и занять Молдавию.

Насчет Бока-Котора и Черной Горы высокие договаривающие стороны едва пришли к компромиссу. Смутило австрийцев официальное признание царя Стефана Петербургом — на все осторожные вопросы цезарского посла Иван Антонович лишь загадочно улыбался и говорил, что поддержит «брата» всеми силами, отправив в Средиземноморье эскадру, дабы захватить турецкий порт Антивари на Адриатике и тем проложить прямой путь в Черногорию. Дезинформация принесла пользу — появления русских кораблей в Бока-Котор никто не ожидал.

Причем из Голштинии тоже велась политическая интрига — вдовствующая герцогиня наотрез отказывалась говорить о бывшем муже в прошлом времени, более того патриарх устроил ей вполне официальный по всем канонам развод, в связи с принятием Екатериной Алексеевной лютеранства. А такой шаг априори теперь упрочил ее позиции в Киле — там перестали считать Софью-Фредерику виновной в гибели мужа, раз он «воскрес» и даже уселся на черногорский престол.

«Если потребуется, то любезная наша Екатерина Алексеевна еще раз сменит веру, руководствуясь словами французского короля Генриха Бурбона — «Париж стоит мессы». А Варшава?!»

Иван Антонович ухмыльнулся — он сделал все возможное, чтобы черногорского самозванца Стефана Малого приняли в Европе как бывшего императора Петра Федоровича. Или, по крайней мере, серьезно озадачились установлением его настоящей личности. Это позволило выиграть время и серьезно упрочить позиции России на южной Адриатике.

«Прошло только три с половиной года, как я, семидесятилетний пенсионер с 2020 года, очутился в теле молодого императора Иоанна Антоновича, свергнутого с престола еще младенцем в 1741 году. Так уж вышло, что помер я от инфаркта в Шлиссельбургской крепости, и воскрес там же, но далеко в прошлом, в обличье таинственной «железной маски» Русской Бастилии, за три дня до новой гибели.

Но повезло просто невероятно — охранники не успели меня заколоть во время предпринятой подпоручиком Мировичем попытки освобождения. Да и путч против императрицы Екатерины Алексеевны привел к полному успеху — теперь не стать этой женщине «Великой», успела сбежать в Голштинию со своим сыном, цесаревичем Павлом.

И вовремя — зарезать ее не успели!

Зато я на троне, и, судя по достигнутым результатам, совсем неплохой правитель. Тот же «первый раздел» Польши должен был пройти через четыре с лишним года, а два последующих Екатерина провела лишь в самом конце своего долгого царствования.

А так все решилось уже к этому году, при этом удалось классически «кинуть» прусского короля Фридриха, которого втайне именовали «Иродом», а с ним австрийскую императрицу Марию-Терезию, «маменьку», что фактически правила вместо своего сына Иосифа. Познакомил я их с чудной птицей по имени «обломинго»!

Нет, все было проделано относительно честно — мне царскую дольку, одни лишь православные русичи, пруссакам немцы-лютеране, австрийцам же греко-католики и прочие униаты в Галиции. А по сути, провел «кидалово» — заграбастал больше половины территории, отдав союзникам едва «десятину», и за ту им придется держаться зубами — есть методы. Благо сама католическая Польша от «раздела была мною спасена, к величайшему огорчению Вены и Берлина, что уже раззявили рты.

Ибо на хрен — мне она сама пригодится в будущей «политик» — теперь есть кого натравливать на реванш!

От взбешенных поляков меня отгораживают два «буферных» образования — Великое княжество Литовское со Жмудью и Черной Русью, и Червонная Русь, что после отобрания Львова у австрийцев станет Галицким королевством. А это неизбежно произойдет, есть, что взамен предложить австриякам, и очень вкусное, типа «картофельной запеканки». И пусть они с пруссаками себя обессиливают до полного геморроя!

А там прибежит к ним полярный лис…

Ладно, не будем даже в мыслях говорить о своих планах — нельзя делить шкуру неубитого медведя. Все нужно делать постепенно, медленно и шажок за шажком, но бить внезапно, всеми силами и яростно. Сейчас на кону дележ Византийского наследства, и очень бы хотелось, чтобы оно досталось только Российской империи.

Но вначале нужно нанести туркам ощутимое поражение и в следующем 1768 году покончить раз и навсегда с вековой угрозой, исходящей от Крымского ханства!»

Иван Антонович расправил карту — провел по бумаге карандашом, отмечая границы возможного продвижения русских войск. Отметка прошла по рекам Прут и Кубань.

— Нам в качестве «буфера» потребуется молдавское княжество, а по Кубани нужно поселить запорожских казаков — иметь эту вольницу под боком у Киева я категорически не желаю. Пусть выбивают ногаев и воюют с горцами до полной победы, которая будет ой как не скоро. А пока…

Иван Антонович прошелся по кабинету, и, приняв решение, произнес, глядя в засиявшие глаза старого фельдмаршала.

— А вам, Христофор Антонович, следует после Рождества отправиться в Киев. Пока санная дорога лежать будет, домчитесь быстро. А с весной ведите наши войска на Крым — доделайте то, что должны были совершить. Пора показать, на кого куры записаны!

Глава 3

Бока-Котора

Воевода Черногорской армии

Генерал-майор, граф и кавалер

Алексей Орлов

после полудня 7 декабря 1767 года

— Господа, теперь только исключительно от вас зависит судьба православных братьев, что под османским гнетом ныне томятся! Нужно продолжать привлекать сторонников, продолжать готовить восстание сербов с черногорцами, что под властью Оттоманской Порты продолжают пребывать. Государь-император дело это возложил на нас!

Потому мы должны не только остановить турок и не дать захватить Черную Гору с Бока-Котором, но нанести им здесь поражение. И самим перейти в наступление весной. Дело решенное — войне между нами и османами быть непременно!

Алехан обвел пристальным взглядом собравшихся. Здесь были только одни русские офицеры. Однако своеобразным исключением среди них являлись прибывшие из Петербурга на флагманском корабле эскадры контр-адмирала Эльфинстона два человека.

Грек Мелиссино, что уже больше четверти века жил в России, воевал с пруссаками в Семилетней войне, недавно ставший полковником артиллерии. А с ним первенец знаменитого «арапа Петра Великого» бригадир Ганнибал, его черты лица выдавали африканское происхождение отца. Иван Абрамович был цехтмейстером морской артиллерии, потому получил назначение на должность коменданта спешно возводимых укреплений, получивших название «крепости святого Иоанна».

Рондинская цитадель и большой и два малых форта с русскими гарнизонами должны наглухо перекрыть для вражеских кораблей вход в Которскую бухту. Как и огорошить бока-которцев, вздумай они поиграть или в независимость, по примеру рагузцев, либо «сохранить верность» венецианцам. Но сейчас Алексей Григорьевич не сомневался в их преданности российскому императору Иоанну Антоновичу.

Граф Орлов собственноручно заполнил три десятка офицерских патентов выходцам из самых знатных семей Бока-Котора. Причем «графы» Войновичи (титул то ли самозванцев, или все же кем-то дарован из итальянских герцогов) чуть ли не всем семейством решили служить под Андреевским флагом. Да еще снарядили за собственный счет два малых фрегата, полакру и пинк, набрав на них довольно многочисленные команды из бока-которцев. Ухватки местных моряков говорили о том, что военное ремесло им достаточно хорошо знакомо, причем регулярством здесь и не пахло, а скорее склонностью к привычным морским разбоям.

Всего удалось собрать почти три десятка небольших кораблей, вооруженных пушками — с началом боевых действий супротив осман они должны были заняться каперством. Сиречь узаконенным пиратством, приводя трофейные суда в родную бухту, где и продавать все захваченное добро — казна обязалась выплачивать достойные компенсации.

На иную помощь рассчитывать не приходилось — отличные моряки были скверными солдатами, так что Алексей Григорьевич рассудил вполне здраво, определив их службу как чисто флотскую. Но и без урожденных которцев было кому взяться за оружие.

Всех сербских беженцев, способных держать в своих руках фузеи, воевода призвал почти поголовно, оставив лишь немногих стариков и юнаков, у которых еще не пробились усы. И вот уже месяц русские офицеры и сержанты учили «братушек» воинскому ремеслу должным образом. Понукать никого не пришлось — все прекрасно знали, что османы их просто вырежут вместе с семьями, заняв Бока-Котору.

— Как у вас обстоят дела, Кирилл Андреевич?

Алехан посмотрел на полковника Плещеева, что принял на себя командование инфантерией. А ведь с ним графу пришлось сражаться во время переправы через Неву в дни «царской свары», как назвали июльское противостояние 1764 года между императором Иоанном Антоновичем и низвергнутой с трона царицей Екатериной Алексеевной.

Умело действовал тогда в боях командир батальона Ладожского полка, скрытно установив в засаде пушки и рассыпав по прибрежным зарослям фузилеров. Потери семеновцев оказались существенными, и если бы не подход кораблей, то переправа была бы сорвана. Как пошел бы ход баталии тогда, представить сейчас затруднительно…

— Сербов воинских возрастов от семнадцати до сорока лет набрали до тысячи человек. Изъявили желание служить нашему императору по найму до трех сотен бывших венецианских солдат и кондотьер. Еще набралась сотня которцев, несколько десятков рагузцев, столько и греков. Да четыреста тридцать моих егерей. Разбил всех на три батальона по четыре роты в каждом, три сербских и одна из венецианцев и которцев. Своих солдат распределил по капральствам, да назначил сержантами — так по указу государя велено!

— Все верно, надо их воинскому ремеслу хорошо учить и надзор за ними иметь постоянный!

Алехан прекрасно понимал, что без русского костяка местные вояки просто разбегутся в разные стороны в первом же неудачном для них бою. А так можно было надеяться, что не дрогнут, не струсят. Настоятельно нужны победы, хоть маленькие, они воодушевят рекрутов, большая часть которых все же имела опыт боев, пусть и неудачных (иначе незачем было им бежать из родных мест) с османами.

— А посему приказываю раздать «царские пули»! Запрет снимаю своей волей — на то императором Иоанном Антоновичем должным указом наделен. И отливать их здесь начинаем, благо есть формы и запасов свинца достаточно. Без них мы вряд ли выстоим, слишком много идет против нас турок — пятеро супротив одного!

Отдав приказ, Алехан задумался — понятное дело, через несколько месяцев секретные прежде дальнобойные пули, прозванные «царскими», будут отливать в европейских странах. Вот только вначале нужно собрать и откалибровать все мушкеты и ружья по полкам — отливка пуль требует их тщательной подгонки к стволам. А вот это не скорое занятие, в лучшем случае до полугода, а то и больше времени потребуется.

Так что османы новшеством не успеют воспользоваться — да и поражения в первых баталиях, как только русская армия перейдет Днестр станут для них шокирующими. А в этом Орлов не сомневался, успев познакомиться со всеми новшествами, что ввел император Иоанн Антонович в русской армии, что преобразилась прямо на глазах.

Сидящие перед ним офицеры были в мешковатой форме, не стесняющей движения, зеленого сукна и с ремнями из коричневой кожи. Вначале Алехана сие обмундирование ошарашило, но теперь он собственными глазами убедился в его полезности — на поросших кустарником склонах гор русских солдат можно было разглядеть только по пороховым дымкам во время выстрела. Так что эти кафтаны весьма полезны в бою, в отличие от прежних тесных, но щеголеватых мундиров, разноцветных, расшитых тесьмой с блестящими пуговицами — потому приметных с большого расстояния. Для войны в горах совсем неподходящих.

Да и с воинскими званиями теперь стало намного понятнее — раньше обер-офицеров от штаб-офицеров можно было отличить по кистям шарфа, которые у первых виделись серебряными, у вторых золотыми. А вот чином только представлялись, а такое в бою не всегда возможно. Лишь по нагрудным горжетам порой становилось ясно, кто из начальных людей перед тобой сейчас находится. И стоит ли отданный приказ выполнять, если знакомства с офицером не имелось ранее

Зато теперь у всех начальственных людей на плечах небольшие суконные погончики с пятиконечными звездочками — три больших «домиком» у полковника Мелиссино, а таких же три маленьких у поручика. Майорские и капитанские чины стали едиными, с одной большой и четырьмя маленькими звездочками у каждого.

Прапорщик имел две продольно прикрепленные звездочки, а у подпоручика они крепились уже в линию поперек погона внизу. Лишь последний в сокращенной до 13 классов «табели», подпрапорщик, имел на погоне одинокую звездочку, став, таким образом, офицером, хотя ранее числился самым старшим из нижних чинов.

У самого Алехана на погонах серебрилось по двуглавому орлу, а у бригадира Ганнибала по небольшой короне. С вне табельными чинами тоже стало просто. Тонкие угольники числом до трех прикреплялись к погонам капралов и сержантов, единственный «толстый угол» можно увидеть только на погонах у фельдфебелей в инфантерии и артиллерии, вахмистров в кавалерии, да у флотских боцманов.

Весьма полезное новшество!

Такого обмундирования привезли на три тысячи человек — полностью хватило на Которский пехотный полк трех батальонного состава, по одной егерской и три фузилерных роты в каждом. Досталось и «новообращенным» артиллеристам из местных жителей, да тысяча комплектов была передана в гвардию черногорского царя.

Кроме Которского полка и пяти гарнизонных команд разной численности в крепостях, еще имелись две отдельных роты — гренадерская и стрелковая. В них служили только русские солдаты и офицеры, и на то у генерала Орлова были веские причины…

— Как у нас с артиллерией, Петр Иванович?

— Одну команду сверх штата полк получил. Из двух трехфунтовых пушек, картечницы и пары мортирок Кегорна на треногах каждая. Так что на каждый батальон можно выделить по команде, да еще одна в резерве останется. Имеются также две полевых батареи из шести орудий каждая — одна из шестифунтовых пушек, другая из четырех полупудовых и двух пудовых единорогов, — грек в полковничьем чине русской армии откашлялся. Затем тем же невыразительным голосом Мелиссино закончил:

— Прислуга всего на треть из сербов состоит, остальные наши. Боеприпасами полностью обеспечены, пороха в достатке, как и свинца. Обучены канониры хорошо, многие воевали с пруссаками…

Глава 4

Санкт-Петербург

Иоанн Антонович

вечер 7 декабря 1767 года

«Почему все время приходится врать?!

Даже сейчас, оставшись наедине с собою, мне приходится думать о том, под каким соусом поднести подданным и «кузенам» блюдо, сваренное из чудовищной смеси лжи, коварства и подлости. Воистину, к царственным особам, тем, кто не посвятил свою жизнь всяческим усладам, не следует подходить с обычными мерками. Они вне рамок общественного сознания и морали, на них не распространяются человеческие законы — более того, они сами находятся вне этих законов, и могут по собственной прихоти отменить или серьезно изменить любой из них.

Но меня буквально сковали по рукам и ногам существующими традициями, нарушить которые даже я не имею права, хотя и могу. Но стоит ли увеличивать сложности?!»

Иван Антонович прошелся по кабинету, вспоминая беседу, которая состоялась пару часов назад с влиятельными сановниками империи. Вопрос был один, но главный — война с османской империей. Иллюзий никто не питал — Крымского ханства быть не должно, оно просто не имеет права на существование. И всего двумя словами вынес смертный приговор не просто вековому врагу — «быть посему».

Этой фразой он утвердил решение консилии, предложенное фельдмаршалом Минихом — изгнать ногайцев в Валахию, а буде они сопротивляться начнут, то истребить силой оружия. Да в Крыму ждет татар мщение — за все те набеги, что их предки со времен царя Ивана Грозного устраивали на Русь. И тут Иван Антонович снова сказал несколько слов, что подводили кровавую черту под всеми горестями, что испытали миллионы людей, угоняемых в неволю. Несчастные многократно произносили со слезами на глазах Божье откровение, беспощадно избиваемые плетьми степных разбойников — «мое мщение, Аз воздам!»

И теперь эти стоны были услышаны — все население России уже требовало от царя освободить несчастных соотечественников, которых терзали в Крыму рабовладельцы. Народ, еще год тому назад, находившийся в крепостной неволе, как никто понимал страдания православного люда. И был готов разразиться веками сдерживаемым гневом.

«Пугачевщины уже не будет, нет для нее возможности и она уже никогда не появится. Все недовольство бывших крепостных на собственных бар мне удалось направить на крымских татар, и их покровителей османов. И тем избежать социального взрыва чудовищной силы — ведь большая часть земли осталась у помещиков, а тут черноземы «Дикого поля» совершенно пустынны. Огромные пространства безлюдны из-за набегов жестоких степных хищников, с которых пора содрать шкуру!

Силы наши значительно возросли после «Освободительного похода» в Речь Посполитую, с ее последующим разделом. Так что снижение срока военной службы до семи лет для рекрутов вполне обоснованно. Более того, осенью объявили набор «охотников» — в армию добровольно пришло втрое больше народу, чем потребовалось Военной коллегии!

Да оно и понятно — ведь каждому отслужившему четыре года и принявшему участие в войне с турками, обещаны двадцать десятин чернозема на семью, с лошадью, коровой, инвентарем и лесоматериалом. Причем, государству такие расходы ничего не будут стоить — жалование выплачивается лишь третью, большей частью оно из казны никуда не пойдет. И экономия будет изрядная — число погибших и умерших будет велико, так что подготовленного запаса едва хватит.

Воевать начнем в апреле, не в мае — сроки еще раз сдвинуты! Нельзя терять времени!

Закончить войну обязательно надо к осени следующего года, после чего наглухо перекрыть границу сильными кордонами из армейских полков, чтоб мышь не проскочила!

Устроить везде строгие карантины — чума должна пойти в Европу, а не к нам — бунта в Москве допускать нельзя ни в коем случае. Вот такие дела — чтобы спасти свой народ от страшной болезни, я готов развязать войну и погубить на ней десятки тысяч солдат, не говоря о паре сотен тысяч неприятелей, о смерти которых никто сожалеть не станет. И перебросить чуму из Валахии и Молдавии своим союзникам австрийцам и венграм — от такой напасти они взвоют и не станут мне мешать гнуть свою линию дальше. Везде нужно искать самый выгодный расклад, и, при возможности, самим его устроить, невзирая на жертвы.

Жестоко?!

Еще как, но выбора у меня нет — лучше спасать свой народ, чем горевать о чужих людях. Но их смерть ляжет на мою совесть — как жить дальше с таким грузом на душе?!»

Мысленно возопив, Иван Антонович подошел к шкафчику, достал из него бутылку коньяка — презент в нескольких дубовых бочках недавно поступил от французского «кузена» Луи, погрязшего в пороках и разврате. Налив янтарной жидкости в бокал, Никритин несколько раз вздохнул едва ощутимый яблочный аромат — и медленно осушил емкость. Алкоголь горячей волной прокатился по пищеводу, и через пару минут на душе стало гораздо теплее — ушли леденящие разум мысли.

Достав картонную коробку с яркой этикеткой, Иван Антонович извлек папиросу — иногда он позволял себе закурить, когда было особенно пакостно на душе. Но не трубку, как делали все — а самые обычные папиросы, правда, с душистым английским табаком, судя по всему, из какой-нибудь Вирджинии, что в Новом Свете.

«Даже здесь я пакостник изрядный. «Изобрел» папиросы, да с машинкой для их набивки — и на этом пополняю свою собственную казну. Ведь их изготовление принадлежит полностью Двору, и раскупают пачки как горячие пирожки на советском рынке, несмотря на баснословный ценник. Еще бы — сам государь-император такие курить изволит, да и трафарет на пачке соответствующий — «Царские».

Хотел победить заразу, научить здоровому образу жизни — и не смог, несмотря на всю власть, формально никем и ничем неограниченную. Да уж — известно, куда ведет дорога, вымощенная благими помыслами. Но если нельзя побороть порок, то нужно на нем зарабатывать — все же сорок тысяч чистой прибыли на папиросах сделано».

Иван Антонович снова налил себе коньяку, и теперь пил медленно, смакуя напиток. Докурив папиросу, смял ее в пепельнице, вздохнув удовлетворенно — первая и единственная за день. Хоть в этом сдерживался — но релаксация была хорошая, позволяла забывать хоть на время о непотребстве, которое он творил. Все же натура советского человека постоянно прорывалась — совесть порой прямо грызла, и он долго себя буквально бичевал за допущенные жестокости.

«Турки могут начать войну раньше?!

Вероятно, так и будет — они неизбежно нападут на Черногорию. Удобный повод для объявления войны…

Но не раньше апреля!

Буду тянуть время, сколько можно, хотя если османы все же засадят посла Обрескова в Семибашенный замок, то для моих расчетов так будет даже лучше. А если убьют, то вообще великолепно — мне полностью развяжут руки для резни. Обратка им прилетит серьезная — пусть отведают собственной кровавой стряпни по самое горло!

Но это произойдет чуть позже — нужно чтобы все внимание Порты было направлено на Черногорию и Морею. Восстание там давно готовится, православных греков и сербов наскребли по всей России полтысячи, обучили должным образом, многим выдали офицерские патенты. Так что местные войска есть кому создавать. На эскадрах Эльфинстона и Спиридова тридцать тысяч русских фузей, полмиллиона пуль Нейслера, две сотни полевых пушек — вполне хватит вооружить небольшую армию.

Хотя и здесь ты, батенька, поприжал хорошее вооружение. Отправил дрянные отечественные фузеи, «бэу», скажем так, а прусские трофеи оставил для стрелков, как аглицкие мушкеты «бесты» — те лучшие в мире. Так что с Лондоном надо дружить — лорды и моряков направили, и переход из Балтийского в Средиземное море обеспечивают. А как иначе — в любой момент французы напасть могут на нашу эскадру, защищая свой интерес в торговле с турками. Как правильно говорили янкесы в будущем времени — ничего личного, это бизнес!

Вот только есть у меня для них подлянка, и проведу я ее чужими руками, как водится!»

Иван Антонович усмехнулся, оскал у него был очень неприятный, почти волчий. Моментально спрятанный за приветливой улыбкой — дверь в кабинет открылась, и в него величественно вплыла молодая супруга, неся впереди чуть округлившийся живот.

— Софи, как я рад тебя видеть, моя любовь, — Иван Антонович обнял жену, стал целовать ее щеки и губы, шепча в ушко зардевшийся женщине всякие ласковые слова. Мария Хосефа обвила его за шею, сама пылко обняла, пребывая в счастливом настроении. Испанская инфанта очень любила своего мужа, Никритин часто замечал, каким огнем загорались ее глаза, когда вечером он приходил к ней в опочивальню. А как дрожала ее рука, когда вместе с мужем они начинали дворцовый бал.

«Девочки мои, я ведь вам двоим лгу, не моргнув глазом, говоря, что люблю только одну. Вот такая странность — вы мне дороги обе, а я, как истинный магометанин, по сути, банальный двоеженец. И здесь вру постоянно — готов умертвить балетмейстера, ненавижу танцы, но вынужден каждый бал выходить с супругой с чванным видом. Традиции нельзя рушить, их нужно соблюдать! И кто говорит, что самодержец всероссийский может делать все что захочет? Кто скажет, на дыбу вздерну!»

— Хайме, миленький, ты обещал мне сказку рассказать из будущих времен. Я не вытерпела и пришла…

— Расскажу, радость моя. Я тебя так люблю!

— И я тебя…

Глава 5

Константинополь

Резидент Российской империи

Действительный статский советник

Алексей Обресков

утро 9 декабря 1767 года

— Надеюсь, государь понимает, что приносит меня в жертву! Остается только молиться, чтобы она не оказалась напрасной!

Резидент Российской империи при Оттоманской Порте тяжело поднялся с кресла, взял кипу бумаг со стола, прошелся по кабинету до пылающего камина и бросил туда свою ношу. Пламя стало весело поглощать новую порцию пищи, исписанные листки быстро скукоживались от огня, быстро чернели, превращаясь в пепел.

В резиденции последние часы он собственноручно уничтожал все важные бумаги — они не должны были попасть в руки туркам, что после полудня ворвутся в русское посольство.

С ним осталось всего семь сотрудников из одиннадцати — неделю тому назад он отправил двух чиновников, а позавчера еще пару конфидентов. Так оставалась надежда, что хотя бы один из них доберется до России с вестью, что османы решили начать войну. Еще шестеро греков, из его тайных агентов, для вида принявших ислам, в первый день декабря отправились в Черногорию к графу Орлову со срочным известием, что в конце месяца турецкая армия начнет вторжение в Черногорию. Султан Мустафа повелел доставить в Константинополь царя Стефана в железной клетке.

— Везло мне в жизни на местных самозванцев, со вторым уже сталкиваюсь, но судьбы у них будут разные, — резидент усмехнулся, припоминая случай двадцатилетней давности.

Тогда на Босфоре объявился некий Федор Иванов, объявивший себя не много ни мало, как сыном царя Ивана Алексеевича. Мошенник, не достигший тридцати лет от роду, даже не подозревал, что его личность немедленно будет объявлена самозванцем.

По простой причине — никто в мире не сможет родиться через двадцать лет после смерти собственного «отца». Однако вывезти в Россию преступника не удалось — по дороге в Айдосах оный вор и злодей принялся кричать, что желает принять магометанство как добрый подданный султана. Турки отбили самозванца, более того, набежавшая со всех сторон толпа попыталась растерзать Обрескова, что пытался посулами и угрозами выманить Федора Иванова обратно. Пришлось спасаться бегством, иначе бы фанатики не посмотрели бы на то, что он русский дипломат. Вернее, растерзали только за это — к православным московитам относились здесь крайне враждебно, а убийство не получило бы осуждения.

Год назад до резидента дошел слух, что в Черногории объявился некто Стефан, про которого говорили, что он есть «чудом спасшийся» российский император «Петр Федорович» — в тот день Обрескова пробил нервический смех, когда получил послание от черногорского митрополита Саввы. Однако, не имея инструкций из Петербурга, ответил уклончиво и с привычной издевкой — «Удивляюсь, что ваше преосвященство, впали в равное с вашим народом заблуждение».

Но когда пришло предписание из Петербурга от вице-канцлера графа Остермана, Алексей Михайлович крепко задумался — на своем веку, а прожил он без малого почти пятьдесят лет, с такими интригами еще не сталкивался. Император Иоанн Антонович (которого сам Обресков поначалу тоже посчитал за воцарившегося самозванца) отправил странную директиву — считать царя Стефана настоящим монархом, вопросы о «чудом сбежавшем императоре» игнорировать, не отвергать и не подтверждать.

Обресков выполнил инструкцию в точности, и, смеясь внутри души, с самым невозмутимым лицом смотрел на ошарашенные лица визиря и рейс-эфенди, когда те попытались получить от него четкий и однозначный ответ. Еще бы им не требовать ясности — сразу десять черногорских племен восточной Брды отложились от султана, подняли против османов восстание и присягнули новоявленному черногорскому царю.

Этой весной Алексей Михайлович уловил главное — дело идет к войне между Российской империей и Оттоманской Портой, неизбежной схватке, которая рано или поздно должна была состояться…

Так уж получилось, что в Константинополь Алексей Михайлович попал в далеком 1740 году, когда резидентом в Константинополе был назначен генерал Александр Иванович Румянцев, который предложил ему должность секретаря. Вот с тех дней он и связал свою жизнь с Константинополем, проделав путь от поверенного в делах до резидента. Немалой должности для дипломата, фактически наивысшей перед послом — постоянного полномочного посланника в стране пребывания.

Здесь родились три старших сына от второго брака — супруга-гречанка оставила его вдовцом. И Алексей Михайлович женился в третий раз четыре года тому назад на юной семнадцатилетней Варваре Андреевне, дочери генерала Фаминцина — в прошлом году она подарила мужу долгожданную дочь. И хоть просила его настойчиво, но он отправил ее летом в Россию — разумом понимал, что война скоро грянет.

Своей главной целью в Константинополе Обресков считал дело «самонаикрайнейшей нежности», а потому действовал всегда осторожно. Первым делом выучил турецкий и греческий языки, постарался изучить быт и нравы магометан, понять не только как живут турки, но и как думают. И как только осознал, что все дела в Оттоманской Порте вершатся лишь с помощью прямого подкупа, который здесь был «главной смазкой» всего государственного механизма, то стал все чаще прибегать к нему. Благо денег в Петербурге на этом деле не жалели, в России взяточничество и лихоимство тоже процветали — дело знакомое.

Османские чиновники буквально требовали со всех резидентов «бакшиш». Но нужно было знать в точности, кому следует давать мзду, и в каком размере согласно занимаемому положению (отработает ее обязательно), а кому отказывать твердо.

Ведь шакалам завсегда объедков не хватает!

Согласно инструкциям, резидент должен был добиваться заключению трактата о проходе русских торговых судов через Босфор и Дарданеллы, и о свободной торговле по всему Черному морю.

Совершенно недостижимая задача!

Любой визирь и члены Дивана находились под сильным влиянием английского и французского посланников, что защищали интересы собственных торговцев, которые занимали в Порте привилегированное положение, чем русские купцы.

Кроме того, православные народы Порты нуждались в постоянном заступничестве России, подвергаемые насилиям, а часто попадая под резню, что происходили с ужасающей периодичностью. Однако сделать это было крайне затруднительно путем одних мирных переговоров. Заставить османов прекратить терзать греков, болгар, сербов и прочих, можно было только войной, показав собственную силу.

Еще одной проблемой были Крымское ханство и различные ногайские орды, что кочевали от Прута до Кубани. Постоянные набеги степных хищников на отлов рабов, которыми торговали на невольничьих рынках Константинополя, вынуждали Россию держать войска в Малороссии. Больше страдала Речь Посполитая — панство не могло защитить восточные «крессы» от периодических набегов.

Однако в недавнее время все кардинально изменилось — в результате «раздела», Подолия и другие восточно-украинские земли вошли в состав России. На защиту местного населения были посланы армейские полки, так как жалобы на набеги Диваном отклонялись — турки постоянно говорили, что русские должны сами договариваться с ногайцами и крымчаками, они де совершенно «независимые» и переговоры нужно вести в Бахчисарае с крымским ханом, который вправе решать такие вопросы.

Старые речи, которые османы вели два века!

Но этой осенью несколько орд, что решили отправиться в разбойничий набег, были перехвачены гусарами генерала Чернышева, к которому подошли сикурсом запорожские и донские казаки, а с ними и калмыки. Ногайцам досталось изрядно — их опрокинули и погнали обратно. Затем казаки и калмыки прошлись гребенкой по ближним кочевьям, освободив невольников и оставив после себя разорение, сотни трупов и пожарища.

Возмездие оказалось неотвратимым!

Вызванный к визирю Обресков ответил, что казаки и калмыки неожиданно вышли русского подданства — такой трюк проделывали русские цари в прошлом веке, ссылаясь на самовольство и «независимость» казачества. Но сейчас он не сработал.

Еще бы — на невольничьих рынках Константинополя впервые не оказалось крепких светловолосых мужчин для османских галер и рудников, и русоголовых девственниц для гаремов.

Десять дней тому назад султан Мустафа III сменил визиря, что постоянно брал «бакшиш» от русского резидента. Обрескову в последний день ноября тайные доброхоты сообщили, что России в самые ближайшие дни выдвинут ультиматум — отказаться от своей доли «польского раздела» и вывести войска с правобережной Украины. Кроме того, отказаться от поддержки черногорцев и выдать царя Стефана…

Глава 6

Подгорица

Воевода Черногорской армии

Генерал-майор, граф и кавалер

Алексей Орлов

после полудня 9 декабря 1767 года

— Господа, сегодня я получил тайную депешу от посланника российского действительного статского советника Алексея Михайловича Обрескова, в Константинополе резидентом до сего дня обретающего. Вот что в ней указывается, сейчас прочитаю:

«Вашему сиятельству надлежит знать, что османы начнут предприятия супротив государства Российского не позднее декабря десятого числа, когда объявлена в Диване будет война императору нашему Иоанну Антоновичу. А посему действуйте незамедлительно, с получением сей последней моей депеши к вам. Дабы упредить неприятеля, и потери ему нанести, внезапностью пользуясь.

Его царское величество Стефана Черногорского султан повелел схватить, заковать в железа, и в клетке привезти в Константинополь. Дабы на колу казнить на потеху янычарам и городской черни с фанатиками. Черную Гору с Бока-Котором приказано предать огню и полному разграблению, а весь люд, что православия держится, мучительной смерти придать, не взирая на возраст. Венецианцев и выходцев из земель италийских велено не жалеть тоже, буде таковые не покинут те земли.

Приказано пашам в Боснии и Шкодере собрать войско изрядное, в оном до сорока тысяч сипахов, башибузуков и албанцев. Да из Константинополя две тысячи янычар в орте отправлено будет маршем, да с ними воинского чина людей вчетверо больше и полсотни осадных и всяких пушек с припасами разными. Дабы крепостные стены всех бока-которских городов сокрушить орудийным огнем.

Повелели собирать флот, вот только когда это удастся сделать туркам, не знаю. Люди знающие сказали, что раньше февраля оный в Мраморном море паруса свои не покажет.

Здесь в опаске и негодовании великом от эскадры адмирала Спиридова, что из Балтики сюда отправлена. Однако считают, что флот наш плохо сотворен и худо обучен.

Да поможет Господь, в предпринятых вами начинаниях, ибо султан Мустафа сменил визиря и рейс-эфенди на новых, а оные злобностью к вере нашей особо отличны!»

Алехан сложил лист бумаги вдвое, и спрятал его в ларец, где хранил важные бумаги, полученные от резидента и тайных доброхотов, что в немалом числе российским интересам служили. За последние месяцы граф Орлов оценил весь масштаб работы, что провели в этих теплых краях русские представители, выполняя царские повеления.

Словно паутина накрыла славянские и греческие земли, шпионы и подсылы являлись везде глазами и ушами России. Набрать конфидентов было легко — все православные ненавидели турок люто и жаждали отмщения. Слухи о прибытии русской эскадры в Бока-Котор стали тем маслом, что щедро плеснули на тлеющие угли былых пожарищ, от подавленных османами постоянных восстаний.

— А посему, господа, надлежит нам немедленно начать войну, дабы не позволить собрать пашам войска. А те, что уже собраны, постараться рассеять, и в бегство оборотить. Диспозицию изложит майор Голенищев-Кутузов, что при мне государем Иоанном Антоновичем начальником штаба поставлен, и в планах зело осведомлен.

Алехан посмотрел на молодого офицера, едва перешагнувшего через двадцатилетний рубеж. Но в военном деле Михайло Илларионович понимал крепко, к тому же именно он составил таблицы стрельбы из всех видов артиллерии, а также из фузей новыми «царскими» пулями. Да и учитель у него оказался добрый — генерал-майор Александр Суворов, что ныне дивизией в армии Румянцева командовал, с пруссаками воевал. Отец Василий Иванович у него генерал-аншеф, Тайной экспедицией Сената заведует. В большой милости у императора Иоанна Антоновича обретается — многие его людишки секретные донесения сюда отправляют.

— Отправить на эскадру нашу приказ готовиться к походу венецианскому, дабы посла князя Долгорукого демонстрацией этой на переговорах поддержать. И через три дня в море корабли вывести и капитанам приказать пакеты вскрыть, что контр-адмиралу Эльфинстону и командору Грейгу доставлены будут завтра.

Молодой майор говорил выразительным голосом, в котором едва угадывалось возбуждение — все же для Кутузова это была первая война. Алехан хорошо помнил тот день, когда ему пришлось сразиться с пруссаками — как раз в таком возрасте он и сам тогда был. Но Михайло Илларионович на диво разумен, и не каждый полковник такие продуманные до деталей планы составит и расписание сделает.

— Сие позволит османских доброхотов и подсылов в заблуждение ввести. Хотя бы на короткое время, нам, очень потребное, для воплощения замысла. Они пашей не успеют упредить о нашем нападении как на Антивари, так и Скуттари, что одновременно последует через три дня. Столько срока потребуется, чтобы по диспозиции войска и корабли наши вывести и напасть в единый момент всеми силами, пока дерзости такой от нас турки совсем не ожидают! Прошу посмотреть карту, господа, на ней я нанес наши действия в грядущей войне!

Майор Кутузов остановился, быстро подошел к стене, прикрытую занавеской. Отдернул ткань в сторону — на большой карте были хорошо очерчены пределы Черногории, обозначены главные города и селения. Расплылось огромным пятном Шкодерское озеро, виднелись тонкие ниточки нанесенных рек и указывались горные хребты, что буквально покрывали густой сетью всю страну от края до края.

Именно они и позволяли черногорцам прорву лет успешно сражаться с османами, нанося врагу ощутимые потери. Родившись в горах и зная на них каждую тропку, местные жители с измальства сжились с оружием, ожидая ежечасно прихода башибузуков или набега албанцев.

— К утру двенадцатого числа Которский полк должен выдвинуться за Будву, и подойти к Антивари, выслав вперед егерей, что должны в опаске от неприятеля держаться. Крепостная стена там худая, а доброхоты ворота откроют, охрану вырезав. С моря линейные корабли под адмиральским флагом подойдут. И для отвлечения внимания турок с них десант будет высажен на берег, в трех верстах от самого города.

Турок там всего до двух тысяч, регулярства не знающих. Скопище это надлежит истребить полностью, дабы ужас на неприятеля навести. После захвата цитадели надлежит все припасы, собранные для османских войск вывезти в Бока-Котор, коими и питать нашу армию и население, отправив все нужное в Подгорицу, и туда где потребно будет.

Затем полковнику Плещееву надлежит выдвинуть свою инфантерию с пушками до реки Буна и занять там позиции в самых удобных для неприятеля подходах. Где османов и встретить, будучи в силах!

Все время доклада майор показывал указкой по карте действия полка, благо большие красные овалы, нанесенные карандашом из охры, что обозначали батальоны, с отведенными от них стрелками будущего наступления, давали всем наглядное представление.

Алехан перевел взгляд на левую сторону карты — там над большим синим овалом турецких войск, занимавшим Скуттари, нависали в горах полдюжины красных кружков, обозначавшие черногорские войска. И стрелки шли как от них, так и со стороны озера.

— В тот же час нам надлежит атаковать и Скуттари — как с севера, так и со стороны озера на судах, что там построены и собраны. Как только османы и албанцы будут связаны боем с шестью батальонами, наступлением которых станет руководить граф Алексей Григорьевич, то еще два будут высажены на восточном берегу.

В самом городе наши конфиденты поднимут восстание и ударят неприятеля в спину. Задача сия поручена бригадиру Ганнибалу, он и станет командовать полком, отряженным в десантную партию. Взяв город ударом с двух сторон, надлежит его, бережно вывезя все заготовленные врагом припасы и зерно, предать огню и разрушению!

Дабы зимой турецкие аскеры не нашли пристанища, крыши над головой, и огня в очагах. Их нужно выморозить там полностью, чтобы до весны о наступлении в горы не помышляли!

Алексей Григорьевич был несколько удивлен крайней продуманностью плана, составленного молодым офицером, что оказался чрезвычайно предусмотрительным и внимательным к мелочам.

— После занятия Скуттари, нам следует оставить два-три батальона, а главные силы немедленно вести походом к Острогу, и занять оборонительные позиции в долине реки Зета. Туда подойдут набранные боснийскими пашами войска — их будет до семи-восьми тысяч, остальных они вряд ли соберут к середине января.

Нам представляется хорошая возможность бить неприятеля по частям. Измотав османов боями в горах, следует обойти по флангам, и, перекрыв в тылу дороги, выморить башибузуков голодом и холодом. Затем окруженных врагов полностью уничтожить!

Таковы планы ведения войны до весны, затем нам следует надеяться на приход эскадры Спиридова, там будут и войска, и оружие. После чего подготовленные отряды сербов, которые государь приказал именовать четами, будут отправлены в Косово и Боснию, с запасами ружей и пороха для будущих инсургентов, поднимать на восстание наших единоверцев. Только в наступательных действиях мы сможем помочь нашей армии захватить Крым там, и обескровить османские войска здесь!

Алексей Григорьевич кивнул замолчавшему майору, одобрительно улыбнулся, когда Михайло Илларионович уселся за стол. Начальником штаба граф был доволен и не скрывал симпатии.

Еще весной Алехан о наступательной войне и не помышлял. Но за два месяца при деятельном участии трех сотен русских офицеров и сержантов с капралами, набранных из всех егерских батальонов, удалось значительную часть черногорских ополченцев превратить в регулярные войска, куда вписали всех мужчин от двадцати до тридцати лет.

Теперь требовалось обучить и вооружить тех, кто перешагнул на четвертый десяток жизненных лет. И к восьми сформированным батальонам к весне добавить еще шесть.

Вполне серьезная по местным меркам сила из восьми тысяч егерей, хорошо вооруженных и с артиллерией. Пусть и не совсем регулярных по обучению, не обмундированных, но умеющих стрелять, не трусливых, и горячо желающих сражаться за родные дома.

Юнаков и всех мужчин старше сорока лет, способных держать в руках оружие, записывали в ополчение, которое должно было защищать родные селения от вражеских войск. Таких должно было набраться до полусотни рот, всего дюжина батальонов, пусть скверно вооруженных и почти совсем необученных. Но их еще семь тысяч воинов по духу своему, что вместе с которцами и прибывшими осенью русскими составят почти двадцатитысячное войско.

Положение можно значительно улучшить, выиграв время, благо русская эскадра была уже на подходе. На кораблях десантом два полка отлично обученной регулярной инфантерии — достаточные силы, чтобы разжечь огонь восстаний и устроить Оттоманской Порте жестокую войну на всех балканских землях…

Глава 7

Константинополь

Резидент Российской империи

Действительный статский советник

Алексей Обресков

после полудня 9 декабря 1767 года

— Османы меня хотят напугать этой каменной тюрьмой?! Напрасны их старания!

Алексей Михайлович из окна кареты внимательно рассматривал мрачные стены Едикуле — семи башенного замка. Султанская тюрьма для опальных вельмож и политических противников, хранилище казны Оттоманской Порты и архивов. Турки сразу после взятия Константинополя построили три массивные башни и соединили их с четырьмя древними Феодосьевских стен, что у Золотых ворот.

— Надо хорошо осмотреть свое будущее место обитания на долгие месяцы, если только султан не прикажет меня казнить или отдать на растерзание толпе, — усмехнулся Обресков, старательно изгоняя из головы мрачные, не вовремя пришедшие, мысли.

В последний вариант судьбы почти не верилось — все европейские послы и резиденты, даже из враждебных России стран, категорически осудят подобный шаг османов. И тут сыграет просто корпоративная солидарность — если каждому восточному сатрапу и тирану захочется казнить посланников, то дипломатов не останется.

Тем не менее, именно в Едикуле султаны казнили своих визирей, тут расстались с жизнью последний император Трапезунда Давид Комнин, валашский господарь Константин Брынковяну, молдавский Мирон Барновский и многие другие из тех, кто воевали или восставали против османов. Да и послам, перед объявлением войны, показывали «Семибашенный замок», чтобы те почувствовали ужас перед заключением.

Так что вряд ли решаться турки на открытую казнь, скорее, просто заточат в подземелье одной из башен, как произошло с Петром Андреевичем Толстым, которого дважды водворяли туда до Прутского похода царя Петра Алексеевича, и после оного.

Страшно, конечно, он обычный простой человек из плоти и крови, боится смерти и страданий, но долг перед государством российским исполнять нужно бестрепетно.

Посол откинулся на спинку сидения, прикрыв глаза. Через час его бросят в подземелье, и он больше не увидит лазурного неба и яркого солнца. Но данную еще в кадетском корпусе присягу будет выполнять до конца. Что станет с посольскими людьми, представить было страшно — тут турки могли, в худшем случае, как разграбить резиденцию, растерзав и умертвив всех русских безжалостно, так и лучший вариант — бросить их в мрачные подвалы Едикуле на долгие месяцы, если не годы. До окончания войны и подписания мира, который неизбежно будет заключен.

Вот только на каких условиях?!

Этот вопрос мучил Алексея Михайловича — он прекрасно знал, что Россия все годы, после воцарения Иоанна Антоновича, готовилась к войне с Оттоманской Портой. А последнее время уже начала всячески провоцировать турок на войну, присоединив восточные польские области — украинские и белорусские земли. Осенью, дав укорот ногайцам и крымским татарам, и оказав военную помощь черногорскому царю, открыто бросала вызов Порте — в ответах из Петербурга слышалось бряцанье оружия.

Отправка в конце августа эскадры вице-адмирала Спиридова в Средиземное море фактически предупреждение о войне. Сообщение о ней пришло в Константинополь одновременно с известием, что русские моряки заняли Боку-Котор, и прозвучало последним ударом колокола.

И напугало не столько венецианцев (которые изрядно удивлены были, напряженно гадая, с чего это русский император так на них серьезно обиделся), сколько взбесило турок!

Россия лихорадочно готовилась к войне — скрыть приготовления к оной было трудно. Не только построен большой флот — он уже отправлен в далекое от Балтики Средиземное море. На Украине сосредотачивается огромная масса русских войск, все полки пополнены «охотниками» сверх всяких штатов, новые пушки и ружья поступали бесперебойно с оружейных заводов, как старых, так и вновь построенных.

Идея справедливой войны за освобождение христиан от магометанского рабства вызвала живой отклик в народе. Освобожденные от крепостничества крестьяне несли последние монеты, много жертвовало на войну купечество. Не осталось в стороне дворянство, мысленно прибрав к рукам огромное пространство «Дикого поля» с его жирными черноземами.

Духовенство призывало к жертвенности в «освободительном походе», в молебнах постоянно поминалась оскверненная «Святая София», на куполом которой требовалось водрузить крест!

Ибо Москва есть Третий Рим, и четвертому не бывать! И это есть главная идея, прошедшая сквозь века!

На Дону как в уже далекие времена царя Петра снова поставили адмиралтейство и начали постройку военных кораблей, причем в большом числе — под Воронежем застучали топоры и завизжали пилы.

Даже тот факт, что денег на традиционный «бакшиш» стали отправлять самую малость, не на шутку злил турецких вельмож и чиновников, привыкших к «подаркам».

Назревало шестое столкновение с турками, грозящее нешуточными последствиями. Первые русские походы — Чигиринские и Крымские — стали неудачными для Московского царства. Чигирин пришлось самим уничтожить после двухлетней осады турками, а князь Голицын так и не сумел ворваться в Крым. Затем последовали походы царя Петра на Азов — лишь со второго раза, построив Донской флот, с превеликим трудом взяли измором не столь и великую турецкую крепость.

А через пятнадцать лет, в 1711 году, произошел несчастный Прутский поход — опьянение от Полтавской победы сыграло злую шутку с Петром Алексеевичем. Вошедшая в Молдавию пятидесятитысячная русская армия была окружена втрое большим числом турок и татар. И хотя атаки янычар были отбиты гвардией, пришлось подписать перемирие, а потом и мир, который дезавуировал достигнутую под Азовым викторию.

Все возвратилось на круги своя!

Реванш русские взяли в первой войне с Турцией (или пятой с учетом походов) — столица Крымского ханства Бахчисарай принят на штык, разграблен и сожжен. Штурмом взяты турецкие крепости Очаков и Хотин, а под Ставучанами 30-ти тысячная армия фельдмаршала Миниха наголову разгромила и рассеяла втрое большее воинство сераскира. Это была первая русская победа над османами в полевом сражении!

— Приехали…

Карета остановилась и Обресков из нее вышел. Чуть оправил расшитый золотом мундир, мельком глянул на узкие серебристые погончики, на которых золотилась императорская корона. Скривил губы — летом государь повелел считать армейские чины выше, чем гражданские, так что он, оставаясь действительным статским советником, стал равный не генерал-майорскому рангу, а лишь бригадиру.

Да и наградами обижен — кавалерия святой Анны голштинская награда, которой его удостоила императрица Екатерина. От Иоанна Антоновича он ожидал шейный крест второго класса, но в награду получил золотой офицерский крестик четвертой степени, которого прапорщики удостоиться могут. Даже не третьего класса, что точно такой же размерами, но вот лучи покрыты благородной эмалью — рыцарская степень.

Алексей Михайлович вздохнул и направился в Диван, где его поджидал визирь с сановниками — обычно так происходило объявление войны. И простился мысленно с женой, надеясь, что государь-император проявит к семье посла, что верно служил России, отческую заботу…

— Вы начали войну с Россией, насмехаясь над ней, — Алексей Михайлович говорил твердо, глядя в лощеные лица вельмож и на визиря. Иваззаде Халиль-паша, находящийся в великой милости султана, был толстый, краснощекий сластолюбец, привыкший к роскоши. И ранее больше всего выпрашивал у него «подарки».

— Тем горше будет ваше разочарование, когда вы услышите победный гром наших пушек!

Глава 8

Санкт-Петербург

Иоанн Антонович

вечер 27 января 1768 года

— Аппетиты у «маменьки» не женские, и скромность отнюдь не девичья — и как объяснить разумно такую жадность?! Губа, конечно, не дура, но для ее закатывания машинку надо подарить!

Союз с Австрией был оформлен после долгих и нудных переговоров — Вена желала получить многое, причем все и сразу, и желательно не воюя с турками, от которых в последних войнах цезарцы периодически терпели обидные поражения.

— Так, это что же выходит?! Трансильванию отдать им полностью, Валахию тоже, чтобы они получили выход к Черному морю. Еще Молдавию и Буджак — наглость беспримерная. Мы должны последние отвоевать и передать их австрийцам. С какого бодуна?!

Иоанн Антонович в ярости прошелся по кабинету — война недавно началась, а «кузен» Иосиф уже предъявляет ему непомерные требования. Понятно, что всем рулит «маменька», вдовствующая императрица Мария-Терезия, но надо же и собственное разумение иметь, не мальчик ведь, но муж почти зрелый, на один лишь год младше его самого будет.

Да и не всякий кусок в широко раззявленный рот пролезет — челюсть вывихнуть можно!

— К этому вкусному пирогу нужно приложить Боснию и Герцеговину, их они сами отберут у турок. И заодно прихватят у Венеции Иллирию и Далмацию, на которые давно зубы точат. А что они предложили нам за свое участие в войне?! Слов у меня уже нет — одни маты!

В кабинете раздалась отборная, но совершенно нецензурная лексика, в которой поминались бывшие и будущие союзники России, со всех их потомством по нисходящей линии, и предками по восходящей. Выдохшись от долгого потока матерщины, Иоанн Антонович закурил папиросу и стал расхаживать по кабинету, размышляя вслух.

— Обещать — не значит жениться, как говорят отнюдь не легкомысленные французы. А потому я им пообещаю все! И составлю договор большими буквами! А внизу мелкими примечаниями добавлю — действует по окончанию войны и ее фактическим итогам!

Мысль Иоанну Антоновичу понравилась, он повеселел. Действительно, письменные договора на кредиты оформлял, и каждый раз удивлялся удивительным пунктам и подпунктикам, что фактически лишали клиента прав, оставляя ему одни обязанности вместе с уплатой совершенно «конского процента», непосильного даже для обеспеченного человека.

— Остерман подберет формулировки, к которым никто не подкопается — учитывая фонетику русского языка и его невероятное лексическое богатство. И пусть каждый из союзников, кто что-то занял, этим и владеет. Буду я у них еще разрешения с согласием спрашивать на такое дело?! «Покровительство» по-всякому трактовать можно, из мудрого правила — если удав наш, то, как хотим, так и меряем!

Иван Антонович усмехнулся — теперь он начал понимать, что можно оставить австрийцев, как говорится, «с носом». И при этом не нарушить «слова» соглашения. Усевшись за стол, он внимательно прочитал донесения, каждый день приходила корреспонденция.

Причем, информацию можно было перепроверить из других источников, благо их хватало с избытком. И дело в том, что спецслужбы как таковые, начали активно функционировать и приносить весьма ощутимую пользу — ведь кто владеет информацией, управляет ситуацией.

Первыми являлись официальные шпионы — от Коллегии иностранных дел дипломаты — от поверенных в делах до полномочных послов-резидентов. И при каждом немаленький штат, но не для приятной синекуры за границей, а для работы. Бездельники выявлялись быстро и с «волчьим билетом» отправлялись на родину, а некоторые и за Уральский хребет. Назначений в Сибирь нерадивые дипломаты боялись как огня — бывали прецеденты с ними, весьма нехорошие.

Среди резидентуры были офицеры от Миниха, что выполняли разведывательные мероприятия по своей линии, как в стране пребывания, так и по сопредельным с ней государствам. И каждую неделю из ГРУ (хороший термин из будущего Никритин сохранил) на стол императора ложился доклад по наиболее важным моментам.

Своих официальных представителей имела и Тайная экспедиция Сената — политическая разведка и контрразведка необходима во все времена. Куда без нее любому уважающему себя монарху!

Зело полезна!

Но вот мало кто ведал, что среди сонма сотрудников резидентур, сиречь посольств, затесывались самые настоящие «дятлы» — привлеченные к работе на 3-е отделение Собственной его величества канцелярии. И работали добросовестно, безотказно, не прося, и, упаси Бог, не требуя себе дополнительного денежного вознаграждения.

Ибо то была прямая служба на государя-самодержца, долг каждого верноподданного. Плохое выполнение поручений, данных от имени императора, могло печально сказаться не только на карьере, но и на здоровье со свободой — Сибирь она большая!

Но «внутреннее освещение» всегда крайне необходимо — нужна достоверная информация из всех «контор». В свою очередь ведомство Шувалова (что де факто лишился чина фельдмаршала, так как пришлось учесть справедливое раздражение военных) тщательно контролировалось дворцовой полицией. Последней спецслужбой деятельно управлял скромный старенький человечек с небольшим чином надворного советника, с этого года равного обычному армейскому майору. Вот только полномочий у Горезина было как у имперского советника, а опыт просто колоссальный — начинал нелегкую службу в Тайной канцелярии при царице Анне Иоанновне.

Из своего времени Иван Антонович усвоил правило — пренебрежение работой спецслужб и экономия на борьбе с вражескими шпионами всегда чревата для монарха лично и государства тяжелыми последствиями. Что и подтвердило удачное бегство бывшей императрицы Екатерины Алексеевны, которой помогли пруссаки.

— «Ирод» завозился в своей берлоге, чувствует запах падали, — задумчиво пробормотал Иван Антонович, просматривая документы. Прусский король Фридрих повел себя вполне ожидаемо. Через русских дипломатов он начал «вентилировать» вопрос на очень интересную для него тему — а не пора ли поделить Польшу снова?!

Причем львиную долю он отводил себе, как плату за «дружественный нейтралитет» в войне с Турцией. А еще выклянчивал — тут другое слово неприменимо — Восточную Пруссию с клочком бывшей шведской Померании. Типа — эти земли он так доверчиво отдал в приданное для сестры «своего любимого кузена», а не получил за них стоящей компенсации.

Что тут непонятного — мало дали!

— Воевать не начнет, только если у нас совсем дела худо пойдут в войне с турками, — отмахнулся Иван Антонович от мысли, но в задумчивости побарабанил пальцами по столу.

В Варшаве «мутила воду» Оттоманская Порта, наускивая поляков на удар по русским. Однако панство, хотя и лелеяло мысль о реванше, воевать не собиралось. Многие хорошо помнили, как бежали на запад, когда вокруг полыхало казацкое восстание. А вот шляхта Великого княжества Литовского и Русского оказалась вполне лояльной империи — те, кто не захотели стать «литвинами», уже давно именуются «сибиряками». И число последних не увеличивается. А жаль!

Та же чудесная метаморфоза произошла с галичанами, большинство из которых весьма охотно присягнули на верность императору Иоанну Антоновичу, как «высокому покровителю» Червонной Руси. Так образовался еще один новый народец, что пристально смотрит на польский Холм и ныне австрийский Львов, мечтая их вернуть обратно.

Жаль, что прусский король Фридрих может поломать существующий баланс и изменить расклад сил на доске. Отдавать уже свои земли не хотелось от слова «совсем», а поделиться чужим можно было только за счет ограбленной Польши, чего тоже не хотелось.

— Хрен ему без масла, — Никритин сложил пальцы кукишем и помахал им в воздухе. — Так-так. А ведь это мысль! Надо вдовствующую герцогиню Голштинскую выдать замуж за ее давнего любовника, польского короля Стаха. Старая любовь не ржавеет, оба еще молоды, обзаведутся наследником престола. Като ненавидит «доброго дядюшку Фрица» — так что альянса с Пруссией не выйдет… Нет, не стоит торопиться — если такой союз они заключат, то дело будет скверное.

Иван Антонович медленно прошелся по кабинету, просчитывая «про и контра». И тут неожиданно вспомнил о том, чего давно надо было сделать, еще две недели тому назад, когда пришло известие о том, что Оттоманская Порта объявила войну России.

Он взял в руки колокольчик и позвенел им — вошедшему секретарю отдал распоряжение:

— Подготовь указы незамедлительно. Резиденту нашему в Константинополе Обрескову дарую чин тайного советника и кавалерию святого Александра Невского. Его супруге крест святой Екатерины второго класса, и выдать двадцать… Нет, тридцать тысяч рублей ассигнациями.

Иван Антонович всегда проявлял если не скупость, то определенную бережливость к казенным средствам. Но тут решил не жадничать — дело того стоило — все должны знать, что император ценит верную службу на благо России. А потому твердым голосом произнес:

— Всем посольским следующие чины дарую, и кресты Владимирские. А у кого они есть — то выдать следующую по порядку степень. Пусть жены хранят награды мужа. И деньги семьям выдать — от трех до пяти тысяч рублей ассигнациями — в зависимости от чина. Да, вот еще что. Отправь вице-канцлеру Остерману мое указание — жалование мужей выплачивать семьям впредь в двойном размере, как томящимся в турецкой неволе. И пусть изыщет способы через послов иноземных держав проведать наших в Семибашенном замке и сообщить узникам, что я их не забыл! И сделаю все возможное для скорейшего освобождения!

Отпустив взмахом руки Фонвизина, Иван Антонович прошелся по кабинету, пробормотал себе под нос:

— Турок проймут до копчика не дипломатические ноты, а грохот палубных орудий наших кораблей в Золотом Роге…

Глава 9

Бока-Котор

Воевода Черногорской армии

Генерал-майор, граф и кавалер

Алексей Орлов

утро 28 января 1768 года

— Господа адмиралы и командоры, рад вас видеть в Бока-Которе! Мы вас тут с нетерпением ожидаем. Вот уже как два месяца идет жестокая война с османами, и пока, слава Господу, для нас успешная! И ваш переход вокруг всей Европы закончился благополучно!

Алексей Григорьевич демонстративно перекрестился, его примеру последовали собравшиеся за столом моряки, люди довольно суеверные — шторма такое влияние имеют на тех, кто их пережил.

Командующий эскадрой вице-адмирал Спиридов за время долгого перехода вымотался, постарел, осунулся лицом. Сидевший рядом с ним контр-адмирал Чичагов, наоборот, был бодр, несмотря на видимую усталость, и, иной раз, вспоминая трудности перехода, сыпал матерками, показывая свое близкое знакомство с «загибом Петра Великого».

Столь же хмурым был командор Барш, приведший до Копенгагена два линейных корабля из Архангельска. Ивану Яковлевичу переход дался особенно тяжело. В норвежском Нарвике, отданном датчанами под базу русского флота, случилось несчастье. Один из трех кораблей наскочил на камни, и командор был вынужден оставить его там для ремонта полученных повреждений. Оставалось только надеяться, что линейный корабль «Архангельск» догонит эскадру и придет к марту.

Датчанин контр-адмирал Арф, принятый на русскую службу, в отличие от своих коллег, выглядел свежо — все же привычка к морским переходам у жителей Ютландского полуострова в крови — как-никак они прямые потомки знаменитых своими морскими разбоями викингов.

Два шотландца, контр-адмирал Джон Эльфинстон и командор Грейг, уже принявший российское подданство (оттого уже звавшийся Самуилом Карловичем), изображали из себя радушных хозяев, коверкая русский язык, которым овладели достаточно хорошо — этим шотландцы в России всегда отличались от англичан. По какой-то неведомой причине в Лондоне решили, что пора Королевскому флоту избавиться от скоттов — зато русский флот приобрел два десятка опытных мореходов, трое из которых командовали линейным кораблем и двумя бригами.

Третьим «хозяином» за столом был бригадир Ганнибал — сын знаменитого «арапа Петра Великого» тоже являлся моряком. А свой чин носил как цехтмейстер русского флота — то есть начальник корабельной артиллерии, каковым он и являлся.

— Как тут у вас обстоят дела, Алексей Григорьевич?

— Вполне благополучно сейчас, Григорий Андреевич, — с некоторым лукавством в голосе отозвался Алехан на вопрос Спиридова. — До весны турки в заснеженные горы уже не полезут — мы у них сию охоту накрепко отбили, преподав нужные уроки.

Алехану было чем гордиться на самом деле — еще в середине декабря внезапной атакой удалось захватить Скуттари и Антивари, истребив полторы тысячи завоевателей — османов и албанцев. И обратив в поспешное бегство еще до десяти тысяч супостатов, что рассеялись по окрестностям со сказочной быстротой, вызвав жуткую панику в мусульманских селениях Албании, Косово и Метохии.

В захваченных городах оказались огромные запасы продовольствия и пороха, в которых имелась сильная нужда. Кроме того, захватили до пяти тысяч ружей. Имелись довольно приличные мушкеты французской выделки, примерно треть, остальные оказались турецкими фузеями, большей частью дрянными. Османские орудия оказались негодными, а посему их установили в небольших земляных редутах, что перекрывали горные дороги и тропы. Пробиться через такие импровизированные укрепления для турок оказалось непосильной задачей.

Добившись убедительной победы над более многочисленным противником, черногорская армия совершила быстрый переход на запад — и успела вовремя. Боснийский паша привел в долину реки Зета десятитысячное скопище башибузуков, решив схода завладеть Острогом с прославленным монастырем. И после разграбления двинуться уже на Бока-Котор, свалившись с гор в лазурную бухту.

Не повезло магометанам!

Ничего у турок не вышло, от слова «никак». Тут православному воинству помогла сама природа — в горах выпал снег и ударил легкий морозец. Этого вполне хватило, чтобы через неделю турецкое воинство деморализовалось полностью, не в силах пробить заслоны из отчаянно сражавшихся за родную землю местных ополченцев.

Подошедшая черногорская армия оседлала перевалы и дороги. Ослабевшие от голода и холода османы не выдержали постоянных стычек с неприятелем, что поражал их из ружей с вдвое больших дистанций, и попытались пробиться обратно, в относительно теплые долины Боснии, где жили их единоверцы — принявшие ислам босняки. А вот православные сербы ютились исключительно в горах и предгорьях — жизнь под турецкой пятой приучила их к осторожности.

Вот только ничего у аскеров не вышло — кольцо окружения неумолимо сжималось, и в православное Рождество с карательной экспедицией было безжалостно покончено. Пленных никто не брал, беспомощных раненных и обмороженных хладнокровно добивали — слишком кровавый след тянулся за башибузуками, чтобы их прощать.

«Зетская бойня» потрясла православное население, вызвав всеобщее ликование от Боснии до Косова!

Восемь тысяч тел убитых турок уложили штабелями в пещерах, и, заложив бочонки с порохом, взрывами обвалили входы. Потрясенные двумя устрашающими разгромами, османы в начале января опомнились и снова попытались наступать. Однако, не выдержав натиска яростно сражавшихся черногорцев, побежали в панике — двукратное превосходство в силах не помогло завоевателям.

Теперь все племена черногорцев объединились под властью царя Стефана, полностью очистив от завоевателей свою историческую родину. Население возросло почти в два раза, удвоилась и армия, поверившая в свои силы. Да и отношение к русским, и без того самое благожелательное и дружеское, стало восторженным.

Сербы, несмотря на наступившую зиму, стекались десятками и сотнями со всех сторон, глотнув в Черногории пьянящего воздуха свободы, и присягая царю Стефану целыми селениями. Однако Алехан не собирался бросать на убой совершенно необученных повстанцев, пылавших жаждой отмщения туркам за недавнюю резню.

Генерал разбил пять тысяч инсургентов на восемь батальонов. Затем расформировал Которский полк, распределив всех обученных и обстрелянных сербов по ротам — на каждую пришлось по два десятка уже достаточно опытных солдат. А командование поручил русским офицерам и сержантам — теперь в марте можно будет перейти в наступление всеми имеющимися силами, и для начала освободить окрестные для черногорцев сербские селения и распространить пламя восстания дальше.

Видя разгром турок, зашевелились и рагузцы, прислав тайную делегацию. «Республика» обещала, что воевать на стороне османов не станет, а о всяких демонстрациях со своей стороны, что будут предприняты по прямому приказу султана, станет извещать заблаговременно. Да и помощь разными припасами будут оказывать тайно, и обо всем, что будет происходить в Боснии и Герцеговине сообщать незамедлительно.

Алексею Григорьевичу такое двуличие пришлось только по нраву — обманщик по жизни, граф умел ценить чужую хитрость…

— Весело вы тут живете, — вздохнул вице-адмирал, когда долгий рассказ генерала был окончен. — И каковы наши дальнейшие действия? Государь настоятельно посоветовал мне в войне на суши прислушиваться к вашим советам, граф.

— Князь Долгорукий прибыл позавчера из Венеции, Григорий Андреевич. Привез инструкции от государя Иоанна Антоновича для действий эскадры и десанта, коим приказано командовать мне. Вот они — прочитайте их внимательно, господа…

Глава 10

Бока-Котор

Посланник императора Иоанна Антоновича

бригадир и кавалер

князь Юрий Долгорукий

вечер 28 января 1768 года

— Знаешь, граф, ты меня ловко провел с этим самозванцем. Я ведь Петра Федоровича только два раза видел воочию, да имел с ним одну беседу, на которой ты присутствовал. А ведь поверил тогда, что он того, «воскрес» — уж больно убедительно выглядел, прохиндей!

— Ты такие слова не то, чтобы вслух, мысленно никогда не произноси, князь! Поверь, его замыслы я только сейчас начал понимать, и то не разумею порой, что самодержец наш измыслил. Ладно, надо новую бутыль вскрыть, а то сухая лодка… тьфу, ложка рот дерет!

Алехан усмехнулся, Юрий Владимирович поймал его взгляд — крепко выпившего человека. Затем Орлов взял своей лапищей штофную бутылку зеленого стекла, с нескрываемым удовольствием на лице посмотрел на раскрашенную этикетку. Непривычную, яркую — подобных картинок никто никогда не видел, если не брать в расчет папиросную пачку, с точно такой же раскраской и надписью — «Царские».

— Его императорское величество понимает толк и в водке, уж больно забористая, и в духовитом табаке. С ним вообще все ладно — теперь не нужно трубку набивать, да чубук постоянно чистить. А тут картонный мундштук пальцами смял, и кури на здоровье. Так, а этот штоф мы сейчас вскроем быстрее, чем прежний, ужо приловчился.

Алехан быстро раскрошил сургуч своими крепкими пальцами, и, ухватив пробку зубами, вытащил ее из горлышка бутылки. Налив до четверти глиняные кружки, непринужденно ухватил пальцами горсть соленых оливок из чашки, прожевал и выплюнул косточки.

— За здоровье царя Иоанна Антоновича!

Юрий Владимирович, хоть и плыло у него перед глазами изрядно, но за такую здравницу выпить нужно было обязательно. Быстро опорожнив кружку, он ножом зацепил изрядный кусок окорока и принялся грызть. Орлов не менее непринужденно удовольствовался жареной бараниной — беря жирные куски пальцами прямо с блюда.

— Слушай, тебе так скажу — самозванец его рук дело! Я ведь сюда сбежал в поисках убежища, прибыл — а тут он уже витийствует и людей лечит. Причем, Войновичи из Бока-Котора сразу же мне… Ладно, о том не будем. Гнездо, короче, уже тут было… Знал заранее Иоанн Антонович, за год, что здесь Петр Федорович появится и приказ отдал — ни в чем препон ему не чинить и под опеку взять, всячески помогая и защищая. Вот так!

Алехан плеснул в кружку водки и жахнул ее как воду. Его лицо побледнело, страшные шрамы на нем отчетливо проявились — граф трезвел прямо на глазах. Да и сам князь Юрий Владимирович ощутил как алкогольная муть, что плавала перед глазами серой пеленой, стала исчезать — он даже тряхнул головою, чувствуя, что сам трезвеет, а стекляшки мозаики начали складываться в картину.

Теперь многое стало выглядеть иначе!

— Да, пошли дела, — задумчиво пробормотал Юрий Владимирович. — Я ведь когда прибыл в Венецию, ожидал чего угодно, но увидел там графа Шувалова, что с дожем весьма любезно общался, будто старый знакомец. Мы тут с тобою преведитора ломали, думали о том, что венецианцы флот пришлют для наказания, а вышло…

— Ага, нескладно вышло. Я сразу заподозрил — слишком легко которцы нас приняли, а четыре сотни кондотьеров присягу охотно дали! И три с половиной тысячи солдат, что должны были самозванца изловить, почему то в Превезе оказались, в Эпире вместо Черной горы. Граф Шувалов, значит, к дожу вхож, глава 3-го отделения его канцелярии, сам кабинет-министр. Как интересно… И что разрешено было?

— Ты сам прочитал — Венеция отдает часть северной Далмации нам, и Бока-Котору. Весь Эпир с Корфу и мелкими островами! Понимаешь — отдает сразу, как мы только Морею для нее захватим! И еще им Крит должны помочь раздобыть…

— Хитро задумано, — пробормотал Алехан, уставившись на глиняные блюда. И поводил над ними пальцами, выбирая закуску. Остановился на кусках жареной рыбы и живо обглодал один, оставив белеть косточками хребет. Затем хищно ощерился:

— Венеция медленно подыхает, как та старая лошадь — что тащить уже не может тяжелый воз. Полвека тому назад она с турками за Морею схлестнулась и ее потеряла. И Эпир с Бока-Котором на очереди были — османы рано или поздно их все же захватили бы, вопрос только времени, причем вряд ли долгого. А на Далмацию нацелились австрийцы, не скрывают своего интереса, цезарцы…

Орлов взял бутылку и щедро плеснул в кружки водки. Русские аристократы дружно выпили, не чинясь, позабыв о хороших манерах, загребли пальцами солеными оливками — самая дешевая в этих краях закуска, как раз для обычных людей.

Привыкли к горьким сливам не сразу, но привыкли!

— Да и саму Венецию имперцы захватят, лет через тридцать, не больше — она давно вся сгнила изнутри, и не то, что владения свои, себя защитить уже не может, силушки то не осталось. А потому спасителя ищет, как та старая проститутка! Что еще имеет хорошее приданное, и за человека с положением замуж хочет выйти! Или хотя бы взять его на содержание, или самой в содержанки к нему пойти! Чтобы ее имущества добрые соседи не лишили, а потом шлюхой в бордель не определили!

Князь хрюкнул от едва сдерживаемого смеха — Алехан Орлов чисто по-военному рубанул, как оно все есть. Затем граф с умилением посмотрел на водку — князь подумал, что здоров пить средний из братьев. И водка «Царская», в отличие от «царской», коей потчевали государственных преступников, ему явно понравилась. И тут Алексей Григорьевич икнул, подтверждая княжеские мысли.

— Знает толк, государь, в сем напитке — чиста аки слеза, на анисе настояна с цитроном, судя по запаху, и медок в нее добавлен. Забориста, разум то туманит, то проясняет. Благородный напиток, как раз для нас — не то, что местная ракия, вонючая и мутная, что надоела мне до жути, как и потасканные гречанки в борделе!

Кружки снова были налиты — по чарке, не больше. Водка дружно выпита, а на закуску пошли оливки. Есть больше аристократы не хотели, а потому задымили папиросами.

— Венеция нам отдает то, что сама защитить не в силах — дож хорошо понимает, что цезарцы и османы его как кашу ложками есть будут. Вот государю и отдает Далмацию с Эпиром, а взамен Морею с Критом получит — обмен не просто так, а со скрытым подтекстом. А там написано — как только сокрушите османов и утвердитесь на Балканах, то лежать старая шлюха будет покорно, раздвинув ноги. И даже «зачать» постарается, хотя ее «родилка» давно мхом заросла.

Орлов засмеялся, его искренне поддержал и князь, оценив острую шутку своего давнего приятеля.

Сравнение вышло очень удачным, хотя речь шла о могущественном прежде государстве, которого два века назад сами турки боялись, называя пиратским. Впрочем, и европейские страны полностью придерживались тогда данного справедливого мнения о «Светлейшей республики Венеции».

— А Морея с Критом ограждены от врагов морем! И оттяпать их у «святого Марка» никто будет не в состоянии, если Россия утвердится прочно в этих краях. А там и под наше «покровительство» сама попросится, не под австрийцев же ложится. Оно надо?!

Вопрос Алехана завис в воздухе, не требуя на себя ответа. Князь только кивнул в ответ — несмотря на молодость, он прекрасно понимал, что из двух зол всегда выбирают меньшее. А когда при этом получают помощь и определенные гарантии, то речи о «зле» вообще не идет. И задал вопрос, который его сильно интересовал:

— Дож на нашей стороне воевать будет?

— Куда он денется, — отмахнулся Алехан. — Вначале солдат даст, корабли — как продажу оформит. А как только мы Константинополь возьмем на шпагу, то будет наш с потрохами!

— А сможем ли?! Мыслимое дело просто вернуть Византийское наследие?! Император Петр Великий и тот от турок поражение потерпел в злосчастном Прутском походе.

— Если через Молдавию попремся на Константинополь, то поражение потерпим. Единственный шанс победить в нашем флоте заключается, но для того нам нужно высадить десант в Морее для начала. Черная Гора с древней Спартой на себя немало османских сил оттянут. Причем по всем Балканам мы православный люд на восстание поднимем, и не просто так — инсургентов вооружить и обучить нужно, наших начальных людей им дать, чем мы сейчас и занимаемся. Тогда мятеж подавить туркам станет гораздо труднее! А в мае наша армия в Молдавии будет, и Крым займем! А теперь представь, что ты визирь, и оцени обстановку!

Алехан говорил уверенно, злая гримаса исказила и без того изуродованное лицо. Отодвинул блюда в сторону и начал тут же их расставлять по новому, комментируя:

— Тут Морея, вот эта рыба! Чуть выше кружка, что Эпир. Далее косточки выплюнутые — албанцы, и среди них преданные нам арнауты. Далее Черная Гора, где баранина. Смотри что выйдет!

Алехан бросил бараньи кости на три стороны от блюда, а обглоданными рыбьими хребтами выложил дугу, что соприкасалась с нижней костью. Затем на противоположной стороне стола выложил кинжал и пистолет — понятное дело, что русская армия, наступающая на Молдавию и Крым главными силами. Князь прикинул возможное развитие событий, как воду отхлебнул водку, и произнес:

— Если я выдвину янычар с сипахами в Валахию, то в тылу у меня восстания и русский десант. Ослаблять главные силы мне нельзя — на сто тысяч войск российских нужно не меньше, чем двойной перевес. Но подавить восстания надо — иначе пожар по всем Балканам пойдет, а тут православных впятеро больше будет, чем магометан. Если не в семеро! Одними башибузуками и ополченцами не обойтись!

— То-то и оно! А где войска взять? Если главные силы ослабить нельзя, а подавить мятежи настоятельно необходимо?

Взгляд князя уткнулся в штофную бутылку — он прикинул примерный масштаб и ухмыльнулся. Взял ее, встряхнул и разлил остатки жидкости по кружкам. Негромко произнес:

— Вот здесь, в Константинополе! Уведут оттуда войска, как я остаток водки разлил. И останется Царьград пуст…

— Вот о том молчать нам надо, раз догадались. Иоанн Антонович всей этой суетой в местных краях внимание приковал. А потому приказ у адмирала Спиридова от самодержца прямой — атаковать и уничтожить турецкий флот, где бы таковой не находился. Именно эскадра, а не армия, есть наша главная сила!

Глава 11

Санкт-Петербург

Иоанн Антонович

вечер 2 февраля 1768 года

— Уболтала меня «маменька», ни в чем ей отказать не могу — сердце у меня доброе, на заботу отзывчивое!

Иван Антонович немного юродствовал — с приездом графа Шувалова из Вены расклады в том «пасьянсе», что он терпеливо раскладывал три года, немного изменились, причем в сторону лучшей комбинации.

— Так что решили окончательно в переговорах? «Мой брат» Иосиф, и его «маменька», моя «разлюбезная сестрица», хорошо понимают под что сами «подписались»?

— Да, государь, — граф Шувалов усмехнулся. — Они категорически против, чтобы Далмация перешла к вашему величеству. Согласились обменять ее на земли, что отошли к Вене по польскому разделу. Но попросили, причем настойчиво, не оказывать Венеции больше помощь, на что я ответствовал, что передам их пожелание в точности.

— Вы правильно поступили, Александр Иванович — время у нас есть, а итоги военного противостояния еще не подведены. Более того, наша война с Турцией еще и не началась толком, чтобы делить шкуру неубитого медведя. Но если этого «зверя» убьем мы, то и условия будут совсем иные! А посему решим следующее…

Иван Антонович прошелся по кабинету, искоса бросил взгляд на кабинет-министра — граф Шувалов сильно устал, глаза покрасневшие, осунулся — месяц жизни в карете провел, торопился из Венеции, через Вену в Петербург попасть. И успел как раз вовремя!

— Вам нужно хорошо отдохнуть, любезный граф. Недельку, не меньше — но больше вам дать не смогу, не взыщите. Хорошо, вижу по вашим глазам, господин кабинет-министр, что вам хватит три дня для отдыха. Но чтобы действительно хорошо отдохнули, а не сразу в работу кинулись. В канцелярии моей, слава Господу, дела обстоят хорошо. Механизм сей вами тщательно отлажен, а потому…

Хорошо выдержав паузу, Иван Антонович посмотрел в напрягшегося Шувалова — граф не сводил с него внимательного взгляда, гадая, что сейчас может последовать.

— Жалую вам за труды ваши на благо державы к ордену святого Владимира второй степени новый знак отличия — императорскую корону! Вы первый, кто получил от моего величества такую высочайшую награду. Снимите, пожалуйста, с шеи свой заслуженный прежде крест — собственноручно окажу вам милость!

Иван Антонович встал с кресла, и подошел к поднявшемуся Шувалову, что склонился перед ним в поклоне. Дрожащими пальцами Александр Иванович снял черно-красную ленту с крестом.

Император открыл небольшой ларец, вытащил маленькую корону, похожую на те, что крепились на погоны бригадиров, только из покрытого эмалью золота и украшенную мелкими бриллиантами. Впрочем, последних было не очень много — пришлось пожадничать, когда ему ювелиры сказали о стоимости будущего знака.

Всунув в ушко креста скрепы, Иван Антонович их развел в стороны, прикрепив корону, в верхнее кольцо которой была заранее просунута владимирская лента с завязанными концами. Затем просто набросил ее на склоненную перед ним голову. И сдавил Шувалова в объятиях, по русскому обычаю трижды расцеловав.

— Орден с имперской короной никогда не снимается и не может заменяться на шее иной наградой, пусть даже высшей по классу. За исключением тех, что в торжественные дни положено носить на цепях. Они просто носятся чуть ниже «императорской короны».

Да, вот еще что — последняя предназначена только для крестов второго класса, к первой степени не полагается. Впрочем, у нас и награждений со звездой и лентой через плечо еще не было — так что у вас, дорогой Александр Иванович, все впереди. За Богом молитва, а за царем служба — никогда не пропадут! И вот еще вам в награду!

Из ларца была извлечена грамота, а следом за ней сверкнуло зеленым блеском массивное золотое кольцо с изумрудом — камень изображал собой стилизованную державу.

Глаза Шувалова повлажнели — таких царских перстней было роздано всего несколько штук в виде особой милости от императора в знак признания заслуг. Граф тут же надел его на палец, пришлось впору — особую мерку заранее тайно сняли по одному из любимых кабинет-министром колец — дворцовая полиция умела работать.

— Идите и хорошо отдохните, Александр Иванович, обмана не потерплю. Три дня сибаритствуйте, а потом полегоньку начинайте работать. Супруге от меня передайте поклон и слова, что она может гордиться своим мужем. Ждем вашу чету на завтрак четвертого дня, я и моя жена будем вас ожидать к полудню, — подхватив ошалевшего от почестей Шувалова под локоть, Иван Антонович проводил его из кабинета, дойдя по коридору до открытых дверей зала, оказав своим вниманием немыслимую награду.

У собравшихся там придворных буквально вылезли глаза из орбит — мгновенно уяснив ситуацию, дамы и кавалеры склонились в поклонах. Можно было не сомневаться, что все было на раз замечено и взвешено — и корона на кресте с грамотой в руке, и легко узнаваемый изумруд на пальце. А то, что император собственной персоной проводил до дверей такого влиятельного сановника как имперский советник, не могло не породить массу пересудов, которые уже сегодня разойдутся по столице.

«Так, австрийский посол сегодня взовьется от радости и направит депешу в Вену. Мой почтенный почтмейстер барон Аш, что служит со времен Елизаветы, ее перлюстрирует в своем «черном кабинете» — так что выводы знать буду немедленно. Там хорошие шифровальщики — коды давно «сломали», да и на новые уже не тратят много времени на дешифровку.

Как хорошо вышло — «развести» так «маменьку» вряд ли бы удалось. Что ж — теперь они получат от меня «троянского коня» со сбруей и подковами, не будем жадничать. Даже если цезарцы пару корабликов и пустят по Черному морю, нам они угрожать не смогут ни при каком раскладе. А если все пройдет как задумано, то позиции их станут совсем шаткими. Но Галицию мы оттяпали всю, причем расплатились Венецией.

Ай, ай, как нехорошо получилось — устроили брак со старой шлюхой по расчету, а после кончины оной завладеем лучшим ее имуществом. Подло и цинично, прямо в духе современности. Сколько у меня подобных дел проходило по «брачному лохотрону» сразу и не вспомню. Но опыт пригодился — причем мне же благодарными и останутся!»

Ехидно посмеиваясь, Иван Антонович прошел по коридору, зашел в скрытую портьерой дубовую дверь. За ней парочка рослых агентов дворцовой полиции, изображавшие лакеев, тут же склонились в поклоне. Не обращая внимания, Иван Антонович прошелся дальше, свернул в узкий коридорчик и зашел в следующую дверь.

— Государь, ты так неожиданно…

Голос Маши пресекся, заглушенный горячечным поцелуем — по этой женщине, родившей ему долгожданного сына, пусть и бастарда, он соскучился. Как и она по нему — одежды вмиг слетели, и любовники повалились на широкую кровать, прикрытую балдахином…

— Нашему сыну Антону Ивановичу я жалую графский титул. Граф Романовский звучит, любовь моя?!

— Да, государь, любимый…

Машенька поерзала щекой на его плече, он отвел пальцами русый локон, что щекотал ему нос. Странно, но он ухитрялся любить двух своих женщин в этом мире. Императрицу — пылкую испанку, что сейчас пребывая в «интересном положении», находилась в Петергофе, и камер-фрейлину, что умиротворенно посапывала на плече.

Соскучилась по нему Машенька, потому что когда Софи была во дворце, то он никогда не приходил в эту тайную опочивальню. Об этой комнате никто не знал, а догадливых как-то не наблюдалось, вывели их, как болтливых, полностью, под корень.

В особой комнате в одном из неприметных домов Петербурга, Горезин устроил собственную кунсткамеру — в банках со спиртом плавали пальцы, уши, несколько языков и парочка глаз, а также мужской орган с мошонкой. С последними экспонатами неладно вышло.

Нерадивы оказались два агента, «подвели», как говорится. Когда о прискорбных случаях доложили императору, то Иван Антонович в сердцах произнес, что раз на царскую службу «болт забили», то оторвать оный с корнем. А на счет второго попенял, что таковые уроды размножаться не должны и потомства им оставлять нельзя.

Забыл, что «старичок» шуток не понимает и юмора не оценит. Вот и выполнил волю самодержца в точности. А изъятые языки и глаза тоже в виде наказания и милости — за подобные дела и болтливость неумеренную обычно могли и головы лишить, или в Сибирь с клеймом отправить. Времена такие на дворе стоят — о демократии и публичности в народе русском еще не ведают, журналисты табунами не водятся, и камеру на чужие окна операторы и папарацци не наводят.

Благодать!

Агенты, принимаемые в дворцовые штаты, после посещения «кунсткамеры» становились усердными в службе и излишним любопытством и тем паче взяточничеством, уже не страдали — почитали таблички с пояснениями, что к «экспонатам» прилагались…

Глава 12

Патры

Линейный корабль «Петербург»

капитан-лейтенант Карл Розен

после полудня 12 февраля 1768 года

— Привет, друг мой Карлуша, давно не виделись, а встретились на земле древней Ахейи! Кто бы знал?!

Капитан-лейтенант Федор Карлов крепко обнял Розена за плечи, и они расцеловались по русскому обычаю. Затем отошли под оливу и уселись на теплые камни. Солнце светило отнюдь не по-зимнему, для Петербурга такая погода характерна началу мая, но никак не февралю.

— С чего это тебя в морскую пехоту направили? В этом балахоне попугайской расцветки я тебя сразу не признал.

Розен усмехнулся — мешковатая егерская форма на нем из флотского имела только эмблемы якоря на отложном воротнике, да кокарду на шапке. К тому же была сверху прикрыта накидкой желто-зеленых цветов, будто в грязи большой лужи пьяный матрос поворочался, а его собутыльники на него сверху хорошенько пописали.

Но зато такое обмундирование было плохо различимо на местных холмах среди кустарников — первые стычки с турками заставили моряков относиться к маскировке с должным вниманием.

— Так все из-за того абордажа и диверсии, что устроили на Неве. Помнишь, как меня из воды полудохлым куренком вытащил?! Ты хоть за яхту свою отчитался — тебе ведь всю царскую посуду там побили, и как помнится бутылки тоже, что мы с тобой тогда выпили?!

— Отчитался, еще кое-чего себе оставил, да команде после того абордажа выдал. Хорошо гульнули, знатно!

Засмеялся Карлов, хлопнув себя ладонью по груди. На черно-красной ленточке качнулся золотой крестик с мечами, что шли между лучами — чисто боевая награда. А если золотистые мечи накладные сверху крепились за ушко, то они как бы отмечали, что второе награждение уже за отличие в бою — такая награда особенно ценилась.

— За тот абордаж получил?

— Ага, — кивнул Карлов. — Сам государь отметил, из команды еще артиллерийского офицера крестом наградили и трех матросов — но тем серебряные дали. И медали всем выдали за ту баталию, а потом коронацию еще отметили. Но на войне лишь одну награду носят…

— Две, если оные с мечами, — в Розене сыграло мальчишество — он отвел полу балахона.

— Не может быть?! Завидую, брат…

Только и сказал Карлов, а остзейцу стало приятно на душе от этого восклицания. На русском флоте только он один имел боевые рыцарский и офицерский кресты. Даже вице-адмирал Спиридов во время смотра взирал на них с нескрываемой завистью.

— За атаку брандера государь всех наградил, мне золотой, погибшему боцману такой же, и матросам сгинувшим серебряные. А рыцарский дали за абордаж — я там самого Алехана изметелил и за борт выкинул. Но и он меня крепко тогда приложил!

— Ох, ни хрена себе?! Так как ты сейчас прятаться станешь — а если он тебя вспомнит?!

— Уже встретились — граф только посмеялся. Я ему глаз, а он мне нос на бок свернул — видишь какой «клюв» у меня стал? Сказал только, что жаль ему, что тогда друг с другом воевали. И меня крепко обнял, аж кости захрустели. И в пример другим поставил. А вечером мне от него подарок принесли, сейчас покажу.

Безмерно грустя, Розен достал из накладного кармана жестяную коробку — к черной зависти всего экипажа, включая капитана 1-го ранга Круза, что тиранил всех, кроме морских пехотинцев, на ней была яркая этикетка с надписью «Царские». Раскрыв ее, угостил старого приятеля папиросой, взяв себе одну и машинально подсчитав оставшиеся — пять штук из двух дюжин, что были в ней прежде.

Моряки закурили, благо услужливый и улыбающийся грек принес от костра тлеющую веточку. Дорогую спичку не пришлось тратить — перед отплытием из Кронштадта всем офицерам выдали в качестве дара от императора по коробке. Назывались они «серники» и зажигались на удивление хорошо, стоило только провести по специальной дощечке, покрытой непонятным составом. Очень полезную вещицу сотворили, но цена в гривну за коробок с полусотней штук отпугивала. Однако купили многие, хотя Круз пришел в бешенство — заявил, что если где увидит огонек, то с корабля спишет на берег, ибо опасается, что линкор ему спалят. Так что все ходили курить трубки к бочке, где в банке дымился фитиль.

— Ты как, Федя?

— Бриг «Нева» получил под командование, как раз по моему чину и вышло. Завтра на Коринф пойду — туда Апшеронский полк сопровождать буду и на якорь у Истмийского перешейка встану. Если полезут турки — то укорот им дам быстро — у меня десять полупудовых единорогов в залпе на каждый борт, мало не покажется.

— «Речником» ты стал, повезло, — завистливо вздохнул Розен. Перейдя в морскую пехоту два года тому назад, он иной раз мечтал вернуться на корабль в качестве капитана.

Но, видимо, не судьба!

А получить под начало новый бриг, которые было приказано именовать по рекам, мечта каждого офицера — таких кораблей едва три десятка наберется, в Архангельске, на Балтике и на Дону только строили. Все же капитан-лейтенанты ими командовали, по чину армейским майорам теперь равные. А капитаны на линейные корабли, где орудия на двух деках стояли, распределялись, по первому и второму рангу определенные, исходя из числа пушек на каждом судне.

— Я сейчас на «Петербурге» десантной полуротой командую. Вот, на берег позавчера тайно сошли — греки ворота нам открыли, охранников зарезав. Мы и ворвались, кого убили, но большинство османов пленили. Только охранять пленных приходится — местные жители на них очень злы за недавнюю резню. Маниоты хотели перебить турок, я не дал.

— Правильно сделал, приказ императора выполнять надобно. В Морее крепостей много, если один гарнизон вырезать, другие отчаянно сопротивляться будут, — Карлов сплюнул, видимо, безрассудное истребление турок его обеспокоило не на шутку.

— Апшеронцы вход в Морею перекроют надежно — полк проверенный, да и на позиции встанет с пушками. Мне приказано греков набрать и обучать их воинскому ремеслу. Все просто — к каждому своему пехотинцу грека приставлю, и пусть учит его артикулам воинским. Нас ведь всех за время плавания местной речи учили. Видишь унтер-лейтенанта — он отсюда родом, фамилия у него смешная — Псаро.

Розен показал на занимающегося с греческими добровольцами черноголового офицера — судя по его горячим выкрикам или учил новобранцев руганью, или распекал за какой-то огрех.

— Месяца через два с них что-то путное и выйдет, но не сейчас. О дисциплине разумения не имеют, глаза бешеные, как турка узреют. И за ножи сразу хватаются. Ничего, мы из них эту дурь выбьем!

В голосе Розена не прозвучало должной твердости — как никто другой, он прекрасно понимал, что сдержать горячий нрав повстанцев будет невероятно трудно. Но дело того стоило — без дисциплины нет армии, и солдаты превращаются в толпу, да в тех же башибузуков, о которых много рассказывали во время стоянки в Бока-Которе.

Все надежды он возлагал исключительно на время — те два десятка хорошо обученных греков, некоторые из них уже получили офицерские патенты, должны были стать основой в его батальоне. А сейчас приходилось уповать только на три пехотные команды неполного состава, что сошли на берег с линейных кораблей его отряда, да на легкие десантные пушки с картечницами — канониры были опытные, многие с пруссаками воевали.

— Я с этими греками тоже маюсь, — отозвался Карлов, но без унылости, с оптимизмом. — Полсотни добровольцев набрал взамен списанных на берег или умерших. Избыток, конечно, зато абордажная команда имеется, да прислуги орудийной добавилось. Моряки опытные, все «охотниками» пришли, жалование получать будут, обмундировали. Так что под рукой у меня почти две сотни экипажа.

— Да, кстати, никогда не думал, что буду стоять на берегу и смотреть на залив, где двести лет тому назад состоялось самое большое сражение в здешних водах — чуть ли не полтысячи галер и кораблей сошлись в схватке. А мы вчера только три шебеки пушками раздолбили — вон остовы на берегу лежат, сами выбросились. И зря — греки их поубивали сразу, лучше бы сдались, хоть уцелели бы, и живы были…

— Славная была битва при Лепанто. В ней ведь участие тот испанец принимал, что про идальго написал, придурок с ветряной мельницей сражался, как его зовут… Не припомню, хотя книгу читал. А турок не жалей, Карлуша — они нас не пожалеют. Да, я тут у местного одну вещь узнал важную. Видишь там за рощей часовенку?

— И что? Я лютеранин!

— Там мученическую кончину апостол Андрей Первозванный принял! Там его мощи находятся! Он ведь святой покровитель России!

— Да ну, — Розен соскочил с камня, и как всегда действовал быстро. — Тогда пошли немедленно, посмотрим! Поклонимся и помолимся — место святое, а грехов у нас с тобой много. И команду надо будет привести — дело нужное, когда еще матросы к святыне прикоснутся?!

— Пошли, чего сидеть, мне в Коринф скоро отплывать…

Глава 13

Метохия

Наместник императора Иоанна Антоновича

Генерал-майор и кавалер

князь Юрий Долгорукий

вечер 25 февраля 1768 года

— Господин наместник, этот монастырь главная наша святыня! Високи Дечаны мой престол пастырский, с которого меня изгнали фанариоты!

Последний печский патриарх Василий Бркич плакал, по его морщинистому лицу текли слезы, стекая по седой бороде. Юрий Владимирович его хорошо понимал — изгнанный полтора года тому назад патриарх вернулся обратно к своей пастве.

— Три четверти века тому назад, князь, было великое изгнание — патриарх Арсений увел тысячи сербов в Венгрию, проклиная османов за их жестокости. И основал Карловицкую митрополию. А ведь здесь мощи великомученика Никиты и короля Стефана Дечанского, что основал монастырь, самый большой в Сербии. Теперь настало время вернуться сербам на свою родину из долгого изгнания…

— Не торопитесь, владыко, — мягко произнес князь, — но одно могу сказать твердо и честно. Не пройдет и года, как сербы вернутся на родину, все эти земли, населенные нашими православными братьями, берет под свое покровительство император и самодержец Всероссийский Иоанн Антонович, третий этого имени. И народ ваш, ради собственного спасения, присягнуть ему должен, как это сделал царь Стефан со своими черногорцами. Теперь наступила очередь сербов сделать свой выбор!

— Завтра с утра подведу всю паству свою к присяге великому государю, и сам приму ее перед вами! Вы наместник императора, его генерал, а потому сербы видят в вас, князь, его волю и десницу! Потому я смиренно склоняю перед вами сейчас свою седую главу, в знак величайшего почитания цезаря Иоанна приложусь завтра к вашей длани!

Старый патриарх поклонился и пошел с громкой молитвой, за ним потянулась большая толпа народа и десятки монахов, вторя ему раскатистым песнопением. А молодой генерал-майор задумался, глядя на удаляющихся прихожан, монахов и священников…

Прибытие месяц назад в Бока-Котор русской эскадры неимоверно воодушевило православный люд. Царь Стефан призвал черногорцев помочь сербам освободиться от османского ига. Хорошо подготовленные русскими офицерами черногорские и сербские отряды, общей численностью в двадцать тысяч человек, начали наступление по горам, преодолевая холода и громя отряды аскеров и башибузуков.

В первые дни февраля черногорцы вступили в восточную Боснию, с хода заняв Вышеград на Дрине — известие о том буквально взорвало окрестное сербское население, которое массово восстало против турецкого владычества — земля запылала под ногами оккупантов, насильников и убийц. Много ненависти накопилось за три с половиной столетия.

Затем на севере был занят Нови-Пазар, гарнизон которого и все окрестное, немногочисленное мусульманское население в панике бежало. До сербской столицы Белграда оставалось меньше двухсот верст, пройти можно за какую-то неделю, если бы не одно но…

Наступила весна, везде грязь и распутица — тащить пушки на себе, пусть весом всего в двадцать пудов, невыносимо тяжело, а без них в бою не обойтись. Теперь все повстанцы осознали, какую роль играет артиллерия в баталии, особенно если стреляют из орудий русские канониры, прошедшие через множество сражений с пруссаками. Так что на пушки теперь молились не меньше, чем на иконы, а то и больше.

Но главное — придется спуститься с горной и холмистой местности на равнину, где повстанцев ожидает неизбежное поражение. Будь у него регулярная пехота, да хорошо вооруженная, князь повел бы свои войска вперед. Однако ополченцы доблестно воюют только в горах и очень плохо на открытой местности, чему было уже немало примеров.

Так что Юрий Владимирович отдал приказ войскам остановиться, потихоньку накапливать силы и припасы, и готовиться к весенней кампании. Единственное исключение сделали для восточного направления, нагнав на мусульманское население Метохии дикий страх со всеобщей паникой. Откинув османов и башибузуков, освободили Печ и старинную резиденцию патриархов в монастыре, что располагалась у подножья горы Проклетье, полтора десятка верст от города.

Наступали уже на последнем издыхании — воюя всю зиму, черногорцы устали, многие совершенно вымотались на постоянных горных маршах. А иного не оставалось — имея мало сил, нужно было быстро перебрасывать отряды с одного атакованного турками участка на другой. Появление больших сил черногорцев для османов часто становилось очень неприятной неожиданностью, которая зачастую приводила аскеров в жуткую панику, спасение искали в бегстве.

На прибывшей эскадре оказалась добрая сотня трехфунтовых легких пушек, с железными осями. Причем разборных, составные части которых можно было перевозить во вьюках на лошадях. С десяток картечниц — на том же лафете уже устанавливали четыре мортирки Кегорна с чуть удлиненными стволами. Поочередно поднося пальник, в течение полуминуты можно было «угостить» неприятеля четырьмя порциями картечи, что летела на полторы сотни саженей.

Двенадцать тысяч ружей с коническими пулями позволили перевооружить двадцать батальонов — на турок точная и дальняя стрельба новыми пулями и так производила неизгладимое впечатление. Но теперь попав под массированный точный огонь сотни-другой фузей с шестисот шагов, османы обращались в стремительное бегство, бросая даже хорошие французские мушкеты вместе с ятаганами.

Все имеющиеся трофейные турецкие или старые ружья тщательно калибровались и распределялись поротно, на них спешно в Бока-Которе изготавливали формы для отливки пуль, благо привезенного из России свинца хватало. Имевшихся запасов мушкетов и фузей хватило на вооружение еще пятнадцати тысяч повстанцев.

И главное — пришло долгожданное пополнение.

Три сотни умелых канониров, знающих, что почем в баталии. Кроме них прибыли до полутысячи егерей. Их по трое-четверо солдат с капралом распределили по всем сербским и черногорским ротам, в которых до этого был всего один русский солдат, редко когда двое. Да еще три десятка знающих офицеров, что помогли наладить управление войсками и привести в порядок интендантскую часть. Да тот же пошив обмундирования из итальянских тканей был налажен — ибо солдатская форма есть то, что отличает солдата от повстанца.

Граф Орлов еще летом устроил в Черногории три учебных лагеря, да в Бока-Которе два. Русские офицеры и сержанты выбивались из сил, но смогли обучить регулярству, да и то наспех, за прошедшие полгода большую часть черногорцев и всего две тысячи сербов.

Последние должны стать костяком той армии, что летом пойдет освобождать Белград. Однако с организацией похода не следует торопиться — о том император Иоанн Антонович предупреждал особливо в своем послании, что доставили недавно из Венеции вместе с ларцом, где находились офицерские патенты. Там еще были две сотни серебряных и полсотни золотых владимирских крестов с мечами, красивые грамоты к ним, ленточки. А также пишущие чернильные ручки из серебра с золотыми перьями — для награждения бока-которских торговцев.

И главное — рескрипт императора, собственноручно им написанный, с проставленным номером и двумя печатями. В нем на князя Долгорукого, произведенного в чин генерал-майора и награжденного орденом Владимира 2-й степени, возлагались обязанности наместника в Бока-Которе и на всех освобожденных от турок сербских землях.

Читая документ, Юрий Владимирович был ошеломлен оказанным ему высочайшим доверием — в случае необходимости он имел полное право вести переговоры не только с рагузцами, но «всех италийских земель государствами». Распоряжаться самостоятельно казной, весьма внушительной — на сорок тысяч рублей золотом и серебром.

Присланными крестами князь мог наградить отличившихся в боях самостоятельно, но отправить потом в Петербург списки награжденных, с указанием конкретных заслуг. В воинские чины он мог производить до капитана включительно как русских, так и сербов с черногорцами, последних по согласованию с царем Стефаном.

В небольшой шкатулке лежало послание императора черногорскому царю, а также знаки учрежденного императором Иоанном ордена святого Саввы, весьма почитаемого сербами и черногорцами. Ими мог награждать только сам царь Стефан, по своему выбору.

Красивый позолоченный мальтийский крест с белыми эмалированными лучами, между которыми находились двуглавые золотые орлы. А на орденской звезде нанесен вязью понятный для любого русского офицера девиз кириллицей — «троудом своимъ въса приобръте».

Пять степеней, как у ордена святого Владимира, и с мечами за боевые отличия. Ленты первого класса белые, с двумя синими полосками по краям с каймою. Вот только наград было ровным счетом по три для каждой степени, да толстая стопка грамот, отпечатанных в Петербурге — в Черногории типографии не имелось, как и в Боке-Которе.

Царю Стефану собственные награды очень понравились. Так что первым кавалером большого креста, с вручением серебряной звезды и ленты стал сам наместник. А вот для императора Стефан Малый приказал двум единственным на всю Черногорию ювелирам, да и тем монахам, изготовить точно такой же знак, только щедро усыпанный драгоценными камнями. Их митрополит Савва повелел забрать по одному из окладов самых почитаемых черногорцами икон.

Первым кавалером рыцарского креста стал майор Голенищев-Кутузов, умения, храбрость и таланты молодого офицера оценены должным образом. Да и остальные ордена, за исключением образцов, были выданы исключительно русским офицерам — тем самым черногорцы давали понять, кому они обязаны своим спасением…

Глава 14

Морея

залив Наполи ди Романья

линейный корабль «Москва»

Главнокомандующий

Генерал-поручик, князь и кавалер

Алексей Орлов

утро 16 марта 1768 года

— У турок девять линейных кораблей и четыре фрегата, полдюжины галер и разная мелочь! Алексей Григорьевич, нам нужно атаковать немедленно — свалимся по ветру и сцепимся, пока они вглубь залива не отошли под прикрытие береговых батарей!

— Григорий Андреевич, у вас есть приказ императора атаковать османский флот, где бы он не оказался. А тут нам такой случай подвернулся, грех упускать! Вот и выполняйте высочайший приказ, господин вице-адмирал! Я не собираюсь командовать вами в морском деле, в котором не соображаю. Вы и без меня сами прекрасно справитесь!

— Хорошо, Алексей Григорьевич! Поднять сигнал — «атаковать неприятеля с близкой дистанции»!

Алехан отошел в сторону, оперся на фальшборт — прах подери эту морскую терминологию — разглядывая турецкие корабли. Девять массивных тушек уставили в небо мачты, на которых начали распускаться белые полотнища парусов. И еще четыре силуэта меньшего размера, с десяток совсем мелких. И шесть галер под косыми парусами — те уже шустро начали удирать вглубь залива. Прищурив глаз, граф хорошо видел, как поднимаются на них весла, дружно опускаясь в воду.

Появления русской эскадры из семи линейных кораблей (ровно половина от пришедших в Средиземное море) османы явно не ожидали, и были застигнуты врасплох с утра пораньше, не разглядев в предрассветных сумерках русские суда. На турецкой эскадре началась нездоровая суета, как сумасшедшие задергались еле различимые человеческие фигурки, выстрелила пушка, выплеснув белый клуб порохового дыма.

— Опоздал капудан-паша, нас разделяет уже чуть больше двух миль — турки не успеют уйти!

Вице-адмирал Спиридов хищно улыбнулся, с победной улыбкой посмотрел на Орлова — Алехан перехватил взгляд старого морского волка, направленный на белый крестик, что был прикреплен к ленточке из черно-оранжевых полосок. Орден святого Георгия 3-й степени, рыцарский крест, был получен позавчера — доставлен из Венеции вместе с почтой, присланной из Санкт-Петербурга.

Недавно учрежденная императором Иоанном Антоновичем высшая, чисто боевая награда, которую приказано никогда не снимать. Первым, и пока единственным георгиевским кавалером, что невероятно согревало душу, стал граф Алексей Григорьевич Орлов, получивший вместе с ней чин генерал-поручик, назначенный государем главнокомандующим сухопутными и морскими силами Российской империи в Архипелаге.

Вот так были отмечены его громкие победы в Черногории — взятие на шпагу османских крепостей Скуттари и Антивари, да полный разгром албанского корпуса, который был рассеян на горных склонах. А потом последовало избиение войск боснийского паши.

Виктории эти оценены самодержцем так, что Алехан искренне изумился пролившимся на него наградным дождем. В дополнение был пожалован императорский перстень с изумрудом дивного размера и двадцать тысяч рублей. От австрийского императора Иосифа прислали патент на титул «светлейшего» князя, точно такой же, как покойному брату Григорию, а от черногорского царя Стефана последовал Большой крест только что учрежденного ордена святого Саввы.

И к вящему неудовольствию моряков, хоть тщательно ими скрываемому, Орлов по высочайшему рескрипту, принял командование над объединенной эскадрой, состоящей из четырнадцати линейных кораблей и трех фрегатов новой постройки, восьми «новоманерных» бригов, доброй дюжины малых посыльных судов, двух больших бомбардирских кораблей и двух десятков транспортов.

На них находился десант, почти четыре тысячи человек. В него входил Апшеронский полк в три батальона, дюжина легких артиллерийских рот с прислугой и боеприпасами, осадный парк из полупудовых гаубиц. А также два десятка сводных егерских рот половинного состава, которые должны были стать основой для такого же числа полнокровных батальонов, сформированных в Черногории из сербов, в Эпире из арнаутов, православных албанцев, и греков, а девять батальонов было решено развернуть из эллинов Мореи.

Государь Иоанн Антонович настоятельно потребовал никаких чисто греческих скопищ не создавать, а всех «охотников» брать исключительно на русскую службу. И строго заставлять блюсти дисциплину всеми способами, не останавливаясь перед публичными наказаниями — последние должны были происходить исключительно по суду, в котором должны были обязательно заседать греческие старейшины.

Ровно неделю тому назад, совершенно неожиданно, в войну с османами вступила Венеция — четыре тысячи солдат в Эпире, и три тысячи высадились в Морее. Кроме того подошли восемь фрегатов и три десятка галер — и это все, что смогла дать «Светлейшая Республика», давно пережившая времена своего рассвета, и клонящаяся к упадку.

Еще одну тысячу кондотьеров прислали из Тосканы — тамошний великий герцог неожиданно стал открыто симпатизировать русскому императору Иоанну и разрешил использовать в качестве постоянной стоянки русских кораблей Ливорно.

Изрядное усиление получено от которцев и греков — почти три десятка малых фрегатов, полакров и пинков перешли на русскую службу с получением каперских патентов, и сейчас рыскали по Эгейскому и Средиземному морях, отыскивая стоянки линейных кораблей турецкого груза и перехватывая нагруженных «купцов».

Именно позавчера в Наваринской бухте от унтер-лейтенанта Алессиано, фрегат которого ворвался в гавань на всех парусах, было получено долгожданное известие. Хитрый грек обнаружил в заливе Наполи ди Романья стоящие на якорях турецкие линкоры. Они находились под защитой орудий крепости Паламиди, что сейчас хорошо разглядывалась на высокой горе, господствующей над большим заливом.

Турки продолжали удерживать ее и Котон — последние две цитадели, куда их флот постоянно доставлял припасы и подкрепления. Остальные крепости, блокированные союзными войсками, уже капитулировали. Но не сразу — установленные на позициях единороги за несколько дней разбивали в стенах старинных крепостей проломы. И коменданты получали ультиматум — русские с венецианцами гарантировали защиту турок от «горячо их любящего» греческого населения в случае капитуляции. Но если последует отказ, то на штурм пойдут греки, и живые османы будут завидовать мертвым — вырежут всех, от мала до велика.

Зная ярость и жестокость маниотов, паши предпочитали сдачу в плен — в результате доставались запасы пороха и продовольствия, пушки и ружья. А плененных турок брали под строжайшую охрану — а потому расправ над магометанами практически не случалось…

Алехан спокойно наблюдал за подготовкой к бою — на линейном корабле уже убрали большую часть парусов, русская эскадра буквально наваливалась на турецкую линию. Османы уже передумали удирать — часть поднятых парусов спустили, их корабли медленно двинулись навстречу русским. Стало понятно, что скоро разразится первая морская баталия между вековыми противниками, что за прошедшее столетие уже шестой раз сходились в вооруженном противостоянии.

Линейный корабль «Москва» впечатлял своими размерами, да и команда его составляла без малого почти восемь сотен моряков. Пушки размещались на трех палубах, водоплавающие постоянно называли их так мудрено, что не выговоришь. На нижней стояло по четырнадцать пушек с каждого борта — десяток в 36 фунтов и еще четыре бомбических орудий, способных выстреливать бомбы весом в два пуда. На среднем деке размещались крупнокалиберные единороги в таком же числе. Зато на верхней палубе стояли на станках «кара-надо», в числе тридцати штук — очень короткие, но толстые орудия в те же 36 фунтов, но гораздо более легкие по весу, чем обычные морские пушки или единороги — чуть ли не втрое.

Алехана клятвенно уверили, что с близкой дистанции эти кургузые «уродцы» могут натворить таких дел, что мало не покажется ни одному супостату. И теперь Орлов спокойно ожидал увидеть результат чудовищной траты денег — триста тысяч полновесных рублей ушло на строительство каждого из четырех таких монстров. Вообще-то планировали заложить десять, но едва построили в России только один, изрядно намучившись. Еще три корабля построили датчане, причем гораздо быстрее, более лучших, чем «столичный первенец», и по цене обошлись на семнадцать тысяч дешевле, что никак не укладывалось в голове, хоть тресни.

Остальные десять построили в Архангельске, Ревеле и Петербурге — на основе уже ранее спущенных двухдечных 66-ти пушечных кораблей. Надежные корабли, мореходные, проверенные годами службы — чего искать лучшего прикажите?! Зачем деньги тратить напрасно, причем такие, что дивизию собрать, обучить и вооружить можно?!

— Ладно, сейчас посмотрим, чего стоят эти лоханки…

Глава 15

Санкт-Петербург

Иоанн Антонович

утро 16 марта 1768 года

— Занять нужно «маменьку» заботами тяжкими, на хрупкие женские плечи сваленные, — несмотря на ернический тон в голосе Иоанна Антоновича слышалась еле сдерживаемая злость. Он поправил на золотой цепи стилизованное изображение барашка — самый знаменитый орден христианского мира, учрежденный еще герцогом Бургундским Карлом Смелым, достался ему в день бракосочетания с инфантой.

— Я им устрою веселую аннексию Валахии, век меня будут помнить! Им забот надолго хватит!

Австрия буквально лезла на Балканы, как шакал к окровавленному куску мяса — напористо и целеустремленно. Причем еще ничего толком не сделала, отделавшись чисто символической помощью Черногории — поставила через венецианцев несколько сотен ружей, десяток пушек, партией не самого лучшего сукна и сбыв немного продовольствия.

И широкий символический жест совершила — наградив царя Стефана и двух младших братьев Иоанна Антоновича орденом Золотого Руна. Для чего в статуте по примеру испанцев заменили одно слово — награждению оным знаком подлежат монархи «христианские», а не одни лишь «католические», как указывалось ранее. Понятно, что такое награждение сделано сквозь зубы — в Вене прекрасно осознавали, кто управляет Черногорией на самом деле. Но самозванец уже был официально признанным союзником России, так что пришлось соблюдать «политический политес».

Война с Османской империей расползалась в стороны, превратившись из русско-турецкой, как было в той истории, в коалиционную, с воскрешением времен «Священной лиги». Компания подобралась куда большая, чем была раньше. К России и Черногории сразу же присоединилась Австрия, соблазненная чужими руками разбить турок и занять Боснию с Герцеговиной, а потом еще и Валахию. И при этом буквально выбив на переговорах всю северную и центральную часть Албании, населенную католиками и магометанами соответственно.

Последние территории пошли на замену Далмации — Венеция дала обязательство в марте вступить в очередную войну с османами, а грабить союзника не комильфо, нужно дождаться более подходящего момента. А пока постараться переварить «нажитое непосильным трудом» — чем Вена и собиралась заняться после заключения мира.

Венецианский дож реагировал крайне нервно на притязания цезарцев, и нашел покровительство у России, подписав тайное соглашение в Петербурге, отправив своего доверенного посла.

— Куда он теперь денется, уже «прикормленный», — пробормотал Иван Антонович, вспоминая мессира с трудно произносимой фамилией, и постоянно бегающими глазами.

Условия были озвучены такие — после открытия проливов Босфор и Дарданеллы, венецианские купцы получат доступ для торговли с Россией через Черное море. А русские товары, в свою очередь, пойдут через Венецию по европейским странам, во Францию, в первую очередь — тут нужно определенное посредничество.

Только бизнес, ничего личного, как любили говорить представители страны, которая появиться через восемь лет. Заповедь здесь предельно простая — деньги правят миром!

Потому можно пообещать открыть возможность для быстрого обогащения, ни он один в истории так поступал!

Дож признает всю Грецию с островами зоной жизненно важных интересов России, и потихоньку передаст ей большую часть венецианских владений в Элладе, если русский царь обуздает аппетит Вены и сохранит Далмацию для «Светлейшей Республики».

Прекрасно понимал пройдоха, что османы рано или поздно оторвут от Венеции Эпир и Ионические острова, а потому предпочел поделиться с Россией частью «неправедно нажитого», чем потерять все. Но торговался отчаянно за каждый пункт, чем довел вице-канцлера графа Остермана чуть ли не до белого каления.

На заключительной личной встрече, искренне глядя венецианцу в глаза правдивым и откровенным взором, Иоанн Антонович клятвенно пообещал сие сделать. Однако памятуя, что до вторжения армии генерала Бонапарта еще остается ровно тридцать лет. А потом пройдет еще почти двадцать, пока Австрия окончательно не пригребет к себе эти земли после крушения империи Наполеона.

Рассудил тогда как здраво, так и цинично, воспользовавшись опытом Ходжи Насреддина — за такой долгий срок умрет либо он, либо эмир, либо ишак, и, поди тогда разберись, кто лучше знал богословие!

Позиции России в италийских землях после заключения договора с Венецией заметно упрочились — великий герцог Тосканский тоже начал искать покровительства, крепя, как писали раньше в советских газетах, «планы взаимовыгодного сотрудничества».

Еще два участника были «вписаны» для общего «веса» — новоявленная «Червонная Русь», чья территория резко увеличилась за счет австрийской доли «польского наследства», обменянной на Валахию. Так что «Галицийское королевство» становилось в будущем отнюдь не фикцией, продолжало, так сказать, преемственность спустя пять столетий.

И последним стал Мальтийский орден рыцарей-госпитальеров, вот уже более шести веков продолжавший свое существование. Прошли времена, когда рыцари сражались с неверными в песках Палестины и полегли в битве под Хатином. Забыли все, что воины в черных плащах с белыми крестами отважно обороняли Родос, или бороздили на галерах море в поисках магрибских пиратов и работорговцев.

И вот, к величайшему удивлению Иоанна Антоновича, рыцари изъявили желание войти в «Священную лигу», хотя в военном отношении они были откровенно немощными.

Российская империя на Балканах не получала ничего — Иван Антонович не хотел настораживать раньше времени цезарцев, решив поставить их перед фактом позднее. Она лишь брала под свое покровительство все православные народы — славянского корня черногорцев, сербов, македонцев и болгар, а также жителей восточных частей Боснии и Герцеговины. Внушительным и значимым довеском шли албанцы и греки. Единственным исключением стали румыны, о которых «отческую заботу» должны были проявить венгры с австрийцами.

Вот только слово «покровительство» имеет множество оттенков, и может быть созвучно такому жесткому термину, как «протекторат». О никакой «независимости» речи быть не должно, нельзя допускать ошибок и стянуть эти народы жестким обручем, приняв тем самым на себя наследство ушедшей в небытие Византийской империи…

— Какие у вас новости, Иван Андреевич?

— Государь, в Варшаву отправилась вдовствующая герцогиня голштинская Софья-Фредерика, — вице-канцлер говорил осторожно, все же свергнутая с престола императрица оказывала ему покровительство.

— Пока неясно, с какой целью она пожаловала в Польшу, но проживает в королевском дворце. Король Станислав Август всячески оказывает ей внимание, но думаю тут не любовная интрига, а явно политического характера. Вот только не могу понять, ваше императорское величество, какая она и против кого направлена.

— Интересно как, все веселее и веселее! В сообщение ваше верю — вы перепроверяете информацию такого рода всегда. Но все же — почему именно сейчас она пожаловала в Польшу?

С мрачным выражением на лице задумчиво пробормотал Иван Антонович — новость оказалась из разряда ошеломляющих, причем весьма неприятной, и даже опасной, если прикинуть варианты.

На что способна умная и коварная женщина — примерам несть числа, а Като умница и очень расчетлива, и ничего просто так делать не станет. А потому необходимо напрячь все спецслужбы — как Шувалов с Суворовым проморгали такой вопиющий случай, о котором заблаговременно доложили не они, а министр Коллегии по иностранным делам.

— Мы ведем войну с сильнейшим государством мира, и появление в Польше оной персоны меня тревожит. Постарайтесь уточнить все детали, нам надо понять — не стоит ли за этим визитом прусский король?! Не хватало еще получить удар отравленным кинжалом в спину…

Глава 16

Морея

залив Наполи ди Романья

линейный корабль «Москва»

Главнокомандующий

Генерал-поручик, князь и кавалер

Алексей Орлов

утро и вечер 16 марта 1768 года

— Одно можно сказать твердо — деньги не зря потрачены! До последнего ефимка себя оправдали!

Алексей Григорьевич пребывал сейчас в состоянии некоторого удивления. Совершенно не обращая внимания на кипевший вокруг него бой, в котором семь русских линейных кораблей сцепились в ожесточенной схватке с девятью турецкими, и явно побеждали противника.

Причем, вице-адмирал Спиридов устроил бой не в линии, как полагалось — Алехану в свою кадетскую юность приходилось рассматривать рисунки морских баталий. Нет, Григорий Андреевич превратил сражение в какую-то собачью схватку, где врага псы кусают за что придется, что ближе к окровавленным клыкам окажется.

И видимо не из прихоти так поступает старый моряк, а по неведомому пока расчету. Прорезав кильватерный строй османских кораблей, русские «города» теперь стреляли на оба борта, вздрагивая всем корпусом от мощных залпов. И стоило дымной пелене развеиваться по ветру на какие-то секунды, как перед взором Алехана представали «турки» — выглядели вековые враги православного мира откровенно жалко.

Добрая половина неприятельских кораблей пылала жаркими погребальными кострами. Экипажи покидали обреченные суда, отгребая от них на лодках, а то и просто прыгая за борт, желая вплавь достигнуть берега или островка посередине залива — весна стояла достаточно жаркая, и вода была отнюдь не холодная.

— Куда ты, приятель сейчас денешься…

Флагман капудан-паши, с которым «Москва» только что обменялась залпами, представлял собой хорошо порубленное топором корыто. С двумя сбитыми мачтами, с болтающимися какими-то веревками на третьей, на нем весело занимались пожары — из открытых орудийных портов выплескивались языки пламени. Турецкие моряки по обрывкам рангоута спускались с высоких бортов к воде, некоторые без видимых раздумий просто прыгали вниз — только всплески и брызги на поверхности. Видимо таким «храбрецам» море казалось куда меньшей угрозой, чем русские пушки.

— Хорошие штуки, эти бомбические орудия — проломы в борту оставляют, будь здоров!

Алехан совершенно спокойно, даже не поморщившись от вражеской пули, что пролетев мимо, обожгла щеку, внимательно рассматривал ход морской баталии, стараясь приметить все мелочи опытным взглядом много чего повидавшего военного.

«Уродцы», к которым он поначалу отнесся с нескрываемым пренебрежением, показывали удивительную скорострельность, немного уступая в ней пехотным трехфунтовым пушкам. Да и немудрено — орудийный ствол ведь очень короткий, банить такой и заряжать можно с легкостью. А пуды картечи буквально смели с палубы турецкого корабля, как суетящихся матросов, так и абордажные команды.

— Видите, как весело горят турецкие суда, Алексей Григорьевич?! То бомбы с «греческим огнем». Это зелье по старинным рецептам изготовил наш академик Ломоносов. Однако так и не сказал Михайло Васильевич никому, даже мне по секрету, где он раздобыл тайну состава Калинника, и что входит в это адское зелье.

Алехан только усмехнулся, глядя на довольного старого адмирала — тридцатилетнему всегда интересно взирать на того человека, возраст которого чуть ли не вдвое старше. Тогда особенно остро понимаешь, сколько еще остается лет жизни для свершений.

— Надо больше бомбических пушек ставить на нижней палубе, страшная и очень полезная штука, скажу вам честно, Григорий Андреевич. Сам внимательно смотрел, как пушечные ядра пробивают борт. Но двухпудовые бомбы его просто проламывают, а если внутри взрываются, то с ущербом великим для османов. Тем паче с такой короткой дистанции, что с ружья можно выцелить любого…

— Я о том государю после сражения немедленно отпишу, — после некоторого раздумья отозвался Григорий Андреевич, и тут же не преминул поправить «сухопутного» коллегу.

— На гондеке нужно только такие орудия ставить, а на шканцах одни лишь «кара-надо» и единороги. Верхний вес малый и остойчивость с валкостью станет у корабля куда как лучше. На баке и юте оставить погонные единороги — шести вполне достаточно. Тогда наш корабль в шестьдесят шесть орудий по весу бортового залпа будет заметно превосходить любое судно из первого ранга, на которых по сотне пушек ставят и более. Нет смысла больше крупные корабли строить, оставить только «образцовым» прежний тип, что раньше строили. Государь его «Славой России» назвал, что проверена в боях и походах, по его словам, которые сам слышал. И экономия на том просто изрядная будет, ее на иные дела флотские лучше обратить. Только вооружить их нужно по-новому, не так как сейчас.

— Так, с этим все мне понятно. Значит, бомбические орудия только на эти четыре новых «города» поставили, Григорий Андреевич? Три датчане построили, и лишь «столицу» мы.

— Первого ранга из-за орудий этих и посчитали, князь. Неудачные корабли вышли, честно вам скажу, более таковых «новоманерных» в два закрытых дека строить не будем. Что касается пушек — на «Москве» только восемь таких орудий, столько же на «Петербурге». А вот на «Киеве» и «Казани» вдвое больше бомбических орудий поставлено.

— А чего такая разница?

— Так нет их больше, князь? Тебе на остров восемь штук отправили — видел их сам, парусиной укрытые. Еще два в Петербурге остались, остальные все здесь находятся, перед твоими «светлейшими очами», — хмыкнул Спиридов, пошутив, и пояснил:

— Для головного корабля орудия генерал Брюс отлил для опыта. А на «Москву», что последнюю датчане построили, просто не хватило — пришлось заменить 36-ти фунтовыми пушками. Велено теперь по образцу «старых» стволы более не отливать. А впредь делать только бомбические орудия — по весу вроде одинаковы, зато по мощи своей они сильно отличны, князь, мы это собственными глазами увидели.

Вице-адмирал Спиридов минуту рассматривал баталию — ход сражения миновал свою кульминацию и не оставлял никаких сомнений в славной виктории, каких прежде у флота не было. Даже «Добрый почин» (по словам императора Петра Алексеевича) Конона Зотова, что в бою у Эзеля полвека тому назад, имея шесть кораблей, добился виктории над тремя шведскими, выглядел сейчас крайне неубедительно.

И в эту секунду Спиридов заговорил, повышая голос — рев корабельных орудий невольно заставлял это делать:

— Бомбические орудия «секретными» являются, вроде гаубиц шуваловских — они токмо в моем отряде, прислуга крест целует, что тайну сохранит и особые записи о том дает. А стволы зачехляют от глаз любопытных, и никого близко не подпускают.

— Я знаю о сем, Григорий Андреевич, в крепости «Святого Иоанна» весь гарнизон особую присягу дал!

— Прошу простить, князь, но турки вроде пардона просят! Теперь нужно нам особо упорных врагов вразумить!

Спиридов отошел, снова начал отдавать приказы, а Орлов задумался. У Эльфинстона в отряде четыре корабля, у Грейга три, и все по «старому» типу вооружены. Правильно, пока эти шотландцы «своими» насквозь не станут, как те же Брюсы, что давно в Москве обретаются, нечего их к секретам подпускать. А то живо растреплют — а Королевский флот по своей силе русский многократно превосходит.

Те же конические пули, наверняка, уже в Берлине, Париже и Вене со всем вниманием изучают. Года не пройдет, как их армии вооружены такими будут. А тут пушки с огромной разрушительной мощью, их как зеницу ока хранить надобно…

— Вам быть их «крестником» князь, яко наместнику и главнокомандующему, особу императора Иоанна Антоновича, третьего этого имени, представляющего. Ибо имя новым «морским городам» российским, что у турок захвачены, токмо ты вправе давать!

Алехан задумался, подбирая имена «крестникам», а сам с нескрываемой радостью взирал на крепость Паламиди, над которой развевался русский флаг. Теперь, как не крути, Спиридову придется делить лавры с ним — адмирал сделал свое дело на море, он, зато, раздобыл славу себе на суше. Принял капитуляцию у паши, что впал в полную растерянность от увиденного зрелища, сломившего волю к продолжению обороны.

Победа вышла убедительная, и произведет впечатление во всех европейских столицах. Османский флот наголову разгромлен — пять кораблей сгорели и утонули, два выбросились на камни, а еще парочка спустила флаги, прося пощаду. Капудан-пашу выловили из воды и взяли в плен, как и больше трех тысяч турецких моряков.

Половина мелких османских кораблей сдалась, сопротивлявшихся уничтожили орудийным огнем вошедшие в залив русские бриги — 24-х фунтовые единороги могли и линкор повредить, что им галера или пинк.

Турецкий гарнизон крепости Паламиди, что возвели еще венецианцы, из полутысячи человек, осажденный всего полубатальоном Апшеронского полка, сдался сразу, страшась ярости маниотов. Да и высадку морской пехоты турки хорошо видели, как и догоравшие результаты русской победы. И паша понимал, что теперь в кольце полной блокады рано или поздно последует штурм, а помощь не прибудет.

— Нарекаю один из кораблей «Котором», а другой «Коринфом» — города сии приняли наше подданство! А потому жители их заслуживают чести служить на оных воплощениях российской славы!

Глава 17

Варшава

Король Польский

Станислав IIАвгуст

полночь 17 марта 1768 года

— Знаешь, Като, я очень рад, что ты снова со мною! Только я король страны, что обречена на заклание…

— С чего это ты взял, мой дорогой? Что за глупые мысли приходят в твою светлую и умную голову? Пока я с тобою, знай — все у тебя будет хорошо, любимый мой!

Заботливо промурлыкала женщина, что удобно расположила свою голову на его плече. Затем Като повернулась на бочок и стала поглаживать ладошкой его грудь, иной раз проводила по животу пальчиком, царапая ногтем кожу — что чрезвычайно возбуждало.

Давняя любовь нахлынула огромной волной, словно между ними и не было долгих лет расставания. Польский король Станислав Август пребывал на седьмом небе, от неизбывного счастья, и блаженствовал. Радость обладания этой женщиной дурманила голову, от ее нежных прикосновений в нем просыпалась невиданная сила.

Но только не сейчас, когда любовный восторг немного поутих, страсть пылала не так ярко. За неделю непрерывных постельных безумств король со вдовствующей герцогиней порядочно устали, им настоятельно требовался отдых — все же двенадцать лет тому назад они были молоды и могли купаться ночь напролет во взаимной нежности.

— Панство сильно раздражено тем разделом Польши, что провел этот «царь Ивашка», прах его…

Теплая ладошка Като легла ему на рот, не дав вырваться ругательству. А тихий шепот Като зазвучал в правом ухе, встревоженный, но строгий и непоколебимый во властности:

— Никогда, Стась, никогда не говори так про императора, помни, что и стены могут слышать. Это самый умнейший монарх, с которым сводила меня судьба, хотя я ни разу не беседовала с ним воочию. Он очень злопамятный, и лишний раз лучше его не раздражать.

— Ты так считаешь?

Станислав обнял рукою оголенные, но теплые плечи женщины и почувствовал, как они покорно расслабились под его ладонью. Като впилась в губы желанным поцелуем, но потом резко отпрянула, снова удобно устраиваясь на его плече.

— Панство полные идиоты, но ты должен благодарить Иоанна, как своего спасителя. Как и все паны — но вместо этого вы норовите покусать своего благодетеля за руку.

— Он нам благодетель?

От изумления у короля перехватило горло, но сдержал кашель. Такого признания от Като он никак не ожидал. Женщина почувствовала его едва сдерживаемое возмущение и рассмеялась:

— Так и ты ничего не понял?! Стась, милый, какой же ты недальновидный. Не горячись, а выслушай меня спокойно, лекарство порой горькое — но пить его надобно, чтобы не умереть.

— Хорошо, Като, я тебя внимательно слушаю.

Король послушно отозвался любимой женщине, а вдовствующая герцогиня голштинская закинула ему на живот свою великолепную ножку совершенно по-хозяйски и зашептала:

— Пруссаки и цезарцы должны были занять всю твою Польшу, а тебя изгнать из страны на веки вечные. Но захватили лишь малость — «дядюшка Фриц», обманщик старый, занял только Поморье, что поляки, в свою очередь отобрали у Тевтонского ордена. Понимаю, обидно, тем более, что три четверти товаров вывозятся через Данциг. Но не смертельно — у тебя есть время исправить ситуацию.

Като поцеловала его в щеку, шаловливо прошлась ручкой под одеялом, но тут же прекратила мимолетную ласку. Голос женщины прозвучал серьезно, без игривых ноток.

— Австрия вообще ничего не получила, хотя нацелилась на Галицию. Иоанн Антонович предложил ей турецкие владения, не знаю точно какие, но думаю о валашских княжествах, и Вена сразу уступила ему как Львов, так и все земли по Сану.

— Львов польский город…

— Там живут поляки, не спорю, но вокруг одни греко-католики, мой милый. Ты забыл про фразу. То, что отнято мечом, мечом обратно возвращено будет. Иоанн собирает земли Руси, которые поляками захвачены были. Так! Не горячись и ничего мне не доказывай — я просто рассуждаю. Мы же договорились с тобою, мой милый, что ты будешь пить от меня лекарство, пусть даже и такое горькое?!

— Хорошо, — буркнул король и притих. Женщина тихонько засмеялась, ее грудь, греющая ему бок, чуть всколыхнулась.

— Королю всегда надобно ставить себя мысленно на место противника, и подбирать соответствующие аргументы. Когда то Речь Посполитая, как и Венеция были очень сильны, но прошло время и все вернулось на круги своя. Половина вашего королевства оказалась православной, и с радостью вернулась под покровительство единоверцев.

Вы их потеряли в тот момент, когда перестали считать за людей, превратив в диссидентов. Полтора века тому назад заняли Москву, считали в гордыне своей повелителями — и что?! Русские ничего не забыли, и как только набрали силу — в один миг обрели утраченное, а вы потеряли больше половины земель, которые считали своими. Но таковыми они никогда не были — жители постоянно воевали с вами не на жизнь, а на смерть. Вспомни гетмана Богдана Хмельницкого?!

Станислав крепко стиснул зубы, ему было очень обидно, но он видел в словах любимой женщины большую правоту. Като, понимая, что доставляет ему большую душевную боль, нежно поглаживала ладошкой по груди, но ее голос был также серьезен:

— Венеция захватила славян и греков, вот только удержать их оказалась не в состоянии. Нашлись в тех краях другие желающие завладеть ими, Оттоманская Порта и цезарцы. Вот только они ничего не получат — как только придут единоверцы, то местные жители их радостно встретят. Я имела в виду русские войска и флот — Морея по слухам ими захвачена, а на Балканах восстания разгораются в большой пожар, что испепелит власть султана, а Константинополь перейдет под власть императора…

— Не может такого быть, Като!

— Еще как может, сам вскорости все увидишь собственными глазами. Иоанн Антонович слишком долго готовил эту войну, строились корабли, формировалась армия. И теперь вся Россия охвачена яростным желанием сокрушить магометан, и, поверь, она это сделает.

— Она может и не успеть, Като. Если король Фридрих вздумает воспользоваться моментом и нападет на Русскую Пруссию, нам нужно будет его поддержать всеми силами…

Король осекся, Софья-Фредерика его больно ущипнула его за живот и зашипела в ухо разъяренной кошкой:

— Старый Фриц не безумец как вы все тут! Да он быстрее вас распластает, захватит все что ему нужно. Что ты сможешь противопоставить ему своей немощной армией в двадцать тысяч человек?! Вооружишь шляхту?! Да ее казаки громили и резали как баранов, а померанские гренадеры раздавят как лепешку навоза, только брызги во все стороны полетят. Забудь о войне с Россией, мой милый, это самоубийство!

— Но почему, Като?!

— Ты лубки видел, что в России печатают про турецкие зверства? Я в лавке купила три — их даже в Варшаве продают.

— Да, видел, — королю красочные картинки, отпечатанные в типографии, понравились — русский посол подарил большую стопку. Картинки состояли из нескольких изображений с коротким текстом. На одних нарисованы крестьяне, что отдают медные пятаки на войну с османами, то сыплют серебро торговцы, чтобы купили зерно и накормили изнывающих от голода православных греков. То воплощенный фантазией художника граф Шереметев, первым отпустивший крестьян на волю из крепостного права, пожертвовал на войну полмиллиона рублей — так оно и было, сумма оглушительная даже для любого короля.

— И как тебе картинки зверств, убедительно?!

Короля передернуло — османы на листках изображались исчадиями ада — растерзанные младенцы, разрубленные пополам старики со старухами, и девицы, угоняемые в гаремы. А еще много крови и убитых людей, изрубленных и истерзанных, груды тел.

Жуткое зрелище!

— Так ты решил с русскими повоевать, мой милый?!

Голос женщины прозвучал настолько елейно, что Станислав понял, что сейчас ему дадут самое неприятное и горькое лекарство, которое придется молча проглотить.

И удар последовал, и такой страшный, о котором он и помыслить не мог, озвученный тихими словами:

— Как только ты начнешь войну, во всех украинских и белорусских землях, что вы «кресами всходними» именуете, появятся точно такие же лубки, только вместо турок будет изображена шляхта. И надписи соответствующие — они снова идут нас превращать в рабов и быдло — ведь так вы мило называли «скотом» православных.

Как ты думаешь, они забыли панские расправы?

А царь Иоанн Антонович раздаст миллиону мужиков ружья, а не топоры, и поставит над ними опытных офицеров. Что вы сможете противопоставить такому войску, что пойдет мстить за все сразу, и за вашего Лжедмитрия, и Смуту с захватом Москвы!

Кто останется тогда от ясновельможного панства в живых?! Только те кто сбежит в соседние страны?!

А еще он освободит ваших же мужиков от крепостной неволи, которая здесь страшнее страшного — кого они начнут топорами рубить — русских или собственных помещиков?

Ужасающие вопросы сыпались из Като один за другим, а у короля Станислава, имеющего живое воображение, от нахлынувшего ужаса все волосы встали дыбом…

Глава 18

Варшава

Регентша Голштинии

вдовствующая герцогиня

Софья-Фредерика

после полуночи 17 марта 1768 года

— Тяжелая ноша свалилась на твои плечи, мой милый Стась, — Екатерина Алексеевна погладила короля по волосам как маленького ребенка, тот ответно прижался к ней так, что пришлось поцеловать, демонстрируя ласку и заботу. Станислав Август ей нравился как любовник — пылкостью, неутомимостью, страстностью и привязанностью.

Вот только как король совершенно не подходил по своим качествам — слабохарактерный и не воин, как покойный Григорий или здравствующий Алехан, что наводил сейчас ужас на турок. Но выбирать женщине будущего супруга, венценосного монарха, было не из кого — Стась не просто лучшая кандидатура, но и единственная.

Страна, правда, не самая подходящая, но вполне приемлемая, главное с первых минут принять бразды правления на себя — будущий супруг особа весьма недальновидная, ему свойственно совершать множество ошибок. Но тут она сама его в свое время протолкнула к власти, словно предчувствовала грядущие в жизни перемены.

Чудом спаслась во время «царской свары», хотя убийцы гнались по пятам. Но позже сумела договориться с Иоанном Антоновичем — она признала его верховенство, став конфидентом, он принял ее под свое покровительство, сделав наперсницей в ряде дел.

Вот только в Голштинии оставаться уже не след — юный герцог Пауль-Петер косо взирает на собственную мать, попав под влияние местного дворянства, что относилось к ней с трудно скрываемой неприязнью. Так что перебираться в Йевер к брату совершенно не хотелось, и Фике, после раздела Польши осознала, что теперь судьба представляет ей самый подходящий случай, тем более, что старый любовник продолжает ее любить, очень признательный за королевскую корону.

— Я бы охотно поддержала тебя в сей тяжелый час, но увы — я всего лишь герцогиня, к тому же вдовствующая. Но помогу — вижу, что ты не знаешь многого о положении дел. Моя любовь, ты настоящий король, и я верю, что ты будешь великим монархом! А я несчастная вдова…

— Почему ты вдовствующая герцогиня? Я слышал, что ты развелась со своим мужем, а он вполне здравствует и царствует в Черногории! И сейчас там царь Стефан, под первым именем. Российский император признал за ним царский титул и…

— Ты слышал сие от людей, мой милый. Ни Иоанн Антонович, ни я, никогда не подтверждали, что царь Стефан есть покойный император Петр Федорович. Да и сам черногорец о том иностранным послам не заикался. Все просто домыслили слухи, не понимая, что им веры быть не должно. Как дети, право слово, что на Рождество верят в чудо…

— Так это все же самозванец как я думал?! Нас обманывали!

Станислава Августа подбросило на постели — король сжал ладонями плечи Като, но та в ответ только усмехнулась. И негромко вопросила, поглаживая ладошкой мужчину по груди:

— Разве может быть самозванцем человек, не только ставший венценосным царем, но и официально признанный многими европейскими монархами, первым из которых стал император и самодержец Всероссийский? И зачем обманывать тех, кто сам готов обманываться, принимая сказанные нелепости, глупости и слухи за веру?

Екатерина засмеялась, глядя на изумленное лицо любовника — странная застывшая смесь негодования на собственную тупость. И звенящим голоском, посмеиваясь, добавила:

— О разводе сказал один из митрополитов, но не патриарх же, который прекрасно знает, что я вдова. Да и сам царь Стефан никогда не говорил, что я ему была супругой.

Стась упал на перину и засмеялся взахлеб, ненароком положив руку на грудь женщины. Прошла минута и король, утерев выступившие слезы, произнес со сдерживаемым смехом:

— Мне так и сказали сразу, что он самозванец, но многие повели себя очень неуверенно. Вроде как сомневались. А теперь выходит, что Стефан есть самый настоящий царь, непонятно откуда взявшийся. Но русский император явно знает кто он такой?

— Знает, — отозвалась Като, — даже написал мне, что царствует по полному праву. Я и сама призадумалась — может из последних ублюдков Петра Великого, говорят, что княжна Кантемир была беременна от него. Тогда Стефану около сорока трех лет, пусть и выглядит чуточку моложе — однако мужчинам это свойственно.

Екатерина Алексеевна промедлила, потом решительно выложила свои накопившиеся подозрения:

— Скорее, он бастард, прижитый от родной сестры бабки императора на старости лет. Тогда такая сильная поддержка от Иоанна Антоновича вполне объяснима — ведь он помогает родному дяде, пусть и незаконнорожденному. Очень похоже, что так оно и есть.

Станислав задумался, мысленно прикинув возможные варианты. Потом скривил губы и произнес:

— Отправлю в Черногорию посла, пусть вручит царю орден Белого Орла — не стоит давать орден святого Станислава пусть и не самозванцу, но незаконнорожденному, даже царственной крови.

— Ты поступаешь разумно, мой милый. Пусть царь православный бастард, но он воюет с магометанами — а ты, как добрый христианин забываешь о неприязни ради общей веры. Может, стоит добавить к ордену Станислава еще несколько степеней отличия, дабы иметь возможность награждать ревностно служащих вашему величеству?

— Я так и сделаю, моя любовь, причем завтра же — и с мечами за боевые отличия, и с королевской короной в знак особых заслуг.

— И награди ими русских, что сейчас воюют с османами в Морее! Этим ты продемонстрируешь Иоанну, что готов к примирению — пойми, воевать с Россией Польше нельзя! И смирись — ничего из забранного он никогда полякам не вернет! Не тот он правитель, чтобы отдавать свои православные земли ни за грош!

Станислав заскрежетал зубами от ярости, хотел выругаться, но не посмел это сделать при своей возлюбленной. Като это заметила, и поняла, что пора выкладывать на стол козыри.

— Зато он может помочь твоему престолу укрепиться настолько, что со временем ты компенсируешь многое из того, что утрачено. Очень многое, скажу тебе прямо. И сделать это достаточно легко…

— Как? Скажи мне, что ты придумала, милая, — король наклонился над ней, потом стал нежно целовать.

— Нужны деньги! И первым делом надо повезти товары в Мемель по Нареву и Неману. Прорыть канал между реками, если потребуется. Вроде его рыть хотел младший брат Иоанна, что ныне стал великим князем литовским. Тем самым на прусских пошлинах выигрыш большой будет — а строить будут за русские деньги, ты злотого в эту постройку не вложишь. Думаю, через три-четыре года канал будет готов!

— Почему не вложу деньги?

— Потому что русским выгодно привязать Польшу к себе, а не к пруссакам, — мягко произнесла Като. — И тебе выгодно наладить добрые отношения с литвинами, галичанами и курляндцами — там много доброхотов осталось. И сделать это мирно. А потому надо строить отношения по-новому, чтобы император не заподозрил в тебе врага.

— Ты говорила о том, что Иоанн Антонович может помочь. С православными я связываться не собираюсь, ты и так с этими лубками ясно показала, что можно ожидать больших неприятностей.

— В Галицийском королевстве греко-католики живут. И поляков много — от резни там спасались. Потому в его состав Волынь с Полесьем не включили — там сплошь православные. И тем отделили от литовского княжества и курляндского герцогства. Это ведь словно предложение к переговорам тебе, мой милый — смотри, с такими соседями жить можно в мире, они не враждебны к Польше, в унии раньше состояли.

— Похоже, так оно и есть, — задумчиво произнес король. — Мне о том и Чарторыйские говорят.

— Надо мириться — русские оставили вам королевство, которые хотели разделить австрийцы и пруссаки. Ты, кстати, можешь переиграть ситуацию — и тогда вернешь отобранное королем Фридрихом.

— Когда?

— Он не угомонится — хочет главенствовать в германских землях, а такая политика не нравится соседям, в том числе и Голштинии. А потому война с цезарцами неизбежна. А Россия безучастной не останется — надо примкнуть к ней вовремя, в самый удобный момент.

Като погладила Станислава по груди, тот бережно накрыл ее руку ладонью — они видела, что король ее внимательно слушает, опасаясь пропустить хоть одно слово.

— Если проиграет Пруссия — вернешь Поморье и те земли, где еще остались славяне. Потерпит поражение Австрия, то отберешь в Карпатах бывшие польские владения. Но было бы замечательно добиться независимости Чешского королевства, и войти в унию с ним. Государство славян-католиков неизбежно поддержит Россия всей силой, если оно будет к ней лояльно. Да и словацкие земли у венгров можно будет оттяпать — пока еще не придумала, каким образом. Будь я с тобой рядом на троне, можно было бы со временем над многими делами помыслить, но мне нужно возвращаться в Голштинию…

— Никуда ты не поедешь, моя королева! Твое место рядом со мною, и на том троне, на который ты меня и возвела! Вот только ты лютеранской веры придерживаешься…

— Увы, моя любовь, уже нет. Окружение юного голштинского герцога так меня ненавидит, — с лицемерием, которого влюбленный король не заметил, произнесла беглая российская императрица, — что в знак протеста я приняла католическую веру недавно. Как раз перед отъездом к тебе в гости. Теперь придется вернуться обратно, и меня там встретят весьма прохладно, если не враждебно…

— Никуда ты не поедешь — польской королеве не к лицу унижаться перед герцогом, пусть даже он ее сын. Ты мне родишь сына, Като, обязательно понесешь его — ведь мы все эти дни трудились непраздно…

— Обязательно, так и будет, — улыбнулась лукаво женщина, поглаживая себя по животу и чуть отведя глаза в сторону. Зато крепко обняла будущего мужа, и зашептала ему на ухо:

— И он станет наследником престола — выборов короля просто не будет. Ведь конституция фактически не должна действовать — она объявлена была в унии с Литвой. А ее сейчас уже нет! И надо принимать новую, какую написать тебе выгодно, мой милый. А там права «вето» не будет, как и выборов короля. Пора запретить эти шляхетские вольности, чтобы не погубить королевство окончательно. И тогда утвердится на троне наша с тобой династия!

Король с обожанием посмотрел на свою будущую супругу, ошеломленный открывшимися перспективами…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ «ГРОМ ПОБЕДЫ» Глава первая

Хиос

линейный корабль «Москва»

Главнокомандующий

Генерал-поручик, князь и кавалер

Алексей Орлов

утро 8 мая 1768 года.

— Попались, голубчики, теперь вы все тут в сборе, и никуда от нас не денетесь, ибо сало с водкой отвергаете!

Настроение у Алехана из просто хорошего стало прекрасным. Турецкий флот все же вышел из Дарданелл и отправился в Чесменскую бухту. Там по сообщениям венецианских агентов собиралась целая эскадра для проведения десантной операции в Морее.

Османов можно было понять — целая свора мелких кораблей под русскими и венецианскими флагами, но состоящая из которских, далматинских, эпирских, морейских славян и греков пиратствовала в Эгейском и Средиземном морях самым натуральным образом.

Дарданеллы были надежно блокированы этими корсарами, подвоз зерна из Египта полностью прекратился, как из Магриба и Леванта. Население, и без того скудно питавшееся, стало в столице голодовать самым натуральным образом. Недовольство магометан росло, все были недовольны визирем, причем даже султан Мустафа высказывал неодобрение медлительностью, и потребовал немедленно разбить и сжечь русский флот. А самого Орла-пашу привезти в клетке, чтобы народ над ним поглумился.

С такой отведенной ему участью Алексей Григорьевич был категорически не согласен, но ценность своей особы уяснил. А потому приказал полностью блокировать турецкие берега и пресечь любую торговлю Турции на море, где бы таковая не велась.

Корсары задерживали все суда, какие только встречались им на пути, не трогая лишь английские. И уводили в Морею, Эпир и Котор, где в многочисленных бухтах проводили изъятие всех грузов. А сами корабли зачастую продавались по бросовым ценам — по приказу Орлова интенданты скупили их свыше сотни, набрав на них команды. И загрузили трофеями под завязку, на что был дан целый список.

Туркам, понятное дело, корсарство сильно не нравилось, но изгнать каперов из своих вод они никак не могли из-за недостатка сил. Тем более, что пришлось бы сразиться с линейными кораблями русской эскадры, что вели себя в Эгейском море, как у себя дома.

И вышибить гяуров у султана не было возможности, приходилось ждать, пока не будут в Мраморном море готовы к выходу все собираемые корабли. Надежды были, и отнюдь не беспочвенные, на прибытие фрегатов и шебек из Алжира и Туниса, где их достаточно — берега Магриба давно стали родиной многих знаменитостей, что успешно занимались пиратством под флагом с полумесяцем.

Но и русские не дремали и действовали весьма активно, внося в повседневную жизнь Оттоманской Порты великую смуту!

Пламя подготовленного на Балканах восстания разрасталось — Морея и Эпир окончательно отпали от Турции, и присягнули России. Высадившиеся десанты возбудили взрыв тщательно копившегося против магометан недовольства жителей Крита и Кипра. Русским морякам и солдатам с невероятным трудом удалось предотвратить безжалостную резню. Пришлось буквально набивать транспорты несчастными беженцами и высаживать их на ближайшем турецком берегу, откуда они расходились горестными толпами, оплакивая свою судьбу.

В Боснию в апреле начали вторжение австрийцы, которые тщательно подготовились к этому долгожданному моменту. Да и у князя Долгорукого дела шли в целом неплохо — сербские восстания прокатились по всей полосе к западу и северо-востоку от Черногории. По последнему рапорту число повстанцев превысило сорок тысяч человек — ружей катастрофически не хватало, чтобы вооружить всех желающих сражаться с турками и принявшими магометанство босняками и албанцами.

В своем ответном послании Алексей Григорьевич категорически приказывал на равнину не выходить, а воевать исключительно в горах — почти необученных и недисциплинированных инсургентов сипахи разбили бы сразу, вздумай они двинуться на Белград.

А вот в Греции дела шли просто замечательно!

Господство русского флота на море привело к тому, что лишенные подвоза продовольствия, и находящиеся под постоянной угрозой высадки десанта в своем тылу, турецкие войска начали уходить с древней земли Эллады, теснимые русскими, венецианцами и греками, которые поднялись против османов почти поголовно.

Лишь фанариоты, добровольно пошедшие на услужение султану и занимавшие весьма высокие посты, поддерживали оккупантов. За что порой сильно жалели — их безжалостно убивали. Правда, в последнее время и они сильно задумались над происходящим — многие стали тайно поддерживать одноплеменников, становясь добровольными шпионами.

По слухам, в Болгарии и Македонии туркам удалось зверствами подавить выступления местных жителей, но вряд ли надолго, угли мятежа будет легко раздуть в пламя.

Алексей Григорьевич не сомневался, что как только русская армия разобьет турок в Молдавии и Валахии, и двинется за Дунай, то болгары поднимутся всем народом.

В то, что генерал Румянцев и фельдмаршал Миних победят османов и татар, генерал-поручик уже не сомневался. Если под его командованием находится едва обученное скопище повстанцев, а регулярные войска состоят из трех тысяч русских и семи тысяч венецианских солдат — то стотысячная армия, отлично вооруженная и обученная просто рассеет любую турецкую рать, пусть вдвое большую.

Да и янычаров князь уже не опасался, повидав их в бою против апшеронцев — слухи об их доблести оказались сильно преувеличенными, после кровавой взбучки побежали за Фермопилы. Сейчас проход, в котором героически сражались против персов триста спартанцев во главе с царем Леонидом, был наглухо перекрыт отважными апшеронцами и подошедшими к ним на помощь венецианцами.

В последнее время стали поступать известия, что турецкий флот готов выйти из Дарданелл — в Диване прекрасно осознавали, что затягивание войны только на руку мятежникам и русским. Потому крайне нужна победа над армией Румянцева в Молдавии и эскадрой Спиридова в Эгейском море. Так что битва между флотами должна была обязательно состояться…

— Семнадцать вымпелов, Алексей Григорьевич, десять линейных кораблей, остальные крупные фрегаты, — голос Спиридова был ровен и спокоен. Да и чего опасаться — у русских на два корабля линии больше, правда только три фрегата — так что силы сошлись количественно равные. У османов в проливе и Чесменской бухте до сотни мелких судов, а у русских несколько десятков — но не они решают судьбу генеральной баталии.

— Что вы решили, Григорий Андреевич?

Вопрос Алехана прозвучал с некоторой подначкой, потому на него вице-адмирал коротко рубанул:

— Атаковать и уничтожить!

— Так действуйте! Бог нам в помощь!

Алехан оперся на фальшборт на старом месте, внимательно смотрел на линию турецких кораблей, которая быстро приближалась. Первым должен был начать баталию авангардный отряд контр-адмирала Эльфинстона — шотландец со своими тремя линкорами догонял турецкий авангард на всех поднятых парусах. Было видно, что его закусила зависть к славе командующего — и без того горячий скотт действовал напористо.

В кордебаталии шли семь линкоров Спиридова, четыре из которых уже получили почетное прозвище «убийц османов». Именно на них возлагались главные надежды — все уяснили что против двухпудовых бомб деревянные борта не самая лучшая защита.

Сзади поспешал арьергард командора Грейга — два линкора, три фрегата и парочка бомбардирских кораблей. В море, второй линией, шли полдесятка бригов и около дюжины мелких кораблей, а также два десятка венецианских галер — сражение обещало быть жарким.

— Началось, — Алехан скривил губы — Эльфинстон пошел напролом, турецкие корабли давали залп за залпом по проходившим мимо них русским кораблям. И зря они так делали — перезарядить морскую пушку проблематично, требуется время. Так что линкоры кордебаталии могут подойти как раз в этот момент и попотчевать неприятеля полновесными залпами в тот момент, когда ответить огнем не смогут.

Так оно и вышло — эскадру Спиридова встретили нестройными залпами, зато в ответ рявкнули бомбические орудия, единороги и «кара-надо». Противники шли в сотне саженей друг от друга и стреляли, стреляли — часто скрываясь за густым пороховым дымом.

Но дальше произошло то, чего Алехан никак не ожидал. Белую завесу пробил толстый бушприт неприятельского корабля, непонятно как вывалившегося из своей линии. Линкоры сцепились, рангоут перепутался, от столкновения многие матросы попадали на палубу.

— Алла!

С громкими криками на палубу «Москвы» стали прыгать полуголые люди с саблями в руках и пистолетами, засунутыми под кушаки — загорелые, визжащие от ярости, дико вращающие глазами.

— Вашу мать!

Русские матросы оказались не робкого десятка и встретили неприятеля всем что под руку попало — банники и багры в их руках оказались более смертоносным оружием, чем сабли. Но турки продолжали прыгать десяток за десятком, однако в схватку ринулись греки из абордажной команды, давно ожидавшие этого часа.

— Бей супостата, братцы!

Зычный голос Спиридова, привыкшего в шторм отдавать команды, перекрыл творящийся гвалт. Будь Алехан моложе, и не получи он запомнившегося на всю жизнь абордажа под Шлиссельбургом, он бы ринулся в схватку, от желания зудели кулаки. Но он продолжал совершенно спокойно стоять на юте, его даже прикрыли своими телами два крепких матроса. Окружили так же и адмирала, тот продолжал спокойно командовать, будто за свою жизнь побывал в десятках абордажей.

Вместе с тем, в дело вступили морские пехотинцы, и тут прыгающим на палубу русского корабля туркам стало плохо — их просто выбивали ружейным огнем. Оставшиеся на палубе османы были вскоре перебиты, и теперь уже русские и греки пошли на абордаж неприятельского судно, стреляя и беспрерывно ругаясь…

Глава 2

Река Кагул

Командующий Дунайской армией

Генерал-аншеф Румянцев

утро 8 мая 1768 года

— Против нас, господа генералы, сам визирь Иваззаде Халиль-паша, в сражениях раньше победами не отмеченный. Армия у него более ста пятидесяти тысяч человек, из них пехоты около трети. Янычарский корпус оной инфантерии до десяти-двенадцати тысяч, остальные сипахи и башибузуки. Конница наполовину татарская, значительная часть крымчаки Девлет-Герея, остальные из тех орд, что мы рассеяли в марте и изгнали за Дунай. Теперь они надеются вернуться в свои разоренные кочевья!

— Недорубленный лес завсегда вырастает, — бросил с места генерал-поручик Суворов, и Петр Александрович только поморщился на столь открытый упрек командира дивизии.

Вот только крыть в ответ нечем — если ногайские орды едичкулов и жамбуйлукцев были застигнуты врасплох по подсохшей степи войсками фельдмаршала Миниха и истреблены чуть ли не целиком, то нехватка легкой кавалерии в Дунайской армии сыграла негативную роль. Рассеяв едисанцев, что в марте пошли в набег на Подолию, Румянцев упустил время и преследование сорвалось. Потому сумевшие уйти налегке, побросав кочевья и скот, но забрав семьи, едисанцы объединились с буджакцами, и за Дунаем эти две орды дождались прихода султанской армии.

— Тогда мы его снова дорубим и пни выкорчуем, — бросил в ответ Петр Александрович, и внимательно посмотрел на командиров дивизий — генералы Олиц и Племянников старше по возрасту, давно перешагнувшие пятидесятилетний рубеж, Суворов моложе на несколько лет.

Однако император Иоанн Антонович к нему открыто благоволит, как и графу Брюсу, что командует артиллерией. Кавалерия под началом генерал-поручика Петра Салтыкова, сына старого фельдмаршала, победителя пруссаков под Кунерсдорфом.

Всего в Прутский поход отправились до сорока тысяч войск, две трети которых составляла отлично обученная и хорошо вооруженная инфантерия. Кавалерия превосходная, вот только у турок ее раз в семь больше. Вся надежда на артиллерию — полковую, что будет действовать в рядах батальонов, и полевую, которую установили на батареях, дабы сосредоточенным огнем расстроить неприятельскую пехоту и конницу, и всячески уничтожать вражеские орудия.

К сожалению, не удалось выпросить дополнительные подкрепления, а потому ослабить главные силы в момент генерального сражения с турецкой армией. Несколько достаточно сильных отрядов пришлось оставить в тылу, обеспечивая необходимый подвоз продовольствия и фуража и охраняя коммуникации армии.

Некоторое подкрепление могло прибыть вскорости от генерал-аншефа Панина. Под Бендерами действовал двадцатитысячный корпус под его командованием, и оттуда примчался гонец с пакетом — бригада кавалерии и три батальона пехоты вышли спешным маршем. Однако выделить больше сил Панин не мог — ослаблять осаду замка нельзя.

Наоборот, требовалось немедленно вырвать эту занозу, что неприятно торчала в тылу, и внушала туркам надежду, что крепость удастся деблокировать. А потом общими турецко-татарскими силами изгнать русских из пределов Крымского ханства, что раскинулось по северному Причерноморью от Дуная до Кубани.

Крымская армия фельдмаршала Миниха наступала активно и решительно. Главные силы имели коммуникации по Днепру, где задействована многочисленная речная флотилия, обеспечившая подвоз. Турецкая крепость Очаков, запиравшая Днепровский лиман, была взята штурмом, решительным и кровавым, в ходе которого османский гарнизон полностью перебит разъяренными русскими солдатами.

На Крым наступал сильный корпус князя Долгорукого, что еще в войне 1735–1739 годов с турками, получил от Миниха офицерский шарф в качестве награды для того солдата, кто первым взойдет на крепостную стену Перекопа. И теперь князь яростно жаждал второй раз ворваться в Крым и окончательно довершить давно начатое дело.

Благо Еникале-Керчь второго дня мая дерзкой атакой захватил десант генерал-майора князя Щербатова, что был высажен кораблями Азовского флота контр-адмирала Сенявина. В феврале этот представитель славного рода русских моряков начал спешное восстановление Таганрога, как военного порта, что категорически запрещали условия заключенного тридцать лет назад мира с Оттоманской Портой

Во время паводка при помощи командора Яна ван Кингсбергена, принятого на русскую службу голландца, провел через устье Дона на камелях четыре линейных корабля и десяток бригов. А почти полсотни скампвей, ботов и дуббель-шлюпок, построенных на верфях в Воронеже, прошли сами через мелководье и песчаные наносы.

О начале активных действий русского флота Румянцев узнал только вчера — к Днепровскому Лиману подошли два русских брига, а из Очакова к нему Миних немедленно направил гонцов с этим радостным известием. Теперь можно было надеяться, что под прикрытием больших кораблей весельные суда смогут прорваться в Дунай, разгромить турецкие флотилии, и обеспечить дальнейшие действия его армии.

Но нужно сегодня нанести поражение турецким скопищам, причем такое, от которого они не смогут оправиться…

— Господа генералы, действуем согласно диспозиции, в случае необходимости прошу командующих дивизиями действовать энергично и беспрерывно атаковать. Наступать поспешным шагом, из фузей начинать палить по неприятелю с шестисот шагов. Конницу вражескую встречать кареями, залповым ружейным огнем и картечницами, пушки ставить в промежутках. Кавалерии быть готовой к немедленному преследованию неприятеля, как только он дрогнет в бою, или расстроятся его порядки. Надеюсь на вашу предприимчивость и храбрость войск. С Богом!

Генералы поспешно вышли из шатра командующего, а Румянцев задумался. Из Петербурга от императора постоянно приходили с гонцами депеши — Иоанн Антонович требовал решительных наступательных действий. Царь указывал на то обстоятельство, что значительные силы османов прикованы к Морею, Эпиру и Черногории, где русская армия и флот, с венецианскими отрядами, при массовой поддержке местных повстанцев, вот уже пятый месяц ведут с турками отчаянную борьбу, не на жизнь, а на смерть. И наносят магометанам большой ущерб — недавно стало известно, что эскадра адмирала Спиридова атаковала и начисто истребила более сильную турецкую эскадру в одном из заливов Мореи.

В войну вступили и цезарцы, ведут наступление из Трансильвании, а это относительно недалеко. Теперь и на них туркам придется выделять какие-то силы, а это неизбежно уменьшит армию визиря. Ведь нельзя же османам быть сильными везде, а подкрепления обычно забирают из многочисленных армий в первую очередь.

Если в генеральной баталии разбить армию визиря, то война не будет длиться долго — османы коалиционной войны против нескольких противников не выдержат, как бы они не были сильны.

Петр Александрович посмотрел на разложенную по походному столику карту — выход на синюю ленту Дуная означал неизбежную катастрофу турецкой армии в европейских владениях. И усиление русских позиций — массовое восстание православных народов уже началось и одна-две громкие победы над турками вызовут всеобщее ликование. Так что многое зависит от той предприимчивости, что сам проявит.

Сражение с османами станет для него первым — он был еще подростком, когда услышал о победе Миниха под Ставучанами. Однако турок сейчас не страшился, хотя знал о ярости янычар. Бить их не только можно, что показывал князь Орлов в Морее с четырехтысячным десантом не раз, но и нужно. Особенно с такой армией, что была под его командованием — весь вопрос только в том, какие будут потери в баталии, не станет ли виктория пресловутой «пирровой победой»?!

— Нет, быть такого не может!

Румянцев решительно отверг закравшуюся мысль, что его может ожидать такое же несчастье, что постигло императора Петра Великого в здешних краях в 1711 году.

Окруженный такой же по численности турецкой армией, и имея в полках столько же солдат, как сейчас, победитель шведов под Полтавой избрал оборонительную тактику, что стало чудовищной ошибкой. Турки и татары окружили русских — те отчаянно оборонялись несколько дней. Император был вынужден подписать позорный для себя мир, по которому терял все завоевания Азовских походов и передал туркам корабли Азовского флота, хотя уничтожил часть из них.

— Против нерегулярного противника действуя наступательно, его бьют — ибо любая твоя заминка воодушевляет врага. Потому я не допущу оплошности, что сделал мой венценосный родитель.

Император Петр Алексеевич обрюхатил его матушку и выдал ее замуж за своего денщика Александра Румянцева, ставшего ему отцом, которого он знал с детства и почитал как родного. Но правду о рождении ведал, о чем ему однажды рассказал отец, искренне почитавший покойного императора, что сразу после кончины был назван Великим. Так что победа на том самом месте, где более полувека тому назад русская армия потерпела поражение, станет главным делом в его жизни. И если суждено сегодня погибнуть, но он будет знать, что русская армия победила многократно превосходящих османов, то можно умереть счастливым и спокойным.

— Пора начинать баталию!

Приняв решение, генерал-аншеф Петр Александрович Румянцев откинул полог шатра и вышел на яркое утреннее солнце…

Глава 3

Санкт-Петербург

Иоанн Антонович

после полудня 8 мая 1768 года

— Ну, Катенька, «сестренка» — змеюка подколодная. И все доброта моя природная — не удавил суку раньше!

Иван Антонович был изрядно обескуражен и взбешен — польский король Станислав Август в своем личном послании уведомлял, что заключает брак с регентшей Голштинии вдовствующей герцогиней Софьей-Фредерикой по любви и в добром согласии.

— Еще бы — и двенадцати лет еще не прошло, как ты Като тогда обрюхатил, — злобно прошипел Иван Антонович, — такая между вами любовь настала, что во дворец Петра пролез к любовнице, где и был пойман с поличным. Только рогоносец тебя не только простил, но, по сути, свечку над вами держал, пока вы постельными игрищами забавлялись. А она его за такую доброту потом и придушить приказала. Тьфу!

Рука, что держала послание польского короля, чуть дрожала. Преподнесенные с утра новости были насквозь непонятными, а потому Иван Антонович пребывал в скверном настроении, пытаясь распутать закрутившуюся интригу — он не любил оставаться в неведении. Загадки требовалось решать безотлагательно, и, желательно, не ошибиться с возможными выводами, дабы не ухудшить ситуацию.

— Так — с любовью понятно. Что мы имеем — парочку, что была связана давно определенными «отношениями». Причем пылкими — раз Като родила от поляка дочь. И которые не «проржавели» — раз любовники снова сошлись, причем вполне официально. Кто играет первую скрипку, без слов понятно — сука не захочет, кобель не вскочет. А посему любовную интригу отставим в сторону — она лишь камуфлирующий фон, который прикрывает чисто политические разработки и приготовления.

Иван Антонович прошелся по кабинету, напряженно размышляя, крутя в пальцах не закуренную папиросу.

«Любовь любовью, но здесь как сказал Глеб Жеглов — у Фокса интерес серьезный. Причем оным является зело умная и предусмотрительная женщина, что прежде восседала на престоле Российской империи. И жажда власти у Като огромная — не желает прозябать в Киле, а хочет блистать в Варшаве. Что ж — следует похвалить ее за выбор — иных вариантов стать королевой у нее просто нет.

Тут сошлись многие факторы. Любовь, понятное дело. Благодарность Стася за подаренную ему корону — хотя чувство признательности в политике недопустимо, нужно блюсти свои интересы!

И пребывание Польши в том балагане, в котором она оказалась после «разделов». Последнее обстоятельство Екатерина Алексеевна, несомненно, учитывала, иначе бы не стала примащивать свою попу на престол Пястов и Ягеллонов. И, значит, не просто видит, но и знает, как этот бардак прекратить и навести порядок среди распоясавшегося панства. И наведет, стерва, хватка у нее железная!

Чем это грозит России?!

Да ничем — король пишет, что с женой они часто смотрят лубочные картины, присланные из Петербурга или купленные в Варшаве, и разделяют уверенность в том, что с разбойным промыслом турок и татар будет покончено раз и навсегда. Королю такой перл был бы не по силам, диктовала ему Като, причем четко дала понять, что знает о глубинной сути лубков и примерять такую наглядную агитацию к Польскому королевству со стороны России категорически не желает.

Что тут скажешь — враз просекла ситуацию и сделала должные выводы. Умница, что и говорить! А не тупоголовые паны, что бредят мыслями о реванше в тот момент, когда их государство стоит на краю гибели. Если она станет моим врагом, то это будет серьезный противник пострашнее «Ирода», и наделенный природным коварством!

А нам оно надо?!

Тут думать и думать — убивать политических противников нужно, когда это совершенно необходимо. Когда нет возможности договориться по-хорошему. А здесь даже моментов таких не просматривается, все чинно и почтительно, и выглядит как хорошо проработанная политическая и экономическая программа, четко выверенная.

Желает пан Стась наладить добрососедские отношения с моими братьями, и их «народами» — литвинами и галичанами, с коими поляки жили в мире и согласии, хотя недопонимание и обиды имелись, тут он не юлит. А для сего предлагает общими силами прорыть Августовский канал, что соединит Нарев и Неман, что позволит вести польскую торговлю через Мемель, миную огромную прусскую пошлину в Данциге.

Это предложение Като — панам бы такое и в голову не пришло. Вполне подходит — торговля хорошо связывает взаимные интересы. Хитрая стерва — каждый роет на своей территории, то есть три четверти канала, а то и больше, ляжет на мою казну. Да оно и понятно — у Стася таких денег просто нет. Ладно — перетерпим, дело нужное!

Что там дальше?!

Приглашение на свадьбу однозначно отвергаемо — отправлю братьев с дарами. И канцлера Шувалова — фигура представительная! Мощный старик, гигант мысли! Должен был скопытится в прошлом году как в той жизни, но видимо моя благосклонность действует как панацея. Софи жалеть будет о поездке, ей нужны развлечения, но понимает, что за новорожденным сыном присмотр материнский нужен.

Так, что там дальше?!

Оп-па на! Песец сожрал котенка!»

Иван Антонович прочитал еще раз строчки, потряс головой и протер глаза, не в силах поверить чернильной вязи. Такое ему бы в голову никогда не пришло, тем более польскому королю, что не отличался большими интеллектуальными способностями. Однозначно, Екатерина свет ее Алексеевна предложила, и что самое худое, воплотила этот поганый замысел в жизнь, отправив предложения в Берлин и Вену.

— Так, значит — объявить крестовый поход против османов и вызволить томящиеся под их игом народы! Ах ты сука! Собрать конференцию Священной лиги, в которую войдет и Польское королевство, потому что всегда в ней состояла, и обсудить на оной, какие народы члены Лиги под свое попечение взять смогут, дабы жизнь там наладить и спокойствие с порядком обеспечить! Слов нет — одни маты!

Иван Антонович вырвавшиеся из глубины души проклятья немедленно воплотил в жизнь. Для России подобные конференции и конгрессы в войнах с Турцией оканчивались однообразно с завидным постоянством — у нее под любыми предлогами отбирали значительную часть завоеванного мечом. И самое худое — если «Ирод» и «маменька» уже в теме, то не откажешься от поездки, а если еще пригласят англичан, то кранты — джентльмены урвут все что смогут, и покусают то, до чего не дотянутся.

Теперь от раздела наследия Оттоманской Порты не увернуться — воевать придется, а делить начнут другие!

От бессильной злобы Иван Антонович выдал ругательную руладу и уселся в кресло, продолжая читать королевское послание — Стась тщательно выписывал русскую кириллицу, причем с измененной в прошлом году орфографией. И тут Като водила его за руку, без всякого сомнения. И нужно быть особенно внимательным, в политике мелочей не бывает.

«Так, а ведь она предлагает собрать Лигу во Львове — по сути, полная легитимность и признание вновь появившегося королевства. Зачет — такой расклад полезен. Так, далее — взятие под опеку всех христианских народов, и тех кого османы угнетают.

Так она предлагает полностью сокрушить османскую империю и разорвать ее на клочки! Вот это номер!

Христиане только в Сирии и Палестине, армяне в Антиохии на востоке, копты в Египте, понтийские греки, грузины. Многовато выходит, а если учесть, что арабы зело ненавидят турок, пусть они и единоверцы, то что останется от Порты — серединка Малой Азии в лучшем случае. Крутой замысел, по мелкому женщина играть не стала и резко увеличила ставки. Шалишь — православные славяне мои, хрен я вам им отдам! Замыслы свои рушить не собираюсь — я их только в жизнь воплощать стал.

Вот только как сделать так, чтоб свои позиции отстоять, и аппетиты всех желающих удовлетворить?»

Иван Антонович уставился на карту Балкан, что висела в рамке на стена, и принялся напряженно просчитывать варианты. И картина медленно стала проясняться в его мозгу — даже материться перестал…

Глава 4

Река Кагул

Командующий Дунайской армией

Генерал-аншеф Румянцев

после полудня 8 мая 1768 года

— Алла!

Янычарские орты с чудовищным ревом, заглушающим даже частые пушечные выстрели, яростно атаковали дивизию генерала Петра Григорьевича Племянникова, что занимала центр перешедшей в решительное наступление русской армии.

Рано утром все три дивизии Дунайской армии подошли к древнему Троянову валу, развернувшись в боевой порядок согласно диспозиции, благо земляная насыпь мешала туркам это заметить. В свою очередь османы, приняв нарочитое бездействие русских за страх и даже боязнь будущей баталии, стали устрашающе большими толпами пеших и конных аскеров вываливаться из своего огромного лагеря.

В турецкой армии регулярства не было видно — строя практически не знали, о порядке сражения в линии не ведали. Но вооружения хватало, причем безалаберно распределенного. Кроме древних фитильных пищалей и аркебуз, которые перед выстрелом ставили на сошник, имелись и вполне новые французские и английские мушкеты.

Артиллерия вообще представляла собою настоящую кунсткамеру — вполне отличные орудия сочетались с венецианскими бомбардами, что, видимо, обстреливали еще стены Царьграда, обороняемые последними защитниками Византийской империи.

Единственно, что озаботило всех русских генералов — это массы турецкой и татарской конницы. Пусть она была не регулярной, и совершенно необученной правильному бою, но ее имелось чудовищно много, к тому же сразу принялась сбиваться в скопища, что поражали воображения своей огромной колыхавшейся массой.

Однако полностью развернуться туркам командующий Дунайской армией не дал, поймал удачное время для наступления. Забили барабаны, зазвучали сигналами трубы — русская инфантерия дружно перешла Троянов вал и устремилась в решительное наступление.

Дивизии после проведенной реформы представляли грозную силу — в соответствии с принятой двоичной системой, в каждую включалось по две бригады двух полкового состава.

Полк состоял из двух батальонов шести ротного состава — по одной роте гренадер и егерей, и четыре стрелковых. Последние так назывались вместо принятого раньше наименования мушкетерских, либо фузилерных. Однако батальоны вели бой исключительно стрелковыми ротами — егеря и гренадеры сводились в каждой бригаде в отдельные батальоны, что могли быть задействованы по приказу дивизионного командования. Еще в полках имелась артиллерия — шесть легких трехфунтовых пушек и две картечницы с шести фунтовыми мортирками, по четыре ствола на каждой.

Дивизионная артиллерия из шести фунтовых пушек и четверть пудовых единорогов состояла из трех рот по шесть орудий в каждой. Еще одна рота являлась конно-артиллерийской, в которой прислуга передвигалась не пешком, а на лошадях. В сражении артиллерия устанавливалась на батареях и поддерживала наступавшую пехоту огнем, стараясь вывести неприятельские пушки. А конная рота предназначалась для быстрой помощи пехоте и маневру огнем на поле боя — что постоянно отрабатывалось на учениях, которые по почину Суворова проводились часто.

Имелась и бригада кавалерии, в составе драгунского полка и батальона гусар, по четыре эскадрона каждый, с приданной каждой бригаде полковой конно-артиллерийской командой.

Дивизионные службы состояли из штаба, обозного батальона, госпиталя со своими повозками для перевозки раненных и больных, рекрутского депо для восполнения потерь в пехоте, сотни казаков для посылок, а также одной роты сапер. Всего до десяти тысяч человек по штату, сейчас было немного меньше — на седьмую часть примерно.

Дивизия Племянникова остановилась, два полка в центре вытянулись линиями, по флангам стали в каре, готовясь отразить атаку конных сипахов. Выкатили в интервалы пушки — артиллеристы получили приказ стрелять картечью до последнего и с позиций не сниматься. Кавалерия и гренадеры остались в резерве, егеря рассыпались по лощине и оврагу — виднелись белые пороховые дымки их выстрелов.

Первой до русского построения доскакала конница — ее встретили частым орудийным огнем. Картечь остановила дико визжащую орду на полпути — лошади валились грудами, ядра сшибали за раз несколько всадников. «Горячий прием» резко «охладил» ярость сипахов, и они обратились в стремительное бегство.

Румянцев с холма хорошо видел набегавшую на тонкие батальонные линии густую массу янычаров, многие из которых размахивали ятаганами или вздымали бунчуки. Прикинув расстояние, Петр Александрович понял, что скоро он воочию увидит, как действуют на неприятеля конические пули. Залп прогремел за шестьсот шагов до строя — казалось, что янычары даже не заметили потерь, хотя попадали сотни тел.

Масса слепо шла вперед, крича от ярости, а русские стрелки осыпали ее градом пуль — залпы следовали поочередно, как только развеивался по ветру пороховой дым. А когда оставалось триста шагов — грянули картечницы и пушки — свинец и чугун стали оставлять проплешины и просеки в янычарском воинстве. И только сейчас турки осознали с чем они встретились, не добежав до того места, с которого можно обстрелять русские линии из собственных ружей. Османы остановились, теперь устрашенные потерями и смертью, а в эту толпу продолжали стрелять русские солдаты, шеренга за шеренгой быстро перезаряжая свои ружья.

— Турки побежали, господин генерал!

— Сам вижу, — спокойно отозвался Румянцев, разглядывая через подзорную трубу поле сражения. Правофланговая дивизия генерал-аншефа Олица опрокинула татарскую конницу, и выдвигаясь вперед уже оборотила в бегство и пехоту — артиллерия буквально смела самых храбрых, а трусливые в атаку не ходят, их туда надо только силой гнать, как делали пруссаки короля Фридриха в своей линейной пехоте — там солдат боялся палки своего капрала намного больше, чем неприятеля.

Только у османов дисциплины не имелось — побежали обратно всей массой. Такова участь всех не регулярных воинств — если отбить первый, самый яростный натиск, и самим перейти в атаку, то такие скопища немедленно обращаются в бегство.

Левофланговая дивизия Суворова стремительно продвигалась вперед — свои полки генерал-поручик обучал истово, казалось, что солдаты играючи отражают неистовые атаки турецкой и татарской конницы. И при этом продвигаются гораздо быстрее, чем рассчитывал сам Румянцев, нависая над открытым флангом янычар.

Генерал-аншеф сжал кулаки — такой возможности нельзя упускать ни в коем случае, и он собрался отдать гонцу приказ. Однако взглянув на поле боя, Петр Александрович понял, что в этом нет нужды — правофланговое каре навалилось на янычар вместе с гренадерским батальоном, выдвинув вперед орудия. Двух залпов хватило — самая лучшая пехота Оттоманской Порты не выдержала беспощадного расстрела и обратилась в паническое бегство, бросая оружие и знамена.

Дивизия Суворова продолжала наступать, выплеснув через интервалы драгун, гусар и казаков — русская кавалерия врубилась в отступавшую массу. Удар сзади подбавил беглецам скорости — толпы захлестнули ретраншемент, заставив умолкнуть собственную артиллерию. И в это месиво, как раскаленный нож сквозь масло, ворвались русские гренадеры, ломая с хода жалкие попытки сопротивления.

— Татарская конница в лощине! Кирасирам атаковать!

Отдав приказ Румянцев усмехнулся — татары сами загнали себя в ловушку, лишившись маневра, и несли ощутимые потери от огня русских егерей. Теперь вековые разбойники на своей шкуре узнают, что такое слитный удар восьми кирасирских эскадронов.

Тем более, что егеря на склон выволокли две картечницы и стали осыпать татар смертоносным свинцовым дождем. Скопище всадников в халатах, среди которых были видны и прадедовские панцири с кольчугами, всколыхнулось от негодования и бессильной ярости, и в этот момент в них врезались кирасиры — пошла безжалостная рубка.

— А ведь лагерь турками уже потерян!

Действительно — пехота Племянникова ворвалась через брошенные османами укрепления — и пошла потеха. Суворов продолжал энергичное преследование бегущего неприятеля. В стороне от него кавалерийская дивизия генерала Салтыкова опрокинула сипахов, татары сами рассеялись, впечатленные стремительным разгромом огромной турецкой армии и чудовищной бойней, что учинили гяуры.

А ведь они еще утром представляли, как будут вязать сотни крепких рабов и продадут на невольничьих рынках Константинополя. Сладкий мираж обогащения развеялся быстрее порохового дыма, теперь требовалось как можно быстрее бежать, куда глаза глядят, дабы не попасть под кирасирский палаш, гусарскую саблю или казачью пику.

— Мое имя навсегда войдет в историю, — задумчиво пробормотал Румянцев, оглядывая поле баталии, что превратилось в побоище огромной турецкой армии. Теперь требовалось организовать безостановочное преследование бегущего в панике неприятеля…

Глава 5

Чесма

капитан-лейтенант Карл Розен

ночь 9 мая 1768 года

— Мы готовы атаковать неприятеля, ваша светлость!

— Тогда с Богом! И пусть у тебя получится все намного лучше против кораблей неприятельских! Ни пуха, ни пера!

— К черту!

Свесившийся с фальшборта князь Орлов помахал ему рукой, а потом ткнул пальцем в стеклянный глаз, как бы намекая на давнюю историю. Розен ответно взмахнул рукою — матросы нажали на багры и маленький брандер, в который превратили весельную греческую фелуку, отвалил от высокого борта линейного корабля «Москва». Флагман носил на себе следы множественных повреждений, все же жестокая схватка в проливе и абордаж турецкого «Владыки морей» обошелся пусть не совсем дорого, но влетел, как говорят в народе, в немалую «копеечку».

Виктория у острова Хиос стала не такой яркой, как в заливе Наполи ди Романья, где была разгромлена большая османская эскадра. Но все же два турецких линкора потоплены, а третий вражеский корабль достался торжествующим победителям, османы не успели взорвать на нем крюйт-камеру. Кроме того, турки потеряли с десяток мелких судов потопленными и сгоревшими, а два малых фрегата были взяты на абордаж — один русским бригом, другой венецианцами. Потери союзного флота оказались не столь существенными — два небольших греческих фрегата и галера под флагом «Республики святого Марка».

Не Лепанто, конечно, но вполне убедительная победа!

Турецкий флот, пусть и с потерями, но вырвался из баталии, не имея желания испытывать судьбу под ядрами и бомбами русских орудий. К немалому удивлению оттоманские корабли оказались куда более ходкими, чем русские. Однако капудан-паша ушел не в море, а в заводь обширной Чесменской бухты под прикрытие многочисленных береговых батарей, что ощетинились толстыми орудийными стволами.

Видимо не желая больше искушать дальнейшую судьбу в открытом сражении с гяурами, что оказались опасным противником, да будут прокляты эти прихвостни шайтана. Теперь турки надеялись на мощь береговых укреплений, чем на корабельные экипажи, которые были изрядно напуганы неприятелем в недавнем бою.

Русский флот блокировал выход из бухты, и на флагмане сразу состоялось короткое совещание. Адмиралы и командоры решили атаковать турецкие суда на якорных стоянках, используя брандеры. Трофейных фелук хватало — пять из них бригадир Иван Абрамович Ганнибал тут же стал превращать в опасные для деревянных судов зажигательные снаряды. Снаряжали их порохом, что укладывали бочонками в трюм, добавляли смолу, тщательно обмазывая все деревянные части — при взрыве горящие головни добавляли пожаров на непострадавших суднах. Затем укладывали оплетенные соломой сосуды с «греческим огнем» — с адским зельем, что воссоздали русские академики, обращались очень осторожно.

Кликнули по эскадре добровольцев, обещая всем георгиевские кресты согласно статуту ордена — сорвиголов набралось изрядно. Отобрали самых лучших, к удивлению Розена он оказался первым среди офицеров — все пятеро назначенных капитанами брандеров имели репутацию отчаянных храбрецов. Под стать им были матросы — их кулаки хорошо запомнили завсегдатаи портовых кабаков от Копенгагена до Ливорно.

Под покровом ночной темноты пять теней, скользя по тихой глади залива, пошли в самоубийственную атаку. За каждой из фелук, как псы на привязи, шли рыбацкие лодки — они давали командам призрачный шанс на спасение после подрыва брандера.

К великому удивлению Розена к брандерам присоединились два баркаса, что отошли от бомбардирского корабля «Гром», памятного Карлу по боям у Шлиссельбурга и невским баталиям.

Странные баркасы — по вдоль каждого уложена длинная мачта, к концу которой привязана большая бочка. Причем, капитан-лейтенант приметил, что мачта уложена на полозья и ее можно выдвинуть на саженей пять-шесть вперед — тогда бочка уйдет под воду.

Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться для чего нужна эта бочка — там, наверняка, пудов семь пороха уложено, а то и больше. И подрывать эту мину будут под водой у борта вражеского корабля — с неизбежным его потоплением.

Только одно непонятно — как воспламенить порох под водой? Как будет взрываться эта дьявольская для любого военного судна мина, что оставит у днища пролом с воротную створку?!

Баркасами командовали лейтенант Ильин и князь Гагарин — он их не раз встречал в Кронштадте и Ревеле. Отчаянной храбрости люди — он бы так не стал безумно рисковать, произведя взрыв под водой в двадцати аршинах от баркаса. Ладно, любой корабль после подрыва обречен, но вот гребцам баркаса уйти будет не суждено — вряд ли они сами уцелеют. Но видимо кое-какие возможности для спасения имелись, раз вызвались на такое гиблое и самоубийственное предприятие.

Розен пристально всматривался в темные корпуса турецких кораблей, выбирая жертву — подрывать лучше самые крупные. И в то же время с замиранием сердца смотрел на узкие корпуса весельных шебек — турки их выслали для перехвата брандеров, буде таковые русские пустят в дело. А это плохо — шансы прорваться в залив незамеченными стремительно уменьшались с каждым дружным гребком матросов.

Постоянно оглядываясь назад, он видел справа и слева низкие, прижатые к самой воде борта баркасов Ильина и Гагарина, их было трудно разглядеть на ночном море, подсвеченном луной и звездами. А жаль — лучше бы стало, если вокруг царила бы непроглядная темень. Больше было бы шансов на удачную атаку и спасение.

С моря послышалась орудийная пальба — бомбардирские корабли открыли стрельбу, отвлекая на себя внимание турок. Черное небо расчертили огненные шары — бомбы мортир и единорогов летели по крутой траектории. Попасть в корабль из них невероятно трудно, даже в стоящий на якоре. Но зато двух или трех пудовая бомба как бумагу проломит дощатую палубу и взорвется внутри корабля, неся ему если не гибель, то тяжелейшие повреждения и возможный пожар.

В северной части бухты неожиданно всплеснулось пламя, подсветив турецкую эскадру — десятки кораблей стояли плотно, в несколько линий. Битком набились в поисках спасения.

Розен скрипнул зубами — один из брандеров погиб, перехваченный патрульной шебекой. Вслед за этим один за другим прогремели два взрыва, осветив гавань. Один из брандеров сцепился со сторожевой галерой — погиб сам, но и неприятеля угробил.

— Осторожней, братцы, не торопитесь — турки по всплескам могут нас заметить, — Розен говорил негромко, хотя орудийная пальба гремела вовсю. Русские линкоры открыли огонь из бомбических орудий, но пока безуспешно — дальность все же была великовата.

Раздался четвертый взрыв, озарив большой корпус и мачты линкора, что стоял на некотором отдалении. Османский корабль сгорит в пламени, жаль только огонь не перекинется на вражескую эскадру — все же расстояние до плотного построения изрядное.

Брандер Розен направил на большой корабль, в два дека — с ужасом ожидая, что сейчас турецкие орудия выплеснут языки пламени, а ядра переломают фелуку. Однако пушки молчали, и после удара о борт вражеского судна матросы стали забрасывать «кошки», намертво закрепляя два обреченных на гибель судна.

Карл успел поджечь от лампы два фитиля на пороховых бочонках и бросился к борту, ища спасения. Турки открыли стрельбу из ружей, на судне началась тревога, загремели ружейные выстрелы.

Грохнула пушка — картечь хлестанула по рыбацкой лодке, куда уже уселись гребцы. Все они погибли мгновенно под свинцовым шквалом. Не задумываясь, Карл скинул куртку и башмаки и прыгнул за борт — до взрыва оставалась едва минута.

Бешено работая руками и ногами, офицер отплывал от вражеского корабля, когда грохнуло — волна подхватила моряка и поволокла его к морю. И тут прогремел еще один взрыв — обернувшись, Розен успел заметить, как у борта турецкого корабля чуть ли не выше мачты поднялся высоченный и белопенный султан воды.

— Нет, я выживу…

Отплевывая соленую воду, Розен плыл и плыл к сверкающим ярким вспышкам — русская эскадра обстреливала вражеский флот. Он уже изнемогал, лишившись сил, а потому даже не удивился, когда сильные руки выдернули его из воды. Испугаться капитан-лейтенант не успел, узнав в темноте радостный голос Ильина:

— Здоров ты плавать, мы тебя углядели, только догнать долго не могли. Да и течь у нас от взрыва, воду черпаем. Зато вражеский корабль завалился. Как уцелели — не пойму, но было страшно до жути. Ты на банку садись, там отдышись немного, а то на тебе лица нет!

Розен сидел, его пошатывало, и если бы не матрос, но он бы давно упал. На сердце не осталось места для ликования от зрелища огромного пожара — турецкий флот бесславно сгорал во все пожирающем пламени, что принес для османов его последний брандер…

Глава 6

Бахчисарай

Министр Военной Коллегии

Главнокомандующий

фельдмаршал Миних

полдень 24 мая 1768 года

— Крымского ханства более нет, и уже никогда не будет! С вековыми разбойниками и людоловами покончено раз и навсегда! А буде у кого рабов обнаружите, или заметите, что оных крымчаки убивали и тела прятали, чтобы скрыть злодеяния свои — рубить всех безжалостно! Но ничего не жечь и не рушить, скот сохранять с бережением — он для поселенцев потребен будет. Казакам и калмыкам брать только третью часть от всех стад и табунов — во исполнение уговора!

Произнеся последнюю фразу, старый фельдмаршал нахмурился — это солдат воюет за славу, но казак за добычу. Но тут же морщины на его лице разгладились — добычи и так было захвачено много, так что не стоит жалеть, хотя немецкая душа, привыкшая к скупости, протестовала.

Захват Крыма, от момента штурма перекопских стен, до занятия всех городков занял ровно две недели. И все потому, что в северной Таврии он, Бурхард Христофор фон Миних, уже во второй раз за тридцать прошедших лет, приведший сюда победоносную русскую армию, теперь наводил дикий животный ужас на татар и ногаев своим именем.

По его категоричному приказу начисто истребили две орды, что постоянно ходили набегами на православные селения Речи Посполитой и Московского царства более двух с половиной веков. Людей степняки отлавливали десятками тысяч, а тех, кого не могли увести — стариков и детушек малых крымчаки и ногаи безжалостно истребляли.

Все тракты в Крым обильно орошены горькими слезами полонянников, которых десятками тысяч каждый год пригоняли на продажу, на невольничьи рынки Кафы, Гезлева и Бахчисарая. А оттуда несчастные люди перевозились в Константинополь — султанская столица давно стала центром работорговли. Там и пропадали здоровые мужчины на галерах или в рудниках, а девицы в душных гаремах.

Теперь наступило время отмщения!

Работорговцы до последнего момента надеялись на свое превосходство в коннице, ожидая помощи от турок. А потому в гордыне своей зверски убили посланного к ним парламентером русского офицера, а сопровождавших его казаков и калмыков растерзали на куски.

В своем послании старый фельдмаршал потребовал незамедлительно отпустить на волю всех рабов, потому что рабство противно природе человеческой и осуждается всеми цивилизованными народами. И предупредил, что если этого не будет сделано, то все виновные понесут самое суровое наказание. А убийство раба русские будут воспринимать как неслыханное злодейство, за которое будет наказан не только убивец, но и все соучастники, а так же их семьи, сколько бы в них не проживало.

Копию этого послания, написанную собственноручно, Христофор Антонович отправил в Петербург. Подобного рода бумаги, касающиеся Крымского ханства, он постоянно направлял императору, сам делая списки с оных — прекрасно понимая, для чего бумаги будут нужны.

В гордыне своей, крымчаки и ногаи, высокомерно отвергли предупреждение главнокомандующего, убив парламентера с конвоем. Они хорошо помнили, что тридцать лет тому назад, войска Миниха ворвавшись в Крым, стали терпеть нужду во всем.

Тогда татары угоняли скот, жгли степь и травили колодцы, закидывая их телами убитых рабов и трупами животных. И ждали турецкой помощи — благо море было под полным контролем османов, и они могли осуществить высадку в любом из прибрежных городов, не боясь русских кораблей, благо выход из Днепра был надежно заперт Очаковым, а из Дона крепостью Азов, а Таганрог был разрушен полностью.

Вот только сейчас ситуация стала совершенно иной. Война началась неожиданно для русских — в феврале, хотя Миних знал, что начать ее должен по приказу из Петербурга в апреле.

Но татары опередили!

Момент тогда наступил крайне напряженный — крымский хан и две орды, буджакская и бугская, неожиданно ушли в набег на Подолию, и с ними столкнулась армия генерал-аншефа Румянцева, вскоре вытеснившая степных разбойников с русской территории.

При первом известии о набеге, посчитав его законным поводом к началу войны, по приказу Миниха русская кавалерия и пехота, используя заранее подготовленные магазины, всеми своими силами обрушилась на ногайские орды. Одновременно начали спешно восстанавливать Таганрог, что запрещалось делать по условиям мира.

Затем последовал поход на Очаков, закончившийся штурмом и взятием старой крепости — турецкий гарнизон дерзко отверг капитуляцию, оказал упорное сопротивление, и, по обычаям войны, начисто истреблен — взбешенные русские стрелки пленных не брали.

С паводком в лиман вышла Днепровская флотилия — около полусотни малых судов, главным образом гребных. Одновременно через устье Дона провели уже немалый флот, словно вернулись времена второго Азовского похода царя Петра Алексеевича. И вскоре русские линкоры подошли к Еникале — Керчь была взята десантом, которого османы не ожидали. И хуже того — в Черном море у Оттоманской Порты не осталось линейных кораблей и фрегатов — их спешно отправили в эскадру капудан-паши после известия о разгроме османской эскадры в Морее.

И это кардинально изменило ситуацию!

Теперь турки не могли оказать Крымскому ханству скорый сикурс, лишившись господства на Черном море, что раньше являлось огромным внутренним «озером» Оттоманской Порты.

В начале апреля русские войска обрушились на врага всеми силами. И наступали с разных направлений, не давая ногайским ордам возможности удрать, а лишь немногим посчастливилось уйти за Перекоп, побросав имущество и скот. В ханстве стали распространятся страшные слухи о гяурах, и татары, надеясь вести точно такую же войну, как раньше, принялись истреблять православных рабов.

Они предпочитали лишиться своего «законного имущества», чем отпустить несчастных невольников на волю. Известия о резне привели всю русскую армию в неистовую ярость — терпя лишения и жажду, полки подошли к Перекопу и взяли его дружным натиском. Затем армия ворвалась в Крым сразу с четырех направлений, и, кроме того, флот высадил десанты во всех значимых прибрежных городах.

И наступило возмездие!

Миних принялся основательно, по-немецки педантично выполнять наказ императора Иоанна Антоновича «полностью зачистить территорию от работорговцев и всех враждебных России элементов». Термин «зачистка» был немного непонятным, а потому фельдмаршал понял его буквально — смерть всем кто держит рабов, или убивал невольников.

А так как крымчаки занимались этими делами поголовно, то на них обрушился «меч Немезиды» — ворвавшиеся казачьи и калмыцкие полки, пылали жаждой кровной мести. И вот теперь крымчаки горько пожалели, что убили парламентера с конвоем!

Русские степняки при поддержке гусар и драгун с конной артиллерией, прошлись по полуострову частой «гребенкой» — вырубая всех, у кого находили мертвым хотя бы одного раба. Дикий ужас воцарился среди магометан, они отчаянно заметались по родной земле, но нигде не находили спасения. А когда с быстротой молнии пронеслось известие, что на Дунае чуть ли не целиком была уничтожена турецкая армия, визирь попал в плен, а крымский хан был убит, пали духом даже самые отчаянные.

Сопротивление прекратилось, тысячи крымчаков стали бежать через море на любых лодках. Сколько таких несчастных погибло во время плавания, никому не известно, но берегов Порты достигли немногие. Больше половины ногаев и татар уцелело в резне, устроенной калмыками и казаками, значительную часть взяли под охрану русские драгуны и стрелки.

Теперь участь крымчаков определилась. Они покорно тысячными толпами побрели к Керчи, усеивая скорбный путь своими телами — идти без пищи и часто без воды было трудно. Но много ли они сами кормили и поили несчастных рабов?!

Там их перевозили лодками и фелуками на Тамань, потом на Закубанскую сторону к ногаям, отправляли к горцам или в Кабарду. Тамошние князья, напуганные страшным разгромом Крымского ханства, с русскими воевать отказались — зато охотно стали продавать в рабство несчастных крымчаков, которые им были единоверцами.

Такова гримаса судьбы — десятки тысяч вчерашних рабовладельцев за недолгое время сами превратились в рабов! И теперь на собственной шкуре ощутили все «прелести» рабства!

Тут у русских есть поговорка по такому случаю, когда коту отливаются мышкины слезы!

Фельдмаршал угрюмо взирал на ханский дворец, где правили великие ненавистники русских Гиреи. С трудом сдержал подступающий к горлу гнев — сжечь бы этот вертеп, но нельзя чинить разрушения, а нарушать приказ царя Христофор Антонович даже не помыслил. А потому Миних суровым голосом отдал приказ:

— Соберите немедленно разной веры людей, лояльных нашему государству ногаев с крымчаками, а также греков, русских, горцев и прочих, как свободных прежде, так бывших в рабском положении. Пусть во всех городах Крыма бьют челом его императорскому величеству о принятии народа царства Таврического под его высокую державную руку. И подписные, а также целовальные грамоты о том немедленно составляют.

Отпустив адъютантов фельдмаршал медленно прошелся по утоптанной площадке, только пыль поднималась под его тяжелыми башмаками. Ему предстояло выехать на берег Ахтиарской бухты, куда пришли корабли контр- адмирала Сенявина, что теперь именовались Черноморским флотом. Там находились развалины древнегреческого городка Херсонеса, русские его Корсунью называли — именно здесь принял крещение равноапостольный святой князь Владимир, крестивший Русь.

Теперь на берегу обширной и величественной бухты уже спешно возводились первые строения будущего города, который император Иоанн Антонович заранее приказал возвести своим высочайшим повелением и сам дал ему имя — Севастополь…

Глава 7

Берлин

Король Пруссии Фридрих

после полудня 24 мая 1768 года

— Вот теперь «брат» Иоанн стал по-настоящему внимательным к нуждам моей бедной Пруссии!

Король уже в третий раз внимательно прочитал послание из Петербурга и еще раз посмотрел на развернутые перед ним на столе листы бумаги — с трудом нашли самую подробную карту Албании.

Фридрих с нескрываемым интересом рассматривал будущие владения своей державы. Пусть в несколько обрезанном виде — на севере Скуттари и Антивари отходили Черногории, уже занятые войсками новоявленного царя Стефана. Который, по самым точным сведениям, покойным Петром Федоровичем никак не являлся. Но вот незаконнорожденным дядей самого русского императора Иоанна Антоновича мог быть вполне — уже имелись достаточно достоверные данные.

Прусская разведка умела работать и вырвала их чуть ли не из недр сенатского архива в Санкт-Петербурге. Так что нет никаких тайн, которые не смогли бы выкрасть шпионы!

Сам Фридрих не моргнув глазом признал бы любого самозванца, если это принесло определенную выгоду. А тут пусть и «ублюдок», но все же царственной крови, и, как не крути, приходящийся ему самому родственником. А потому отправил царю Стефану тысячу ружей, несколько пушек, порох. А также направил посланника с собственноручно написанным письмом и верительными грамотами — барон очень честолюбив и большой проныра, так что разузнает вскоре, что к чему. Почти не скупясь, выделил достойные случая подарки, приложив к ним знаки ордена Черного орла — стоило проявить щедрость в столь выгодном деле.

Видимо, хитрый русский «брат» этот жест со стороны Фридриха оценил, раз уже стал учитывать пожелание родственника — а ведь родившийся у кронпринца сын приходится императору Иоанну племянником. Так что требовался подарок, и он последовал через месяц после послания польской королевы Софьи, что прежде была русской императрицей Екатериной Алексеевной, что сбежала из Голштинии в Варшаву к своему давнему любовнику королю Станиславу Августу.

«Царский подарок», что ни говори!

Хотя обставленный множеством оговорок и условий, на которые коварный русский император большой мастер. Это искренне удивляло Фридриха — либо молодой венценосный коллега умен не по годам, или умеет прислушиваться к советникам. И то, и другое плохо, но еще хуже, если все слито воедино — тогда постоянно приходится быть начеку, иначе не заметишь обмана или коварной ловушки.

— Хватит Вене Боснии с Герцеговиной, да валашских княжеств — она и так заглотила такие куски, что не переварит! Пора австрийцам и поделиться с моей бедной и несчастной Пруссией, которой тоже требуется место под жарким южным солнцем!

Задумчиво пробормотал король, продолжая разглядывать карту. Южная часть албанских земель, населенная православными арнаутами отходила к Венеции, и этот вопрос обсуждению не подлежал — царь был категоричен. Можно было подумать, что Иоанн на них сам нацелился, и уже изыскал способ, чтоб изъять владения у венецианцев. Еще несколько анклавов, небольшие пятна на карте, отдавались грекам, сербам и болгарам — на них король сразу махнул рукою — высокие горы с нищим населением, что отстояли свои деревни от турок, его не привлекали.

Зато оставшаяся территория была размером с половину Силезии, населенную исключительно албанцами — большинство составляли магометане, меньшую часть католики.

Скверно, но если есть выгода, то нужно управлять идолопоклонниками. Одно плохо — можно было бы ее с выгодой сбыть австрийцам за какие-нибудь уступки, или кому другому — но тут Иоанн уперся. Продать можно будет только России, и за ту цену, которая заранее оговорена. Иначе он палец о палец не ударит, чтобы помочь Пруссии вырвать такой жирный кусок у австрийцев.

— А зачем продавать, если самим пригодится? Пора Пруссии обзаводится территориями помимо Священной римской империи!

Вопрос завис в воздухе — озвученная мысль королю понравилась. И он принялся ее тщательно обдумывать, благо уже поговорил со знающими советниками. Те сказали, что большинство албанцев новообращенные мусульмане, и не стойки в исламе. С католиками чуть похуже, но нужно учитывать, что все албанцы прежде были ортодоксами, находясь чуть ли не тысячелетие под властью Византийской империи.

Так что если проявить должное терпение и определенную настойчивость, то можно со временем сделать всех жителей добрыми лютеранами. И еще вместе с полками перевезти туда много настоящих пруссаков, что закрепят за королевством этот край навсегда.

— Цезарцам моя Албания запрет выход в Средиземное море, если, конечно, они захотят в него выйти. И это просто замечательно! А будет еще лучше, если войти в союз с венецианцами — они нуждаются в моей поддержке. А я им пообещаю отстаивать их владения от австрийских посягательств в случае войны… Хм… Как хорошо получается!

Король задумался, и чем больше он размышлял, тем находил предложение Иоанна очень выгодным. Торговля с востоком давала большие доходы, а союз с Венецией позволял вести борьбу с Австрией почти на равных — ведь та несомненно усилится за счет оторванных от Оттоманской Порты Боснии, Герцеговины и валашских княжеств.

Война неизбежно будет, не сейчас, чуть позже — баварский трон опустеет, и свои интересы на него придется отстаивать оружием в споре с Веной. И делать это лучше в союзе с Венецией, и желательно с Польшей и Россией — их есть чем заинтересовать в случае победы. Но то дело будущего, а сейчас надо думать о настоящем.

— Пока идет крестовый поход, границы участников Священной лиги будут нерушимыми. А уж потом можно и пересмотреть кое-какие условия. Нужен флот?! Ерунда — русские его построили, что помешает сделать это и нам, благо есть ганзейцы, а они пусть и торговцы, но мореходы. К тому же помогут венецианцы — а я им гарантирую сохранность земель на Адриатике. И главное — Англия мой союзник — поможет мне создать свой флот на Балтике, в противовес русскому и датскому.

Король посмотрел на другую карту — на ней была изображена огромная Оттоманская Порта. А раз будет объявлен крестовый поход, то Франция не станет явно выступать на стороне турок, а значит, есть возможность прямого участия в разделе османской державы. И это в первую очередь Сирия — цель похода Фридриха Барбароссы. Иоанн признает за ним претензии на нее, но требует строго соблюдать права православных.

— Я буду участвовать в походе, как только получу Албанию! Русские и англичане помогут перевезти войска, а потом подумаем и про Палестину. Но сейчас албанцы меня занимают больше…

— Мой король! Барон Остен-Сакен!

— Зови, я его всегда жду!

Ответив секретарю, Фридрих немедленно закрыл разложенные карты — никогда нельзя показывать интерес к делам даже доверенным людям. И тут вошел барон, побритый, в кирасирском колете — только лицо уставшее и загоревшее под южным солнцем.

— Мой король, я принес известие — а радостное оно или неприятное, судить вам. Османская армия числом в двести тысяч человек полностью разгромлена русскими на реке Прут, что впадает в Дунай. Разбежалась в панике, побросав все оружие…

— Я был о них лучшего мнения, жаль, ошибся, — чуть слышно пробормотал Фридрих, слушая барона.

— Великий визирь пленен, крымского хана убили, его татар истребили, янычары полегли все — русские никого в плен брать не стали. Я видел все собственными глазами — с шестисот шагов стрелки расстреливали конницу и пехоту вот этими пулями, — барон положил пулю, но не обычную, круглую, а коническую, отлитую из свинца. Король ее взял пальцами, покрутил:

— Как интересно! Я слышал, что подобные штуки появились у черногорского царя и отправил туда посланника.

— Они уже есть у австрийцев, мой король. Кто-то из бока-которцев доставил им эти пули.

— Теперь они будут и у нас — я прикажу их отливать незамедлительно. Благодарю вас за известие, барон! Всякая победа над магометанами должна радовать христианские сердца. Одно плохо, что русские вооружили этими пулями всю армию, причем меня не поставили в известность шпионы, как было раньше.

— Пули раздали по полкам в запечатанных ящиках сразу с началом войны, ваше величество, вот и оплошность. И еще одна новость — в Морее русская эскадра сожгла турецкую бомбами, начиненными «греческим огнем»! К сожалению, украсть одну такую бомбу не получилось — матросы хранят секрет, и подкупить предателя не удалось.

— Ничего страшного, зато теперь мы знаем, что зелье Калинника существует, пусть и у русских. Я на личной встрече со своим «братом» Иоанном уговорю его поведать мне сию тайну. Есть доводы, к которым даже он прислушается. Я вами доволен, полковник!

Барон откланялся и вышел — Фридрих задумчиво проводил его взглядом, а как только дверь в кабинет закрылась, расхохотался:

— Хорошая стать у курляндца — будущий польский король обязан будет этим своему настоящему отцу. Да, Фике никогда не хочет рожать наследников престола от венчанных мужей!

Отсмеявшись, Фридрих прошелся по кабинету в задумчивости, размышляя негромко вслух:

— А ведь это не все пакости, что придумали русские, а потому с ними надо дружить, но блюсти и свою выгоду. Ладно, польское королевство делить больше не будем, лет через десять шляхта сама его развалит, вот тогда придет наш час. Интересы Иоанна в Мекленбурге признаю, но Брауншвейг будет со временем моим! Пусть забирают, как и шведскую Померанию, если выкупят. Больше точек конфликта нет — откупился паршивец албанцами. Грешно думать, но русский царь ведет себя как еврейский меняла, и всегда к своей выгоде. Может, его бабушка и согрешила…

Глава 8

Константинополь

Султан Мустафа III

утро 25 мая 1768 года

— Аллах Всемогущий, какие испытания ты посылаешь правоверным! Чем мы пред тобою провинились?!

Такие горестные восклицания были слышны в Стамбуле, а так турки называли захваченный ими в 1453 году Константинополь, все последнюю неделю, как прискакали первые гонцы с разгромленной армии великого визиря. Вчера появились и первые беглецы в оборванных и запыленных одеяниях. Несчастные за две недели проделали на одном дыхании долгий путь в сто двадцать ферсахов, или четыре сотни миль по счету английских нечестивцев. В ужасе храбрейшие воины султана бежали от реки Прут, где московские гяуры устроили кровавое пиршество, до берегов Босфора, к подножию величественной Ак-Софии.

Лязгая от страха зубами, воины рассказали ужасные новости — русские стреляли из своих ружей с семи сотен шагов. Причем невероятно точно — янычары валились тысячами под градом пуль. Но держались храбро, пока не погибли все как один — русские их в плен не взяли.

Не иначе как злое колдовство создано на погибель правоверным. Ведь всем известно, что три сотни шагов для такой стрельбы запредельная дистанция, причем попасть со столь большого расстояния можно только чудом в цель размером со слона.

Никак не меньше!

А еще всех потрясла гибель крымского хана и его храбрых воинов — их истребили картечью и огнем тех же ружей. А затем тысячи казаков продолжили избиение доблестных воинов — спаслись только те из них кто вовремя сбежал с поля боя, спасая свои жизни. Но московиты для вящего позора взяли в плен огромные скопища трусов, что попросили пощады — среди них оказался великий визирь. И всем жителям стало ясно, что этот сластолюбец, привыкший к роскоши, является предателем.

Называлась даже огромная сумма в сто тысяч золотых курушей, которые заплатил московитский царь за подлую услугу визирю, и тот завел ничего не подозревавших янычар в западню. А многие говорили, что всю армию — и этому предположению верили больше.

Кому султан вверил войско?!

И паши тоже предатели — ведь им визирь на глазах у всех подарил перед боем по шубе! Ясна суть подарка — в них в холодной Московии предателям будет тепло!

Но черные дни несчастий обычно долги, и страшные новости обрушились на несчастных жителей столицы Оттоманской Порты, и, казалось, не будет конца вестникам горя!

В тот же день от берегов солнечного Крыма прибыли фелуки с потрясенными татарами и ногаями, что забрав жен и детей, отправились в страшное, полное невзгод плавание. Они рассказали, что страшный Миних-паша, с грозными московитскими полками ворвался в Крым, предавая всех жителей мечу, а города пожарам. А еще с ним пришли многие тысячи ненавистных разбойников — казаков — что голодной саранчой досаждали долгие десятилетия и даже столетие правоверным. Вот от них ждать жалости не приходилось — и участь горькую крымчаков можно только оплакать.

А еще они рассказывали, что в море появились русские корабли, которых не бывало прежде. Они прорывались к пристаням сонных крымских городков, высаживая десанты и не давая ни малейшей возможности бежать несчастным на фелуках.

Эта новость всех оглушила — многие робкие жители поспешили выехать из столицы, страшась увидеть на Босфоре белые паруса русских кораблей. А ведь один такой многопушечный корабль приплыл семьдесят лет тому назад — но на нем прибыл русский посол просить мира, испугавшись грозного взгляда повелителя всех правоверных.

Однако жители утешали себя давним зрелищем могучего османского флота в Мраморном море — корабли пошли к Дарданеллам, чтобы там сокрушить наглого разбойника Алек-пашу, что осмелился вызвать возмущение в Морее, и даже нанести поражение небольшой османской эскадре. Теперь его участи не будут завидовать даже мертвецы — на всех площадях долгими часами, и в яростных спорах, обсуждали — какой мучительной казни предадут московитского нечестивца.

А потом эскадра капудан-паши, могучего Дамат Мелек Мехмед-паши, зятя султана, войдет в Черное море и истребит всех гяуров, что осмелились в него войти. Этому верили все без исключения, страсти немного улеглись, и жители заснули тревожным сном.

Под утро прибыли самые горестные вести — беглецы разнесли страшное известие, разбудившее город и потрясшее всех его жителей. Оно было немилосердно в своем ужасе.

У Блистательной Порты больше нет флота!

Он сгорел в страшном пламени, стоя на якорях после победного боя с Алек-пашой. Коварные гяуры, не имея сил одолеть правоверных в открытом бою, прибегли к коварству, применив ночью давно забытый всеми «греческий огонь» — видимо сам шайтан поведал московитам тайну его изготовления на погибель всем честным мусульманам.

Страх перед Алек-пашой и боль утрат родили праведный гнев — всем стало ясно, что в бедах виноваты христиане, греки и армяне, которых много жило во все времена. Жители высыпали на улицы, дервиши крутились между ними, говоря страшные пророчества. Все разразились проклятиями, сжимая кулаки от гнева — в Стамбуле вызрел очередной погром христиан, безжалостный и скорый. Все носители крестов должны быть умерщвлены, и тогда османская армия и флот снова начнут побеждать.

Именно эти ужасные крики, прокатившиеся по городу, донеслись до султанского дворца Топкапы, где под утро тревожным сном задремал повелитель Блистательной Порты.

Мустафа поднялся, прислушался — ему стало ясно, что в городе назревает погром христианских кварталов, предотвратить который он не мог, даже если бы сильно захотел. Но посольства правитель Стамбула каймакан обязательно убережет — часть янычар, султанской гвардии кыпыкулу, и сипахов — тяжелой кавалерии, осталась в столице. Их хватит для охраны дипломатов, и так арест русского посла вызвал нехорошие слухи, что отразилось на поставках оружия из Франции.

Как никто другой султан Мустафа понимал, что воевать с Россией Порта сейчас не в состоянии. Стране настоятельно нужны реформы, какие давно провели европейцы, и даже вечно битые османами московиты. Но любые попытки их провести вызывали полное неприятие среди улемов и янычар — не учитывать настроение последних было смертельно опасно. Уже было много случаев когда визири, а то и сами султаны кончали жизнь скверно, когда янычары выносили на площадь свои большие барабаны. И под их стук начинался мятеж, к которому сразу примыкала городская чернь. А страна получала новых членов Дивана (правительства), которых возглавлял визирь, привлекший наибольшие симпатии янычар.

Война началась совсем не так, как рассчитывал султан — на Балканах и в Морее ширилось восстание гяуров, отвлекая последние резервы. Русская армия захватила все крымское ханство, главное войско разбито на Пруте. Он подписал фирман, собирая всех мусульман в Малой Азии — не пройдет и недели как первые десятки тысяч собранных воинов подойдут с востока и переправятся на западный берег Босфора. Через месяц будет новая армия, что уничтожит московитов до одного, освободит Крымское ханство и пойдет походом на Киев, как сто лет тому назад.

Пусть нет флота — но он будет построен!

А на Крым можно пойти и сушей, а от набега вражеских кораблей столицу уберегут мощные береговые батарее на берегах Босфора и Дарданелл — там есть бомбарды, что метают мраморные ядра столь великого веса, что пятерым крепким мужчинам не поднять…

Султан прислушался — крики, призывающие громить христиан, превратились в тоскливый вой насмерть испуганных шакалов. А потом донеслись со всех сторон панические вопли, что слились в самое ненавистное для Оттоманской Порты имя.

— Московиты!

— Спасайтесь!

— Нас всех истребит Алек-паша!!!

Мустафа выбежал на балкон и остолбенел от ужасающего зрелища — по лазурной глади Мраморного моря к городу плыли многие десятки, если не сотни кораблей под белыми парусами…

Глава 9

Константинополь

Министр Военной Коллегии

Главнокомандующий

фельдмаршал Миних

полдень 3 июня 1768 года

— Господа служители воинские, великой державы нашей! Константинополь наш — на Святой Софии снова будет водружен сияющий крест! И более никогда и никем он снят не будет во веки веков! Не думал, что доживу до такого счастья на старости лет!

Фельдмаршал Миних прослезился, промокнул глаза платком. Затем выпрямился во весь свой отнюдь немаленький рост, и войска сразу ощутили, что Христофор Антонович отнюдь не старая развалина, а настоящий главнокомандующий самой могущественной армии христианского мира.

Офицеры и солдаты машинально подтянулись, понимая, что наступил исторический момент. Миних обвел генералов пронзительным взглядом, и неожиданно крикнул на всю мощь своих легких таким голосом, что перекрывал порой звуки пушечной стрельбы на поле боя:

— Императору и самодержцу Всероссийскому и Византийскому Иоанну Антоновичу грянем «УРА»!

Всколыхнулся строй солдат Апшеронского полка в своих знаменитых красных сапогах, в которых они проделали долгий победный путь от Морее к берегам Босфора. И грянуло раскатистое воинское приветствие, воодушевляющий на славные подвиги клич:

—У-Р-А!!!

Салютуя победителям, выстрелили пушки, расставленные у стен — белые пороховые клубы поплыли в знойном воздухе. С огромных кораблей, что стояли в Золотом Роге, тоже послышалось громкое «ура» — моряки самозабвенно кричали, и так громко, что этот клич, казалось, услышал весь огромный город, раскинувшийся на обе стороны бухты.

А затем грянул ЗАЛП!

От рева корабельных орудий кое-где разлетелись стеклянные витражи, птицы поднялись со всех деревьев и устремились прочь от нахлынувшего на них ужаса. Когда дает полный бортовой залп один линкор — это страшно и громко, но когда палит одновременно вся эскадра, то чудовищный грохот прижимает людей к земле.

— Кирие элейсон!

Многие тысячи греков и армян, испытывавших безмерную радость, что так вовремя прибывшая русская эскадра спасла их от неминуемой безжалостной резни, разразились молитвенными криками. Яркое солнце отражалось бликами от золотых торжественных одеяний многочисленного духовенства — сам патриарх благословлял победителей…

— Господа генералы и адмиралы! Компания еще не закончена, а потому следует ее достойно завершить, дабы ни у кого в европейских странах не осталось сомнений, что возрождение Византийской империи под скипетром российского императора Иоанна Антоновича есть свершившееся дело, которое никогда и никем не будет отвергнуто! Мы победители, и этим все сказано, нужно только закрепить плоды нашей славной виктории!

Фельдмаршал остановился и перевел дыхание, затем продолжил говорить таким же властным и негромким голосом:

— Я, как министр Военной Коллегии и главнокомандующий, получаю от государя-императора списки именных указов о даровании чинов и наград. А посему озвучу оные, пока грамоты с орденскими знаками и патенты идут до награжденных. За победы в Морее и уничтожение османского флота в заливе Наполи ди Романья, в полные адмиралы произведен командующий эскадрой Григорий Андреевич Спиридов с дарованием графского титула. И с назначением командовать всем русским флотом на южных морях.

Миних с усмешкой посмотрел на побагровевшего от оказанной чести адмирала. И добавил главное:

— И награжден Григорий Андреевич за столь славную победу орденом святого Георгия, победоносца и великомученика, третьего класса. За успешные действия флота и умелое командование оным во время экспедиции, еще и императорской короной с бриллиантами и мечами, к имеющемуся у него кресту Владимира второй степени.

— Положу живот свой на алтарь Отечества!

Только и смог сказать моряк, у него перехватило горло. А фельдмаршал медленным и невыразительным тоном поведал о других наградах присутствующим морякам.

— Командоры Грейг и Барш производятся в контр-адмиралы и награждаются командорскими владимирскими крестами с мечами на оных, чин вице-адмирала нашего флота даруется Джону Эльфинстону с таким же орденом. Списки награжденных по эскадре огласить нынче на всех кораблях флота нашего и вручить награды, которые получить в моем штабе. У меня имеются офицерские и кавалерские георгиевские кресты, и также владимирские от оных степеней и рыцарские, коими от имени нашего императора имею полное право награждать.

Миних остановился, перевел дыхание — все видели, что старый фельдмаршал сильно устал.

— Отличившихся в сражении у Хиоса и Чесмы награжу сам, в командорские али адмиральские чины и более высокими степенями орденских знаков наградит его императорское величество по моему представлению. Особенно проявившиеся себя в сражении офицеры есть?

— Да, господин фельдмаршал, — немедленно отозвался Спиридов. — Прошу ваше сиятельство наградить капитан-лейтенанта Розена, что запалил османский флот в Чесменской бухте своим брандером. А также лейтенанта Ильина, подорвавшего миной линейный корабль неприятеля.

— Розен? Опять решил брандером баловаться?! Он ведь в морской пехоте служит, как мне помнится.

Старый фельдмаршал обладал прекрасной памятью, несмотря на очень почтенный для любого военного возраст.

— Чин капитана второго ранга и офицерский крест святого Георгия — достойные героя награды, так как владимирские кресты с мечами он уже имеет. Капитан-лейтенанту Ильину, кроме чина этого, владимирский рыцарский крест с мечами жалую. Без награждения оным знаком, дать георгиевский офицерский орден не имею права, а токмо может сам император достойного отметить столь высокой боевой наградой.

Миних остановился, нарочито показывая усталость и постоянно искоса подсматривая за Орловым — на лице Алехана все время проявлялась целая гамма чувств от непонимания до яростной надежды. Будто вопрос немой проявлялся, написанный большими буквами — «а меня почто забыли — я ведь всеми командовал»?!

— За заслуги перед державой Российской, уже произведенному в чин генерал-аншефа князю Орлову, даруется к титулу наименование Морейского. В честь греческих земель к России присоединенных с боем! А также Большой крест Владимирский с мечами — первая такая награда среди кавалерства отечественного на моей памяти!

От слов Миниха лицо Алехана побагровело от непомерного честолюбия еще молодого человека, едва перешагнувшего через тридцатилетний рубеж прожитых лет.

— Князь Орлов-Морейский назначается наместником всех обширных земель греческих, о коих обязан заботу неустанную держать, а неприятеля из них всячески вываживать.

— Выполню все в точности, господин фельдмаршал, — Орлов наклонил голову перед волей императора. За последний год прежний Алехан куда-то исчез, а молодой задира, на взгляд Христофора Антоновича, превратился в зрелого государственного мужа, которому нужно доверять любое дело. И можно быть твердо уверенным, что оно будет выполнено с тщательностью и неусыпным на то вниманием.

— Дивизии князя Долгорукого оставаться в окрестностях Константинополя до заключения мира с османами гарнизоном крепким. Берега проливов взять под твердое попечение, а с восточной стороны укрепить редутами и шанцами, сняв для них все османские пушки. И турок близко не подпускать, дабы свободу плавания наших судов по Босфору и Дарданеллам полностью обеспечить. Флоту нашему в той защите активно участвовать и сикурс всяческий постоянно оказывать.

Князь Василий Михайлович и адмирал наклонили головы, а Миних задумался. Сил недоставало. Несмотря на дьявольскую предусмотрительность Алехана, собравшего и отправившего свыше полусотни транспортов для перевозки русских войск к берегам Крыма и Дуная, пока линейные корабли высаживали десант в турецкой столице.

Для плавания хватило восьми дней — на суда сажали крымские батальоны и полки князя Долгорукого, так как организованного неприятеля на полуострове не осталось — был полностью истреблен. На Дунае на транспорты спешно погрузились части дивизии генерал-поручика Александра Суворова, взявшего турецкую крепость Измаил с хода.

Всех, понятное дело, не смогли забрать, но к концу месяца обе дивизии в полном составе уже прибудут на берега Босфора. А там и иные подкрепления придут — от Очакова и Азова. К тому же сераскир в Бендерах, потрясенный разгромом армии визиря, капитулировал, и Панин все же взял крепость — теперь можно смело рассчитывать в планах на третью дивизию. А осадный парк направить на дунайские крепости рекою, если гарнизоны вздумают сопротивляться — такое не исключалось.

Взятие русскими войсками Константинополя в корне изменило ход войны — теперь турки во Фракии и Валахии иметь поддержку не могли, ибо через проливы собранные воинства переправиться никогда не смогут. И как бы не сопротивлялись гарнизоны, они обречены — весь огромный православный край восстал против трех векового османского владычества. Остановить ярость местного населения, пережившего не одну резню, или хотя бы сделать ее менее страшной, не удавалось.

Так что османы предпочтут сдаться русским на милость, спасая свои жизни. И не удалось найти сбежавшего на запад султана Мустафу — он мог скрыться в одной из крепостей. Флоту уже был отдан приказ задерживать абсолютно все фелуки и лодки — бегство султана в Малую Азию недопустимо и нужно схватить Мустафу как можно скорее.

— Александр Васильевич, вашей дивизии надлежит немедленно вступить в восточную Фракию на Адрианополь. Вражеские войска везде громить, местное население под державную длань императора Иоанна Антоновича подвести. Но главное — султана Мустафу изловить живым, нельзя терять времени, стервец сбежать может, али убьют некстати…

Договорить фельдмаршал не успел — сорокалетний, щуплого сложения, генерал уже стремительно выскочил из кабинета визиря, где шло заседание военной консилии, приняв взмах руки Миниха за разрешение немедленно покинуть совещание.

Христофор Антонович внимательно посмотрел на посла Обрескова, счастливо вызволенного из тюрьмы — усталый и посеревший, он выглядел счастливым — видимо прощался с жизнью, когда в камеру вошли янычары. Но его не зарезали, наоборот, подхватив под руки, спешно доставили на двор голландского посольства, ухитрившись миновать идущие схватки между восставшим православным населением и турками.

Для Алексея Михайловича было особое назначение, которое должно повлиять на возрождение Византийской империи, но под российским скипетром — и щекотливое дело требовалось исполнять немедленно…

Глава 10

Белград

Наместник императора Иоанна Антоновича

Генерал-поручик и кавалер

князь Юрий Долгорукий

полдень 3 июня 1768 года

— Люди! Да будем мы навеки связаны с русским народом! И доколе будет жив хоть один серб — исполним эту клятву! Навеки!

— Навеки!!!

Единым слитным криком отозвалась вся площадь, забитая народом от края до края. Стефан, ныне ставший царем сербов и черногорцев, выбранный им на всенародном вече, поднял руки и площадь стихла. Вскоре наступила полная тишина, слышалось только напряженное дыхание десятков тысяч людей, что пришли со всех окраин сербских земель.

— Над нами есть только один государь! Великий император Всероссийский, ныне ставший императором Византийским — освободивший Константинополь от османских поработителей и водрузивший крест на Святой Софии! Да будем верны ему и его детям, внукам и правнукам до скончания века! Да будут слиты сербы и черногорцы в одну большую семью с великим русским народом! И нам более не будут страшны ни одни враги, сколько бы их сюда не пришло — найдется земли, чтобы всех поработителей похоронить здесь! Да будет так!

— Да будет так!

В едином порыве забурлила вся площадь — люди ликовали, не сдерживая радости и слез. Еще бы — вот уже как неделя, как власть османов в Белграде рухнула, будто сваленное ураганом трухлявое дерево. Такова была неимоверная сила известия о грандиозном разгроме турецкой армии на Дунае русскими войсками.

Сербия поднялась в едином порыве, узнав, что русские и черногорцы спустились с гор и начали победоносное наступление на Белград. Восстание разом охватило всю страну — османы уничтожались беспощадно, везде где их настигали повстанцы. Спасало магометан лишь то, что многие согласились принять православие, особенно отступники из «новообращенных». Остальные бежали из страны, куда глаза глядели — главным образом в Косово и Боснию, немногие в Албанию и южную Фракию. В Валахию беглецов почти не было — там наступали победоносные русские войска, гонящие перед собой рассеянные османские скопища.

Турецкий гарнизон в великом страхе перед яростью повстанцев затворился в старой цитадели. Однако стоило войти в Белград колоннам русских и сербских солдат, в запыленных мундирах, так тут же османы прислали парламентера, соглашаясь на сдачу в плен.

Князь Долгорукий лично принял капитуляцию от паши, разоруженные турецкие аскеры вместе с семьями отправились в притихшую Боснию под конвоем, где нашли временное пристанище. Немедленно стали собирать всенародное вече — в Белград потекли людские потоки, казалось, что все сербы собрались в не столь и большом городе.

Вчера пришло ошеломляющее известие — русская эскадра под командованием многим известного воеводы, князя Алексея Орлова отбила у турок Константинополь. Султан Мустафа в великом страхе сбежал из города, бросив гарем и всех своих родственников на произвол судьбы. Теперь всем стало ясно, что с многовековым османским владычеством покончено — однако споров о власти не произошло.

Кандидатура черногорского царя Стефана, которому уже присягнули сербские селения в Боснии, Косово и Метохии, которого благословил и венчал на царство печский патриарх, была встречена всеобщим одобрением. Тем более, с ним сам наместник русского императора на землях сербских и черногорских князь Долгорукий, символизирующий своей персоной венценосную особу Иоанна Антоновича.

Дискуссия среди знатных сербских родов оказалась короткой — раз царь Стефан царственных русских кровей, то лучшего и не нужно, междоусобицы в борьбе за власть боялись все.

Константинополь взят русским императором, то теперь Иоанн Антонович является восприемником кесарей Византии, и право на ромейский престол у него полное и абсолютно законное, и никаких сомнений тут быть уже не может. Посему сам царь Стефан и весь его объединенный народ должны немедленно присягнуть императору Иоанну на верность и просить принять под державную руку.

В какое-то мгновение весь город облетела звонкая фраза, вызвавшее всеобщее ликование — «нас и русских тридцать миллионов, с нами Бог — так кто против нас?!»

Высказывание повторялось на все лады всю ночь, люди сидели на улицах и площадях, ибо места в домах не было — таков был приход чуть ли не всего народа. Люди терпеливо ждали царя.

С первым солнечным лучом Стефан вышел на площадь в сопровождении наместника при ленте и орденах, с русскими офицерами и иностранными посланниками. Патриарх торжественно благословил монарха, священники в праздничных ризах создавали благолепие.

Князь слушал царя с нескрываемым интересом, хотя вчера они серьезно обговорили все моменты грядущего события, эпохального в жизни двух братских народов. Стефан говорил напористо и убедительно, его слова принимались как откровение, и впитывались всей душою. И теперь царь снова поднял руку, призывая всех к молчанию.

— Преклоним свои колени перед великим императором Всероссийским и Византийским — Святым Иоанном! Этого часа наш народ терпеливо ждал долгие века, в кровавом ужасе османской ярости — и Спаситель услышал наши молитвы, даровав Освободителя!

Князь Долгорукий ошеломленно застыл — собравшиеся люди опустились на колени, хотя казалось, что яблоку негде упасть. Остался стоять лишь он и иностранные посланники. Юрий Владимирович понял, что от него ждут слова, как от персоны, представляющей императора. А потому князь шагнул вперед и громко, насколько мог, заговорил:

— Милостью Божьей, император и самодержец Всероссийский и Византийский, благоверный Иоанн Антонович берет народ сербский и черногорский, православный клир и храмы, землю и горы под свое высокое покровительство! А правителем сербским и черногорским, по воле императора нашего, да будет царь Стефан. Это сказал я, наместник сербский и черногорский, поставленный волей императора, князь Юрий Владимирович из рода Долгоруких, генерал-поручик российской армии и кавалер ордена святого Александра Невского! И порукой в том Господь наш! Аминь!

— Аминь!!!

Площадь отозвалась единым словом, и князь радостно выдохнул — присяга состоялась. Патриарх и священники благословили народ, и тут царь Стефан поднял свою руку:

— Сербы! Русские пришли к нам на помощь! Но у наших братьев дома есть матери, жены, сестры и дети — и каждый убитый нами турок не убьет русского. Османы стоят великой силой в Приштине, на Косовом поле палатки их войска! Народ мой! Поднимемся все разом на великую битву, как поднялись наши предки, не боясь погибели за родной край! Но сейчас мы сами сокрушим врага, что причинил нам много горя, изгоним его из родной земли! С нами русские и черногорцы — идите в их полки, получите оружие, и благословит нас патриарх на битву! Ибо грядет отмщение!

— Грядет!

Под благословление патриарха сербы стали быстро расходиться с площади, было видно, что настроены они крайне решительно, и в баталии будут сражаться яростно и самоотверженно.

Князь в успехи объединенной армии не сомневался — против пятнадцати тысяч магометан будет выставлено втрое большее воинство, половина которого закалена в боях, достаточно хорошо обучена и вооружена. И сама способна разгромить врага — но общая на всех победа объединит народы куда крепче цепей!

Юрий Владимирович повернулся к своей свите — на лицах русских, сербских, черногорских офицеров решительность и уверенность в полной победе над врагом. Которцы и рагузцы во главе с ректором также настроены крайне решительно, особенно последние — Совет республики с народом присягнули на верность императору Иоанну Антоновичу, приняв его высокое покровительство. Три десятка малых боевых кораблей должны отправиться в Архипелаг, а две тысячи рагузцев вместе с русскими и черногорцами уже вторглись в Герцеговину, освобождая христианские селения…

Глава 11

Санкт-Петербург

Иоанн Антонович

после полудня 16 июня 1768 года

— Александр Алексеевич, нужно немедленно организовать всенародное празднество во всех городах нашей державы. И пусть двадцать четвертое число мая будет отмечаться благодарственными молебнами — с этого дня мы стали воистину «Третьим Римом» и четвертому уже никогда не бывать. Казна оплатит праздник, хотя…

Нет, не стоит — идет война, а денег никогда не хватает, их не бывает много. Думаю, столичные жители наши сами найдут рублей, чтобы столь великую победу отметить. Но по всем церквям немедленно службы начать, и колокольный звон торжественный.

— Немедленно распоряжусь, государь, депеши отправлю градоначальнику и митрополиту!

Генерал-прокурор князь Вяземский поклонился, и с радостным выражением на лице покинул кабинет.

Иван Антонович лихорадочно потер ладони — известие о взятии Алеханом Константинополя оглушило. Хотя в глубине души он постоянно надеялся на дерзость Орлова, всячески подталкивая князя, и потворствую замыслам. И получилось то, что в реальной истории тоже могло произойти.

Но тогда не срослось…

«Так, все складывается как нельзя лучше! Как хорошо, что я не приказал придавить сестрицу Катеньку и циклопа Алешеньку — дела с их помощью складываются просто великолепно. Но говорить о том нельзя, чтобы не сглазить — нужно быть осторожным даже в мыслях.

Теперь Константинополь мой по праву победителя — и никому его не отдам, не вырвете!

И византийское наследство станет целиком моим — делиться им ни с кем не собираюсь, но часть все же придется отдать. Жалко до слез — такая у меня натура. Хорошо, что на время — пусть для меня все обустроят, а я потом у них «подарки» и отберу. Благо мысли давно есть на этот счет, как «лохотрон» провести и забрать нужное».

Иван Антонович закурил папиросу и принялся размышлять. Взятие Константинополя флотом резко меняло весь стратегический расклад. Теперь турки не могли использовать свой людской потенциал — флота у них благодаря стараниям Спиридова совсем не осталось. А для постройки новых кораблей и обучения команд нужно время, которое османам никто не даст. Все верфи требуется разгромить и высадить десанты, особенно там, где в большой массе живет христианское население.

— Поймать султана Мустафу и навязать ему мир на своих условиях. Впрочем, уже не важно — позиции сторон сейчас определились четко. А византийским императором меня признают все члены Священной лиги! А иначе я их с приобретениями обломлю, благо войска заняли огромную территорию. А воевать со мной никто не захочет — чревато это сейчас, пусть вначале на конические пули перейдут!

Император усмехнулся, представив, какие пойдут разговоры. Но Като права — каждый будет стремиться получить свое, и будет договариваться с ним по отдельности. А крупье в рулетке всегда останется в куда большем выигрыше, чем все сидящие за столом.

Не играйте с казино в азартные игры — мираж приобретения буден рассеян тем болезненнее, чем дольше вы сидите за игральным столом! И тем больше у вас шансов, что вы просадите выигрыш!

Пруссия уцепится за Албанию, но в этом то и будет состоять подвох — бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Местные жители «новообращенные мусульмане», их будет нетрудно вернуть в лоно православия — арнауты свое дело рано или поздно сделают.

Король Фридрих согласится на требование сохранять права ортодоксов — прекрасно понимает, что его первая колония будет стиснута со всех сторон византийскими, да отбросить флер в сторону и говорить прямо — российскими владениями.

А дернется — их сразу потеряет!

«Цезарцы получат Боснию и Валахию, а вот Герцеговина моя — тут я упрусь, там православных сербов и черногорцев больше половины населения. Молдавия пойдет в качестве разменной монеты при будущих торгах, когда «баварец» благополучно помрет.

Торопить его мы не будем — надо хорошо собраться с силами. Коалиционной войны против себя сразу на четыре фронта цезарцы не выдержат — так что дражайшая «маменька» скоро на себе узнает, что безграничные аппетиты вредны для здоровья».

Иван Антонович закурил еще одну папиросу — ему было пакостно на душе. Он уже привык притворяться и улыбаться, но знал, что ни одно соглашение выполнять не будет, если ему оно не выгодно. И старался заранее внести в него множество пунктов, часть из которых и могла послужить оправданием разрыва соглашения.

Прибегать к вероломству можно и нужно, но желательно реже — о репутации заботиться тоже надо!

Мысли вернулись на дела насущные и как всегда первым делом к финансам. Сейчас положение России более чем устойчивое, тем более последние, особенно громкие победы вызывают у всех оптимизм — особенно у иностранных торговцев. Венецианские банкирские дома готовы вкладываться немалыми средствами — их очень привлекает торговля с Персией по Каспийскому морю. Да и гешефт на русских товарах, где они выступают посредниками (великое дело репутация) получают немалый.

Ассигнационный рубль равен серебряному в расчетах, тем более что свободно обменивается на империалы из дукатного золота, что чеканят постоянно. Но тут уральское и первое витимское золото сыграло свою благодатную роль — все европейцы хорошо знали из газет, что его запасов хватает на обеспечение курса рубля.

Как хорошо иметь богатую на недра Сибирь!

Ходовая монета из «русзильбера» ценится населением — алтыны, гривны и полтины берут охотно, благо они по весу и виду полностью соответствуют серебряным монетам, что раньше ходили в обороте. Да и латунные копейки, деньги и полушки пользуются популярностью за счет блеска — таким доверия больше и фальшивомонетчики без работы пока маются, не в силах разыскать никель и цинк.

Мельхиор, уже названный «русским серебром», стал очень популярным после того, как в царских дворцах появилась хорошо изготовленная посуда. Одно плохо — мороки с ним больше, а добыча никеля в Печенге идет в раздражающе малых количествах. Да и перевозка до Онеги через Белое море, а потом через леса на повозках по «государевой дороге», проложенной Петром Великим для своих фрегатов, до Олонецких заводов, оказалось достаточно хлопотным делом.

Лет через пять потребности в монетах станут полностью перекрываться, а через десять и в посуде, на которую сейчас уже спрос неимоверный — многие русские дворяне и купцы мечтают приобрести «дворцовые приборы», как у самого императора.

Запасы золотых монет и серебряных рублей более, чем достаточны, чеканка идет постоянно, а вот в обороте внутри страны они практически отсутствуют. Налоги и подати собираются исключительно ассигнациями, в них идут все расчеты. Драгоценные металлы перестали играть свою роль во внутренней торговле, за исключением пока еще редких монет из уральской платины. «Четвертаки» в 25 рублей буквально «вымывались», оплата ими сборов давала льготу.

А так все просто!

Желаешь обменять билеты на золото — нет проблем — казначейские кассы сейчас во всех губернских и во многих уездных городах. Но вот расплачиваться золотом запрещено — будь добр, разменяй обратно на бумажный рубль, и чем чаще такие операции у тебя будут, тем услуга станет дороже. А фискалам попадетесь на незаконных операциях — проблемы появятся уже со стороны казначейства.

Одно плохо — ассигнации хотя и печатались качественные, защитой обеспеченные в виде водяных знаков и вплетений, но уже находились умельцы, что старались их подделать. Причем исключительно крупного достоинства в 25 и 10 рублей, впрочем, на них аферисты и попадались. А наказание за такое преступление одно — конфискация всего имущества не только у фальшивомонетчика, но и у его родных. И для всех путешествие за казенный счет в Сибирь — кому на каторгу, кому в ссылку.

Так что успевали донести на родственников, если замечали у тех лишние деньги, каковые честным путем не могли быть получены. Потому Тайная экспедиция пока срабатывала на опережение — доброхотов хватало…

— Ладно, денег на войну хватит, пугачевщины не будет — наш друг Емельян сейчас личную охрану «дядюшки» возглавляет. А вот княжна «Тараканова» утопла сердечная — зачем в воду лезть, если плавать не умеешь. Да еще со связанными руками и камнем на ногах.

Иван Антонович зло ощерился — он делил самозванцев на две категории — полезных и вредных. Появилась в одном из германским городов некая фройлян Франк, брачная аферистка. Да и ляпнула сдуру, что дочь императрицы Елизаветы Петровны. Но Голштиния рядом — надо было подальше от нее подобные экзерсисы проводить. Немцы на русской военной службе дотошные сверх меры — быстро выяснили, что к чему и оказались не сентиментальными, выкрав итальянку и допросив девицу с пристрастием. Искали след вражеской спецслужбы и не найдя оного, поступили согласно инструкции — концы в воду.

«Еще один грех — она даже себя «Таракановой» объявить не успела. А может еще одна появится — тогда и подумаем, другие инструкции дадим. Может быть, и для дела используем. Ведь правильно говорят — в разведке нет отбросов, только кадры!»

Иван Антонович прошелся по кабинету, размышляя над европейской политикой. Требовалось ехать в столицу «Галицийского королевства» город Львов — а там провести приватные беседы с польской четой и прусским королем Фридрихом. А потом общие переговоры с членами Священной Лиги, число которых едва удалось удержать от резкого увеличения, хотя некоторые страны пришлось принять — слишком они влиятельны и сильны, чтобы отказать им в увлекательном деле — дележке наследства бывшей империи ромеев, ставшего достоянием османов.

Крестовый поход оно дело такое! Хлопотное…

Глава 12

Львов

Король Польский

Станислав IIАвгуст

полдень 18 июля 1768 года

— Вот скажите, мой дорогой брат, Великое княжество Литовское и Русское было собственностью королевства Польского, или эти два государства состояли в унии?

Голос Иоанна Антоновича прозвучал настолько безмятежно, и в то же время вкрадчиво, что Станислав Август насторожился — таким тоном русский император говорил только тогда, когда был готов нанести удар страшной силы. А потому король начал отвечать осторожно:

— Согласно заключенной в Люблине унии…

— Союз сей был делом сугубо добровольным. Сейм, собравшийся в Вильно, расторг унию, так как польская сторона на протяжении двух столетий не выполняла ее условия — соблюдение прав православных. Такое было, мой брат? Или вы скажите, что сейм скрупулезно соблюдал права православных русичей? А может поляки вообще диссидентов за людей не считали, и относились как скоту?!

Станислав Август замялся с ответом — крыть было нечем. Даже когда русские войска вступили на территорию Украины и Белой Руси, депутаты сейма категорически отказывались признавать права ортодоксов и лютеран, чем играли только на руку России и Пруссии.

— Если Великое княжество Литовское и Русское — заметьте, брат мой, я специально привожу его полное название, захотело расторгнуть существующую унию с Польшей, то какие вопросы к России?! Да, вы можете сказать, что наши войска находились на территории княжества, но так и польская шляхта и «крылатые гусары» со времен брака Ягелло с Ядвигой постоянно присутствовали в Вильно. Или не так?! Разве мы мешали проведению сейма, или заковали в кандалы хотя бы одного депутата?!

В голосе Иоанна Антоновича прозвучала явственная насмешка — король мысленно поморщился. Император формально говорил правду, но фактически издевался. И Станислав Август решил возразить:

— Но многие шляхтичи не смогли прибыть на сейм, так как были вынуждены бежать…

— А разве мы им не давали?!

Иван Антонович усмехнулся.

— Нет, они побежали из своих владений от «пылкой любви» собственных рабов, которых веками считали за скот. Это еще раз подчеркивает, что Польша сама нарушала унию — а иначе православные крестьяне были бы довольны правлением шляхты!

То есть — мы имеем дело с четким решением сбежавшей шляхты не приезжать на сейм. Но выборы состоялись, и вакансии были заполнены. А если Варшава не признает эти выборы свершившимися, то значит, Польское королевство полагает, что с условиями Люблинской унии можно не считаться! Так вы сами определитесь — если была уния, то признайте добровольное желание литвинов ее расторгнуть, а если унию вы изначально не рассматривали в качестве обязательного соблюдения заключенных между сторонами кондиций, то какие ко мне вопросы?!

Иоанн Антонович усмехнулся и закончил неожиданно резким тоном, чеканя каждые слова:

— Попробуйте снова навязать Литве свое правление, разве я могу выступить против решений вашего сейма или отменить их?! Да я и не собираюсь вмешиваться в решения ясновельможного панства. Только учтите на будущее — воевать с нами бессмысленно и самоубийственно. Раздавим жестоко и не поморщимся!

Но я не буду этого делать, зачем?!

Польша мне совершенно не нужна, ни одна ее пядь земли. Но если панство продолжит лить на меня грязь, и порочить мое имя в громогласных прениях, но я не буду более мешать Пруссии и Австрии навести в вашем королевстве их собственные порядки.

Удар был убийственной силы — формально русский император прав, не придерешься. А по сути, говорит с позиции грубой силы — ведь понятно, что Польское королевство воевать с Литвой не сможет, так как она состоит уже в унии с Россией. И с Пруссией и Австрией не сможет — те закончат уже начатый раньше «раздел».

— Великое княжество Литовское и Русское само приняло решение определиться с дальнейшей судьбой. Белая Русь, населенная православными русичами, добровольно отошла и попросила моего покровительства, которое я ей и предоставил.

Я уважаю выбор народа!

Осталась Черная Русь и Жмудь — то есть те земли, что изначально составляли Великое княжество Литовское. Там очень мало православных христиан. Но там братский нам народ по языку и крови — мы одного славянского корня, от одних прародителей.

А жмудины связаны с ними многовековой историей, даже победа под Грюнвальдом над тевтонскими крестоносцами общая! Разве я могу лишать их собственного бытия и уклада, к которому они привыкли веками?! Нет, я буду их только защищать!

Иван Антонович остановился, усмехнулся и извлек из коробки папиросу — данная новинка уже входила в моду среди части польского панства, которое ратовало за добрососедские отношения с русскими, опасаясь австрийцев и пруссаков, которые оказались намного страшнее и опаснее, чем представлялось поначалу.

— Те депутаты, что позволили себе по недомыслию обидные слов, которыми не говорят о делах в сейме, исключены по настоянию венского и берлинского послов, — осторожно произнес король Станислав, понимая, что ступает на «тонкий лед». Демарш вызвал в польской столице приступ страха — все испугались интервенции немцев.

— Так пусть говорят — собака лает, ветер носит! Мне безразлично, что говорит обо мне панство. Но нападок на Россию не допущу. Если вы бредите идеей реванша — тогда выполните его, но не болтайте попусту. А если не можете, то лучше пусть промолчат — за оскорбления в приличном обществе принято давать ответ!

Но я монарх, я не могу принять вызов!

Иван Антонович остановился, взгляд императора стал очень тяжелым — властность и уверенность в собственном могуществе исходила волнами. Станиславу даже показалось, что воздух в кабинете сгустился, как перед грозой, что сопровождается бурей и ураганом.

— Но у меня есть армия, и мои генералы и офицеры защищают честь России всегда, и то будет не дуэльный поединок, а война! Султан турецкий не внял предупреждениям, и где его царство?!

Стремительный разгром Оттоманской Порты русскими войсками потряс все европейские страны — ведь совсем недавно турецкие полчища стояли под Веной. Так что известие о взятии Константинополя и просьба православных народов бывших турецких владений о покровительстве императора Иоанна произвели эффект разорвавшейся бомбы.

— Еще раз предупреждаю ваше панство — оно должно осознать, что наступили иные времена, и кто из них еще бредит былым величием Польши, должны осознать, что русские хорошо помнят поход Стефана Батория на Псков! А также Смуту, Лжедмитриев, которых привели поляки, взятие ими Смоленска и Москвы. У панства хорошая память, не сомневаюсь! Но передайте им, мой брат — пусть поверят мне на слово — у нас на злопамятность на их дела еще лучше, и мы помним очень многое!

Все очерчено предельно четко — король мысленно пожалел, что на этой беседе не присутствует его умная и деятельная супруга. Но вряд ли Фике смогла подобрать нужные доводы. Хоть и горько на душе, но следует принять условия Иоанна, и забыть, что поляки владели Украиной и Белой Русью в прежние времена. Владений шляхте никто и никогда уже не вернет — они потеряны для них навсегда.

Но куда бы деть этот горластый народец, который только вносит смятение в умы и мешает договориться с могучим восточным соседом. Ведь угроза со стороны цезарцев и Пруссии куда опаснее, сейчас речь идет о сохранении Польши как государства.

— Брат мой, Галицийское королевство и Великое княжество Литовское связаны унией с Россией, там правят мои родные братья, которых пригласили на трон. Но разве я им могу запретить, если они будут тоже связаны с польским королевством определенными узами — ведь между народами было не только плохое, но и хорошее.

Иоанн Антонович остановился, закурил новую папиросу и тихим голосом продолжил говорить:

— Я вполне допускаю, что со временем вы наладите торговые отношения, тот же канал, если мы его сообща пророем, послужит общим делом. У вас почти единая культура, религиозные узы, кровное родство, похожий язык, как и с нами. И не исключаю, что Варшава со временем может заключить качественно иную унию с Вильно и Львовым, на условиях уважения интересов — это будут действительно не просто добрососедские и дружественные отношения, но братские. Но для этого нужно время и совершенно искреннее желание наладить позитивный разговор!

Король Станислав сглотнул — то, что сейчас говорил ему русский император, совершенно не укладывалось в голову…

Глава 13

Львов

Иоанн Антонович

вечер 18 июля 1768 года

— Сочувствую вашему величеству — вам достался исключительно безалаберный народец, не умеющий жить разумно и способный в любой момент выкинуть удивительную дурость.

Иван Антонович внимательно посмотрел на бывшую русскую императрицу, которая попросила о встрече — для этого подготовили чайную комнаты во дворце. Так что отравления он не боялся — Горезин остался охранять супругу и сына в Петербурге, зато с ним отправился небезызвестный по прошлой истории персонаж, про которого современники отзывались одним хлестким словом — «кнутобоец».

Благообразной внешности сорокалетний мужчина, постоянно жующий просфирки — Степан Иванович Шешковский состоял в Тайной экспедиции в невысоком чине коллежского асессора, отдав половину своей жизни «поганому ремеслу» сыска. Так что грех было упускать проверенного историей человека, да и Горезину требовалось смену готовить заранее — ветеран тайных дел времен царицы Анны Иоанновны провел полную волнений жизнь и постарел сильно.

Теперь Шешковский постоянно сопровождал императора в поездках, как обеспечивая безопасность монаршей персоны, так и проводя все нужные мероприятия, благо штаты Двора позволяли задействовать приличное количество служащих во всех сферах.

Кроме того, внешняя охрана из лейб-гвардии была весьма внушительна — в помещениях взвод дворцовых гренадер, ветеранов многих баталий, с ними лейб-уральская казачья сотня с башкирским взводом — бородачи и степняки относились к делам охраны весьма ревностно.

Плюс батальон лейб-гвардии Измайловского полка, лейб-гусарский и конногвардейский эскадроны, что патрулировали улицы Львова вместе с королевскими уланами. Да в окрестностях столицы расквартирована целая пехотная дивизия с кирасирской бригадой и всей отнюдь не опереточной армией младшего брата. В ней насчитывалось почти десять тысяч солдат и офицеров в двух пехотных полках и батальоне с положенными артиллерийскими ротами, да трех уланских полков из шляхтичей, которые службу несли прилежно и в измене уличены не были.

Причем, не меньше трети совершенно нищих шляхтичей перебежало в полки из соседней Польши — в Галиции им платили приличное жалование, и высокое положение в местном обществе полностью обеспечено. Так что в верности новоявленных «галичан» сомневаться не приходилось — коронные поляки смотрели на них как на изменников.

Чай великолепен, бояться отравы не приходилось, потому Иван Антонович сосредоточил все внимание на гостье. Невысокая черноволосая женщина сорока лет, но выглядела лет на пять-семь моложе, с ослепительной белозубой улыбкой, платье бесформенно. Да оно и понятно, через четыре месяца подарит королю наследника престола. Причем, как следовало из донесений варшавской и берлинской агентуры, Стась может не иметь к зачатию оного принца никакого отношения.

Но кого удивишь бастардом на престоле, тем более ходили упорные слухи, что польский король бесплоден, и расчетливая женщина заблаговременно позаботилась о том, что Польше обязательно нужен наследник. Тем более, что те же агенты постоянно сообщали о королевской семье в исключительно благоприятном свете — любят супруги друг друга, уважают, всегда приветливы и заботливы, дни и ночи проводят вместе. Действительно — старая любовь никогда не ржавеет!

— Вы правы, ваше императорское величество, панство удивительно беспечно, тратит огромные деньги на увеселения, хотя стране не до этого — огромные долги гнетут общество и народ.

— Ничего не поделаешь, сестра, они привыкли жить не по средствам, а такая привычка с трудом излечивается — им грозит полное разорение. Так что Польша погибнет вскорости, и будет поделена соседями немцами. Если вы с мужем не наведете должный порядок и не спасете страну от бесчестия, в которое ее вовлекает неразумная шляхта.

— К сожалению, ваше императорское величество, к этому все идет. Мы с вами обсуждали сию проблему в переписке — и вы оказались правы полностью. А чтобы вы сделали на нашем месте в таких трудных условиях?! Ваш блестящий государственный ум и громкие победы русского оружия в войне с османами сподвигли православные народы считать вас своим величайшим Освободителем и Святым — совершенно заслуженно. Ваши деяния того стоят, ваше императорское величество.

— Екатерина Алексеевна, давайте общаться без выспренности, как при переписке, что мы с вами делали не раз?

— Хорошо, Иоанн Антонович, — покладисто посмотрела женщина и лукаво стрельнула взглядом, который был встречен безмятежной улыбкой. — Так как бы вы поступили на нашем месте?

— Вопросы задавать легче, чем на них отвечать, К счастью, я не на вашем месте. Но будь на нем, ответ нужно было бы искать именно у русского правителя. А вот тут область предположений — вы бы поддались искусу и окончательно «разделили» Речь Посполитую в несколько приемов, причем не оставили бы ни Великого княжества Литовского, ни воссоздали «Галицийского королевства». Обычные российские губернии, прикормленная шляхта в усадьбах, крепостное право в маетках — только ксендзам не нужно было платить десятину, которая бы направилась в православные церкви или дополнительно в казну.

Екатерина Алексеевна удивленно воззрилась на него — видимо именно такие мысли ее посещали четыре года тому назад, пока она находилась на императорском престоле.

— А разве это неправильно?

— С точки зрения дворянства и его сиюминутных интересов то правильное решение. Но дворяне составляют всего два процента в России и восемь в Польше — их желания априори корыстны и идут во вред большинству народа. Потому, если исходить из интересов государственных — абсолютно вредно, пагубно и даже гибельно в перспективе.

Екатерина с нескрываемым интересом уставилась на него — одно дело представлять человека по письмам, а другое вести с ним живой разговор при личной встрече.

— Я воспользовался «разделом» чтобы освободить народ от ярма крепостного права — момент для этого решения очень удобный. Кто против отмены крепостничества — тот союзник векового противника и враг православия — в такой ситуации дворянство вынуждено было сделать нужный мне выбор. И получило достойную компенсацию сразу — в виде присоединенных земель, и стало рассчитывать на черноземы «Дикого поля» и обширные владения Крымского ханства. Теперь аристократия сожалеет не об утраченных рабах, а об упущенной выгоде. А страна получила мощный толчок — инициатива свободных людей тем и отличается от угнетенного рабского духа, способного разразиться яростью бунта, бессмысленного и беспощадного от усиления крепостничества.

— Я тоже думала об этом, предложила собрать «Уложенную комиссию», но вскоре убедилась, что аристократия категорически против таких реформ. А мое положение на троне трудно назвать тогда устойчивым, была вынуждена постоянно учитывать их интересы.

— Понимаю вас, но в результате дальнейшего усиления крепостного гнета могла вспыхнуть крестьянская война, наподобие булавинской или разинской, но еще более жестокой. Я стремился избежать ее и своего добился. Вся накопившаяся народная ярость была направлена против шляхты и османов. Наши противники ее сметены напрочь — до Буга и Босфора. Российская держава значительно возросла пределами!

Тут отбросим разговоры про восстановление империи ромеев, о том что я еще византийский цезарь — это всего лишь ширма, поставленная для обмана европейских монархов!

Все было спланировано еще четыре года тому назад — я терпеливо шел к поставленной цели, готовя исподволь силы и средства, выбирая заранее нужный момент — когда и по кому нанести удар! И добивался нужного моей державе результата с наименьшими для ее народа затратами. Не скажу, что это было просто сделать — но я старался. Всегда нужно достигать нескольких целей одновременно.

Иван Антонович усмехнулся, глядя на изумленное лицо бывшей императрицы — он впервые чуть приоткрыл маску и говорил с этой женщиной честно, потому что обман верного союзника, в чем он был сейчас убежден, может выйти боком.

— Так наша страна приросла владениями исключительно православными, полностью «очищенными» от католиков и мусульман, с исключительно лояльным императору населением. Только и всего, Екатерина Алексеевна, сейчас я вам сказал то, о чем другим никогда. Теперь вы оценили мое к вам доверие?! Согласны вы участвовать в реальной европейской политике моим преданным союзником, зная, что вас ждет при успехе в будущем корона, равная императорской?!

— Я догадывалась, что вы преследуете отнюдь не видимые глазу цели, но не представляла, насколько они различны и достижимы. Да, я ваш союзник и пойду только на вашей стороне. Теперь, надеюсь, Иоанн Антонович, вы ответите на мой вопрос — чтобы вы сделали, находясь на нашем месте, будучи польским королем?!

Глава 14

Львов

Польская королева

Софья

вечер 18 июля 1768 года

— Присмотрелся бы к действиям русского императора, причем внимательно. И заметил, что он как бы отгородился от земель польского королевства двумя домами, и лишь за ними поставил заборы. Не перед ними, а после оных домиков. И задался бы вопросом — почему самодержец Иоанн Антонович так сделал, ведь мог спокойно возвести сооружение подобное Великой Китайской стене?!

Като внимательно смотрела на русского императора — этот молодой человек огорошил ее не раз за вечер. Умен, сообразителен и расчетлив — и не скажешь, что 24 года из своих 28-ми лет он провел в заключение, без общения с людьми, а потому чрезвычайно талантлив.

А еще истинный византиец по своему изощренному коварству — провел «раздел» Польши на троих так, что австрийцам ничего не досталось в конечном итоге, пруссаки заняли только Поморье, а Россия заграбастала больше половины территории Речи Посполитой. Но, надо отдать должное — чуждых полякам, враждебно к ним относящихся жителей Белой и Малой Руси. И зачем то оставил номинально самостоятельными Великое княжество Литовское и воссозданное Галицийское королевство.

Император не только Всероссийский, но и Византийский по полному праву — она отдавала отчет, что ему сильно уступает как бывшая русская правительница. Иоанн Антонович за четыре года добился многого, и половина как раз из того, о чем сама Екатерина Алексеевна даже не помышляла, не ставила перед собой такой задачи.

— Вы рассматриваете Великое княжество Литовское и Галицийское княжество как своеобразный коридор между Российской империей и польским королевством, чтобы через них влиять на политику в европейских странах посредством вовлечения Польши?

— Не угадали дражайшая сестрица, — усмехнулся молодой император. И поощрительно добавил:

— Попробуйте еще раз.

— Через них вы хотите влиять на деятельность Польши, сделать поляков гораздо лояльнее к России, дружелюбнее, скажем так, и заставить их следовать в фарватере вашей политики?!

— Отчасти, я действительно добиваюсь этого, но это лишь меньшая задача, которая служит ключом к главной загадке.

— Вы не допустили окончательного раздела Речи Посполитой, исходя из желания — не иметь на своих границах Пруссию и Австрию, что неизбежно бы усилились за счет Польши?!

— Они только ослабели от такой подмоги, как поляки. И в долгосрочной перспективе был бы вполне приемлемый для России вариант. Лет так через сто, не раньше. Когда шляхта вкусила бы все прелести немецкого орднунга и увидела в русских своих спасителей, братьев и друзей. Но не через двести — поляки полностью лишились бы за этот срок своего самосознания и онемечились. Как это произошло с полабскими славянами — уже забыли про бодричей, лужичан, ободритах и прочих, а ведь после падения Арконы и пятисот лет не прошло.

— Вы правы — еще в Мекленбурге и Померании кое-где разговаривают на славянском говоре, но уже очень мало. Все стали немцами, их и отличить нельзя от немцев, как герцогов Мекленбургских…

— Все, да не все — я собираю в своей Померании, что скоро будет русским Поморьем всех немецких славян. И они станут моими самыми лучшими верноподданными — а немцев я переселю в Россию, как это начали делать вы. И здесь они тоже будут моими лучшими верноподданными!

— Вы сказали — Поморье?! Значит, действительно хотите склонить Мекленбург к союзу, как сделали с Голштинией. А еще выкупить у шведов их часть Померании. Но тогда лучше сделать это сейчас — если на трон взойдет кронпринц Густав — не получится. Он враждебен России!

— До трона нужно еще дожить, — глаза императора сверкнули недобрым огнем и тут же погасли. — Щенок враждебен не только России, но и Дании, обиделся, что датскую принцессу отдали за русского. Дернется — получит по первое число, и Фридрих помогать ему не будет. Пусть не надеется на помощь прусского короля. «Старый Фриц» далеко не дурак — теперь в войне против коалиции у него не будет шансов устоять.

— Вы правы, брат мой — шведам лучше продать Померанию вам, чем потерять ее в будущем. К тому же я имею сведения, что в риксдаге уже обсуждали этот вопрос — эти земли с Рюгеном приносят шведской короне одни сплошные убытки.

— Зато нам будет прибыль — это откроет еще одно окно в германские земли для нашей торговли. Да и Голштиния от союза с Россией уже никуда не денется — сразу потеряет южный Шлезвиг, где стоят мои войска. Да и ваш Йевер не вздумайте отдавать, моя королева — мы пристроим его очень хорошо, заверяю вас. Ведь он граничит с датским Ольденбургом — так или иначе все владения будут связаны одной цепью.

Фике внимательно слушала императора, одновременно восхищаясь им, и ужасаясь — вставать на пути этого человека очень не хотелось бы. Нет, она ему верный союзник, даже вассал, если говорить прямо, а потому женщине очень хотелось узнать о планах этого властителя больше. То, что она видела, поражало, но ведь наиболее удивительно потаенное.

— Я не угадала по поводу вашей снисходительности к Польше, так и не поняла, почему вы сохранили Польское королевство в период его ярко выраженной слабости.

— Да потому, что если приложить определенные усилия, то ваши слабости станут мнимыми. Самая главное — это вседозволенность для магнатов и всевластие шляхты! Уберите это — и у Польши останутся только сильные стороны. И вы уже начали это делать, дражайшая сестрица — я внимательно смотрю за вашими с королем действиями.

— И как вам они, кесарь?

— По нраву ваша затея с новой конституцией, ведь настоящая фактически упразднена. Польша должна стать наследственной сословной монархией — всецело одобряю. Наследование престола вашими детьми, а не выборы монарха — не станет подкупов сейма, и влияние других государств резко снизится. Так это даст надежную опору для вашей династии, сестра моя. Депутаты от коронных земель, от всех городов — приветствую!

Это резко снизит влияние шляхты — торговцы, городская верхушка и цеха — хороший ограничитель от панского всевластья. Запрет на право «вето» вообще замечателен, как на рокоши и прочее непотребство. Один только вопрос — как провести все это неприемлемое для шляхты варево через старый сейм, и собрать по новому закону новый?!

Иоанн Антонович усмехнулся — Като прикусила губу. Ей сейчас дали четко понять, что знают не только проекты, но и многие потаенные вещи, о которых вообще никто не должен знать. Да, с таким императором лучше быть в самом тесном союзе — возможностей появится много! А врагом быть нельзя — смертельно опасно!

— Ничего у вас не поучится, Фике. Австрия и Пруссия станут на дыбки — им выгодно держать ваше королевство в бардаке. Но если создать ситуацию — то сейм единогласно поддержит новую конституция, а ваши немецкие соседи даже не вякнут слова против.

— И как создать такую ситуацию, кесарь?

— Не как, а кто ее создаст! Ответ на этот вопрос есть — я смогу это сделать совершенно спокойно и быстро, и не пройдет и полугода, как вас с мужем будут благословлять все поляки, что с радостью оденут на шею шляхты здоровенный хомут. Что в моих интересах, про ваши уже не говорю — вы несколько месяцев только этим и заняты.

— А как вы сможете сделать, Иоанн Антонович?

— Самое главное — до икоты напугаю всю шляхту, да так, что магнаты обгадятся, а все панство заикаться начнет от страха. Просто объявлю, что приму всех поляков и каждого крестьянина наделю двадцатью десятинами земли и десять лет не стану брать никаких налогов. И панам обратно не выдам любого сбежавшего крепостного.

Екатерина Алексеевна обомлела — такое деяние императора моментально вызовет чрезвычайное оживление среди всех хлопов. Русский царь и так у них популярен — у литвинов и галицийцев крепостное право отменили, и это буквально будоражило польских селян.

— Панство вооруженной рукой воспротивится…

— А я подведу армию и объявлю, что крепостное право в Польше отменяется навсегда, а всех униженных и обездоленных я беру под свою защиту. И если шляхта прольет кровь — пусть пеняют на себя! А королевская чета снизит налоги в два раза и никаких податей ксендзам платить они не станут! Кого станут благословлять простые жители?!

Голос Иоанна Антоновича окреп, весь его вид говорил о том, что ему такие действия нравятся. Но неожиданно монарх переменился лицом, и стал очень хитро улыбаться.

— Да, это будет блеф, игра — но панство об этом не знает. А Польшу вскоре заполонят слухи — мы доведем до всех магнатов возможность именно таких моих действий. И лишь вы, благородная королева и ваш муж король Стась уговорите жестокого кесаря не прибегать к сему злу. И тогда будет вам конституция, созыв нового сейма и через него отмените крепостное право быстро, чтобы упредить жестокого русского царя в попытке развязать междоусобицу среди поляков. Главное правильно распространить слухи, дать знать кому нужно — с этим и вы сами прекрасно справитесь, а я вам хорошо подыграю, моя венценосная сестра.

Екатерина Алексеевна прижмурилась — такое заявление русского царя смертельно испугает панство. И тогда появятся реальные шансы полностью обновить польское устройство…

Глава 15

Львов

Иоанн Антонович

поздний вечер 18 июля 1768 года

— А для начала мы, ваше величество, обсудим участие Польши в Священной лиге и крестовом походе против османов. Вернее, если говорить откровенно — дележке наследия Оттоманской Порты. Русские воевали и побеждали, а воронье слетелось на добычу.

На данный момент Россия приобрела практически все греческие территории, без Понтийского царства — за него еще предстоит повоевать. Плюс православных болгар, всю Добруджу, и Молдавию целиком. Царь сербов и черногорцев мне присягнул — он будет выполнять те же задачи, что Галицкое королевство и Великое княжество Литовское — но по отношении к Вене. Собственно мои приобретения в Герцеговине, и попросивших покровительства бока-которцев и рагузцев — хотя это порядком взбесило австрийцев. Но они даже не шипят — две трети Валахии занимают мои войска, и уйдут они оттуда, пока не будут урегулированы все вопросы.

Иван Антонович зло поджал губы — претензии цезарцев его порядком взбесили, но приходилось сдерживаться.

— Австрия свою долю получила — причем не приложив значительных усилий. Захапала большую часть Боснии без православных территорий, полностью все валашские княжества под себя подомнет в самое ближайшее время — как только, так сразу.

Венеция тоже немало приобрела — ей оставили Далмацию, на которую претендовала «маменька», а теперь Вена лет двадцать ждать будет удобного момента — и то хлеб. Кусочек Боснии прирезан будет, и такой же клочок Албании. Последний дож мне сразу вернет по тайной договоренности, как еще один из ионических островов — взамен я даю твердые гарантии, что Австрия его не обидит, и преференции в торговле на российской территории. Думаю, именно это больше всего и привлекло венецианцев — те еще плуты и мошенники, но без их посредничества не обойтись.

«Ирод» тоже дает обязательства «Республике святого Марка», и получает всю центральную Албанию с частью северной. «Старый Фриц» тот еще интриган — хочет в будущей войне с австрийцами, которая неизбежна, иметь на своей стороне венецианцев.

— За баварское наследство?

— Именно за него, Екатерина Алексеевна, чем мы и воспользуемся. Как видите, я говорю с вами откровенно — мы в одной лодке. А посему в качестве первого взноса наших будущих взаимоотношений, я сам урегулирую некоторые проблемы польского королевства с Веной. Как мне докладывали — австрийцы оттяпали какое-то графство и с десяток селений, так что в Словакии сейчас у вас полдюжины анклавов. Нехорошо!

Иван Антонович усмехнулся, глаза его зло прищурились, и он произнес ханжеским тоном:

— Нельзя обижать верных друзей по Священной Лиге — ведь поляки даже раз Вену спасли от османов. А посему вот вам карта — мои дипломаты там очертили ваши приобретения как моего союзника. Немного, конечно, но важен первый шаг, то есть взнос.

Иван Антонович передал Като развернутую карту — там были четко очерчены русскими дипломатами как раз те территории, о возращении которых его собирались попросить завтра Стась со своей королевой. Просто он сыграл сейчас на опережение, и, судя по округлившимся глазам бывшей российской императрицы, достиг полного успеха. Так что в начале славных дел оба — будет, чем заняться дальше.

— Тем самым вы с мужем в глазах шляхты приобретете некоторый вес — панство сделает вывод, что пользуетесь моим благорасположением. А это уже немаленькая победа. А для цезарцев передача вам толики земель будет подслащена быстрым, даже поспешным выводом моих войск из Валахии — Бухарест с Яссами того стоят. Одна только беда — изгнанные татары и ногаи там зело резвятся, придется с ними или долго воевать, или как то договариваться, но это уже не мои проблемы.

После всеобщего восстания болгар мусульманское население массами побежало уже в Валахию, где еще держались турецкие гарнизоны с двумя татарскими ордами. Иван Антонович запретил Румянцеву вести с ними беспощадную войну на истребление — так что широкомасштабные боевые действия в Валаахии прекратились, когда османам и ногаям дали четко понять, что они могут оставаться в спокойствии, если не станут нападать на русскую армию. И надо отдать должное — предупреждению противник сразу внял. И налеты с набегами почти прекратились.

— А вам с мужем нужно почистить Польшу от ярых русофобских элементов. Като, не делайте круглые глаза — «почистить» и «зачистить» совершенно разные слова.

Иван Антонович расхохотался, видя растерянность немки — та была знакома с некоторыми донесениями фельдмаршала Миниха из Крыма и вполне сносно понимала русский язык. Наверное, представила как такой процесс проводить в Польше — совершенно не реальное занятие — быстрее трон от монаршей четы «зачистят».

— Отправьте всех изгнанных с «кресов восточных» шляхтичей в крестовый поход в Палестину. Вместе с иудеями, коих тоже много сбежало от ярости православного люда. Пора возрождать Иудейское царство со столицей в Иерусалиме — поляки там будут воевать с неверными, а евреи работать на них. Деньги я дам в виде займа, на переселении евреев вы сами неплохо заработаете — главное, инициатива в вынесении этого решения должна исходить от короля, а не от меня.

И кампанию проведите активную — иудеи должны уехать на освобожденную от магометан историческую родину, которую Польское королевство возьмет под опеку. Вас поддержит даже Франция — странно, но сейчас в европейских странах правят бал антисемиты.

Бояться нечего — я говорил с английским лордом — «Туманный Альбион» нацелился на Египет. Там против турок идет восстание, так что Лондон начнет ловить рыбу в мутной воде. И пусть ловит — аппетиты британской короны воистину безграничны.

Иван Антонович лицемерно вздохнул, потупил очи и совершенно ханжеским тоном произнес:

— Судя по отчеты посла, Франция намерена спасать наследие Порты от наглой России и Священной лиги. Париж считает нужным занять для охраны от нас Киликию, прихватив Антиохию, и влезть в Сирию. Наверное, тоже для вящей безопасности владений. Теперь нужно приложить массу усилий, чтобы турки попросили у них эту помощь, и чтобы французы ее действительно оказали — тогда узелок хорошо завяжется.

Но боюсь, что Париж нацелится на захват Алжира и Туниса — привычный путь. Что тут поделаешь — свято место пусто не бывает! Придется вовлекать новых участников! Цель тут одна — пусть вцепятся в османского тигра с десяток шакалов, думая, что он подыхает. И велико будет их разочарование — когда сбегут с ободранной шкурой…

Так что отправляйте всех кого не жалко, сестрица — чем меньше вернется «новых крестоносцев» — тем лучше! Главное, убедить Фридриха, чтобы он принял посильное участие и, фигурально выражаясь в духе старинных романов, сам наложил на себя крест. Однако, боюсь, моя задумка потерпит полный крах — у него нюх на глупости.

— Смотря под каким соусом подавать это блюдо, кесарь. Страны Леванта несметно богаты, а от них прямая дорога на Индию. Времена Александра Македонского прошли, но осталась торговля.

— «Старый Фриц» такой же крестоносец, как из «маменьки» великая воительница. Они будут ждать до последнего, пока найдется хоть один идиот. Потом долго ожидать от безумца положительного результата — чтобы его ограбить. Насквозь прагматичные люди, настоящие правители. Грубые времена, романтизма нет!

Иван Антонович вздохнул, произнеся фразу из старой советской кинокомедии. Екатерина Алексеевна его уже несколько раз именовала кесарем, на византийский манер. Вот только это была не лесть — такие вещи произносят исключительно от неприятия, которое тщательно скрывают. Бывшая императрица явно шокирована от разговора «по душам», и потому нужно еще усугубить ситуацию и начать провоцировать.

— А вот то, что Англия нацелилась на Египет, очень хорошо. Но на такую авантюру нужны деньги, много денег — так что прошлогодний Тауншендский закон о доходах прямо в точку попал. И за чай серьезно возьмутся — продажа в колонии очень прибыльна. А усиление налогового бремени всегда вызывает сильное недовольство у плательщиков.

— Я слышала, что в английских колониях Нового Света сильное раздражение данным законом. Собирают подписи на петицию в парламент, с требованием отмены поборов, которые считают незаконными. Думаю, что на это не пойдут — и так поддержка Пруссии в семилетнюю войну для Лондона была весьма тягостна.

«Какая умная женщина и очень любопытная. А ведь сообразит вскоре, что в наших интересах продолжительная борьба американских колоний против метрополии, но с желательной конечной победой королевства в этой изнурительной войне.

Нужно исходить не из близкой выгоды, а из перспективы извлечения еще больших преимуществ, но в более отдаленном времени. Создание США должно произойти как можно позже. А потому в этом благородном деле, как подавление мятежа колонистов во главе с Джорджем Вашингтоном, желательно поучаствовать, но чужими руками. Так что придется вашей шляхте послужить английским интересам, не первый раз в истории панам приходится таскать каштаны из огня.

У меня на ваше дурное королевство большие планы, сестрица, и совсем не те, которые я вам тут излагаю!»

Иван Антонович искренне улыбнулся — врать было нельзя, Фике могла это почувствовать, а потому нужно было недоговаривать, чтобы женщина потом сама домысливала недосказанное…

Глава 16

Варшава

Польская королева

Софья

поздний вечер 2 августа 1768 года

— Нам нужно держаться союза с Иоанном, мой дорогой муж. Он не скрывает своих симпатий к полякам, постоянно подчеркивая, что они одного корня славянского, хотя и разных религий. И антипатий тоже не скрывает, а потому можно вполне ему доверять.

— После того, как он оттяпал половину земель Речи Посполитой?! Да панство на него смотрит как на лютого врага!

— Пусть смотрят эти глупцы — русские взяли половину, но оставили сердцевину Польши, а пруссаки и цезарцы отобрали бы все! И до шляхты только сейчас это стало доходить. Видимо, у них проснулся разум, а то я раньше замечала отсутствие оного!

Фике не сдержалась — съязвила, эмоции порой переполняли женщину. Тем более, в ее «интересном положении». Однако поездка в Львов оказалась увлекательной, она познакомилась с человеком, которого раньше искренне ненавидела. Да и сейчас прорвалась неприязнь, и в приватных беседах женщина порой называла русского императора кесарем. Ее сильно задело известие, что Иоанн не только овладел Константинополем, но обставил все дело так, что православные народы, освобожденные им от османского ига, провозгласили его своим императором.

— Ты знаешь, Софи, а я так и не понял, почему он потребовал называть его Византийским императором, а не кесарем ромеев, как называли себя владыки Константинополя.

— Все просто, Стась — империя ромеев историческое название, и подразумевало исключительно одних греков. У них даже был кесарь, которого «болгаро убийца» вроде бы называли. Но сейчас православных славян чуть ли не половина, а то и больше.

Понимаешь, Иоанн не восприемник разрушенной до фундамента прогнившей империи, а наследник — который на старой основе возводит новое сооружение. А потому просто взял к императорскому титулу два наименования, чем потрафил честолюбию православной церкви очень сильно. Ведь постулат «Москва есть третий Рим и четвертому не бывать» достаточно популярен у ортодоксов.

— У схизматиков это вечная причуда — кто с ними будет считаться из разумных европейских монархов…

— Среди неразумных, кто признали этот двойной императорский титул, короли прусский, датский, шведский. И ты в том числе, мой любимый. А еще признают испанский и португальский монархи, еще бы им не признать таковым зятя и родственника!

Добавь неаполитанского короля для солидного веса, а еще герцога тосканского, дожа венецианского и других италийских властителей. Большинство германских князей тоже неразумными оказались!

А самые умные, вроде курфюрста саксонского, вскоре тоже резко поглупеют — раз их посланник в Петербург через Варшаву на днях проехал. И не один он такой — вспомни вереницу дипломатов?!

Екатерина Алексеевна не скрывала в голосе ехидства, глядя на смущенного от отповеди супруга, сообразившего, что ляпнул глупость. Но уже не могла остановиться, продолжая перечисление:

— Генерал-капитан Нидерландов, родной дядя — тоже глупец изрядный. Английский король, судя по заявлению его лорда — вообще суще глупый осел, что ничего не понимает!

А сам папа римский так дурак набитый — зачем своего легата направил во Львов?! Потребовать возвращения христианских святынь обиженным магометанам, или все же поздравить Иоанна с освобождением земель Восточной Римской империи?!

И кто из самых умных остался?!

Один французский Луи, как перст единственный?! Но и он резко поглупеет до осени — в роли защитника магометан выступать не захочет, крайне опрометчивое занятие!

— Неудачно сказал, любимая — на русских обида…

— На обиженных воду возят… Любимое занятие для цезарцев и пруссаков! А ведь муж мой, для польского королевства наступил самый переломный момент в его истории, и нам с тобой упустить его никак нельзя. Потому что решится очень многое!

— Помощь императора Иоанна действительно важна, тут мы должны быть ему признательны. Новая конституция будет принята, и наша династия, благодаря тебе, — король прикоснулся к выпирающему животу жены, — на престоле упрочится. Ибо корону Пястов наследовать будет!

— Благодаря тебе, любимый мой, — Като прижала ладонь мужа крепче, — он уже толкается. Наследник!

— Спасибо, любовь моя, — король разомлел, и Като решила воспользоваться моментом:

— Конституция и сейм это только начало твоих великих дел, супруг мой. Далее нужно упрочить трон за собой и детьми — у нас они будут, я тебе обещаю, ведь мы уже двенадцать лет любим друг друга. Всегда и всем говори, что Польша выстояла благодаря русскому императору — и ты сам знаешь, что это так. Иоанн Антонович выбил для нас те словацкие маноры, что были захвачены австрийцами — так стоит ли панству кусать руку дающего?! Или стоит выразить лучше признательность?!

Екатерина Алексеевна погладила мужа по лицу, и тихонько зашептала ему в ухо:

— Как только мы освободим хлопов от крепостного ярма, мы направим их энергию в нужное нам русло…

— Пойдем походом на восточные «кресы»?

Като снисходительно посмотрела на супруга, понимая, что придется приложить массу усилий, чтобы выбить из него застарелую неприязнь. И резко одернула короля:

— Поход закончится на прусской границе, куда нас изгонят русские! Зачем лезть в православные земли, что постоянно восставали против короны?! Что за постоянное безумство?! Забудь о том раз и навсегда, и более к сему вопросу никогда не возвращайся! Вычеркни прошлую историю из памяти, мы с тобой начнем писать новую, что будет гораздо лучше прежней! И она вполне достижима!

— Ты так считаешь, Фике?

— Да, и очень скоро все начнется, — Екатерина Алексеевна понизила голос до шепота:

— Скоро баварский трон опустеет, может еще лет пять пройдет, но, думаю, срок меньше, просто ощущаю. И король Фридрих предъявит свои права на него. Что скажут в Вене?!

— Это война, — уверенно произнес король. — Цезарцы никогда не допустят, чтобы Бавария от них ушла!

— Вот потому-то нам надо готовить сильное коронное войско, надежды на магнатов слабые. И набирать загоновую шляхту в уланские полки — они будут служить нам с тобой преданно. Это наша опора в борьбе с магнатами — их мы со временем обложим налогами и запретим держать частные армии — а мятежи подавим безжалостно!

— Коронное войско нам нужно, и не двадцать тысяч, а, по меньшей мере, вдвое больше. Но воевать будем на стороне Австрии — та отобьет у пруссаков Силезию, и отдаст нам земли, где больше поляков…

— Нет, мы будем воевать на стороне «старого Фрица», и он отдаст нам как раз эти земли просто так — их мало, а Бавария очень жирный кусок. А еще мы потребуем у Вены независимости Чешского королевства и Словакии. И немедленно войдем с Чехией в унию, а Галицийское королевство присоединит к себе всю Словакию!

— Като, ты в себе?

Король охнул и схватился за щеки ладонями. Затем быстро спросил супругу дрожащим голосом:

— Иоанн знает о том?

— Несомненно, открыто намекал. Аппетиты Вены раздражают его, как и «старого Фрица». Навалимся вчетвером — участвовать будет и Венеция, ей не нравятся притязания цезарцев на Далмацию — и война там пойдет за часть Истрии. Нужно будет получить согласие царя Стефана — у венгров есть часть сербских земель, как и у австрийцев в Боснии. Тогда нас будет пятеро — цезарцы не устоят, а помощь им не окажут.

— А если Иоанн будет против?

— Так это выяснить можно легко. Поедешь к его брату во Львов и предложишь. Если согласятся участвовать — то закулисная помощь от императора обеспечена, а то и прямое участие. А еще можно получить полки из Голштинии и у литвинов — тем свяжем их дополнительными узами, а Словакия будет им наградой за общее дело.

— Но мы кроме клочков Силезии ничего не получим…

— Глупенький, мы получим гораздо больше — союз с богемцами и моравцами. И сможем вооружать армию — у нас будут лучшие рудники и мануфактуры, чего мало в Польше. Мы все католики — с чехами общий язык и культура, они даже владели Краковым. А за нами литвины и галичане — помощь России даже не потребуется.

Екатерина Алексеевна посмотрела на мужа — тот находился в прострации, обдумывая перспективы, которые были ошеломительными. И еще раз тихонько надавила:

— Забудь накрепко про вражду с Россией! Гони всех, кто о том говорит. Продвигай тех ксендзов, кто забудет про старые обиды, ради нового будущего. И помни — на юге тоже есть славяне, и многие из них католики. Нам следует договориться с Иоанном и строить две славянские империи — одну католическую, другая православная. И не воевать между собой, а дружить — тогда достичь сможем многого!

Глава 17

Ораниенбаум

Иоанн Антонович

полдень 3 августа 1768 года

— Как там у Маяковского — была лига, вышла фига. Ладно, не очень мне и хотелось затевать это дело. Но главная цель достигнута — османов перспектива коалиционной войны явно напугает, у них и так дела идут в последнее время скверно. А помпа у сего мероприятия вышла изрядная — уж постарались на славу продемонстрировать братское единение монархов, которые друг друга люто ненавидят.

Иван Антонович откинулся в кресле — в распахнутое настежь окно врывался солоноватый морской ветерок, что шел со стороны залива. Небольшой дворец Ораниенбаума он полюбил сразу и всем сердцем, и теперь часто здесь гостил. Летом в пригожую погоду можно было отправиться сюда на галере, в остальное время года исключительно в карете.

Александр Данилович Меньшиков, выбравший это место для своего «апельсинового чуда», по меткому выражению Пушкина «счастья баловень безродный, полудержавный властелин». Но нюх на удобство имел отменный — тут было лучше, чем в Зимнем дворце или Петергофе, тем более без излишней помпезности и пышности.

Для министров, что еженедельно обязаны являться на доклад, такие редкие поездки не являлись утомительными, для повседневных дел существовала почта. И все есть для отдыха — ухоженный парк и пруд, на котором имелись парусные и весельные лодки, можно сходить на берег залива, или в лесок прогуляться, по лугу побегать.

Крепостица рядом «потешная», для забав «голштинца» построенная — казармы для охраны имеются, и артиллерия для салютов. Удобное место, что и говорить — питерская повседневная суета не достает. А если наскучит, то в Шлиссельбург можно на галере сходить, а там до Кобоны — те места памятные, раз в год он туда наведывался.

К тому же там летом жила Мария Васильевна с их первенцем — Иван Антонович сделал ее управительницей в загородной резиденции, так что каждый приезд его радовал до глубины сердца.

Сейчас мыслями своими Иван Антонович вернулся к поездке в Галицию — именно в ней он окончательно определился со своими стратегическими целями в будущем времени.

«Не зря съездил, Стасю по ушам «прошелся» — настоящий король, импозантный — нельзя же быть таким!

Понимаю, что все мои демонстративные действия были им восприняты за «чистую монету» — ведь как не крути, но введение новой конституции делает Польшу намного сильнее, и мне бьет по рукам изрядно. Согласен, шкодить станет труднее, но по блудливым ручкам цезарцев и пруссаков она бьет не менее сильно, а то и больше. Теперь ляхи крепко призадумаются — вернуть прежние восточные «кресы» невозможно собственными силами, как бы они не напрягались.

Военный союз с Пруссией или Австрией для панства невозможен — он означает проигранную для них в любом случае войну против нас, с последующим «разделом» территории немцами.

Мои друзья Стась и Фике уже осознали, что могут выиграть только в союзе со мною!

Но тоже проиграют в конечном итоге — урвать Чехию я им не дам ни при каком раскладе. Хотя повоевать за нее они могут, и достаточно долго — мне такой вариант очень нравится. Не нужно будет самому действовать открыто, чего очень не хочется.

Однако страна гуситов станет жить исключительно в альянсе с Россией, иного варианта допускать нельзя от слова «совсем»!

Мы обложим поляков со всех сторон света, кроме запада — там с этой ролью охотно справится Пруссия, благо панство всегда будет иметь к ней ворох претензий. И все прусские монархи будут находиться в тонусе — совместная война против Польши и России станет смертельно опасна для прусских королей, ибо угрожает им отдаленной перспективой превращения обратно в курфюрстов Бранденбургских.

А помощи от Австрии они не получат ни при каком раскладе — после проигранной войны за баварское наследство, лишившись Чехии и Словакии, Вена будет испытывать к Берлину патологическую злобу, и жаждать реванша, который мы ей охотно и предоставим».

Иван Антонович вышел из кабинета — ему захотелось прогуляться по парку, и там встретиться с женой — он искренне полюбил испанку, и та отвечала ему пылкой взаимностью.

Мария-Хосефа старалась изо всех сил быть теперь не только Российской, но и Византийской императрицей, а потому кроме русского языка, они с ней каждый старательно учили и греческую речь, и южнославянские диалекты — куда без этого.

Народов в объединенной империи много — и они оба должны хорошо понимать своих верноподданных!

Выйдя на чуть жаркое летнее солнышко, молодой император направился к скамье под каштаном, продолжая размышлять о своих дальнейших шагах, которые предпримет в будущем времени, в увлекательной игре под названием «европейская политика».

«Затем настанет черед преемников «старого Фрица» — Польша сможет вернуть часть утерянных по разделу земель, две трети примерно — но остальное будет мое, и Данциг приберу к рукам, дав им немного силезских земель, чтоб панство кусок мяса проглотило.

К Балтике поляков пускать нельзя ни в каком из случаев — их торговля будет идти только через мои порты и уже мое Прусское королевство. Вот так и будет — все нужно делать постепенно, шаг за шагом, интригуя и устраивая войны, в которых стараться до последнего момента не принимать участия. А когда противники устанут и лишаться денежных средств, то выходить из-за кулис и навязывать проигравшим свою волю.

Ибо победителей в таком раскладе, кроме Российской империи не будет — а иначе я проиграю для своего народа новое будущее, намного лучшее, чем оно у него имелось!

Меня потомки назовут вероломным византийцем, но я еще прихвачу, кроме Прусского королевства, всю шведскую Померанию, как у свеев, так и ту часть, что сейчас у пруссаков. И будет большое русское Поморье, в плотном альянсе с Голштинией и Мекленбургом.

Брандендург нужно так застолбить, что бы он снова не превратился в монстра, что объединит «железом и кровью» все германские земли. И в «Священной Римской империи германской нации» не может быть иного германского короля кроме избранного императора. Потому Прусское королевство лишнее, его корона должна быть у меня.

Повод для войны с Берлином найдется всегда — как у поляков, так и для меня. Я тайно разрешил пруссакам лезть в Брауншвейг, но как только они займут родину моего отца, а это произойдет после поедания «картофельной запеканки», возмущению моему не будет предела!

Нужно будет выступить с предложением не вести в «Священной империи» никаких войн, и запретить присоединять территории. Полностью законсервировать конгломерат множества германских государств, и не допускать впредь усиления кого бы то ни было. Но если кто-то попробует извне навязать реформы — ответить жестко и всеми силами.

В первую очередь это касается французских революционеров и вероятного нового «Бонапарта», ибо судьба настоящего сейчас решается — есть возможность установить протекторат над Корсикой. Если над всей не удастся, то хотя бы урвать Бастию.

Везде надо преследовать исключительно свои выгоды, и работать на будущую перспективу. И пока во всем договариваться с англичанами, делая им различные уступки. И так пройдет лет двадцать, пока флот не станет по-настоящему сильным, и мы не освоим первые колонии в Новом Свете и Русской Америке. И прибрать к рукам, брошенные как милостыню нищему родственнику, португальские и испанские кусочки — я не гордый, подниму и не преломлюсь, и спасибо скажу.

Нужно продолжать готовить «друзьям» в Лондоне мерзкие пакости — надо чтобы британцы ввязались в долгую изнурительную войну с колонистами. И обескровить последних как можно сильнее, чтобы о всяких «Декларациях независимости» в Европе не услышали.

Может тогда удастся изменить будущее — французские якобинцы та еще кровожадная публика. А лучше…

У Суворова и Миниха есть подготовленные люди — может передавить всю будущую головку, и террористов, и «принца Эгалите», и прочую публику? Да и «просветителей» в «черный список» добавить, чтобы воду не мутили. И энциклопедии вредные не писали!

И стану я жандармом Европы и реакционером! И будут меня на все лады склонять «просвещенные народы». Вот только трудновато им станет порочить «Царя-Освободителя». За обидные слова в мой адрес верноподданные уже сейчас могут морду пасквилянтам набить безжалостно, и это в лучшем случае — если настроение будет добродушное.

Кхе-кхе, интересно самому посмотреть за эволюцией коммуниста, что превратился в самодержца и самодура. Ничего не поделаешь — я перестал быть советским интернационалистом, превратившись в коварного византийца и махрового державника.

Ладно, пора идти к любимой супруге и к наследнику — так и не могу назвать кричащего отпрыска сыном. Потому что с рождения мне придется взваливать на него тяжелую ношу — принять на себя ответственность за многие миллионы верноподданных.

И за всю великую Российскую державу, что уже состоит из двух империй, и, весьма вероятно их будет три — если миссия Ивана Абрамовича Ганнибала на свою историческую родину завершится успехом.

А нет, так нет — кроме амхарцев, есть тиграи — можно со многими договориться, если желаешь контакты наладить. Негров мне в подданные не надо — а вот православные народы подойдут. Тем более местечко удобное, и пока интереса для англичан не представляет. Зато запереть будущий Суэцкий канал легко».

Иван Антонович легко поднялся со скамейки и двинулся в парк, из глубины которого доносились переливчатые женские голоса, смешивающие испанские и русские слова…

Глава 18

Ораниенбаум

Министр Коллегии Просвещения

Президент Академии Наук

сенатор, профессор и кавалер

Михаил Ломоносов

утро 4 августа 1768 года

— Ваше величество, всего заготовлено рельс железных и чугунных на семь тысяч верст, но если по путям считать, то за три года отлили на три тысячи пятьсот сорок верст конки.

— А как со шпалами дело обстоит?

— Шпалы тоже готовят, государь, и очень много. Мы их пропитываем отработкой от «земляного масла», что нефтью называют, у персидских татар покупают и бочками возят. В перегонных кубах гоним — на топливо для ламп масляных, а остатки все на обработку шпал идут. Только мало ее, нефти этой, государь — едва хватает. Лампы покупать зело хорошо стали — светят как свечи, а по цене чуть дешевле выходит. Целую мануфактуру по их изготовлению этим летом построили, по пять сотен штук каждый месяц делать сможем — лишь бы нефти хватило.

— Надо к гребенским казакам вам экспедицию отправить, там нефть есть, и много. И за рекой Кубанью местечко есть одно, урочище Майкоп — мне говорили, что горцы «земляное масло» там добывали. Не знаю, но похоже на правду.

— Это хорошо, государь. А еще мы топливо нашли для паровых машин инженера Ползунова, и даже добывать начали, — Ломоносов оживился и стал рассказывать. Благо Иоанн Антонович его всегда внимательно слушал, так и сейчас повернулся с интересом.

— Каменный уголь добывать под Тулой стали. Эстляндский сланец тоже горючим оказался, и доставать его легко — работники уже несколько котлованов отрыли, его там много, пластами лежит. Шпалы наши тоже можно раствором этой руды обрабатывать — гнить будут намного меньше. А еще отправил я экспедицию на Северский Донец — казаки покажут, где «горючий камень» из-под земли там доставали — рассказывали, что хорошо горит, лучше дров и жар сильный дает. Мы даже карту составили, где и что полезное в недрах спрятано…

— Хорошо, оставьте мне ее, я внимательно посмотрю, — прервал академика молодой император. И добавил:

— Мне бумаги всякие приходят, если что внесу, где и какие материалы поискать можно — врать ведь мне вряд ли станут. Будет для горного факультета работа, и много, недра у нас богатейшие. И ваша задача, Михайло Васильевич, их на пользу государства Российского обратить. Кадры готовить надо — у нас мало образованных работников.

— Мало, государь! Мы только в следующем году первый выпуск из Технологического института сделаем! Без малого две сотни знающих работников выйдут для доменных и плавильных печей, рудознатцев, строителей и архитекторов, инженеров и мастеров.

— Для государства нашего — сие число капля в море! Набор увеличить вдвое с этого года — еще один дворец вам отдам! При каждом университете технологический факультет открыть надобно, мы задыхаемся от нехватки специалистов. Как только преподавателей добрых подготовим или иноземцев выпишем, то горные училища и техникумы в каждой губернии открывать будем — я казны жалеть не буду! И ремесленные школы для посадского люда — вы их из своего внимания не выпускаете — работников нужно долго готовить, с возраста детского, и лишь потом в дело впускать.

— Государь, сделаем все, что в наших силах — у нас четыре университета, из них два немецких в Кенигсберге и Дерпте. В последнем надобно треть курса на русском языке вести, и нашу речь заставить всех иноземцев учить, дабы занятия на двух языках могли вести. А то многие немцы по двадцать лет прожили у нас, а говорить толком так и не научились. А еще нас пытаются в невежестве упрекнуть!

— Половину занятий, — отрезал император. — А дабы рвение иноземцев к изучению нашего языка усилить, то каждый из них, кто занятия на нем вести начнет и разумно при этом, то дополнительные выплаты делать таковым по пять рублей в месяц. И как только результаты достигнуты будут — классным чином поощрять немедленно. А то и к орденскому знаку представлять — сам достойных награждать буду, и орденом, и подарком дорогим. У нерадивых иноземцев не только прибавки не вводить, но через три года штрафы начинать брать. А потом и уберем таковых вон из России!

— Так и решим, государь, — поклонился Ломоносов, испытывая радость — теперь немчиков можно брать за глотку. Но тут же вернулся к линии конки, она академика сильно занимала.

— Рельсы есть, как и шпалы, ваше величество. Костылей и накладок отковали достаточно, хватит на все работы потребные. Пора начинать строительство, а то ржаветь металл может начать на складах…

— Батогами лупить нерадивых сторожей, кто маслом не смазывает или влагу допускает, — как всегда сварливым голосом отозвался молодой император, и Михаил Васильевич от безнадежности вздохнул, предчувствуя неизбежный отказ.

Иоанн Антонович в прошлом году сослался на неразумность начинать строительство перед началом большой войны с турками, а сейчас сия война идет полным ходом, и затраты на нее с государственной казны идут все время весьма существенные.

Но тут император тоже прав — с превеликими трудами за два года на востоке провели только одну линию конки, длиной в сто десять верст, что соединяла Гороблагодатские заводы Урала и вела к Илимской пристани. От этой ветки требовалось направить линии конки, как в Пермь, так и в Тюмень, и, тем самым связать через уральский хребет Сибирь. Вот такой вышел эксперимент — но конка себя оправдывать начала.

— Знаю, что подготовительные работу ведутся инженерами путей сообщения при Коллегии экономики. Мосты через небольшие реки перебросили, насыпи сооружают по плану. А потому даю вам свое «добро», Михаил Васильевич — начинаем строительство двухпутной конки в треугольнике большом — Петербург, Москва и Кенигсберг. Распоряжение в коллегию я направлю сегодня — хотя по плану главные работы должны были с весны начаться. Но не будем время терять — тут на три года строительства.

— Да, государь, я все подсчитал! Запасенного хватит на всю дорогу, еще станции подъездными путями и домами с конюшнями построим. И с таким расчетом, чтобы паровозы по ним пустить лет через пять, как только их изготовление наладим. Благо не дровами, углем котлы топить будем. И башни для воды построим — ее очень много в пар уходит.

— Видели «огнедышащие механизмы» Ползунова? Паровоз, судя по донесениям, пять вагонов конки таскал, что меж Волгой и Доном проложена. Да на скорости в двенадцать верст за час! Жаль, у меня времени нет, чтобы туда самому поехать!

— Да, государь, видел собственными глазами и трижды проехал. А еще есть там диво чудное — судно по реке против течения быстрее весельной скампвеи шло! Теперь вверх по Дону любой груз на дощанике вытянет — колеса по воде только шлепают.

В городе Воронеже у него большие мастерские — там машины эти стоят, углем их топят. Вначале люди крестились, но теперь в ремесленной школе мест не хватает — после того как пароход увидели, так юнцы решили механическому делу учиться.

— Набор увеличить — для помещений или забрать в казну здания, или построить новые. Иноземцев близко подпускать не станет Тайная экспедиция, чтоб новшества наши не переняли!

Пароходы есть великое дело, и топлива для них в достатке будет. Отпишу в Коллегию — за зиму не менее десяти таких буксиров построить. Техникум открывайте немедленно — готовить механиков будем из тех, кто ремесленную школу хорошо окончит. Пароходы на других реках нужны — но для Волги в первую очередь. Надо будет — прикажу дело императора Петра Великого начатое довершить — канал от Волги до Дона прокопать и шлюзы на оном поставить.

Дорого, но деньги найдем!

Император пристукнул ладонью по столу, его глаза заблестели. Видимо, известие, что опыты не только удались, но и правильно оценены, вызвали искреннюю радость самодержца.

— Ползунову крест Владимира третьей степени, четвертый класс, как я помню, за паровоз получил! И пять тысяч рублей. А как только паровозы добрые начнет строить, еще награжу. Надо бы в следующем году три штуки сделать в Москве, и так каждый год, при том производство на несколько штук увеличивая. Через пять лет хватит, чтобы коней сменить и между Петербургом и Москвой маршрут постоянный пустить. А там и до Киева ветку проложим, а потом к самому Черному морю!

Железная дорога для нашей страны великую роль сыграть сможет — просторы у нас огромные!

Часть третья "Время пришло" Глава 1

Константинополь

Наместник Византийский

Генерал-аншеф, князь и кавалер

Алексей Орлов

утро 3 июля 1774 года

— Алексей Григорьевич, вы на своем месте, и как мой наместник, так и главнокомандующий, — император прошелся по кабинету, жестом указав, что вставать с кресла не требуется.

Алехан с нескрываемым интересом смотрел за Иоанном Антоновичем — во уже десять лет они были заочно знакомы, но лишь позавчера встретились впервые. Два года он всячески вредил молодому императору, зато потом, после неудачного самозванства, стал самым надежным конфидентом, пораженный замыслами этого великого монарха.

Еще бы — шесть лет назад началась война с могущественной Оттоманской Портой, и только тогда Алексей Григорьевич оценил, какую грандиозную и кропотливую работу провел человек, которого он поначалу презрительно именовал «царем Ивашкой», всячески над ним насмехаясь.

Впрочем, и сам Алехан урок получил жесточайший, вот уже десять лет взирая на мир одним глазом, да иногда извлекая из пустой глазницы стеклянный, которым обзавелся благодаря искусному лекарю Стефану Малому. Тоже самозванец, только гораздо более удачливый, и ставший, в конечном итоге, царем сербским и черногорским.

Такая вот веселая жизнь была на Балканах совсем недавно! И он в ней принимал самое живое участие, благодаря своей непоседливой натуре, любящей в жизни приключения, приправленные запахом сгоревшего пороха и лязгом остро заточенной стали клинков.

Война с Турцией длилась четыре долгих, напряженных года и закончилась только в позапрошлом году подписанием мира на условиях сложившегося положения — что Россия успела отвоевать из византийского наследства, то за ней остается на веки вечные.

Понятно, что османов такой договор категорически не устраивал, вот только продолжать вести изнурительную войну Блистательная прежде Порта больше не могла, понеся тяжкие поражения на суше и на море. Армия несколько раз разбита, флот целиком уничтожен, и восстановить его невозможно — все верфи сожжены. Торговля полностью захирела, выйти в море даже маленькая фелука не может, ее тут же захватывают алчные и безжалостные греческие каперы.

Сама Порта буквально наводнена десятками тысяч беженцев. Все ногайские орды захваченного русскими Крымского ханства, все турецкое население Балкан безжалостно выселено в Малую Азию, оплакивая свою горькую судьбу. Потерян Стамбул и все балканские земли, над Ак-Софией установлен православный крест. Русские взяли все крепости на восточном берегу Черного моря, установили над грузинскими властителями свою полную власть, взбунтовали понтийских греков и поддержали их воинской силой — возродив Трапезундское царство.

Во всех этих делах Алексей Орлов принимал деятельное участие — как главнокомандующий армией и флотом Византийской империей, что на две трети являлись чисто русскими. Также он являлся наместником императора, от имени которого имел полное право, как вести войну, так и заключать мир тогда, когда сочтет это нужным.

И это высокое доверие Иоанна Антоновича он оправдал полностью, приложив все силы для сокрушения могущественного государства турок, которое было полностью вытеснено из европейских территорий. Так что турецкий султан Абдул-Хамид при посредничестве французов сам пошел на переговоры с русским императором, который стал кесарем возрожденной империей ромеев, что сейчас именовалась византийской.

Воевать дальше у разоренной в конец Порты уже не было ни сил, ни возможностей, ни денег. А главное — желание биться с грозными русскими полностью утрачено, а ход войны принял для турок крайне непредсказуемый характер, грозящий распадом наследия сельджуков…

— Что с нашими союзниками в Египте и Палестине?

Вопрос императора заставил Алехана ухмыльнуться — война не закончена, раз Иоанн Антонович проявляет интерес к недавним «нашим арабским друзьям и товарищам» (как он написал ему в письме), что тоже внесли свою лепту в победе над османами

— Али-бей аль Кабир, как вы знаете, снова объявил себя султаном Египта, истребил янычар и изменивших ему мамелюков полностью. Однако сейчас он не так силен, как прежде, государь. Тогда Али-бей вторгся в Палестину, я с моря поддерживал его флотом по вашему повелению. Там к мамелюкам присоединился мятежный эмир Дагир аль Умар аз-Зейдани, овладевший Дамаском и Сайдой.

Алехан засопел, припоминая те горячие дни, когда он всячески торопил адмирала Спиридова к походу — поддержка египтян позволяла открыть новый фронт войны с Портой, что было очень важным делом. Особенно, когда он получил известие, что на следующий год может состояться новый «крестовый поход», организованный Священной Лигой, и нужно обзавестись надежным плацдармом для высадки десанта.

С последним проблем не было — за двести лет своего господства европейцы создали несколько уделов, последние из которых пали еще за полтора века до взятия турками Константинополя. Однако, христиан оставалось достаточно много, особенно на территории Ливана, на месте могущественного прежде графства Триполи. Да и близь Акры, что долгие годы являлась столицей Иерусалимского королевства, оставалось немало единоверцев и иудеев, причем жестокую резню им турки и арабы устраивали неоднократно, с пугающей периодичностью. Но местные жители, хотя и страдали от кровавого жертвоприношения, отказывались покидать родину или принимать ислам.

— Однако, как вы меня о том предупреждали, государь, командующий египетскими войсками Муххамад-бей изменил. Он восстал с армией против своего сюзерена и друга султана Али-бея, не желая воевать против единоверцев турок. Однако мятеж удалось подавить быстро. Большинство мамелюков не предали султана, своего владыку. К счастью, эмир Дагир тоже остался на нашей стороне, а я уже высадил десант в Ливане. Тамошние христиане примкнули к нам первыми в Акре.

Алехан остановился, он заново переживал те насыщенные событиями дни, когда все висело на волоске. Мамелюки с турками бились против мятежных арабов с мамелюками, причем последних теснили. Резня христиан была неизбежной, когда к песчаным палестинским берегам подошла русская эскадра — орудийные жерла, торчащие из пушечных портов, прикрыли высадку трехтысячного десанта.

— Дамаск Дагир потерял, Али-бей ушел с оставшимися войсками в Египет. И сейчас, как мне сообщают шпионы, там ведет шашни с англичанами, хотя пишет и мне, клянется в дружбе. Думаю, как только османы восстановят силы, они наши войска там могут прихлопнуть в первую очередь, государь. А потому их надо всемерно усиливать!

— Не вышло из нас «новых крестоносцев», князь. Священная Лига решила не посылать войска, а тут удержаться будет трудно, рассчитывая только на свои силы.

— Я бы не сказал так, государь, — Алехан отвечал осторожно. — Больше половины населения Ливана христиане, в Палестине наших единоверцев тоже хватает, не меньше четверти жителей. Эмир Дагир умен, и понимает, что только с нашей помощью может удержаться правителем всей Галлилии. А потому идет на уступки там, где ни один из магометанских правителей бы не пошел. Однако, не скрою — у меня у самого несколько раз появлялось желание вывезти оттуда наши войска…

— Поход мамелюков и палестинцев в Сирию полностью провалился, хотя они Латакию взяли, и немного не дошли до Антиохии, — с угрюмым лицом произнес Иоанн Антонович.

— Надо было мне не торопиться с объявлением «крестового похода» — арабы отказались воевать с единоверцами турками. Угроза вторжения христиан сильно испугала магометан. Это моя ошибка — лучше было бы затянуть междоусобицу в Порте. А потом нагрянуть сюда всеми нашими силами — хотя такая операция больше попахивает авантюрой.

— Государь, мы закрепились в Ливане, и удержимся. Сидон отлично укреплен, там надежный гарнизон. Это наш главный опорный пункт, в любой момент мы можем перевезти войска с Кипра для усиления. Пока господствуем на море, то Ливан удержим за собой обязательно. С востока прикрыты горами и пустыней, с запада море, на котором наша эскадра. Наступать турки могут только с севера, в лоб на построенные укрепления — против любых сил неприятельских выстоим.

Алехан говорил уверенно — он сам побывал в тех краях, говорил с христианами, что наперебой просились под русское покровительство. Да и право на эти земли, как часть византийского наследства, полное. Все же библейская земля — здесь зародилось христианство.

— С юга эмир Дагир подпирает. Этот хитрец, ваше императорское величество, нами просто загородился от османов. Он полностью контролирует все галлилейские земли, предоставив вам, государь, только порт Акры, но не пускает в свою столицу Яффу, куда постоянно прибывают паломники, желающие посетить святой город Иерусалим.

— Да, затея с Иудейским царством у меня не вышла!

— Выйдет, государь, всему свое время. У вас завсегда получается воплотить задуманное в жизнь. Несколько тысяч иудеев приплыло в Акру, за ними последуют другие их единоверцы. Да и христиане начнут приплывать в гораздо большем числе — и многие уже здесь остаются, чтобы с оружием в руках сражаться против магометан!

Иоанн Антонович усмехнулся, услышав горячие слова Орлова, и уселся в кресло. Достал папиросу из коробки и закурил. Побарабанил пальцами по столу, о чем-то напряженно размышляя. Затем заговорил:

— Всех союзников один батальон пруссаков, да полк польских улан — ляхи на голову совсем отбитые. Зато «крестоносцы», мать их за ногу — а нам тут отплевывайся. Но главное дело завершено — теперь Сидон для турок вечная заноза, им ее выдирать любым способом нужно. Помощь получить только от Дагира можем, мамелюки через безводный Синай теперь не пойдут — они от Порты независимы полностью и тем довольны.

— Так и есть, государь.

— Ладно, время покажет, что мы там сделать еще сможем. Но раз зацепились, то терять эту землю нельзя. Иначе ущерб для репутации понесем, и турки от первой победы воспрянут…

Глава 2

Константинополь

Иоанн Антонович

полдень 4 июля 1774 года

— Король Карл, тринадцатый этого имени, окончательно сошел с ума! Врачи боятся за его рассудок — ему все время кажется, что с неба спускаются всякие создания, для непотребств предосудительных!

Голос канцлера Ивана Андреевича Остермана был серьезен, только веселые огоньки бесенятами прыгали в глазах. Преемник старшего графа Воронцова, Михаила Илларионовича, что недавно подал в почетную отставку со столь хлопотной должности в виду подступившей дряхлости, по роду своей дипломатической деятельности всегда сохранял полное спокойствие в любой ситуации.

— Какое несчастье, — притворно вздохнул Иван Антонович, — и что теперь будет делать риксдаг?

— Партия «колпаков» предложила возвести на трон голштинского герцога Пауля-Петера. Иной кандидатуры, более достойной персоны, просто нет. Постоянные несчастья с сыновьями покойного короля Адольфа Фредерика оставили трон без продолжения прямых наследников, — подытожил канцлер, и воздел глаза к небу.

— Кто бы мог подумать, что за пять лет сестра прусского короля Фридриха потеряет сразу двух сыновей, младшего от болезни, а старшего из-за прискорбного случая со взбесившейся лошадью. Какие нелепые смерти, абсолютные по своей случайности!

— Такое горе, как я ей сочувствую всем свои сердцем! Отправлю свое личное соболезнование несчастной королеве-матери немедленно, собственноручно напишу!

Иоанн Антонович вздохнул, совершенно не веря огорчению канцлера. Впрочем, как и умница Остерман не принимал близко к сердцу сокрушенный донельзя вид монарха — будущая выгода для России была слишком очевидной от смены короля.

— Молодой герцог вас почитает, государь, и постоянно вспоминает то время, когда был цесаревичем Павлом Петровичем. Думаю, с его воцарением, Швеция перестанет быть для нас угрозой.

— Я тоже так считаю… Пока…

В очередной раз притворно вздохнул Иван Антонович и даже перекрестился. Но мысли текли радостные, совсем не отвечающие расстроенному облику императора.

«Наглотался бедолага лекарств от медиков — вот и начались стойкие галлюцинации. Зачем прибегать к яду там, где есть «прикормленные» фармацевты. Младший Фредерик Адольф от природы был болезненный, поехал в Париж за приключениями, вот и скончался во время оргии — не рассчитал сил юнец, какие могут быть подозрения.

Бывает!

Средний братец Карл женится тоже не успел — горячий и вспыльчивый, увлекался оккультизмом, а потому потихоньку поехал рассудком на этой почве. Просто пришлось ускорить этот процесс — потомок викингов от препаратов своих предков, к которым пристрастился, быстро «поехал крышей». Вот и видится ему Валгалла, везде мерещится Локи с прочими богами. Ничего страшного — просто слабоумие настигло. А что вы хотите от монарха с таким несчастливым номером?!

А старший братец самый опасный был!»

Густав, после потери датской невесты, которую спешно выдали замуж за брата русского императора, люто возненавидел восточного соседа, с которым Швеция за прошедшие полвека дважды воевала, причем каждый раз неудачно, потеряв многие владения.

Так что кронпринц, то ли от этой ненависти, то ли от переживаний, к женскому полу стал абсолютно равнодушным. Зато окружил себя смазливыми фаворитами, с которыми проводил все время, приводя в сильное смущение добропорядочных горожан.

Такие предосудительные забавы кронпринца вызвали открытое негодование среди верноподданных шведской короны. Даже министр юстиции Энгестрем публично осудил «забавы», сочтя их крайне предосудительными — ведь кронпринц распространил «грех мужеложства, который до сей поры был почти неизвестен в этих краях».

Не внять такому предупреждению было нельзя — король быстренько спровадил неразумного первенца во Францию, где тот своими пристрастиями вызвал ажиотаж у легкомысленных парижан. Однако на родине наследника престола продолжали склонять на все лады!

Потому падение молодого кронпринца со взбесившейся кобылы пять лет тому назад жители Стокгольма посчитали карой небес, хотя несчастную лошадь французы убили. Но вот ее шведы не винили — ни одно уважающее себя существо женского рода не позволит ездить на себе самцу, что в своем поведении уподобился самкой в брачных играх.

Такие выверты поведения всегда осуждаемы!

«Да, вот и не верь в шаманские снадобья степняков, что за тысячелетия лошадиную породу изучили вдоль и поперек. В Тайной экспедиции к делам такого рода стали подходить серьезно, нужно будет во всех спецслужбах такой подход всячески насаждать».

Иван Антонович посмотрел на канцлера, и тот понял взгляд своего императора правильно. И негромко заговорил, стараясь, чтобы его услышал только монарх и никто более.

— Государь, я встретился с рекомыми персонами на берегу Дуная и всю ночь мы вели переговоры. Встречу охраняли наши гусары, которые оцепили место. Все скрывали свои лица, выходя из домика — я опасался венских подсылов, которые могли быть там где-то рядом.

Остерман проводил тайные переговоры с представителями венгерской знати в Добрудже, и лишь потом выехал в Константинополь — присутствие канцлера было необходимо для проводимых торжеств. И тем самым отводилось внимание от приготовлений прусского короля Фридриха и его польского коллеги Станислава Августа, поддержанных саксонским курфюрстом, к войне с Австрией, которая должна была грянуть из-за разногласий претендентов на неожиданно опустевший баварский трон, из-за чего конфликт разгорелся раньше на четыре года.

«Вовремя помер Максимилиан — и я тут почти не причем — нашлись доброжелатели, которых нужно было использовать. Благо для Англии началась веселая кутерьма в Новом Свете — после «бостонского чаепития» пошла настоящая война. Теперь Лондону стало не до разборок в Европе, но по давней памяти британцы поддержат Пруссию. Для нас это очень хорошо — Вена окажется в полной изоляции — мой брат Иосиф заигрался, и хорошо понимаю как «маменьке» горестно».

— Заговорщики постараются сделать все, чтобы венгры не стали выступать на стороне австрийцев, но потребовали значительных компенсаций за потерю владений, если их завоюют галицийцы или сербы, которых они считают вашими подданными!

— Каких, Иван Андреевич?

— За уступку Словакии Галицийскому королевству и значительной части Воеводины сербам, все валашские княжества остаются у них, а Россия должна предоставить полное право на Молдавию, которую я им предложил как компенсацию за Банат, Срем и часть Бачки.

— Вы правильно сделали, Иван Андреевич — это была разменная монета в политической игре.

— Теперь я понимаю, государь, почему вы не объявляли себя великим князем молдавским, или господарем.

— Зачем мне она нужна? Венгры просили Добруджу?

— Да, ваше императорское величество, причем настойчиво — им нужен выход к морю. Я гарантировал свободу торговли, но от передачи Добруджи отказался — они удовлетворились Молдавией.

— Вы сделали совершенно правильно — со временем эти земли будут заселены нашими переселенцами и болгарами. Если венгры не станут помогать австрийцев, то Габсбургская монархия потерпит полный крах.

— Венгры со времен графов Ракоци и Текели, что возглавлял мятежных курцев, полвека ждут освобождения от деспотии австрийцев, ваше императорское величество. Но если сама Мария-Терезия им очень признательна за победную войну, что шла «за австрийское наследство», то ее сын император Иосиф теперь всячески притесняет и отбирает дарованные венграм матерью привилегии и права.

Остерман сощурил глаза, нахмурился, но тут же вернул себе прежнее спокойствие.

— Венгры полагают, что с его воцарением их страну не ждет ничего хорошего — а выпавший момент очень удобный. И еще — я уловил в разговорах, что они очень бояться войны с вашим императорским величеством, и не очень верят тому, что на стороне Фридриха выступят лишь царь Стефан с венецианцами, и галичане с литвинами.

— Я бы на их месте тоже опасался, Иван Андреевич, прекрасно знаю, как о моей особе говорят в приемных европейских дворцов. Действительно — вначале долго работаешь на репутацию, зато потом репутация начинает работать на тебя. Так что все правильно — если тебя не просто боятся, а до дрожи, то, значит, уважают!

— Вы совершенно правы, государь! Репутация — великое дело, она у вас совершенно заслужена!

— Не льстите, Иван Андреевич, только с вашей помощью!

Император взглянул на фыркающего канцлера и они разразились задорным смехом…

Глава 3

Константинополь

Императрица Всероссийская и Византийская

Софья Федоровна

вечер 4 июля 1774 года

— Любовь моя, ты постоянно чем-то занят, я еще не видела тебя бездельником. Ты у меня самый лучший на свете, ты благородный кабальеро, что являлся ко мне в снах…

Чуть слышно произнесла Мария Хосефа, наблюдая тайком за супругом. Так она делала постоянно, когда Хайме разрешал ей посидеть на диване в своем кабинете в Петербурге. Но при этом сама делала вид, что читает, переворачивая время от времени страницы.

И вспоминала свою жизнь — первую часть очень длинную и тягостную, а вторую, после замужества — счастливую и быструю, хотя поначалу думала, что все будет наоборот.

С рождения ее готовили к занятию трона — принцесса Неаполитанская и Сицилийская, инфанта Испанская, она старшая дочь у родителей — и то потому, что первые трое детей умерли. Однако младшую на год сестру Марию-Луизу выдали девять лет тому назад замуж за великого герцога Тосканского, эрцгерцога австрийского Леопольда.

Самой инфанте Хосефе в супруги порочили французского короля Людовика, пятнадцатого этого имени, потерявшего свою первую супругу, дочь польского короля Марию Лещинскую. Но престарелый монарх, который был старше ее на целых 38 лет, отказался от брака, ссылаясь на свой преклонный для жениха возраст.

Но для девушки, что уже считалась «старой девой» (ей шел 21-й год) это был удар страшной силы. Оставалась для нее только одна дорога — принять постриг в монастыре, ибо вторая партия замужества должна быть по статусу никак не ниже, чем первая — а кто сравнится с королями блистательной Франции?!

Однако отец, горячо любивший свою супругу Марию-Амалию (после ее смерти не пожелал, не только жениться снова, но и заводить любовницу), немецкую принцессу из славного и древнего рода Веттинов, не хотел такую судьбу для своей дочери.

И оставил ее жить во дворце Эскориале, где она тихо грустила, оплакивая умершую от туберкулеза матушку.

И тут последовало неожиданное предложение — император далекой заснеженной России предложил свою кандидатуру в мужья. Иоанн Антонович, третий своего имени, был не менее значимой фигурой, чем французский Луи, и к тому же всего на четыре года старше Хосефы. А за своего младшего брата еще раньше удачно сосватал португальскую принцессу, а сестру выдал замуж за прусского кронпринца.

Эти три обстоятельства и сыграли свою роль — Хосефа решила выйти замуж за русского монарха, хотя отец ее не только не неволил, но даже отговаривал, приводя два довода. В России всегда холодно и полгода лежат белые снега и лед, как в горах. А сам избранник является императором всего два года, а до того всю свою жизнь просидел в тюрьме, как знаменитая «железная маска» Бастилии, и вряд ли мог получить там достойное образование и хорошие манеры.

Однако прибывший отец императора, принц Ульрих Брауншвейгский, тоже освобожденный из тюрьмы, произвел на короля и инфанту благожелательное впечатление — истинный аристократ, потомок древнего знаменитого германского рода «волков», связанный родственными узами со многими королевскими фамилиями.

Хосефа думала три дня, но любопытство одолело девушку, и она решилась на отчаянный поступок, приняв предложение от русского монарха. Смена католичества на православие ее не испугало — все же отношения между двумя ветвями христианства перестали быть настолько напряженными, что дело доходило до войн.

Ради этого случая отец даже изменил одно слово о вере в статуте старейшего ордена Золотого Руна — и ее будущий супруг красовался на пышной свадьбе именно с этим знаком на цепи.

Теперь Хосефа не раз молила небеса, что решилась выйти замуж — и обрела счастье любить и быть любимой. С первой встречи Иоанн ей понравился — улыбчивый, спокойный, только глаза старые, как у отца, много чего повидавшего в жизни человека, которому довелось терять близких людей. И манеры оказались прекрасные — когда увидела, как мастерски владеет приборами, находясь за накрытым столом.

Муж был нежным и заботливым, причем искренне — таких отношений Хосефа раньше представить не могла. И подданные вели себя так же открыто — по-настоящему добрые и честные отношения, даже не зная языка, всегда ощущаешь всей душою.

Вот только Иоанн скрытен был, и никогда не говорил о своей прежней жизни, которую провел в подземелье. И при вопросах на эту тему, тут же мягко обрывал ее и лишь грустно улыбался.

Узнать тайну у других оказалось невозможным делом — молчали все, даже вечно щебечущие фрейлины. Болтовня об императоре наказывалась сурово, и это был не пустой звук. В каких-то тайных комнатах болтушек больно секли кнутом, после чего они надолго замолкали, и вздрагивали, когда кто-то при них произносил имя императора.

И лишь несколько человек ей случайно поведали, что при его освобождении был яростный бой, который шел несколько дней. Молодого монарха тяжко ранили в руку — Иоанн потерял пальцы. А затем убийца попытался его зарезать, но угодил острым кинжалом в один из обрубков — император чуть не умер от боли.

Поначалу она сама несколько смущалась его изуродованной ладони, но муж редко снимал с нее перчатку при свете дня, и Хосефа со временем привыкла и уже не замечала увечья.

Россия ей понравилась — огромные просторы, покрытые лесами, дикие края и постоянный холод с осени до весны, и лишь летом случались жаркие дни как в Кастилии, но таковых немного, буквально несколько за все лето, причем один месяц ночами было совсем светло. Будто наступал долгий вечер, после которого следовало яркое утро.

На русском языке она научилось говорить довольно быстро, особенно после рождения первенца, которого назвали Василием, то есть «царственным» или «базилевсом», а на испанском — Басилио. Оказалось, что русский князь по третьим именем, назвавший себя «государем всея Руси», стал отцом первого русского царя Иоанна — Хосефа искренне обрадовалась такому хорошему на ее взгляд совпадению.

Через два года она родила еще одного сына, нареченного Владимиром, по имени равноапостольного князя, крестившего Русь, а в позапрошлом году дочь Анну — муж в ней души не чаял, и всегда находил время, чтобы поиграть с дочерью…

— Ты о чем задумалась, ягодка моя, Софушка, — теплые руки мужа обняли ее за плечи, и она машинально прижалось к Хайме. Вообще-то, в первый год их супружества, она спросила как его называть в домашней обстановке и он, странно улыбаясь, ответил, что имя Хаим вполне подойдет — такова его натура, как в одной притче про библейский народ. Но так до сих пор не рассказал, что за история такая.

Хосефа переиначила имя на королевское — и странно — ее Иоанну оно понравилось, и он попросил никогда не называть его Хуаном. Непонятно, но мужа буквально передергивало от этого монаршего имени, и Хосефа старательно стала следить за произношением. А вот свое новое крестильное имя она полюбила — и когда любимый называл ее Софушкой — то от счастья в груди замирало сердце.

— Сказку тебе рассказать, малышка?

Его рассказы на ночь она полюбила, а история про Золушку буквально потрясала до слез. Когда она ее пересказала фрейлинам в первый раз — многие навзрыд плакали. А потом одна из них поведала тайком такое, что Хосефа последние полгода не знала, как о том проведать у мужа. И сейчас, взглянув в его любящие глаза, она, наконец, решилась:

— Сказка о Золушке и радостна, и печальна. Ты ее написал о своей возлюбленной, что была у тебя до меня? Прости, я случайно узнала эту грустную историю, мне сказали, что до моего приезда, она подарила тебе сына? И ее зовут Марией, как и меня?

— Разболтали, курицы, мало их пороли, — муж неожиданно усмехнулся, и Хосефа поняла, что рассказы о «тайной порке» отнюдь не вымысел. Она невольно сжалась, понимая, что своим вопросом поставила супруга в неприятное положение. И негромко произнесла:

— Прости меня, это глупый вопрос…

— Нет, я понимаю тебя. Послушай историю о принце, не знаю, радостная она или печальная, — Иоанн уселся рядом с женой, обнял ее за плечи, а Хосефа положила свою голову ему на плечо — очень любила так делать и слушать сказку мужа с закрытыми глазами.

— Жил был маленький принц, был ему всего один годик, когда его отобрали от рыдающих родителей, ведь для них он был первенцем. И увезли малыша далеко на север, там заключили в дом без окон и не выпускали на улицу. Так он и рос, и лишь добрые служанки заботились о нем, научили читать и писать. В каменном доме всегда было прохладно летом, а зимою порой очень холодно — печи топили плохо, и по утрам на каменных стенах выступал морозными узорами иней.

Для чего это делали?

Злая тетка не хотела нарушить данную ею клятву перед Богом, что она не убьет малыша. А потому ее слуги делали все, чтобы мальчик сам умер от холода и недоедания, и тем самым выполнят тайное желание своей покровительницы. Но мальчик выжил, и со временем окреп, превратившись в юношу, хотя многие думали, что погибнет…

Хосефа моментально поняла, что он говорит о себе, и ей стало страшно за несчастного ребенка, обреченного на такую участь. Женщина только прижала его искалеченную ладонь рукою к своей груди, настолько ей стало жалко мужа, которому пришлось пережить такой ужас.

— Видя, что принц не умирает, более того, растет крепким и здоровым, тетка решилась совершить злое дело. Она приказала надеть на голову юноши мешок, чтобы он ничего не увидел, и даже не взглянул на солнышко, которое никогда не видел.

И его повезли в закрытой карете в старый замок. И там бросили в глубокое подземелье, о стены которого бились волны большого озера. Отчего там было всегда сыро, а зимой становилось очень холодно, потому что одежда постоянно чуть мокрая, и никогда не просыхала.

Хосефа всхлипнула — она осознала, что муж говорит ей о Шлиссельбурге, страшной крепости, где его держали в темнице восемь лет. Это зловещее место она хотела увидеть несколько раз, но муж под надуманными предлогами ей в том постоянно отказывал…

Глава 4

Константинополь

Иоанн Антонович

вечер 4 июля 1774 года

— Вот так и провел в мрачном и сыром подземелье узник долгие восемь лет. Склеп каменный, право слово — десять шагов в длину, шесть в ширину. Стены мокрые, пол холодный. В углу ведро поганое, в которое нужду справлять приходилось — от него смрад такой, что задыхаешься, и слезы на глазах у несчастного принца выступали.

Иван Антонович вспомнил первый день, что он провел в «секретном каземате», и его так передернуло от отвращения и брезгливости, что лежащая на плече милая Софьина головушка подскочила. Женщина вцепилась в него ручками и с нескрываемой тревогой в заблестевших глазах посмотрела на него, видимо, заметив в них всю нахлынувшую гамму переживаемых чувств. Он же ее только крепче обнял за хрупкие плечи, взял себя в руки и нарочито спокойно заговорил:

— Это сказка, Софушка, страшная и тоскливая, но сказка. Как кошмарный сон, что запоминаешь на всю жизнь. Утром проснешься, утрешь вспотевший лоб от капель холодного пота, и живешь дальше, но это страшное сновидение накатывает постоянно на память.

Так, о чем я хотел дальше тебе рассказать?!

Ах, да, о житие несчастного принца…

Спал он на тощем тюфяке с насекомыми, что в нем водились в изобилии, прямо кишели мерзостные твари. Вши и блохи кровососущие одолевали, превращая каждый день бытия в одну нескончаемую пытку. От расчесов ногтями были постоянные царапины, покрывая кожу кровавыми коростами. Никогда юноша не мылся, ибо теплой воды ему было не велено давать для омовения. Волосы выросли длинные, вечно спутанные в комки, и не было гребня, чтобы их расчесать, грязные до отвращения, мокрые и сальные от постоянной копоти свечей.

Хм, даже спустя десять лет огоньки этих свечей принц видит во сне — они светлячками порхают, порой расплываясь в огромное пятно, которое превращается в раскаленный круг — от режущей боли в глазах просыпаешься сразу и прикрываешь очи ладонями.

Иван Антонович остановился — он говорил жене правду, чего никогда не рассказывал никому, только Маша знала о его ночных страданиях. Да и Софи догадывалась, когда он ночью внезапно стонал и вскакивал с постели. Вот и сейчас супруга обняла его, причем значительно крепче, чем всегда — вцепилась словно клещ.

— Несчастного принца оскорбляли его охранники, дразнили, иногда избивали жестоко, когда он пробовал просто защитить себя и свое собственное достоинство. Ведь они были крепкие вооруженные мужчины, что воевали и дрались с неприятелем, а он для них не противник ни в каком разе. Слабый и хрупкий юноша, почти ослепший, ибо никогда не видел ни солнца и его света, ни блеска ночной луны.

Принц их спрашивал — «почто вы меня обижаете, ведь я здешний державы монарх и ваш повелитель!»

За эти слова его избивали, причем палкой, принц ее сохранил как жуткую память. А потом сажали в углу на цепь — кольцо оставило след на коже, как обвившая лодыжку ссадина…

Иван Антонович вздрогнул — Софи быстро соскользнула на накрытый пушистым ковром пол, бережно подняла его правую ногу, опустила на ней чулок и прижалась губами к вытершему кожу следу давних оков. Его обожгло, он чуть не дернулся, но сообразил, что это от ее горячих слез. Мужчина ласково обнял свою супругу, чуть поднатужился, и снова усадил женщину рядом с собою, чувствуя, как ее пробивает дрожь. Хосефу чуть ли не трясло, как в малярийной лихорадке.

— Это не со мной все было, Софушка, а в какой-то другой жизни, в которой я был зрителем, смотрел на все события со стороны. А каково было самому принцу — прикованный на железную цепь, в вечной полутьме, ибо свечи никогда не тушили, дышать в зловонии и чаду, в копоти. Постель — охапка соломы в углу, да зимой прижаться к теплому боку печи, ощущать живое тепло огня через кирпичную кладку.

Единственной усладой были несколько духовных книг, что ему разрешили читать — много раз их перечитывая, он черпал знания о мире. А потом верный человек стал приносить точно такие же книги, с такой же обложкой — но внутри них были совсем иные тексты — о военном деле, о государствах, о народах, что наш мир заселяют, о животных и природе, о истории. Да много книг было, только обложки одинаковые у всех — злые, но нерадивые надзиратели, в силу укоренившийся в них лени своей, их не проверяли — пролистали в первый раз, да и ладно.

На иноземных языках книги тоже были, и точно такая же на русском — сравнивая слова, принц учился понимать речь других народов, а потом и говорить на ней. Тяжело было учится, но он старался каждый день познать что-то новое — книги открыли ему дорогу в иной мир, это как дверь из комнаты, которую можно открывать и видеть соседнее помещение, или как окно в зеленый парк, а оным можно любоваться бесконечно.

«Многое что я сказал вымысел чистейшей воды, но как сказать любимой женщине, что ты пришел из будущих времен? Да она ошарашена будет таким признанием!

Да такое и на исповеди говорить нельзя — если священник глупый окажется, то за происки «нечистого» сочтет! А это неприятностями всякими грозить может — а оно нужно?!»

Потому Ивану Антоновичу приходилось либо молчать, либо как то выкручиваться по поводу наличия необыкновенных знаний. Вроде того — книг много прочитал, а так как делать в узилище нечего, то приходилось самому додумывать и фантазировать.

Одиночное заключение этому процессу изрядно поспособствовать может, если умом в одночасье не тронешься. Вот только когда слишком любопытствующие расспрашивали про книжный «репертуар», приходилось таковых жестко «обламывать». Так что со временем неудобные вопросы задавать перестали, особенно господа ученые — просто воспринимали необыкновенные знания молодого монарха как данность, как необычайно развитый здравый смысл с интуицией.

— Икона с лампадкой для молитв ежедневных, да одежда нательная, с исподним бельем грубым, что он носил на теле каждый день и редко менял, давали ему наслаждение и уверенность в том, что его не забыли ни на небесах, ни на земле.

— Одежда? Исподнее? Как так может быть?!

Хосефа аж приподняла голову от плеча — глаза загорелись огоньком неумного женского любопытства.

— В последний год стал замечать узник, что раньше одежду забирали и отдавали нерадивым прачкам — те замочат исподнее в кипятке, поварят там вшей, да и не отстиранное толком и рваное обратно возвращают. Причем непросушенное и влажное, такое даже ему неприятно было на себя надевать, особенно в зимние холода.

А тут принцу белье начали стирать иначе — тщательно, следов копоти и сажи на нем никаких. Все дырочки и прорехи зашиты умелой рукою, как может только делать влюбленная и заботливая девица. Одежда, тот же камзол тщательно отмывались и чистились, зашивались бережно и аккуратно, заплатки по цвету ткани подбирались. И все после стирки просушенное, теплое, вальками проглаженное.

Не знал несчастный узник, что в крепости живет старый сержант отставной, и надзиратели его для уборки в подземном каземате назначили. Он старика никогда не видел, только слышал — по инструкции, злой теткой написанной, за ширмой стоял — ибо никто из людей караула не должен был его лица воочию увидеть.

Из разорившихся дворян-однодворцев был этот сержант, а в крепости жил со своей внучкой сироткой, которую он и вырастил. Узнала девица, что в подземной камере принц томится и страдает в узилище — а тайну сию свирепыми мерами охраняли, ибо за разглашение клеймили огнем, языки урезали и в Сибирь ссылали. Но барышня не испугалась кар жестоких, сама пришла к прачкам и дала им денег, что за работу получала — офицерских жен белошвейкой обшивала.

И теперь в зной и мороз жестокий сама стирала принцу одежду, зашивала ее бережно. Руки стали красными от таких стирок, но девица не обращала внимания на свои страдания. Она просто хотела, чтобы принц знал, что на земле есть любящее сердце, которое даже в таких условиях, под страхом пыток и смерти способно проявить сострадание.

Хосефа всхлипнула, скосив глазом, Иван Антонович увидел, что из ее глаз текут ручьями слезы, давно вымочив ему плечо. Он растрогался, погладил ее по волосам и продолжил повествование.

— Принц придумал — и на изнанке грязного белья, на рукаве, написал щепочкой, которую вымочил в саже, слова признательности за заботу. А девица, которую звали Марией, как тебя, а по отчеству Васильевной, всегда просматривала одежду внимательно и прочитала это послание. И свой ответ попросила передать дедушке — тот, страшно рискуя, подбросил записку принцу под тюфяк, когда надзиратель отвлекся.

— А дальше?! Палач не увидел?!

Хосефа сжала ему ладонь так крепко, что Иван Антонович несколько ошарашенно на нее посмотрел — так переживать за любовь собственного мужа к другой женщине разве можно?!

— Не заметил, стервец. Зато принц сделал в ширме дырочку и все увидел. И всю ночь читал эту записку и знал, что его искренне любит уже долгое время один человек на этой грешной земле, страдает по нему, заботится как только может, не спит долгими ночами, мечтая о встрече наяву. И иной раз видят его в девичьих снах, прикованного к стене, избитого, молящегося и тоже мечтающего о первом в жизни поцелуе с той, которая его так беззаветно полюбила всем сердцем…

Жена на плече уже не плакала, Софи рыдала, не сдерживая всхлипы. Иван Антонович не ожидал, что его рассказ так растрогает супругу — такой он властную и горделивую инфанту никогда еще не видел…

Глава 5

Берлин

Король Пруссии

Фридрих

вечер 4 июля 1774 года

— А ведь ты изрядный хитрец, мой брат Иоанн! Теперь ясно, что ты рано или поздно, подгребешь под себя всех славян! Как хорошо, что их у меня почти нет, и тебе наложить свою лапу не на кого!

«Старый Фриц» задумался — теперь все кусочки мозаики для него сложились в четкую картину. На протяжении десяти лет восточный сосед только и занимался тем, что очень умело, будто играючи, постоянно стравливал соседние страны между собою, и получал весомый выигрыш в каждой такой ситуации, извлекая прибыль только для себя.

— «Разделяй и властвуй», так постоянно говорили римляне, а наш юноша умеет учиться на мудрости других. Обманщик и лицемер, у него сотня масок про запас лежит, и каждая ждет своей очереди.

Фридрих подошел к раскрытому окну — яркий день давно сменился сумерками, приближалась короткая летняя ночь. Теплый ветерок обдал лицо, приятно охлаждая кожу.

— Тебе нужна моя война с австрийцами только для того, чтобы взаимно ослабить два государства, обескровить и разорить их, а потом навязать свои условия мира. Ты как тот легендарный византиец, символ отъявленного коварства, который постоянно прибегает к подлости и обману, чтобы сохранить величие своей империи. Только Иоанн гораздо опаснее, ибо у него есть две империи, и он хочет приобрести третью!

Король вернулся к столу, и, положив на него ладони, надолго задумался. И чем больше он размышлял, тем меньше хотел начинать войну с императором Иосифом за «баварское наследство».

Так и хотелось крикнуть глупцу — ты получил Боснию и валашские княжества совсем недавно, еще не успел их толком переварить и уже раззявил свой рот на то, что твоими владениями никогда не было.

Зачем?!

Подумай вначале — кому выгодна война за наследство баварского курфюрста, что умер при крайне подозрительных обстоятельствах. А заодно подумай над тем, почему покойный шведский король потерял двух своих сыновей, а третий стал умалишенным?

И тем самым дорога к трону оказалась расчищена для юного голштинского герцога Пауля-Петера, воцарение которого очень выгодно для российского императора Иоанна.

Это случайность или закономерность?!

Фридриха передернуло — у него уже давно имелись подозрения и стойкие ощущения, что русский «милый брат» прибегает к тайным убийствам, когда нужно спровоцировать выгодную для себя ситуацию. Не считая это чем-то для себя зазорным.

Нет, и сам прусский король не чурался подобных вещей, когда нужно было убрать с дороги врага. Но покушаться на царственных особ все же явно преступное деяние. Однако, подозрения так и останутся невысказанными — доказательств никаких нет, да и найти их невозможно. Все следы хитрец постарался уничтожить заблаговременно.

— Истинный византиец! И по полному праву стал наследником великой империи ромеев!

Трудно было понять, чего прозвучало больше в голосе старого правителя — восхищения, недовольства, признания…

Король задумался — в будущей войне на его стороне серьезные союзники — саксонскому курфюрсту очень сильно не понравились действия императора Иосифа. Логика проста — сегодня под насильственное присоединение попались баварцы, а завтра примутся и за меня?!

Второй союзник был неожиданный — польское королевство. За пять лет бывшая Речь Посполитая изменилась кардинально. Принята новая конституция, резко ограничившая былые панские вольности с правом «вето», конфедерациями и рокошами — узаконенными мятежами. Воеводства оказались под сильным контролем короля, власть магнатов была ограничена шляхтой и городами, что поддержали реформы.

Отмена крепостного права дала огромную поддержку Станиславу Августу, что провел по закону свою наследственную власть под всеобщее одобрение — так что теперь практика «выборности королей» канула в лету, и возврата к ней не будет.

Понятное дело, что настоящим монархом является Софья-Фредерика, властная, умная и расчетливая женщина давно вертит, как хочет, своим любовником, что превратился в законного супруга. Стась под ее каблуком, и делает то, что она придумает. Возможно, что второй сын и от него, но в этом «старый Фриц» сомневался, зная правило прелестной Фике дарить своим мужьям наследников от любовников.

Милые шалости польской королевы не привлекали внимания, да и какой от них вред?!

Однако настойчивое желание Польши отбить у Австрии бывшее чешское королевство, и войти с ним в унию — данное обстоятельство не могло не озаботить. С одной стороны Австрия резко ослабнет от такой потери, и ей станет сразу не до баварского наследства.

А с другой — Польша резко усилится!

И тогда с ней придется считаться всерьез. Но то дело будущего, причем очень отдаленного, и не факт, что под нажимом Пруссии Стась не спасует и не уберет свое войско из Богемии и Моравии.

А он может и не согласиться с доводами пруссаков — потому что шпионы донесли, как польского монарха толкает на войну младший брат императора Иоанна Антоновича, что примерил на свою неразумную (или слишком хитро-мудрую) голову галицийскую корону и буквально жаждет желанием отобрать у венгров Словакию.

И самое худшее — Россия явно готовится к новой войне. Разведка обратила пристальное внимание на странное обстоятельство. Последние пять лет в царские полки совершенно не поступают гладкоствольные ружья и пистоли. Их не хватает — все командиры жалуются, что десятая часть солдат, а то и больше, совершенно не вооружена, и в некоторых ротах одна фузея приходится на двух солдат.

Это как так может быть?!

Два оружейных завода работают круглыми днями, к ним добавили еще один, перед войной с турками построенный. Новенькие, только с укороченными стволами, ружья и пистоли укладывают в ящики (в том же Кенигсберге арсенал ими забит), привозят от Тулы или из Петербурга, но в полки не выдают, а прячут за семью запорами под охраной.

Возникает закономерный вопрос — а что это за оружие, которое приходится в тайне скрывать от своих же солдат и офицеров, чтобы не допустить через них передачу секрета иноземцам?!

Королю уже сообщили советники довод о том, что ружья эти, возможно, нарезные. Причем с новой пулей, которую не нужно долго заколачивать молотком. Формой как коническую, ее просто бросать в ствол и при выстреле она сама войдет в нарезы.

Ученым и арсенальным мастерам пять месяцев тому назад было дано указание срочно провести все нужные опыты. И вчера был получен шокирующий отчет — если удлинить пулю и вставить в ее тыльное отверстие медный колпачок, то перезаряжать ружье можно столь же быстро. А такая длинная и тяжелая пуля летит гораздо точнее и вдвое дальше, чем коническая из гладкоствольного мушкета.

Король и его советники испытали шок от такого известия — во всей прусской армии едва тысяча нарезных ружей, а русские готовы в любой момент начать перевооружать ими армию.

Такое делают только тогда, когда приняли твердое решение напасть на противника, и вот то, что Пруссия выбрана таковым, «старого Фрица» озаботило не на шутку.

Вторым обстоятельством послужила железная дорога, по которой здоровенные лошади легко и в любую погоду могли перевозить на специальных тележках вдвое большие грузы, и с гораздо большей скоростью, чем обычную повозку тянут по грунтовой дороге. А про раскисшую от грязи и говорить не приходится — тут все выгоды налицо.

Одна линия конки уже проложена между Петербургом и Москвой, а вторая дотянута до Вильно от «северной столицы», и до Кенигсберга осталось совсем немного. И самое неприятное — русские давно вели приготовления, отливали десятки тысяч рельс, накапливали необходимые запасы — а потом резко начали работы, как только был захвачен Константинополь и уничтожен турецкий флот…

— Есть только две возможности — написать еще раз императору Иосифу! Но что толку, если молодой осел не слушает даже свою мудрую мать! И не думаю, что он прислушается к моему голосу…

Король в отчаянии всплеснул руками и принялся размышлять вслух, расхаживая по кабинету.

— Или стоит написать другому императору, и с ним в альянсе «разделить» австрийские владения?! Нет, это опасно — я ничего не получу, а вскоре сам стану жертвой его коварства! Надо хорошо подумать…

Глава 6

Константинополь

Императрица Всероссийская и Византийская

Софья Федоровна

полночь 5 июля 1774 года

— В крепости караульную службу нес наряд Смоленского полка графа Римского-Корсакова, жена графа княжна Мария Семеновна гофмейстрина Двора. Адъютант полковника подпоручик Мирович организовал заговор с целью освобождения несчастного принца…

Слова Иоанна доносились как бы со стороны — Софья Федоровна сидела молча, по ее щекам текли слезы. Сейчас она винила себя, что оказалась равнодушной к страданиям мужа, что пережил весь этот кошмар. Да, она ничего не знала, от нее скрывали правду — но долг верной и любящей жены в том и заключался, чтобы помочь любимому супругу, ее дорогому Хайме, забыть весь этот ужас.

И сейчас, слушая долгое повествование, увлекательное намного больше, чем старинные рыцарские романы, она переживала за несчастного принца, что обрел свою любовь даже в мрачном подземелье. Именно так — инфанта была благодарна всем сердцем этой русской девочке, что поддержала Ивана Антоновича своей беззаветной любовью, и тем самым сохранила ее мужа, и всех их трех родившихся детей.

— Мария Васильевна вступила с ним в сговор — срок выступления перенесли на ранний срок — с полуночи на вечер. И это оказалось спасением. Императрица проведала о заговоре и приказала своему любовнику Григорию Орлову убить принца. Тот отправился с гвардейцами в Шлиссельбург!

Хосефа сжала руку Иоанна как только могла крепче — сейчас она была с ним в той мрачной крепости накануне освобождения. Женщина не замечала собственных слез и только горестно всхлипывала.

— Старик сержант пронес в «секретный каземат» пистоль и кинжал — с того дня они постоянно с принцем. Вот, посмотри…

Муж показал на столик — там лежал двуствольный пистолет и длинный кинжал в потертых ножнах. Теперь женщина посмотрела на оружие совсем иными глазами — оно перестало быть причудой супруга, которого охраняли многие сотни преданных и самоотверженных людей, а памятью тех дней, когда жизнь и смерть сплелись воедино.

— Иван Михайлович оглушил одного из моих надзирателей. И стал подниматься по лестнице, чтобы закрыть на засов дверь в башню. Но тут она раскрылась, и на пороге встал главный ненавистник принца, караульный капитан, которому заплатили семь тысяч рублей за убийство узника. И он застрелил дедушку Маши сразу.

— Мой бог!

Хосефа невольно вскрикнула, представив этот ужас. Ее муж оказался один на один с опытным убийцей. И в голове тревожной птицей забился лишь один вопрос — как он спасся?!

— Умирая, старик успел сделать три вещи — закрыть на засов дверь, и толкнуть капитана с лестницы. Тот покатился вниз кубарем по каменным ступеням, разбив о них в кровь себе лицо. Иван Михайлович, уже испуская дух, успел выкинуть из окна белый платок.

Увидев сигнал, Мирович повел солдат на штурм, а преданные мне караульные отворили ворота в стене и калитку в башне. Их было четверо — но они сражались как львы против полутора десятка врагов и дождались момента, пока команда ворвется в крепость. Солдаты пробили себе путь штыками и шпагами, истребив всю охрану, бросились к башне спасать принца, но дверь в нее была заперта изнутри.

Хосефа сидела потрясенная — она словно видела все воочию — стрельба, хрипы умирающего старика, отчаянную схватку в цитадели, когда враги сошлись врукопашную, яростно сражаясь — убивая и умирая. И несчастного принца, что остался внутри один на один с матерым убийцей, что застрелил насмерть старого солдата.

— Капитан вскочил на ноги, я не успел взять в руки пистолет. Он потянул из ножен шпагу, и я понял, что меня сейчас заколют…

Муж остановился, а Хосефа затаила дыхания — она видела оскаленную ухмылку на лице палача и еле удержалась от вскрика. В ней вскипела горячая испанская кровь — инфанта поняла, что именно сейчас она была бы готова встретить любого, кто пришел бы убить ее мужа или детей свинцовой пулей или сталью клинка.

— Но шпага оказалась сломанной при падении — обломок был с четыре дюйма, не больше. К тому же кровь текла по лицу капитана — и я понял, что надо биться до конца и схватил табурет, выставив вперед ножки. Он меня ударил клинком, я отвел его в сторону и огрел мерзавца табуреткой по голове — он растянулся на полу и потерял сознание. Я быстро связал несостоявшихся убийц, поднялся по лестнице — в дверь колотились мои освободители. Впустив их вовнутрь, я уселся на камни…

Хосефа крепко обняла мужа и стала его пылко целовать, ее распирало от радости. Ее супруг собственной рукой добился освобождения, и сразил двух своих несостоявшихся палачей. Ласкала она долго, но ей хотелось также услышать продолжение рассказа. Софья Федоровна оторвалась от мужа с величайшей неохотой.

— А дальше что было, любимый?!

— До позднего вечера я сидел внутри каземата — даже в сумерках я ничего не видел — они слепили меня, не видевшего долгие годы солнечного света. Затем меня отвели с повязкой на глазах в баню, где Маша меня долго отмывала, грязь на коже была во много слоев. А потом…

Муж остановился — а Хосефа плакала, утирая слезы и представляя себя на месте этой девочки — это какое счастье мыть любимого, который столько лет ждал незатейливой ласки и доброго сердца.

— Она стала первой в моей жизни любовью, что подарила свою девичью честь. А ты второй, моя радость и любовь — ни тебе, ни ей я никогда не изменял, и делать этого никогда не буду, сколько бы мне не осталось жить. Я люблю вас двоих, и сердце мое постоянно разрывается…

Хосефа плакала на его плече, и видела, что на глазах мужа тоже слезы. Странно — она никак не могла приревновать супруга, постоянно ставя себя на место этой русской девчушки — она любила и страдала вместе с ней. И жалела сильно, что до сих пор не встретилась с Марией — совпадение имен инфанта находила совсем не случайным делом, а Божьим откровением, что очень важное, пусть и непонятное.

— А потом пришла война — гвардия бомбардировала крепость из пушек. Бомба взорвалась рядом — несчастному Мировичу оторвало голову, а мне пальцы. Я потерял сознание — очнулся в каземате, Маша меня поила и прикрывала собою, когда от взрывов тряслись своды, а мне на лицо падала каменная крошка. Ночью меня на галере вывезли в Кобону, на другой стороне Ладоге — там старый дворец. А на следующее утро убийца пытался там меня заколоть — но клинок попал в обрубок пальца…

Хосефа схватила искалеченную ладонь, осыпая рубцы поцелуями и слезами. Затем оторвалась от ласок, хотя не хотела этого делать, и очень осторожно спросила мужа:

— У тебя и донны Марии сын, названный в твою честь Иоанном. И где они живут, моя любовь?

— В Кобоне, моя радость. Я иной раз туда по дороге заезжаю — Маша поклялась мне, что никогда не посмотрит ни на одного мужчину в жизни. А я одной половинкой души и сердца люблю тебя и наших детей, а другой ее и деток. Прости уж меня, что молчал столько лет…

Они плакали оба, обнявшись — Хосефа впервые ощутила себя любимой и желанной в полной мере счастья, и видела мужа таким же, а не грозным и властным императором.

— У донны Марии дети?! Не сын один, а у тебя еще есть…

— Дочь Софушка — она родилась в прошлом году. Маша назвала ее в твою честь, сказала, что видит меня счастливым в браке с инфантой, и тоже счастлива за меня и тебя. А так хоть имя твое ей будет в радость произносить каждый день и благословлять тебя за ту ласку и заботу, что ты мне уделяешь каждый день, как в семье, так и в государственных делах.

Хосефа прикусила губу — странно, но она совершенно не чувствовала ревность. Наоборот — признательность в душе, и растущее уважение к той, которую любил ее муж, и благодаря которой он до сих пор жив и дарит ей самой большое счастье в жизни.

Но она была дочерью короля, и кроме яркой и пылкой любви к мужу, обладала расчетливостью. То что муж ей не изменял — ее обрадовало до глубины души — связь с донной Марией по всем канонам изменой не могла являться априори — она была раньше заключенного брака и была вызвана трагическими обстоятельствами.

Наоборот, именно эта связь и позволяла императрице пользоваться горячей привязанностью супруга, ведь в периоды постоянных беременностей жены, монарху нужно получать естественную женскую ласку. А донна Мария тут наилучшее решение — горячо любит императора, полностью верна ему как подданная и как женщина, сильно уважает ее как супругу любимого человека и монарха.

Инфанта была обрадована тем, что муж рассказал ей правду. Теперь она знала, что случись, что с ней при родах, то есть женщина, которая будет дорожить наследниками престола больше, чем своей жизнью. И с донной Марией ей необходимо как можно быстрее встретиться — она чувствовала, что обрела среди русских женщин ту, которой можно полностью доверять, и доверить самое дорогое.

— А какой ты донне Марии даровал титул?

— Мария Васильевна взяла с меня слово императора — что нашим будущим детям и ей я не буду даровать никаких титулов. И оставила себе два моих пальца, что поместила в сосуды с особой жидкостью. И все окровавленные тряпицы, что шли на перевязку моей искалеченной руки.

— Императора Всероссийского дал слово?

Хосефа затаила дыхание — она с надеждой ждала ответа. Конечно, попроси своего отца — то донна Мария, Иоанн и Софи (посмотреть бы на малышку — они ведь с Анной сестренки), стали бы маркизами. Но это слишком низко для женщины, что своей любовью и благородством, рождением детей царственной крови, заслужила трон.

— Конечно, это было девять лет тому назад…

— Отлично, — Хосефа пылко расцеловала мужа. — Я хочу называть благородную донну Марию своей сестрой, а не «кузиной», даруй даже мой отец титул, достойный ее заслугам. Но как Василевс Василеон, то есть «царь царей», кесарь всех греков, Византийский император, ты имеешь право даровать любой титул, не изменяя своему слову, — Хосефа говорила медленно и мягко, радуясь, что нашла решение.

— У тебя совершенно свободны три греческих трона — Эпирского, Понтийского и Кипрского царства — последнее возрождено взамен утраченного там королевства крестоносцев. И есть Болгарское царство — но сей трон приберечь надо. Даруй своему первенцу принцу Иоанну любой трон, но лучше царя Эпира, тогда донна Мария, его мать становится василисой — царицей в полном праве, но не «Милостью Божьей», а «милостью Кесаря». Монархом, но полностью твоим вассалом.

Хосефа твердо решила, что дети Иоанна от донны Марии не должны именоваться «бастардами» — такое решение избавляло их от будущего клейма полностью. И позволяло взять Машу к императорскому Двору как «сестру», где она заняла бы самое почетное место с обращением «ваше величество». И мстительно сжала губы — она не любила придворных дам, понимая, почему супруг называет их порой «курицами».

— Хорошо, любовь моя, — коротко отозвался муж, и Хосефа принялась его пылко целовать, опрокинув на постель. Затем проворковала в ухо немного растерявшегося супруга:

— Моя «сестра» Мария родила тебе дочь, названную моим именем! А сегодня постарайся, любимый — я хочу зачать этой ночью дочку, и мы назовем нашу малышку в ее честь…

Глава 7

Крым

Капитан 1-го ранга и кавалер

Карл Розен

после полудня 5 июля 1774 года

— Господа офицеры! Понимаю интерес — здесь больше месяца, но до сих пор вам не объяснили суть дела, для которого здесь всех собрали. На данный вопрос я могу ответить прямо и откровенно — вы были кандидатами, и в ходе подготовки из отобранной для испытаний группы две трети офицеров возвратились обратно — или на корабли, либо в морскую пехоту.

Карл Розен вздохнул — из сорока боевых офицеров физические нагрузки выдержало ровно четырнадцать кандидатов. Еще бы — никто не предполагал, что придется бегать знаменитую дистанцию в 42 версты, которую преодолел посланный в Афины гонец с известием о победе у Марафона. А еще суметь дважды переплыть туда и обратно Ахтиарскую бухту в самом широком месте, нырять на двухсаженную глубину, участвовать в кулачных боях и стрелять из разнообразного оружия.

Такой строгий отбор проходил и он сам два года тому назад в числе самых первых, и отбирал их лично государь-император. Было очень тяжело — дважды он хотел уйти обратно командовать батальоном. Но, сцепив зубы, на одной лишь воле, моряк дошел, не желая опозориться перед лицом Иоанна Антоновича. И тот заметил его усердие, и лично похвалил, обняв, как десять лет тому назад под Шлиссельбургом.

Да и полученные награды тому сильно способствовали — офицерский Георгий, два владимирских креста, белый мальтийский рыцарский крест, такой же степени сербско-черногорский орден святого Саввы с мечами и греческий крест «Освобождения», то же с мечами. И к ним еще четыре боевых медали, полученных за Архипелагскую экспедицию. Золотая дана за Чесму, причем выдали эту редчайшую награду по личному указу императора только ему и капитан-лейтенанту Ильину. Все остальные русские моряки, от адмирала до матроса, принимавшие участие в ночном бою, награждены точно такой же медалью, но из серебра. Изображен на ней пылающий турецкий флот с одним лишь словом — «БЫЛ».

Да у турок был флот!

И еще три других серебряных медали, и все на георгиевских ленточках, за личное участие в победном сражении — за виктории в Морее и Хиосе над турецкими эскадрами, и освобождение от османов Константинополя. На последнем кругляше отчеканен Собор Святой Софии с православным крестом на куполе и падающие минареты с полумесяцами, пораженные молниями — символ блестящей победы русского оружия.

Сейчас, стоя перед четырнадцатью офицерами, трое из которых еще будучи матросами, были на минном баркасе лейтенанта Ильина — знал он их хорошо, как и они его, Карл Розен, позвякивая крестами и медалями на черном флотском мундире, произнес:

— Остались только вы — и сейчас собственными глазами увидите то, ради чего целый месяц проходили жесткое испытание. Вон старая фелука — смотрите на нее внимательно, если заметите что-либо необычное или подозрительное, скажите мне сразу.

Каперанг (а так на русском флоте стали именовать вне строя и в обиходе его чин) указал на дряхлую фелуку, что стояла посредине бухты, в ста саженях — на нее падала тень от высокого скалистого берега. И, подавая пример, уселся на горячий камень, внимательно глядя на обреченное судно, об участи которого никто из новобранцев отряда пока не догадывался. Моряки тоже уселись, смотрели так же внимательно. Изредка тихо переговаривались между собою, но никто Розену не сказал громко, что заметил на волнах что-то необычное.

Фелука, теплое море, волны почти нет, плавающие на поверхности водоросли и какие-то деревянные обломки. Что тут может удивительного — привычная для взгляда моряка картина!

Однако опытным взглядом Розен заметил, что две кучки водорослей отошли от большого камня, от которого до фелуки была полоса тени, и неспешно направились к судну, будто дрейфуя. Через четверть часа «водоросли» так же осторожно поплыли обратно, и вскоре зашли за прибрежный камень, за которым рассмотреть что-либо с их места было невозможно. Розен внимательно смотрел на фелуку и мысленно повел отсчет.

Швах!!!

Взрыв подкинул суденышка из воды, разломав фелуку на множество обломков. Моряки вскочили с камней, один ловко увернулся от куска доски — волна набежала на берег и отхлынула.

— Вы удивлены, господа?!

Розен усмехнулся, глядя на недоуменные лица.

— И не зря — это была диверсия. А теперь посмотрите на офицеров, кто ее выполнил, а вы ничего необычного на волнах не заметили. Вот они, встали из-за камня, посмотрите на моряков, что сражались в Морее и у Хиоса, они оба участвовали в ночном бою у Шлиссельбурга десять лет назад и лично отмечены государем Иоанном Антоновичем.

На вышедших на берег диверсантах была надета облегающая тело черная кожаная одежда, а на ногах большие ласты, отдаленно похожие на те, что у лягушек или ладожских тюленей.

— Три пуда пороха рвануло, не меньше, — оценил силу взрыва один из новобранцев. — Однако какой взрыватель использовали?! Обычный ударный или «качающийся» шестовых мин совершенно не подходят, на якорных минах первые образцы — только «сосков» шесть вместо трех.

— Непонятно, — отозвался еще один из моряков, а другие кивнули почти дружно — половина офицеров имела представление о новых образцах морского оружия, а некоторые не только разбирались в нем, но даже участвовали в потоплении османского линкора шестовой миной.

— Все просто, господа, — усмехнулся Розен и пояснил. — Обычные взрыватели представляют трубку, заполненную серной кислотой. Если ее разбить — а это делает штырь, который называют «соском». При ударе о борт вражеского корабля «соском», или судна об него — медный гвоздь бьет капсулу, кислота воспламеняет пропитанную раствором ткань, а от нее взрывается порох. Так действует ударный взрыватель.

Офицеры внимательно слушали Розена — и он видел, что они впитывают каждое слово. А потому капитан 1-го ранга взял камень. И стал корябать им известняк, рисуя примитивную схему.

— «Качающийся» взрыватель «соска» не имеет — он вставляется перед атакой. Такая же трубка с кислотой, только уже более длинная, посередине накрепко вделан снаружи медный груз кольцом. Как только бочка ударяет о борт, трубка качнется вперед — грузик ломает ее, и кислота проливается с последующей вспышкой и взрывом.

— Понятно, господин капитан первого ранга! Но эти способы не работают — моряки отплыли от заминированной фелуки, и вышли на берег, хотя и спрятались от наших глаз. А, значит, они имели время, примерно четверть часа, иначе бы погибли при взрыве.

— Верно рассуждаете, лейтенант, — усмехнулся Розен и достал из потайного кармана мундира трубку. Посередине была залита пробка, один конец капсулы с водой для наглядности, другой с тканью.

— Вот взрыватель — скажите, как действует?

Дотошный лейтенант повертел его в пальцах, подумал минуту, а потом с просиявшим лицом сказал:

— Если капсулу положить набок, но лучше поставить кислотой вверх, то жидкость проест пробку за какое-то время — думаю, четверть часа. А если поставить трубку вертикально в футляре кислотой вниз, и переносить осторожно, то хранить можно долго.

— Вы правы, лейтенант! Воевали? Награды?

— Так точно, господин капитан первого ранга. Лейтенант Изылметьев, чин получил за каперство на галере мальтийского ордена, с их рыцарским орденом. Золотой греческий знак «Освобождения» с мечами и серебряная медаль за Константинополь.

Розен с интересом посмотрел на молодого офицера, чуть порозовевшего от похвалы. И громким голосом сказал:

— Зачисляю вас в группу минеров техником! Будете изготавливать все эти взрывающиеся приспособления. Господ офицеров зачисляю в отряд боевых пловцов — будете учиться подплывать к вражеским кораблям, крепить под их днище мину и взрывать ее. А также вести разведку, и в случае необходимости нападать на противника на берегу, чтобы пленить или убить вражеского адмирала или взорвать арсенал.

Розен посмотрел на ошеломленные лица моряков, и добавил то, что ему рекомендовал император:

— С этой минуты и до конца службы в нашем отряде каждого из вас будет лично знать государь Иоанн Антонович. Мы его Морская лейб-кампания, о которой никому на свете ведать нельзя! Этот секрет храните от всех — от адмиралов и сослуживцев, друзей и родных! Никто не должен узнать, как мы будем уничтожать вражеские корабли!

Офицеры смотрели предельно серьезно, лица их стали строгими. Розен добавил негромким голосом:

— Государь назвал отряд боевыми пловцами — у нас служат только офицеры! А еще пошутил, что мы люди-лягушки, и это из-за ласт, в которых вам придется долго нырять и плавать…

Глава 8

Воронеж

Иоанн Антонович

полдень-вечер 12 сентября 1774 года

— Вот и добрались мы с тобой до последней пристани «тихого Дона» — как тебе наше затянувшееся путешествие, радость моя?

— Это было восхитительно, любимый, — Софья прижалась к нему, поглаживая по руке. — Правда, я все время боялась, что это дымящиеся корыто развалится где-нибудь на середине реки. И оно дрожит постоянно, трясется, колеса шлепают по воде, шумят, все гремит.

— Издержки технического прогресса, Софи. Это первый пароход, предназначение которого перевозить пассажиров, — Иван Антонович поцеловал жену в щеку, погладил по еще плоскому животику — супруга была на третьем месяце беременности, которую переносила удивительно легко, в отличие от прежних «интересных положений».

Хотя Софья Федоровна за эти дни прямо похорошела — пассажирский пароход, построенный для императорской семьи, был на диво комфортабельным. Для придворных дам и кавалеров отводилось по шесть четырехместных кают с каждого борта в корме судна, похожих на купе. А для царского семейства вся носовая часть, где имелась детская и кабинет со спальней. Кормовая верхняя палуба предназначалась для свитских развлечений, а носовая для царских прогулок. Да еще всевозможные закутки для вышколенной команды, два гальюна и камбуз, хотя надобность в последнем была только для разогрева обеда и постоянного кипячения воды для чая и кофе.

По сравнению с морским плаванием, речное напоминало круиз на лайнере!

Оставаться в Константинополе не стоило, хотя там царило лето по московским меркам. Следовало поторопиться с отъездом, чтобы не быть застигнутым в дороге осенними затяжными дождями.

Для перевозки увеличившегося Двора потребовалось три брига — так что пять дней плавания свитские провели в определенной тесноте. Но русские не зря говорят — «в тесноте, да не в обиде». А в целом плавание оказалось удачным — ветер попутный, южный и теплый, море спокойное, погода стояла солнечная.

Благодать, а не морское путешествие, если бы не скученность!

В Азове все испытали определенное нервное потрясение, увидев первые два парохода, предназначенных для перевозки пассажиров. Размером с речные трамвайчики с его прошлой жизни, только гораздо длиннее. Широкие в середине — там вращались по бортам два гребных колеса, прикрытые кожухами, да между ними торчала дымовая труба. Скорость против течения Дона эти допотопные корыта (с позиции будущих времен) со слабосильными паровыми машинами развили по здешним меркам просто невероятную — быстрее идущего человека, верст семь в час выдавали, никак не меньше. Так что даже весельные скампвеи с любых точек зрения значительно уступали первенцам наступившего «века пара и дыма».

Пришло также полдесятка пароходов гораздо меньших размеров, что предназначались для буксировки больших «дощаников» — барж. На них приняли грузы с бригов, и караван двинулся вверх по реке. Плавание до Воронежа заняло девять суток — тысяча верст пути, учитывая «большую излучину» Дона и его постоянные изгибы.

Конечно, путь в каретах и повозках по шляху занял бы вдвое меньше времени. Но Иоанн Антонович категорически не желал для своей супруги неизбежной в дороге тряски. А потому для царского двора заранее был подготовлен речной маршрут, пусть намного более долгий, зато обещавший вполне приятное путешествие.

Пригнали в Азов все подготовленные пароходы, у казачьих городков заблаговременно обустроили пристани, разбив речную дистанцию на участки по сто десять верст. И заготовив заранее большие запасы каменного угля — паровое машины были очень «прожорливы» на «черное золото», их конструкция еще далека от совершенства. Но этот недостаток искупался с лихвою двумя обстоятельствами — огромной грузоподъемностью связки буксир-баржа в 15–20 тысяч пудов, и относительно быстрым передвижением вверх по течению реки.

Охрану берегов взяли на себя казаки, но она являлась чисто символической и не нужной. Набегов ногаев и татар можно было не опасаться — их напрочь вывели шесть лет тому назад. А разбойников в этих местах совершенно не водилось — казаки сильно не любили криминальный элемент, уничтожая татей молниеносно.

В казачьих городках хлебосольные станичники встречали с большой помпой все царское семейство и сопровождающих. Ночь проводили на берегу, отдыхая от гула паровых машин. Ведь идти в темноте любому судну рискованно, а прожектора блестели отраженным зеркалами светом от ламп, очень слабым. А налететь на мель крайне неприятное занятие.

Опрятные и богатые дома принимали всех постояльцев, в глаза сразу бросилась зажиточность донских казаков. Ходить в походы «за зипунами» достаточно прибыльное занятие, но опасное — здесь смерть сопровождает на пути. Зато резко оживившаяся торговля, особенно с приходом на Волгу венецианцев, уже приносила казачеству определенный, постоянный и весомый доход — ведь главный маршрут грузопотоков пошел по их земле, «батюшка Тихий Дон» стал настоящим кормильцем.

Пароходы бесперебойно таскали дощаники по реке, а ночью на пристанях казачьи работники нагружали опустевшие ямы углем, пока уставшие от вахт кочегары забывались в коротком сне.

Таганрог превратился в важный перевалочный порт — в него хлынули потоком товары с Византийской империи и стран Средиземноморья. Обратные поставки были не менее существенны — зерно, воск, лен, продукция мануфактур и многое другое.

Грузы поднимались по Дону до Воронежа, а оттуда шли на Москву. Или до Калача — от пристани до Царицына была проложена линия конки. А уже на берегу Волги товары принимались на дощаники — пароходов на великой русской реке насчитывалось едва три десятка — их число требовалось значительно увеличить, как минимум на порядок.

Вот только мощностей всех четырех заводов — по одному в Воронеже и Туле, и двух московских, на которых изготавливали паровые машины «двойного действия», конструкции Ползунова, явно не хватало. Один-два «паровика» для каждого предприятия являлись ежемесячной нагрузкой, увеличить которую проблематично. Она и так едва выполнялась, причем брак весьма велик, несмотря на штрафные санкции.

Ничего не поделаешь — ремесленных школы только создавались, подготовленных мастеровых и работников хронически не хватало. Про мастеров и техников говорить не приходится — ежегодный выпуск нескольких сотен специалистов был каплей для растущего производства. Приходилось нанимать людей в Чехии и германских государствах, открывая везде настоящие вербовочные конторы.

Большую часть изготовленных паровых машин направляли на заводы и мануфактуры, а треть оставалась для речного судостроения. Ведь именно реки являлись с мая по октябрь главными торговыми артериями огромной Российской империи, по которым шли главные потоки грузов.

И это обстоятельство на корню «подрубило» все планы строительства паровозов, подготовленные Ломоносовым и переданные им в только созданную Коллегию путей сообщений. Несколько построенных экземпляров так и остались, по сути, опытными образцами, выпуск которых мог быть налажен лет через пять, после окончания постройки заводов в Петербурге, Нижнем Новгороде и Ярославле. На последнем и собирались наладить ежемесячный выпуск паровозов до двух штук в месяц. С надеждой довести лет через семь до полудюжины, в лучшем случае…

— Здесь тебе будет лучше, чем в любой карете, — Иоанн Антонович подмигнул супруге — вагон конки, запряженный двумя здоровенными битюгами, впечатлял. Настоящий домик из пяти саженей в длину и одной в ширину, изготовленный специально для «царского поезда», с мягкими диванами, столиками и шкафчиками. Есть удобная лестница на крышу — там прогулочная палуба и под тентом кресла с самоваром.

В таком можно ехать и ночами, останавливаясь на придорожных станциях для приема пищи, во время перепряжки лошадей, и посещения «нужных мест». А потому в сутки можно проехать до ста двадцати верст, такое расстояние в карете выматывало путешественников чрезвычайно — ухабы и ямы на русских дорогах известны повсеместно.

Линию двухпутной конки от Воронежа до Москвы через Тулу, в пятьсот верст, построили за три года, причем не по плану. Поторопились, когда стало ясно, что Константинополь теперь стал еще одной столицей резко увеличившейся в размерах империи…

Глава 9

Санкт-Петербург

Генерал-прокурор Сената

Князь Александр Вяземский

полдень 26 сентября 1774 года

— Двенадцать дней дороги от Воронежа до столицы, князь — весьма короткий срок, с учетом того, что не пришлось трястись в карете. Вагон по рельсам идет плавно — иногда чуть качает, но клякс на бумаги я не ставил, а это ощутимый показатель.

— Линии конки нужно прокладывать повсеместно, государь. Деятельность коллегии путей сообщений я держу под неусыпным контролем — пока превышений смет не наблюдаю.

— Значит, как-то иначе красть будут, — усмехнулся император. — Чиновничье племя вороватое от своей природы, ибо жалования вечно не хватает. Наши купцы еще меньше вызывают у меня доверия — все время норовят гниль подсунуть. Кроме старообрядцев, тут надо отдать им должное — те еще ни разу не подвели с выполнением нарядов.

— Так, государь, им такое не выгодно! Если начать воровать, то не только патриарх враждебен будет, но и ваше императорское величество. Как вы любите порой приговаривать — а оно надо?! Потому, на мой взгляд, для вящей проверки нужно им наряды на постройки линий конки выдать — мыслю, дело будет выполнено в срок и ущерба для казны не будет. Наоборот, доходы со временем только увеличатся, ибо торговля зимой куда оживленнее пойдет, и возрастут казенные сборы по перевозке товаров.

— Только прошу вас, Александр Алексеевич, пусть ваши прокуроры смотрят, чтобы пути усиленные проложили, мы лет через десять по ним паровозы пустим с вагонами — по десятку цеплять последние будем. Нагрузка резко возрастет — а там сами понимаете, что может быть! Катастрофы и аварии — и все по вине подрядчиков и небрежению прокурорскому! Надзор неусыпный держать, и каждую сданную версту проверять со всем тщанием прикажите, и указанные неполадки пусть подрядчики за свой счет устраняют в требуемые сроки.

— Исполню, государь — отправлю под росписи еще одно предписание, и сам выборочно проведу самые тщательные проверки. Если прокуроров уличу в небрежении, то вам немедленно буду подавать рапорта на оных, для монаршего наказания!

Вяземский склонил голову перед волей императора — за десять лет службы на своей должности он хорошо знал, что Иоанн Антонович никогда и ничего не забывает. Контролирует выполнение высочайших повелений Его Собственная канцелярия, которую возглавляет действительный статский советник Денис Фонвизин.

Высокий чин, несмотря на молодой возраст — ему тридцати лет еще не исполнилось — заслуженный въедливым кабинет-секретарем за десять лет работы рядом с молодым императором. И можно не сомневаться, что любую оплошку не только найдут, но и высмеют прилюдно — это наводило гораздо больше страха, чем монарший гнев.

Все дело в том, что Фонвизин еще был литератором не без дарований, несколько его комедий разошлись тысячными тиражами и ставились на подмостках театров. Ехидный язык и острое перо кабинет-секретаря вызывало у императора одобрение, и он часто хвалил пьесы, где обличались пороки.

— Сообщите всем прокурорам — увольнять от должности с позором буду — без чина и пенсии. А если катастрофа произойдет с гибелью пассажиров — то отдавать под суд как соучастника убийства.

Вяземский только тяжело вздохнул и ничего не сказал в ответ, только снова наклонил голову. В мае по повелению императора он проехался по линии конки в вагоне, что волок за собой пышущий паром паровоз, что напоминал самого настоящего зверя.

Что и говорить — сам натерпелся страху, когда пригласили в кабину машиниста, и с невозмутимым лицом наблюдал, как кочегар забрасывает в топку уголь. И на вырывавшийся со свистом пар не обращал внимания, придавливая в себе желание быстро отскочить в сторону.

— За десять лет нужно возвести все необходимые станционные строения, включая мастерские по ремонту паровозов и вагонов, водонапорные башни и прочие сооружения. Заготовить новые шпалы и за короткое время заменить сгнившие и убрать гравий между рельсами. Тогда переход на паровую тягу произойдет быстро — благо за такой долгий срок будут подготовлены кадры машинистов и ремонтников.

Император прошелся по кабинету — Вяземский сидел в кресле, внимательно смотря за Иоанном Антоновичем. Все привыкли к такому поведению монарха, который вел беседу именно в таком ключе, размышляя вслух и медленно прохаживаясь по ковру.

— А чисто конка останется только в больших городах — зато в каждом из них нужно проводить хотя бы одну-две линии. Мануфактуры или заводы возводить на окраинах, к ним и проводить конку. И застройку вести так, чтобы улицы широкими были — и посередине пути конки прокладывать в два ряда — туда и обратно. И оставлять место по обе стороны, чтобы могли проехать бок о бок два груженых воза.

Вяземский старательно запоминал, нисколько не сомневаясь, что повеление вскоре последует. Но именно он успеет раньше подготовиться и отправить подробные инструкции губернским прокурорам, а те доведут их уже до подчиненных и в поднадзорные ведомства.

— И дома исключительно каменные — деревянные строения опасны, зачем нам пожары?! Запрещать нужно строительство бревенчатых сооружений в городах, на окраинах или в пригородах можно, но не в центре, где здания скученно стоят. Хотя бы стенки каменные между ними ставить, чтоб огонь не перекинулся сразу, и было время для тушения пожара.

Вяземский моментально сделал зарубку в памяти — монаршая мысль должна быть немедленно воплощена в жизнь. Власти на это у него вполне хватало и собственной, и обязать градских домовладельцев поставить такие стенки мог любой губернский прокурор.

— Видишь ли, Александр Алексеевич — по выплавке железа мы первые во всем мире, но его остро не хватает. Везде этот металл нужен — и рельсы делать, конные жатки, лампы керосиновые, пароходы и паровозы. В Швеции закупаем — железо у свеев доброе. Ничего — нет сейчас «Дикого поля», а есть Новороссия — народец туда активно заселяется, новые города строятся. Там в недрах угля много и железной руды — пока казенные заводы и шахты ставить будем, потом владельцы сами засуетятся.

Император закурил папиросу, прикусил губу — видимо на ум пришла какая то мысль. Александр Алексеевич молчал, только слушал и запоминал, давно уяснив, что монарх ничего так просто не делает. И не ошибся — Иоанн Антонович уселся в кресло и посмотрел на него.

— Король прусский конку в Берлине уже проложил, в Англии тоже работами занялись, рельсы заводы гонят. Везде в европейских странах за прокладку конки взялись.

И это не просто хорошо, замечательно!

Нам десять лет еще ждать надо, чтобы они везде линий понастроили. И лишь потом между городами нашими паровозы пускать. Подождать надобно — чтобы наши друзья европейцы денег побольше истратили на дорожки под лошадиный навоз. Им потом все линии конки под паровоз придется переделывать — а мы изначально их таковыми строим. Так что пусть заимствуют, не понимая толком в чем отличие двух типов нашей конки. Чем больше они выбросят денег на это занятие, тем меньше останется на перевооружение армии. Хоть в этом благо…

Император закурил новую папиросу из пачки — глаза его жили особой жизнью, так всегда было, когда в беседе императору неожиданно приходила в голову какая-то важная мысль.

— Расходы на армию мы несколько снизим — штуцеров в войсках вполне хватает, треть солдат ими вооружена. Судя по нашим соседям, какой они кунштюк в августе выкинули, сорвав все мои планы коту под хвост, воевать с нами они категорически не желают.

Иоанн Антонович усмехнулся, глаза недобро сощурились. Император затянулся папиросой, выдохнув клуб дыма.

— С одной стороны, впервые я не получил то, что ожидал. Это плохо, но только на первый взгляд. С другого оборота у нас видимый успех. Теперь войны не будет лет десять — и можно решать те дела, на которые не хватало средств. Но появились подготовленные в университетах и училищах кадры — так что теперь смело можно вкладывать в образование и здравоохранение, в науку и культуру, в промышленность и торговлю.

За 10–15 лет нужно построить в каждом городе завод или мануфактуру, проложить железную дорогу, возвести больницу, школу или училище. А еще освоить просторы Новороссии, вспахать еще пустующие черноземы и засеять их, да тот же сахар и масло из подсолнечника начать производить в больших объемах, а не теми мизерными дозами, что одному Петербургу не хватает. Столько сделать, чтоб не только самим с избытком хватило, но на продажу европейцам много осталось.

Ходовой товар будет, с руками оторвут!

А еще проложить железную дорогу через всю Сибирь, пусть не за десять лет, а за двадцать, но совершить это. За те деньги, что «тетка» Елизавета истратила на войну с пруссаками, а Като потом подарила «брату» Фридриху, всю Россию железными дорогами покрыть можно было, протянув ветку до Камчатки! И паровозов с вагонами заготовить изрядно, вместе с постройкой нужных заводов. Тьфу!

Император значительно приободрился, медленно встал из-за стола, прошелся по кабинету. На его губах появилась по-настоящему добрая улыбка, а не ухмылка.

— Так что Александр Алексеевич совершить можно многое, пока мы молоды — и благодарные потомки оценят наш труд. Правда, там, куда выделяют большие деньги, в избытке появляются желающие их присвоить через «распилы» и «откаты». Так что работы у вашего ведомства значительно прибавится, господин генерал-прокурор!

Князь Вяземский только тяжело вздохнул — в империи после отмены крепостного права появилась масса свободных рабочих рук, многим приходилось искать для себя занятие, чтобы не умереть с голода. Городское население стало существенно возрастать — и вместе с ним как на дрожжах, росло и взяточничество с казнокрадством — какая-то прямая зависимость, разгадать которую пока не смогли…

Глава 10

Санкт-Петербург

Иоанн Антонович

полдень 30 сентября 1774 года

— Все же сговорились, сукины «братья», у последней черты остановились. А как хорошо было задумано…

Иван Антонович ухмыльнулся, налил в бокал хереса, благо запасы сего королевского зелья из Испании поставлялись поистине в неограниченном количестве, и не по столь заоблачным ценам, которые взвинчивали французские торговцы. Впрочем, галлы уже сильно поумерили аппетиты, понимая, что иначе конкурентную борьбу за русского потребителя они испанцам вчистую проиграют.

Ничего тут не поделаешь — династическая связь между монархиями не только привязывает страны в политике, но еще крепче в экономике при разумном подходе. Ивану Антоновичу нравился отец Софушки — Карл III был чуть младше его, почти ослепшего родителя принца Антона (многолетнее заключение на севере сделало свое дело), и очень мудрым правителем, хотя его сын потом доведет Испанию до полного позорища.

Обе страны пошли по пути реформ, только в России они были намного глубже. Причем просвещению народа придавалось куда большее значение, да и отмена крепостного права сыграла колоссальную роль. В Испании тоже делалось немало — ограничили роль церкви, раздавили иезуитский мятеж, выслав последователей Лойолы из страны, строили школы и мануфактуры. Вот только, если говорить откровенно, хлынувшие из Нового Света колоссальные богатства, за полтора века полностью превратили испанскую промышленность в убожество.

Зато многие сотни тонн золота и серебра, вывезенные галеонами под флагом объединенного королевства Кастилии и Арагона, «уплыли» в Англию и Голландию. На «дешевом золоте» те фактически совершили экономический рывок. Так что драгоценные металлы только тогда идут во благо государства, когда ими с умом пользуются.

Иван Антонович прошелся по кабинету, закурил папиросу. Подумав, налил в рюмку ликера — удивительный напиток, созданный за двести лет до рождения Христа древними иберами — времен 2-й Пунической войны легендарного Ганнибала с Римом.

Как ему поведал посланник в ранге полномочного министра граф Педро Абарка Аранда, состав рецепта держится в секрете и в него входят ровно 43 компонента — от горных лекарственных трав до плодов и семян. Прекрасный ликер, пить такой ему не доводилось ни в этой, ни в прошлой жизни. Зато сейчас можно восполнить пробел с лихвою. Благо сонмище испанских и португальских всевозможных напитков заполонило погреба не только Зимнего Дворца и всех императорских резиденций, но уже не являлись редкостью во многих городах России. Да и русское дворянство, хорошо зная предпочтения своего монарха, налегало на вино с Пиренейского полуострова, а не на шампанское или бургундское.

— О чем мои девочки договорятся, не ведаю. Но нутром чую — грядет время перемен! К добру ли?!

Задав себе чисто риторический вопрос, Иван Антонович медленно вытянул рюмку и поставил ее на стол. Позавчера дражайшая супруга, не успев толком отдохнуть от путешествия от Азовского моря до Балтийского, проделанного за рекордные три недели, взяла его буквально за глотку. Инфанта изъявила желание отправиться в Шлиссельбург.

Уговоры не подействовали — Софья Федоровна впервые проявила непокорность, даже упрямство — видимо взыграла горячая кастильская кровь. Взяла с собою только сыновей, оставив дочку на попечение нянек, и двух фрейлин, горделиво сказав, что «курицы» ей не нужны.

И без всякой помпы, почти тайно, отбыла на скампвее с испанским послом, двумя юными кабальеро, несколькими гречанками из Эпира и дюжиной арнаутов. Горцы были юношами из лучших родов, поклялись на клинках и кресте служить до конца жизни императорской чете — такая присяга для них являлась нерушимой.

Последнее обстоятельство в лице эпирцев сразу озаботило Ивана Антоновича — он догадался, что в Шлиссельбург прибудет из Кобоны Мария Васильевна. Недаром испанка направила ей из Константинополя объемистое послание, а по прибытию в Петербург в дорогу к Ладоге незамедлительно отправился гонец. Да и подписанные им самим еще в Константинополе грамоты женушка прихватила с собою.

— Да уж! Будет что-то в духе таинственной мистерии, с посвящением в рыцари. Да, нельзя рассказывать такие сказки дамам восемнадцатого века — они все воспринимают всерьез и близко к сердцу. Женщины 21-го века над этой историей только бы искренне посмеялись. Так и хочется воскликнуть вслед за классиком — о времена, о нравы!

«Ладно, пусть делают что хотят, за ними есть, кому присмотреть, а моряки в Ладогу не выйдут — приказ я дал категоричный. По каналу пусть плавают — память моему старому фельдмаршалу на века. Да и Вяземский не тот человек, чтобы ему на уши присели, и он в их забавах участие принимал. Не поддастся на женские уловки. Кремень!»

Мысленно поставив точку на путешествии дорогой женушки, Иван Антонович вернулся к заботившим его делам, что приняли совсем не тот характер, который он запланировал.

А они летом были не ахти — «картофельной войны» не случилось. Все подготовительные работы остались нереализованными. А воевать без повода рискованно и очень затратное дело — одно дело набросится вшестером на одного, что ведет себя очень плохо. И нехорошо напасть на того, кто всячески продемонстрировал лояльность, отдал сербские анклавы в Боснии и часть закарпатских русинов без всякого давления, как широкий жест «доброй воли» в сторону «дорогого брата».

— Чую, Фридрих за моей спиной договорился с Иосифом, найдя для молодого глупца убойные аргументы. Ведь даже полякам парочку словацких угодий подкинули. И как тут нападать прикажите, если «старый Фриц» сам от войны отказался?!

Для всех стало ясно, что Австрия и Пруссия полюбовно решили вопрос о «баварском наследстве», причем к преждевременной кончине курфюрста Максимилиана Иван Антонович не прикладывал руку. Но зато чувствовал, что если хорошо копнуть, то след приведет в Варшаву.

— Милая Като решила войну спровоцировать раньше срока?! У польского ясновельможного панства зубки начали резаться, кусаться захотели?! А зря — клыки можно и вырвать!

Иван Антонович жестко усмехнулся — он играл с Польшей, она ему была нужна как вечный раздражитель Пруссии. И рассчитывал обложить ее со всех сторон, прекрасно зная, что панство будет ненавидеть Россию вечно, причем лютой злобой.

Именно панство, шляхта, а не простой народ! Польские и русские крестьяне близки друг другу, им нечего делить!

Зато шляхта потеряла православных рабов, то самое настоящее «быдло», что веками кормило панство, которое их за людей вообще не считало. В этом и есть самое глубинное различие между русским дворянством и польской шляхтой.

Первое распрекрасно понимало, что имеет в рабстве православных, и в большей массе, старалось не тиранить «живую собственность» без меры. А вот католические паны получили в холопство схизматиков, которые априори за людей не воспринимались — не более чем скот, который можно забить ради собственного удовлетворения.

— Ничего, панове — у меня есть галичане и литвины. Пройдет полвека и у вас начнется занимательный процесс под названием «переоценка ценностей». А наиболее горячих злопыхателей России вскоре ждет увлекательная поездка на край света для «освобождения» из рабства негров, дабы стать, согласно польской традиции, новым для них господином.

Иван Антонович прищурил глаза — игра с англичанами только начиналась, и ставки в ней были высоки…

Глава 11

Шлиссельбург

Императрица Всероссийская и Византийская

Софья Федоровна

после полудня 30 сентября 1774 года

— «Секретный каземат» — здесь Иоанн Антонович провел долгие восемь лет своей жизни, ваше императорское величество.

Голос Марии Васильевны дрогнул, она отодвинула засов на двери, и с протяжным скрипом отворила ее нараспашку. В ноздри сразу проник непередаваемый запах застарелой вони, затхлости, прелой соломы, копоти и сырости. Все же на площадке, лестнице и караульной комнате проветривалось, но в «царской камере» время словно остановилось.

— Боже мой!

Софья Федоровна прикусила кожу на ладони, которой прикрыла нос и рот — настолько отвратно на нее подействовал смрад. Но представив, как любимый муж провел здесь долгие годы с юного возраста, да еще нещадно избиваемый палками, испанка опустила руку и решительно шагнула в сумрак камеры, что походила больше на погребальный склеп, освещенный двумя тусклыми огоньками.

— Тут все осталось как прежде, государыня! Только вчера принесли с церкви икону и лампадку, что вот на стене, положили на стол книги. Бросили на пол охапку соломы — ее меняют каждый месяц. Да зажгли сальные свечи в подсвечнике. Их сейчас две — но когда Иоанн Антонович тут находился, горела только одна.

Императрица шагнула к подсвечнику, вынула одну из свечей из «стакана», и, наклонив, решительно погасила об стену. Стало намного темнее, но Софья Петровна повернувшись, попросила:

— Князь, будьте добры, затворите дверь на засов, нам с сестрой нужно побыть здесь наедине!

Генерал-прокурор затворил дверь, стукнул входящий в паз засов — в камере осязаемо сгустилась неприглядная тьма, и смрад стал приторным, каждый вздох делать было трудно. Императрица внимательно огляделась, когда ее глаза привыкли к темноте.

Все было так, как рассказывал ей муж, в глазах которого в тот момент блестели слезы. Охапка соломы и цепи, табуреты и стол, на котором лежали книги. Она взяла одну в руки — в пламени свечи еле разглядывались буковки. А ведь Хайме прочитал их десятки, если не сотни — какое же терпение и любопытство к знаниям он проявил?!

— Когда я впервые увидела государя Иоанна Антоновича, он прикрывал ладонью глаза — даже в сумраке плохо видел, ему казался ярким днем наша «белая ночь». А в очах был гной — я промывала их травами каждый день, и он стал лучше видеть, ваше императ…

— Не называй меня так более, даже на людях, сестра. И давай общаться по-простому, — Софья Петровна шагнула вперед и обняла Машу. Тихо зашептала ей на ухо, чувствуя, как под ладонями чуть задрожали плечи молодой женщины, которая не ожидала такого отношения к себе со стороны властной и гордой императрицы:

— Спасибо тебе, ты спасла нашего мужа, одного на двоих. Мы любим его обе, и верны ему, а Хайме любит нас. И это наша связь навеки. И наши дети должны быть связаны навечно — у них один отец, одна кровь. Внутри моего чрева плод, и это девочка, я чувствую это. Имя ее будет Мария — как наши с тобою, сестра! Мы навек связаны одной судьбой…

Софья Федоровна заплакала, целую милую женщину, давнюю любовь своего мужа, совершенно не испытывая ревности. Она на секунду представила, какие муки перенес здесь ее муж, и как незримо согревала его заботой донна Мария, не позволяя сойти с ума.

Мария Васильевна тоже заплакала, крепко обнимая и прижимая к себе инфанту. Потом прошептала:

— Я когда здесь, всегда представляю как одиноко и страшно было Иоанну в этом подземелье, как тосковал по любви и заботе, по ласке и добрым словам. Как молился он…

— Ты Маша, я Софа, у нас один муж — у меня династический, но ставший любимым, у тебя любимый, но династическим он не мог стать. Я хочу, чтобы ты была всегда вместе с нами, не хочу видеть тоску в глазах мужа, пока тебя нет рядом с ним. А мы будем любить его, и рожать ему наследников, и заботиться о нем, и ласкать ночами…

Женщина от ее слов словно окаменела, даже кожа похолодела под ее ладонями. Софья Петровна горячо зашептала в ухо:

— Он наш муж, Маша — и нам его не нужно делить. Я беременна и не могу выполнять супружеский долг, зато ты его исполнишь. Так надо, пойми! У него две империи, народ — и с нами он должен черпать силы для грандиозной работы, и нести ту ношу, которая взвалена на его плечи! А слухи, которых ты всегда опасалась?! Их не будет, сестра! Сейчас ты поймешь почему, и не смей отказываться — Иоанн, как император Всероссийский, не нарушил данное тебе свое слово!

Софья Федоровна подошла к двери и стукнула кулачком по дубовым доскам, громко произнесла:

— Любезный Александр Алексеевич, откройте дверь!

Князь Вяземский отодвинул засов и в глаза ударил уже не сумрак, как считала императрица вначале — а чуть ли не яркий свет, насколько была разительна перемена в ощущениях.

— Ваше императорские высочества, великие князья Василий и Владимир! Ваше царское величество, государь Эпира и Албании Иоанн, первый этого имени! Подойдите ко мне, дети мои, и возьмитесь за руки! Как я взяла за ладонь свою царственную сестру, государыню Эпира и Албании Марию, дочь Василия.

Мальчики гуськом, один за другим прошли в «секретный каземат», с удивлением и страхом разглядывая подземелье. Но держались почти смело, и дружно сцепили ладошки, причем юный эпирский царь стоял в центре, с восторгом глядя как на свою мать, так и на императрицу.

— Притворите дверь, князь, нам нужно остаться наедине!

Дверь лязгнула, мальчики чуть вздрогнули, будто их отсекли навек от солнечного света и тепла. В темноте чуть горели, отгоняя сгустившуюся тьму огонек лампадки и пламя свечи.

— Здесь, в этой камере долгие восемь лет провел ваш отец — император и самодержец Всероссийский и Византийский. Вот икона, на которую он молился долгими часами, находя в себе силы, и замыслив великие свершения! Болгары, греки, сербы и черногорцы называют императора Иоанна Спасителя святым за освобождение от османской неволи, русские крестьяне благословляют его имя и царствование за отмену крепостного рабства. Малороссы и белорусы почитают святым Иоанна Освободителя, избавившего их от панской неволи! Это ваш отец, гордитесь им, и его делами!

Софья Федоровна судорожно вздохнула, у нее перехватило дыхание — все же воздух в камере тяжело сгустился. И неожиданно заговорила Мария Васильевна, ее тихие слова падали камнями:

— Дети мои! Вы должны продолжить славные деяния венценосного отца! Не только сохранить их, но и всячески приумножать, помогая ему всеми силами, учась у него постоянно. Будьте дружны, всегда помогайте друг другу! Никогда не преисполняйтесь гордыней — она должна остаться тут, под этими мрачными сводами. Почитать дела и помнить завет, данный императором Иоанном, третьим этого имени — раб, прикоснувшийся своей ногой земли православной, да будет навеки свободным человеком! Имя русское держать всегда честно и грозно!

— Поклянитесь в этом, дети мои, вмести с нами!

Императрица сделала шаг вперед и подняла правую руку. В полной темноте прозвучало пять голосов, сказавших одно слово:

— Клянусь!

— А теперь давайте помолимся перед иконой Богородицы, перед которой ваш родитель Иоанн Антонович проводил долгое время, ища в молитвах путь к спасению и прозрению!

Женщины и дети разом опустились на колени, встали прямо на холодные камни, и негромкая молитва стала отражаться от стен подземелья. И когда она закончилась, то поклонились разом, уткнувшись лбами в холодный пол. Затем императрица при помощи маленького Иоанна поднялась с колен, Василий помог встать Марии Васильевне.

Женщины и дети вышли из «секретного каземата», и в сопровождении князя Вяземского поднялись в башню, потом спустились и вышли во внутренний двор цитадели. Там их ожидали немногочисленные придворные, комендант крепости генерал-майор Бередников, испанский посол граф Аранда и немногочисленная охрана этого тайного узилища, в котором были еще узники. Об их участи и спросила императрица:

— Генерал, если не секрет, кто содержится в тайных камерах?

— Отнюдь, ваше величество! Там два надзирателя, что всячески притесняли государя-императора, обрекая его на муки. Один из них хотел его убить, но Господь не дал, сломал убивцу шпагу. Простите — однако взглянуть на них никто не может, прошу еще раз простить — на то строгое Высочайшее Повеление! Поверьте — содержат их намного лучше, полтина в день и они не лишены света и прогулок. А также отводят в баню. И посещают церковь воскресными днями и Светлыми праздниками, а священник с лекарем ежедневно их обходят. Правда на убийцах надеты маски, которые те могут снять только в камере.

— Хорошо, генерал, благодарствую. А еще узники были в тюрьме, я могу спросить о том?

— Три года тому назад был выпущен на свободу граф Никита Иванович Панин — он отсидел в камере тройной срок от того, на который обрек его императорское величество. И направлен к наместнику Сибирскому в Иркутск. Возглавлять там миссию Коллегии иностранных дел, чтобы установить с сопредельными странами отношения.

— Спасибо, генерал, я расскажу мужу о вашей ревностной службе. И вот вам от меня в подарок перстень. А от имени моего венценосного отца граф Аранда вручит вам знаки второй степени Королевского Достопочтенного ордена Карлоса, третьего этого имени!

— Благодарю ваше императорское величество!

Бередников склонился в поклоне, а Софья Федоровна посмотрела на генерал-прокурора князя Вяземского и посла, к которым тут же присоединился комендант.

— Вы о чем-то хотите меня спросить, сеньоры?

— Государыня, у нас троих есть нижайшая к вам просьба…

Глава 12

Санкт-Петербург

Иоанн Антонович

вечер 4 октября 1774 года

— Иван Абрамович, вам надлежит выполнить одну из самых важных миссий, которая только может выпасть на долю адмирала флота Российского! Это деяние может прославить ваше имя! И вы заслужите признание потомков даже сквозь века.

Иван Антонович остановился у кресла, на котором расположился моряк, на серебристых погонах которого раскинули свои крылья по сторонам вышитые черно-золотистой нитью двуглавые орлы. И положил свою руку на плечо контр-адмирала, не давая тому возможность вскочить перед ним, как того требовал этикет.

Для любого военного устав всегда на первом месте, и если император приказал сидеть в его присутствии, то это повеление требуется выполнять беспрекословно. Однако сакральная фигура монарха неизбежно оказывала свое влияние и офицеры вольно или невольно всегда пытались вскочить. Ведь нельзя слушать сидя стоящего перед ним его императорское величество — такое поведение просто непозволительно для дворянина.

— Я же попросил вас не вставать, Иван Абрамович, а спокойно меня слушать. Дело важное и секретное — и надлежит вам его выполнить со всем тщанием, осторожностью, рассудительностью и отвагой, которые вас аттестуют должным образом.

Иван Антонович уселся за стол, чтобы не нервировать сорокалетнего моряка, отличившегося в Архипелагской экспедиции. Черные вьющиеся немного короткие волосы и смуглое лицо выдавали в нем эфиопские черты его отца, знаменитого «арапа Петра Великого». А вот от матери, остзейской баронессы, контр-адмирал Ганнибал получил «сглаженный» облик, высокий рост, с чисто европейскими манерами хорошо воспитанного и образованного дворянина, умеющего держать себя в обществе.

— Теперь послушайте меня внимательно. Ваш отец природный арап, вы таковым уже не являетесь — полностью став русским! К сожалению, ваш батюшка Ибрагим Петрович основательно подзабыл язык ваших предков, но это делу не помеха. Семь лет тому назад я приказал разыскать по европейским странам всех арапов, родом из Абиссинии, племен амхара, тиграи и тигринья — языки их схожи между собою. И большинство этих народностей исповедует древнее православие. А теперь сами догадайтесь — для чего я вас сюда вызвал, причем приказал блюсти тайну?

— Мой батюшка постарел, ему почти восемь десятков лет без малого. В дорогу отправиться он не сможет — хотя послом стал бы намного лучше меня, благодаря большому жизненному опыту.

— Это так, Иван Абрамович, но возраст свою роль сыграл опосредованную. Но батюшка ваш при деле в своем имении Суйда, где разводит картофель. Овощ этот также важен для России, как артиллерия, которой вы отдали свою жизнь. Даже более значим!

Иван Антонович усмехнулся, вспомнив свой разговор со старым арапом — Ибрагим Петрович сохранил пытливый ум и энергию, несмотря на уйму прожитых лет. Разведение картофеля и сам считал наиважнейшим делом, но теперь, получив должную поддержку от императора, развернулся по полной программе.

При помощи Ломоносова организовал школу растениеводства, которая уже сделала несколько выпусков первых агрономов — ведь кроме картофеля, в России начались посадки таких культур как подсолнечник, кукуруза, помидоры и сахарная свекла. Последнюю завезли из германских земель, где из нее научились делать сладкий сироп и перерабатывать в рафинад, пусть пока только опытным путем.

Но наука для того и предназначена, чтобы выйти из стадии экспериментов с разработанной технологией производства. Так что отец моряка нужен в России, грех его направлять с миссией в далекую Абиссинию. А потому Иван Антонович стал негромко говорить, пристально глядя на внимательно слушающего контр-адмирала.

— Вам предстоит быть и послом, а при должном выполнении повеления и моим там наместником. И главнокомандующим нашими войсками и флотом в тамошних землях и водах. Многое чего предстоит сделать, причем провести вдали от России долгие годы. А потому я вас спрашиваю, Иван Абрамович — готовы ли вы взяться за поручение?

— Готов, государь, — моряк встал, склонив голову перед императором в знак согласия. — Женой и детьми не обременен, а потому приложу все силы для выполнения повеления вашего императорского величества со всем тщанием и усердием!

— Благодарю вас, контр-адмирал — вы оправдали мои надежды. А теперь расскажу вам о вашей миссии. Вам надлежит отбыть в Акру со свитой, в которую войдут свыше сотни арапов, что присягнули России на верность. Они достаточно хорошо обучены как военному делу, так и разным ремеслам, и могут обучить своему делу эфиопов. Кроме того, с вами поедут и священники, для налаживания контактов с коптской церковью и александрийским патриархом — дело важное, в Абиссинии много христиан, а потому не грех взять их под наше покровительство.

— Я понимаю, государь!

По проскользнувшей по губам моряка улыбке стало ясно, что контр-адмирал Ганнибал очень умен и прекрасно помнит, что происходило с недавнего времени на Балканах.

— А еще вы получите в свой отряд палестинских христиан и иудеев — у последних в Абиссинии много единоверцев. Теперь о том, как вы доберетесь со столь внушительной экспедицией до земель эфиопских. Давайте взглянем с вами на карту.

Иван Антонович развернул на столе заранее подготовленный рулон — моряк сразу помог, ловко и привычно придавив листы к столешнице. Император взял в руки карандаш.

— Из Акры весной следующего года направитесь в Александрию на эскадре, там будут переговоры между наместником князем Орловым и египетским султаном Али-беем. Последний уже осознал все выгодные стороны взаимодействия с империей, так что препятствовать вашей экспедиции не будет и окажет всю необходимую помощь.

Князь Алексей Григорьевич подготовит должное число малых гребных судов, на которых вы отправитесь вверх по Нилу. Учтите — предстоит проделать четыре тысячи верст пути, так что приготовьтесь к долгому плаванию, так и к тому, что придется несколько раз миновать пороги. Доберетесь до Судана при помощи мамелюков, а оттуда направитесь в абиссинские земли, что находятся на нагорном плато.

Иван Антонович остановился и несколько раз показал карандашом запланированный маршрут. Затем стал говорить глухо, обводя на карте кружки и подчеркивая названия:

— В Абиссинии сейчас разлад, судя по той информации, что удалось собрать. Негус негусси, так вроде произносится, то есть «царь царей», Йоханныс, по нашему Иоанн, второй этого имени, отравлен пять лет тому назад. На престоле сейчас его сын — ему лет двадцать, по имени Текле-Хаймонот, тоже второй этого имени. Но кроме царства со столицей в Гондере, ему никто не подчиняется, даже вассальная знать. Номинальный владыка без всякой власти, с которым никто не считается. Народ у него разный — но в основном православные амхара и мусульмане или язычники оромо — я так и не понял, что за племя, и какой веры держатся.

Иван Антонович закурил папиросу, внимательно посмотрел на карту и продолжил свой короткий рассказ:

— В прежде единой стране сейчас как минимум четыре царства, про Гондер я сказал. В провинции Шоа представители Соломоновой династии продолжают реально править. Потом в царстве Гонджам свой царь. В этих двух местностях проживает народ амхара, православной веры. И, наконец, провинция Тигре, с царем Сыменом, там народ тиграи, нашей веры и столица у них в городе Аксум, что прежде был центром огромного царства. Там много святынь — гробница якобы Адама, купальня царицы Савской, церковь, где Скрижали Завета, и многое другое.

— Удивительная страна, — адмирал выгнул бровь и поинтересовался. — Что мне надлежит там сделать, государь?

— А вы как думаете Иван Абрамович?

— Прекратить склоки между их царями негусами, и заставить лаской, уговорами, а при необходимости и силой, признать императором Абиссинии, то есть негусом негусси, ваше величество!

— Вы правильно решили, контр-адмирал. Людей у вас мало, но воюют не числом, а умением. Но лучше мирно и тихо, лаской, а не таской. Ситуация там сложная — век назад португальцы с эфиопами долго и жестоко воевали с турками, арабами и суданцами. Войну христиане проиграли, и Абиссинию отрезали от Красного моря. Хотя от земель тиграи до порта Массауа, вот он тут располагается, что сейчас под властью турок находится, меньше ста верст. Только с гор спустится и занять.

Иван Антонович задумался, тряхнул головою, белокурые локоны рассыпались по плечам. И заговорил жестко и решительно, чеканя каждое свое слово. Голос зазвенел сталью:

— Война с турками неизбежно начнется через три года, османы не смирятся с утратой европейских владений. И нападут на нас в Ливане! К этой войне мы готовимся, и она покончит с Оттоманской Портой. Нанесем удары с трех сторон всеми силами — восстановим Армянские царства, одно в Закавказье, другое в Антиохии! Возьмем под покровительство сирийских христиан и все палестинские земли! Врага надо добивать — я не собираюсь представлять им время. Железо надо ковать пока оно горячо!

— Ваше императорское величество полностью правы — турок надо окончательно обескровить и победить, чтобы впредь нам угрозы с их стороны не было. И тогда мы твердо встанем в Святой Земле!

— Потому эскадра контр-адмирала Грейга из двух новых корветов и пяти бригов отправляется в сентябре в плавание к африканским землям. В бухте Делагоа португальцы отвели нам владения — построим там крепость. И еще пару удобных мест освоим, станут нашими первыми колониями. А потом мы начнем войну — а вы нас поддержите!

Иван Абрамович стал напряженно следить за карандашом императора, что прошелся кончиком по карте, и внимательно запоминать произносимые Иваном Антоновичем слова.

— Грейг войдет с вами в отношения — договоритесь о совместной атаке Массауа с гор и со стороны моря. На кораблях будут португальские наемники — они составят десант. Захватывайте гавани и близлежащие острова — турецкие корабли уничтожайте. В помощь я вам отправлю еще одну эскадру, так что смело атакуйте османские владения. Делайте все возможное, чтобы оные земли отпали от прежде «блистательной» Порты!

Иван Антонович усмехнулся, закурил папиросу, и внимательно смотря на карту, негромко произнес:

— А как только мы утвердимся в Палестине, то к заливу Аккаб протянем ветку конки, а вы отправите туда корабли. Вот с этого момента мы встанем твердо на Святой Земле, и я приму третий императорский титул!

Глава 13

Санкт-Петербург

Министр Коллегии Просвещения

Президент Академии Наук

сенатор, профессор и кавалер

Михаил Ломоносов

вечер 4 октября 1774 года

— Михайло Васильевич, этот вопрос даже не обсуждается! Люди из 3-го отделения приставлены к вам в качестве охранников, и отвечают за вашу драгоценную жизнь собственной головой!

Я говорил с врачами — они мне сказали еще десять лет назад, что вам нужно опасаться сквозняков и простуд. Зная ваш неуемный характер, я приставил надежную охрану, благодаря бдительности которой вы прожили девять дополнительных лет…

Император медленно прошелся по кабинету, лицо было хмурое. А ученый почувствовал себя неуютно — он пришел в очередной раз с жалобой на действия «церберов», и впервые Иоанн Антонович заговорил с ним таким непривычным тоном.

Ломоносов было вскинулся ответить монарху, но тут его сознание зацепило последние слова — «девять дополнительных лет». И академик мгновенно вспомнил, что уже осенью 1764 года его фактически выслали в солнечную Италию, вместе с механиком Ползуновым. А затем чуть ли не ежегодно, с осени до мая, он постоянно проводил время с семьей в теплых краях, но когда оказывался в Петербурге, то в доме поселялись неулыбчивые люди, как он считал из Тайной экспедиции, ненавязчивые и старавшиеся выглядеть незаметными, но на удивление внимательные.

Но вот к окнам прислуга не подходила, и тем более, никогда не открывала их, несмотря на категорические требования ученого. Попытки же самому их открыть пресекались — когда на пути вырастают два мордоворота и ссылаются на царский приказ, с ними не поспоришь.

— Я должен был умереть девять лет назад от простуды?

— От воспаления легких, Михайло Васильевич! Без антибиотиков такое заболевание неизлечимо! Также как Иван Ползунов должен был помереть от туберкулеза… От чахотки, я хотел сказать — но болезнь у него удалось придушить на первой стадии, и он с той поры живет исключительно на юге, а теперь перебрался в Крым — хотя сильно возражал. Но со мной не поспоришь — если нельзя убедить, то могу приказать ради общего блага.

— Так, интересно…

Михаил Васильевич в задумчивости покрутил головой — он привык к удивительным знаниям, которые проявлял император, привык что ли, списывая их на отточенный ум и природные дарования. Но тут оказывается дело не только в них, но и в том, что научному объяснению совершенно не поддается ни в каком случае.

И академик решительно спросил, хотя прекрасно знал, как не любит отвечать Иоанн Антонович на заданные ему вопросы личностного характера, как всегда уходит от них, или решительно пресекает.

— Вы обладаете даром предвиденья, государь? Видите грядущее, простите меня за этот вопрос?! Я помню прорицания блаженной, что были произнесены в Петербурге десять лет тому назад — и кровь тогда пролилась в каналах и реках…

— Она должна была пролиться — блаженная это видела. Так и я — вы можете представить, что за восемь лет нахождения в Шлиссельбурге я многое узрел, как во сне. Это трудно объяснить, но именно так и было. Я видел вашу смерть от пневмонии в первый год моего царствования, а Ползунова на второй — он даже работу машины своей не увидел!

Император прошелся мимо оцепеневшего ученого — Михаил Васильевич осознал, что ему сказали правду. И на душе заледенело — он должен был давно истлеть в земле, но благодаря монарху живет и вполне неплохо себя чувствует, несмотря на 63 года. Да, тяжело ощущать такое — что чудом избежал смерти и спасся благодаря заботе монарха.

— Как вы думаете, я должен был спокойно принять тот факт, что выдающийся русский ученый умрет от воспаления легких, не совершив еще много чего полезного. Охрана вас защищала и оберегала вас от сквозняков, но разве она вмешивалась в научные диспуты, где вы частенько колотили своих оппонентов, не сойдясь с ними в точке зрения?!

Император фыркнул, сдержав смех, а Ломоносов улыбнулся — действительно, никто ему не помешал избить «норманистов» в пылу академического спора и буквально «продавить» свою концепцию русской истории, к вящему удовольствию появившихся «славянофилов».

— Просто многие вещи, которые тогда видел, я старался донести до тех, в чьих руках была возможность претворить их в жизнь. Только и всего, а наука просто должна принять тот факт, что такие видения существуют, и не отвергать существование Творца!

— Ибо вначале было слово — и слово было Бог!

Император и академик дружно перекрестились на икону, а затем Михайло Васильевич осторожно спросил:

— Государь, вы сказали, что тогда видели, а это было с вами в Шлиссельбурге, ведь так?!

— Да, именно так, Михайло Васильевич — я словно получил послание из грядущего времени, и постарался привнести полезное и избежать вредоносного. Многое послужило на пользу державы нашей, но худого нам не пришлось пережить, благодаря принятым заранее мерам.

— Хорошее связано с вашими реформами…

— С нашими реформами, уважаемый Михайло Васильевич — мы все трудились на благо державы! Не нужно мне приписывать общее дело — и так святым сделали еще при жизни.

— И по праву, государь! Если бы не вы, то мыслю, не скоро бы появилась прививка от оспы, коническая пуля, система образования с новыми университетами и школами, больницы, госпиталя и аптеки. Простое и удобное обмундирование в армии и новые пушки для флота, опыты с электричеством, железная дорога с паровозами, пароходы…

— Я их сам, что ли делал?! Все было на поверхности, только человеческое мышление крайне зашорено, и не видит близкое на расстоянии. Многое из того что вы сейчас перечислили, создавалось ранее. Ведь все новое — это хорошо забытое старое!

— А что мы худого избежали, ваше императорское величество?! Если, конечно вы можете о том мне поведать.

— Почему не смогу? Вы действительно хотите знать, Михайло Васильевич? А если это очень худое, то воспримите?!

— Да, государь, скажите мне, прошу, — тихо произнес академик, внимательно глядя на исказившееся лицо императора. Иоанн Антонович помедлил немного, затем произнес:

— Чума должна была нагрянуть в семидесятом году. Москва от нее вымерла наполовину, мор прошелся по всему югу. Меры мы приняли заблаговременно, поставив карантинные кордоны по Пруту, Дунаю и Днестру — чума прошлась лишь по Валахии, затронув Трансильванию. Венгры тоже озаботились карантинами — потому «черная смерть» не перекинулась на европейские страны.

— Слава тебе, Господи!

Академик истово перекрестился, а затем посмотрел на монарха внимательно, осторожно кивнув головой.

— А еще было злосчастье?

— В прошлом году произошло бы страшное восстание крепостных, кровавый бунт по Уралу и Волге — тридцать тысяч дворян, включая женщин, стариков и детей, погибли бы от рук собственных крепостных, озверевших от отчаяния жестокостей, которые над ними творили господа. Мятеж подавили через год с невероятным трудом, буквально затопив его кровью — больше ста тысяч убитых и казненных.

Возникла долгая и напряженная паузу, теперь академику все стало ясно. Он встал с кресла и поклонился в пояс императору. Затем выпрямился, по щекам потекли горячие слезы.

— К этому все и шло, государь, при затянувшемся «бабьем царстве» — императрицы во всем потакали дворянству, раздаривая крепостных, не обращая внимания на жестокости оного сословия! Вместо того, чтобы исправлять поврежденные нравы, и нести свет образования всему нашему народу. Спасибо тебе, государь, от чистого сердца, ты прав — раб, ступивший на русскую землю, станет свободным!

— Не за что меня благодарить — я просто выполнял свой долг перед державой, которая мне Господом вручена!

Глава 14

Санкт-Петербург

Иоанн Антонович

ближе к вечеру 5 октября 1774 года

— Пошли дела, ошалеть можно! Что взять с двух свихнувшихся на мистике бабенок…

Иван Антонович пребывал в состоянии полного изумления с самого утра. Вначале из Шлиссельбурга прибыла малая галера с совершенно сумбурным совместным посланием от любимых женщин. Из которого император только понял, что стали они очевидцами немыслимого чуда, которое неоднократно приходилось ему видеть.

Нет, Никритин прекрасно помнил небольшую мистификацию, которую разыграл перед надзирателем Чекиным. Но об оной никто знать просто не может, его бывшие охранники сидят в крепости вроде «железных масок», и не чирикают. Да их вообще никто слушать не будет, по большому счету, в один миг рты кляпами закроют.

Однако упоминание о потерянных им во время осады крепости перстах Ивана Антоновича напрягло не на шутку. Два пальца хранились у Маши в Кобоне, в банках со спиртом. Он категорически запретил их показывать людям или держать в церкви, как и окровавленные холстины, что пошли на перевязку раненного императора.

Правда, вскоре появилась маленькая косточка от мизинца — ее нашли в башне сразу по завершении осады Шлиссельбурга гвардейцами. А так как кроме него, там никто перстов не терял, то сделали вывод — сей осколок принадлежит императору. Маленькую косточку заключили в серебряный ковчежец и хранили в крепостной церкви как величайшую реликвию вместе с иконой и лампадой, что были у него в камере.

И вот теперь ее императорское величество Софья Федоровна, и ее величество, царица Эпира и Албании Мария Васильевна почему-то считают, что «великие святыни» (он чуть смехом не подавился, когда прочитал опус о своих пальцах) должны быть «почитаемы».

— Вот удумали, паршивки! Спелись между собой дуэтом и других в хор свой затянули! Пороть надо за такое кликушество! Но генерал-прокурор каков — циник ведь, а тут челом бьет!

Свидетелями неизвестного пока «чуда» стали (кто бы мог подумать) — генерал-прокурор князь Вяземский, испанский посол граф Аранда, комендант крепости генерал-майор Бередников, местный поп, пара офицеров и прочие незначительные лица, и, понятное дело — Софья Федоровна и Мария Васильевна. А также небезызвестная икона с лампадкой и все его три перста с окровавленными тряпками

Не спросив его мнение, венценосные женщины «состряпали» — другого слова тут не подберешь — послания патриархам московскому и константинопольскому. С первым вышло хуже всего — владыка находился в Петербурге и ночью старый человек рванул в крепость как призовой рысак. Перехватить его не удалось — сообщили о том утром. За вторым посланником Иван Антонович успел отправить в погоню донских лейб-казаков — обещали доставить обратно бережно.

И вот теперь он не находил себе места, кружась по кабинету, совершенно не зная, какой кунштюк ему подготовила судьба. Срочно отправленный в Шлиссельбург генерал-аншеф Захар Григорьевич Чернышев видимо еще не разобрался с тамошним мистицизмом, и послания от него ждать в ближайшее время не приходилось.

— Государь, генерал-аншеф Александр Васильевич Суворов!

— Проси, — коротко приказал Иван Антонович секретарю и буквально тут же в кабинет стремительно вошел сухощавый генерал с вихрастым хохолком на голове. На шее Георгий второго класса и Владимир с короной и мечами — других наград не было, не парадный прием, а деловая беседа, о чем было заранее уведомлено.

— Доброго здравия, государь-батюшка!

Суворов говорил серьезно, без ерничества — он искренне уважал монарха, который был на дюжину лет моложе, как родного отца, и мог спокойно преклонить перед ним колени — чем один раз ввел Ивана Антоновича в искреннее смущение.

Но если взглянуть иначе — все же на дворе восемнадцатый век стоит, и почитание императора, при котором водрузили крест на Святую Софию, всеобщее, и чуть ли не как обожествление. А среди православных балканских народов и бывших крепостных крестьян так вообще преклонение, как перед досточтимой иконой.

— И тебе не хворать, садись, предложение к тебе есть. Есть у меня для тебя два назначения — в первом ты едешь командовать нашими войсками в Палестине. Через три года война грянет нешуточная с османами, давить их будем, пока сила у нас и новое оружие имеется!

Иван Антонович редко кому говорил на «ты» — это воспринималось всеми как знак величайшего доверия со стороны императора. А потому ценилось подданными невероятно.

— А второе назначение, государь?!

Полководец хитро прищурил правый глаз, показывая всем своим видом готовность исполнить любое поручение.

— Тогда дам не две дивизии, а два полка стрелков, да три батальона егерей, да подкреплю гусарами и уланами, да пяток донских казачьих полков придам в помощь. Правда, супостата будет много, злобен он и вельми хитер, и воевать подло будет, в спину при оказии стрелять!

— Поляки что ли сызнова каверзу придумали? Так вроде спокойно пока сидят. Но если проучить надобно, то поучим!

Суворов удивленно выгнул брови, вопросительно взглянул.

— Если бы поляки?! Куда подлее народец! И мыслю я — ежели им урок добрый не дать, то много наши потомки с этими мерзавцами горя хватят — усилятся они к этому времени безмерно и многие наши владения оттяпают! Так что их сейчас бить крепко надобно, чтоб мозги вышибить, да нашим с тобой правнукам облегчение великое сделать!

— Посылай меня, государь, дело вижу, крайне скверное выйдет, раз ты такое мне поведал, — Суворов стал серьезен, маленький полководец буквально сжался как перед броском, глаза грозно заблестели.

— Оные мерзавцы чтоб туземцев с земель согнать хитрую каверзу придумали — раздают им одеяла, которыми больные оспой укрывались. А как индейцев мор всех приберет, их земли быстро занимают. Скоро до наших владений так доберутся, христопродавцы, и будет нам от таких подлостей горе великое в будущем.

— Ах, вон оно что, — голос Александра Васильевича не сулил будущему его противнику ничего хорошего — суть дела гениальный полководец уловил моментально. А потому деловито уточнил:

— Мыслю я, великий государь, таких врагов изничтожать сразу надо! И такой ужас на них навести, чтобы сами, те, кто останется, под твою руку попросились охотно. И где же народ сей пакостный обитает?

— На той стороне океана, в Новом Свете! Тринадцать колоний решили власть английской короны больше не признавать, налогов никаких не платить, а жить свободно! Я бы заплакал от радости — сам знаешь, не терплю рабства. Только какой-то странной свободы они для себя требуют, а за другими этого права не признают.

Иван Антонович нахмурился, походил по кабинету, затем заговорил с ощутимой яростью в голосе:

— Эти сукины дети лишь себя считают людьми. На своих плантациях держат черных рабов, истязают их безмерно и собаками травят. Запреты английской короны продвигаться вглубь степи хотят злостно нарушить, и не в мире с индейцами жить, а истребить их полностью всеми способами, даже подлыми, а земли себе отобрать. Вот такой они «свободы» захотели, лукавством и злобностью заплатив за предобрейшее. Сами захотели царствовать, сукины плантаторы, вровень с монархами встать, и все владети! Наказать надобно, Александр Васильевич?

— Еще как надо, государь-батюшка! Отправляй меня с войсками немедленно, а то эта гниль расползется во все стороны. Охлократия! Ишь что удумали, оспой народ губить! Ничего, я их научу хрен горчицей, что у нас входить в приправу недавно стала, щедро намазывать, солью с перцем посыпать и кушать в полное удовольствие!

— Флот я подготовил, в сговор с испанским королем вступил — тот вместе с французами решил помощь поначалу бунтовщикам оказывать. Но я с англичанами договорюсь — они Флориду и остров Менорку моему тестю отдадут, — Иван Антонович хитро прищурился.

— А оные владения нам потом передадут. Не столь они нужны испанцам. Нам надо, чтобы англичане как можно дольше с бунтовщиками воевали, чтоб мятежные колонии в выжженную пустыню превратить, змеиный клубок растоптать безжалостно и полностью изничтожить! Но окончательная победа должна за английской короной остаться.

— Понимаю, государь, — хитро усмехнулся Суворов. — В разорение ввести англичан нужно, чтоб они в нашу войну с турками не вмешались, и не подгадили, как ты любишь приговаривать….

Глава 15

Бостон

Командующий Континентальной армией

Генерал-лейтенант ополчения и плантатор

Джордж Вашингтон

ближе к полудню 16 ноября 1775 года

— Дела в не самом лучшем состоянии, взять Бостон мы не сможем, пока не установим пушки! Которых у нас нет…

— Сэр, забрать пушки можно с форта Тикондерога, что взял отряд «Парней с зеленой горы» под командованием Итона-Аллена десятого мая. Из орудий расстреляем позиции англичан и возьмем город!

Вашингтон с удивлением посмотрел на предложившего сумасшедшую идею майора милиционного ополчения Генри Нокса, прежде бывшего прежде продавцом книг. Но таковы реалии войны между мятежными штатами и Англией — профессиональных военных у колонистов было мало. Так что назначали на мало-мальски значимые посты всех, кто проявил дарования в военном деле и отличился в первых боях с «вареными раками» — так называли британских солдат по цвету их красных мундиров.

Сам Вашингтон до начала мятежа был обычным плантатором и рабовладельцем, и, благодаря приданному своей жены Марты Кастис, одним из самых богатых людей в колониях — он владел 8-ю тысячами акров земли и черными рабами еще на 9 тысяч фунтов стерлингов. И его, как и других плантаторов нервировало желание британской короны переложить часть расходов империи на подданных короля в Новом Свете.

Плантаторы выступили резко против законов лорда казначейства Тауншенда, а затем против «Гербового акта». Ситуация в американских колониях стала стремительно накаляться — в Вирджинию даже прибыл новый губернатор лорд Ботетур с приказом подавить оппозицию, а в Бостоне высадились английские войска в две тысячи солдат.

Тайные меры, предпринятые английским правительством вскоре оказались явными для колонистов — палата бюргеров стала резко критиковать действия колониальной администрации. Недовольство прорвалось в Бостоне — группа колонистов, переодевшись индейцами, 16 декабря 1773 года пробралась на три торговых судна и побросала в воду до трех с половиной сотен ящиков с чаем. В ответ на эту акцию, названную «Бостонским чаепитием», парламент издал «портовый акт», в котором закрыл гавань города до возмещения убытков.

Вашингтон назвал этот закон «беспрецедентным актом тирании», но англичане просто распустили в июне Палату бюргеров. Однако распущенные члены палаты собрались в Таверне Рэли, где подтвердили бойкот английских товаров, который стал практически полным. Всех лояльных короне буквально терроризировали — обнаженные тела мазали дегтем и обваливали в перьях. Англичане стали прибегать к репрессиям за такие возмутительные действия против законопослушных подданных.

В ответ в сентябре колонисты собрали 1-й Континентальный конгресс, который принял ряд резких ответных действий пока с критикой действий английского правительства, но не против британской короны. Однако было заявлено, что если английские войска начнут боевые действия на территории одного из штатов, то другие придут на помощь.

Ситуация накалилась до предела! В воздухе запахло порохом…

Однако сам Вашингтон надеялся что все утрясется без войны — английское правительство увидит нежелание колонистов платить за действия империи и участвовать в ее общих расходов, отступит. Потому в Конгрессе был больше наблюдателем, чем участником.

Он еще сохранял лояльность короне. А потому, когда в апреле 1775 года в Вирджинии произошел «пороховой инцидент» — губернатор попытался отобрать запасы пороха у колонистов, то Вашингтон приказал своим пяти ротам ополчения не вмешиваться, когда «горячие головы» попытались взять губернаторскую резиденцию штурмом.

Однако 19 апреля отряд британских солдат вышел из Бостона, чтобы конфисковать в Конкорде оружие и запасы пороха у колонистов. Это привело к первым столкновениям — в боях при Саратоге и Конкорде массачусетские ополченцы нанесли поражение «вареным ракам», те с потерями отступили в город, который был немедленно взят в блокаду силами восставшей против короны милиции.

Колонии взорвались — война стала неизбежной!

В мае в Филадельфии собрался 2-й Континентальный конгресс, на который Вашингтона снова избрали депутатом. Теперь он вел себя решительно и активно, как председатель Комитета по военным делам. Все же по американским меркам, он являлся достаточно опытным военным и участвовал в ряде дел, пусть и в крайне неудачной экспедиции генерала Брэддока против французов, что укрепились в Квебеке — колонии Франции в Новом Свете. В последние часы жизни умирающий генерал подарил Вашингтону два своих пистолета и офицерский шарф.

Участвовал новоиспеченный полковник ополчения также в стычках с индейцами. Такими схватками удивить колонистов было нельзя, они составляли повседневную рутину, причем скальпы краснокожих кое-где оплачивались небрезгливыми торговцами, что порождало еще более яростное противостояние колонистов с кровожадными краснокожими дикарями, которые в ответ тоже стали сдирать скальпы со своих врагов.

Так что Джордж Вашингтон являлся идеальной фигурой для назначения командующим спешно формируемой Континентальной армией, ядро которой составили ополченцы штата массачусетские ополченцы — милиция мятежного штата. Его и назначили командующим, так как другой кандидат Чарльз Ли родился в Англии. Жалование положили в 500 долларов, но произведенный в чин генерал-лейтенанта Вашингтон от него отказался.

В июне пришло сообщение о сражении при Банкер-Хилле. Англичане попытались деблокировать Бостон, предприняли три отчаянные атаки на построенные ополченцами редуты. Первые две милиция отбила, однако третий штурм оказался «удачным» для неприятеля. Высоты англичане взяли, вот только их потери составили свыше тысячи солдат, втрое больше чем у ополченцев. После такой «пирровой победы» потрясенные британцы убрались обратно в город и решительных действий не предпринимали.

Узнав об удачном по итогам бое, генерал Вашингтон немедленно выехал в Массачусетс, отправился в Бостон, куда прибыл в середине июля. И чуть не онемел — армии как таковой не имелось!

Под его началом оказалось до пятнадцати тысяч ополченцев, собранных повсеместно, без всякого обмундирования, скверно обеспеченных и еще хуже вооруженных. Не хватало одежды, палаток, ружей и шанцевого инструмента. С артиллерией совсем плохо — всего несколько пушек. И самое скверное — армия была добровольной, первоначальный энтузиазм уже угас, многие офицеры и солдаты потянулись к родным домам, дабы проводить время в кругу семьи и заниматься хозяйством.

Командующий принялся энергичными мерами превращать скопище ополченцев в подобие регулярной армии. Милицию он разбил на три «гранд-дивизии», командовать по флангам поставил таких же назначенных генерал-майорами Артемоса Уорда и Чарльза Ли, дивизию по центру взял на собственное командование.

Запасов пороха едва хватало на десяток выстрела из каждого ружья, про пушки и говорить не приходится — зарядов к ним не имелось. Приказал забирать порох, откуда только можно, и везти его под Бостон. Затягивать осаду было нельзя — англичане могли скоро подвезти подкрепления, причем ходили слухи, что в нем будут русские и испанские солдаты. Последних колонисты не боялись, а диких московитов вообще не рассматривали как достойных противников. А вот прибытия новых «порций вареных раков» откровенно побаивались — их яростные атаки при Банкер-Хилле произвели на милицию неизгладимое впечатление.

Однако Военный Совет на штурм не решился — без осадной артиллерии идти на кровопролитный приступ не было желания ни у кого. К тому же на годичные контракты переходили лишь два ополченца из трех, многие уходили от тяжелой жизни лагерных сборов и начавшейся муштры. Армия таяла, и к январю осаждающих вряд ли будет больше десяти тысяч солдат и офицеров, но уже хоть как-то обученных и подчиняющихся дисциплине. Все равно англичан не больше двух тысяч, а то и меньше. Так что рано или поздно удастся сломить их сопротивление и принудить к почетной капитуляции…

— От Беркшира до Бостона свыше трехсот миль, майор! Вам придется переправляться с пушками и обозом через не замершие речки, через снег и болота! По непроходимым дорогам сквозь леса, а ведь могут быть и оттепели, когда все превратится в грязь. Понимаете ли вы всю сложность предложенного вами мероприятия?

— Да, сэр! Кони, волы и быки в упряжах есть, люди горят желанием! К февралю мы привезем пушки и припасы!

Уверенный тон майора Нокса подействовал на командующего. После минутной паузы, Вашингтон резковатым голосом произнес:

— Я немедленно напишу генералу Филипу Шайлеру чтобы он вам помог в этом предприятии! Пушки нам очень нужны, и овладеть ими получится без трудностей и расходов. Так что забирайте орудия, я выделю вам на экспедицию тысячу фунтов. А если вы доставите в феврале осадный парк, в марте мы возьмем Бостон!

Глава 16

Иерусалим

Наместник Византийский

Генерал-аншеф, князь и кавалер

Алексей Орлов

вечер 11 декабря 1775 года

— От Киева на Одессу уже стали прокладывать линию конки — в степи делать это намного легче, чем в болотистой Ингрии или таежной Сибири. Новороссиия активно заселяется, князь, причем государственной казне это мало стоит, — император говорил медленно и рассудительно, было видно, что он находится в хорошем настроении.

— Крупные владения, до десяти тысяч десятин размером, розданы «фамилиям». Не просто так! Как говорят на «дармовщинку»! На них обязательно должны взращивать пшеницу, кукурузу, подсолнечник, сахарную свеклу, горчицу, табак и многие другие сельскохозяйственные культуры. А потому сами владельцы кровно заинтересованы в доходах от продажи европейцам всего выращенного. Казна же получит десятую часть от урожая — нашу армию кормить и поить нужно, и желательно бесплатно.

— Так оно и понятно, ваше императорское величество. Налог в виде десятины весьма скромен, нужно было бы пятую часть брать.

— Не стоит, князь. Расходы большие — я ведь как кабинетные сто тысяч десятин в свой удел взял. Работников из безземельных крестьян кормить нужно, хорошо платить и учить надобно, хотя бы на той же конной жатке работать, или на косилке — ведь втрое больше за день можно сделать. Не крестьяне нужны на полосе чернозема и не батраки-поденщики, а самые настоящие работники, хорошо обученные и мотивированные должным образом. Как на мануфактуре люди задействованы — так пусть и в поле выходят трудиться, только с инструментом и техникой соответствующей!

Черноземы ведь всю Россию накормят, еще на вывоз много чего останется, если рачительно хозяйство вести. А кто из помещиков по-новому работать не приспособится, а по старинке — владения будут в казну забраны и другому, по-настоящему рачительному хозяину переданы. И еще маслобойни и сахарные заводы надо ставить повсеместно, хранилища всякие, табачные фабрики для изготовления папирос.

Так что нужды в огромном количестве крестьян в центральной России не будет — крепких хозяев оставлять, а справных потихоньку переселять в Сибирь — там они живо на ноги второй раз встанут, а земли получат много — сколько обработать смогут.

— Правильно, государь. А то земли клочок, от голода порой пухнут, дети мрут как мухи, а поискать отхожие промыслы или заниматься ремеслами многим просто лень.

— Таких в города отправлять нужно — рабочих рук не хватает. Поневоле от голода трудиться на мануфактурах начнут, или линии конки строить. Железа отливать с каждым годом будем все больше и больше — рельс хватит на тысячу верст каждый год, а то и намного больше. И всякие механизмы делать, для работы полезные, те же плуги и жатки, да инструмент — лопаты, косы, топоры и прочее.

— Работники нужны, государь, и много. Но так и крестьян имеется достаточно, и многие из них собственной земли не имеют, батрачат. С ними что делать прикажите?

— Потихоньку переселять в другие местности, мешать с православными народами — чтоб нашей опорой во всех краях стали крепкой, даже здесь, на Святой Земле. А для того учить надобно, чтоб невежественных россиян не имелось среди них — все переселенцы должны быть грамотные. И русский язык главный будет в империи — чтобы все мои верноподданные на нем через полвека говорили!

И вера православная! Агрессивней надо быть — я патриарха с митрополитами постоянно подгоняю, из семинарий миссионеров каждый год высылают. Чтобы почтение к ним было, солдат и казаков даем в помощь, — Иоанн Антонович усмехнулся, однако взгляд был тяжелым, когда император смотрел с Храмовой горы на раскинувшийся перед ним древний город, живший своей интересной жизнью.

— Перемешивать население как в плавильном котле, чтоб единым русский народ стал — по вере православной, по образу жизни, культуре и общему для всех языку. В такой империи всем выгодно жить, огромная страна и возможности для каждого верноподданного дает огромные. А для нелояльных подданных есть у нас Сибирь — места для всех хватит! Там с суровым образом жизни дури в головах резко убавится! И если не их дети, то внуки верными нам станут, и настоящими сибиряками, забыв, что они греки, болгары или там всякие прочие ливанцы.

Алехан усмехнулся — как никогда такое положение вещей проявлялось в Палестине, которую полностью контролировали русские войска, значительно увеличившиеся за счет христианских новобранцев. Впрочем, он привлек к службе и тех, кого поначалу принимал за мусульман, но потом выяснилось, что ревнители магометанской веры их таковыми не считают. И режут таковых целыми родами, при всяком случае удобном, что турки, что арабы этих самых несчастных алавитов и друзов. А их много — целой полосой вдоль морского побережья живут, от стен Акры до Антиохии.

А теперь еще заселение иудеев массово пошло — каждый день корабли привозили по несколько семей, что решили вернуться на «землю обетованную» по собственной воле. Но было много и тех, кого выселяли принудительно из Испании и Франции — русские военные власти принимали всех без исключения. К иудеям местные арабы относились плохо, однако свои чувства сдерживали — три пехотные дивизии с артиллерией, кавалерией и казаками, да еще корабли эскадры в портах, весьма наглядное средство воздействия на пылкие умы.

— Ты, Алексей Григорьевич, на Египет больше внимания уделяй, раз мы Синай за собой укрепляем. Мамелюки не так сильны, массовой поддержки у них нет. И учитывай, что четверть населения копты — веры древней христианской люди. А каждый четвертый житель — это реальная сила сейчас, а вот в будущем каждый десятый не очень. И смотрят на нас они как на освободителей, и реальная помощь от них будет.

Момент исключительно благоприятный!

Так что единоверцев нам поддержать надо всеми силами, пока арабов здесь немного проживает, вернее, очень мало. Десятки тысяч народа, причем кочевников, это тебе не миллионы озверевших горожан — для нас сейчас выпал крайне удачный случай.

Алехан внимательно слушал монарха, и в который раз мысленно удивлялся — тот всегда думал не о времени своего царствования, а о будущем, причем отдаленном, через столетие, а то и два.

— Я переговоры, когда с Али-беем вел, то на это ему прямо намекнул, чтоб христиан и их пастыря, александрийского патриарха трогать не вздумал. Турки ему помощь не окажут — свои владения в Магрибе они потеряют неизбежно, и в скором времени, надеюсь, что я это увижу. На них уже нацелились испанцы, французы и австрийцы.

— Так добивать поверженного врага и делить его имущество куда легче, чем воевать с ним. Однако выгода есть — они нам мешать не будут, а британцам пока не до египетского султана. Так что брать его нужно, как только силами здесь большими встанем. И потихоньку население станем к полузабытой христианское вере приохочивать. Для чего все налоги в два раза снизим, а то и вообще брать не будем какое-то время.

Император прошелся по стене, о чем-то напряженно размышляя. Свитские к ним не подходили на тридцать шагов, держались отдаленно. Так что подслушать беседу никто не мог.

— Долина реки Нил должна православной стать, государь, благо сейчас возможности для этого есть. От побережья пойдем вглубь, и с Абиссинии нас теперь поддержат, благо миссию Ганнибала встретили православные арапы восторженно. Да и корабли Грейга уже появились в Красном море, и захватили десантом пару удобных бухт. Так что на этой земле накрепко закрепиться можем, твердой ногой встать…

— Можем, Алексей Григорьевич, но лет через пять, никак не раньше. Османам сейчас не до Массауа, Аккаба или рас-Джибути. Они свое влияние потеряли среди арабских эмиров — побежденных никто здесь не любит. Но мы должны Оттоманскую Порту окончательно добить в будущем году, дабы угрозу ее возрождения окончательно устранить, и тем наших потомков полностью обезопасить.

Нападем с юга и востока одновременно — ты идешь с войсками до Антиохии и занимаешь окрестные от нее земли. Там народы живут, что нашей руки держаться будут. Берем все побережье, арабы пусть по Сирии дальше кочуют, и создаем армянское царство. От Понта и Грузии наступает Румянцев — там еще одно царство создаем из армянского населения. А с запада от Константинополя демонстративные действия ведем, да округ вокруг Смирны увеличим несколько и зону проливов за собою уже полностью оставим.

И все — воевать с турками дальше, для нашей державы нужды больше нет! Как и смысла!

Пусть они всю Малую Азию за собой оставляют и воюют с курдами и арабами хоть до посинения, можем даже помощь оказать, лишь бы это противостояние вечно длилось. А мы войска перебросим, и будем склонять египетского султана к нашему покровительству. Примет — все отлично, через полвека у него христиан станет половина, если не две трети, откажется — тогда ты ему покажешь всю глубину заблуждений.

— Еще как покажу, — хищно ощерился Алехан. Планы войны им были давно разработаны, так что мамелюкам пришлось бы худо.

— Как конки к южным портам протянем, то спокойно можем маневрировать силами и осуществлять переброску подкреплений. От Петербурга до Одессы или Таганрога полторы тысячи верст по прямой. Или почти две с всякими изгибами железных дорог. Вагон конки в день сто — сто двадцать верст проходит, так что за полмесяца доехать можно.

— А паровоз втрое быстрее пройдет, до трехсот верст в сутки, — Алехан вспомнил, как увидел в первый раз пышущий паром механизм, — и груза в десять, а то и в двадцать раз больше потянет.

— Пустить то, конечно, можно. Но лучше технический прогресс у наших соседей не допускать, уж больно от него проблем в будущем будет сверх всякой меры, одна головная боль.

Надо иначе делать!

Притормаживать прогресс этот надобно, и жестко — изобретателей всяких унять. И чтоб на паровозах подольше никто не ездил — есть конка, этого вполне достаточно. А то додумаются, мыслители хреновы, до того, о чем и помыслить даже в пьяном угаре нельзя!

А для этого с войнами пора кончать — создать систему блоков и противовесов по всему миру. От них прогресс идет, от оружия вначале, а затем все остальное за собой тянет…

Император говорил с мрачным лицом, на губах жестокий оскал, в глазах плескалась темная водица. Таким Иоанна Антоновича редко кто видел, и Алехан даже содрогнулся от услышанных слов.

— Так что для всех будет лучше, если основу для будущего миропорядка мы сейчас заложим, и самой твердой рукою и жесткими мерами ее в жизнь воплотим в скором времени!

Глава 17

Бостон

Командующий Континентальной армией

Генерал-лейтенант ополчения и плантатор

Джордж Вашингтон

полночь — полдень 18 марта 1776 года

— Сэр, английская эскадра подошла к Провиденсу днем и высадила десант в пяти милях от города! Там были и корабли с косым синим крестом на белом флаге. Странность в том, что почти нет «вареных раков» — красных мундиров едва три-четыре сотни. Все высадившиеся на берег солдаты в зеленых кафтанах, многие в мешковатых грязных накидках, словно обмундирование заляпали и не отстирали. Они разбивают лагерь, и явно собираются с силами, чтобы взять штурмом город!

— Много их, Патрик?

— Две с половиной, самое большее три тысячи, сэр! С малыми пушками и лошадьми, которых совсем немного, пара сотен, не больше. Вечером губернатор отправил меня к вам с посланием, дабы держать в осведомлении замыслов наших врагов, сэр. Надеюсь, что первый гонец до вас добрался, господин генерал?

— Да, прискакал вечером. Вражеское предприятие не страшное для нас — это отчаянная попытка отвлечь Континентальную армию от Бостона, который на грани капитуляции и готов ее принять на днях. Корабли для эвакуации гарнизона уже вошли на рейд. Это «торговцы», нет смысла их отгонять — да и порох жалко. У нас с ним и так большие проблемы!

Генерал Вашингтон задумался, и через минуту подытожил сформировавшееся у него мнение:

— В гарнизоне Провиденса до трех тысяч солдат, и мы можем завтра с утра направить туда в подкрепление всю дивизию Уорда. Впрочем, отправлю туда отряд полковника Нокса — он прекрасно проявил себя в деле с пушками — его пять рот помогут достойно встретить русских. Сорок миль не очень большое расстояние для двухдневного марша. Можно успеть и раньше, но зачем торопиться?! Пустое…

Генерал-лейтенант Джордж Вашингтон взмахнул рукою, отпуская гонца. А сам принялся размышлять над ситуацией — судя по всему, английскому королю оказал помощь русский император. Причем, пока чисто символически — англичан и «лоялистов» в Бостоне едва две тысячи, да в Рой-Айленде высадилось три с половиной тысячи неприятеля, если по большому счету брать вместе с «красномундирниками». С Провиденсом они не меньше недели возиться будут, к этому времени он примет капитуляцию Бостона и отправится со всей армией на русских. Имея четырехкратное превосходство в силах, тем более, что ополченцы будут воодушевлены взятием осажденного вот уже девять месяцев города (а именно за такой срок вынашивается ребенок женщиной), так что победа будет неизбежна.

Сделав такой вывод, Джордж Вашингтон снял с себя расшитый позументами кафтан и улегся на кровать, прошептав, засыпая:

— Это «дитя виктории» будет…

Утро было холодным, как часто бывает в марте. Пушки, установленные на высотах Дорчестера, с которых великолепно рассматривался город и гавань, уже начали бомбардировку.

Гарнизон под командованием генерала Гейджа совершенно вымотался за долгую осаду, дневные рационы были снижены, ведь доставлять продовольствие приходилось из метрополии — мятежные штаты ответили бойкотом на английскую блокаду.

Корабли Королевского флота под командованием вице-адмирала Сэмюэля Грейвса полностью господствовали на море, пресекая любые поставки колонистам из европейских стран. Даже Франция под давлением Испании и России отказалась помогать взбунтовавшимся против короны поселенцам — лишь иногда прибывали волонтеры и изредка приходил прорвавшийся через блокаду корабль с грузом пороха и оружия.

«Вареные раки» давно бы сдались, только прибытие в феврале наемников из Гессена, навербованных английским правительством, ненадолго вдохновило осажденных. Но теперь, под ежедневным обстрелом, даже самые упорные из «красномундирников» поняли, что взятие города мятежниками лишь вопрос времени, причем недолгого.

В начале марта Нокс привез из форта Тикондерога пушки, причем несколько осадных в 24 фунта, и начался обстрел города и укреплений. Бежавшие из Бостона жители говорили, что там царит полное уныние и на освобождение от осады никто уже не надеется…

— Сэр, русские в пяти милях!

Вашингтон с удивлением посмотрел на изорванный и окровавленный мундир Нокса — теперь стало ясно, почему с юга доносилась ожесточенная стрельба. Однако посланные туда офицеры не вернулись, и теперь полковник ответит на все интересующие командующего вопросы. Однако офицер заговорил сам, торопясь и проглатывая звуки и слова:

— Русские обманули нас! Они набрали коней в округе и под вечер выдвинулись колоннами, минуя Провиденс. Мы подобрали мертвого гонца — его зарубили саблей, потому вас никто не предупредил, сэр. Московиты шли весь вечер и большую часть ночи — к утру стали на короткий отдых, выслав разъезды из всадников, которых именуют казаками. И мой отряд вошел в ловушку, ничего не заметив…

Офицер судорожно вздохнул, у него перехватило дыхание. В лагере осаждающих город колонистов началась суматоха, тревожно забили барабаны. Послышались выстрелы и панические крики, закричали офицеры, призывая ополченцев к повиновению.

— Нас встретили огнем со всех сторон, сэр…

Слушать дальше доклад не оставалось времени, и Вашингтон стремительно вышел из дома. Ополченцы выстраивались в отряды, многие рассыпались за деревьями и кустами, готовясь встретить врага метким огнем. Так колонисты побеждали под Саратогой и при Банкер-Хилле — не вступая в рукопашный бой с англичанами, а стреляя в них с расстояния. Благо имелось много мушкетов с новыми коническими пулями, что могли метко поразить противника с расстояния в тысячу футов.

Русские приближались в рассыпном строю, их фигурки в бесформенных накидках еле различались. Расстояние в две с половиной тысячи футов совсем не подходило для стрельбы из ружей, слишком далеко. А потому, когда были выплеснуты белые из сотен ружей пороховые клубки, генерал искренне удивился — зачем напрасно стрелять, ведь пуля просто не долетит до его ополченцев.

— Мой Бог!

— Спасайтесь!

— Они нас перебьют…

Вокруг генерала падали десятки офицеров и ополченцев — огонь врага с запредельной для колонистов дистанции оказался убийственно точным. Пытавшиеся развернуть свои орудия канониры, окровавленными телами валились на сырую землю.

Смерть косила всех вокруг безжалостно!

И хотя ополченцев было намного больше, чем атакующих русских солдат, но в сознании американцев наступило полное смятение. Ведь люди по своей природе хотят жить, чем умирать, имея малую надежду на то, что им удастся повергнуть врага.

На левом фланге, попавшие под смертоносный огонь колонисты начали разбегаться в стороны, бросая на землю мушкеты. Вопли, стоны, хрипы умирающих напрочь заглушили громкие команды не потерявших хладнокровия офицеров. И тут открыли стрельбу русские пушки, которые были совершенно не видны, так как стояли за высотами.

К удивлению генерала, выпущенные ими ядра взрывались над головами колонистов, осыпая их сверху самым настоящим свинцовым дождем. Это было настолько необычно и страшно, то теперь под такой картечью дрогнула вся его дивизия.

— Стойте!

Командующий Континентальной армией пытался остановить разбегавшихся солдат, но все тщетно — дисциплина пропала, солдаты исчезли, превратившись в обезумевшее от страха стадо насмерть перепуганных людей. Генерал бросил на землю свою шляпу и в отчаянии воскликнул:

— И вот с этими людьми я должен защищать Америку?!

Русские неумолимо приближались, продолжая убийственно стрелять. В этот момент стало ясно, что пора искать спасение в бегстве — разгром был немилосердным и молниеносным, Континентальная армия прекратила свое существование прямо на его глазах.

Вашингтон повернулся, что бы вскочить в седло подведенного к нему коня, но страшный удар в спину опрокинул его на землю, а наступившая смерть избавила генерала и от мучений, и от позорного плена…

Глава 18

Киев

Иоанн Антонович

вечер 6 августа 1776 года

— Видишь в чем дело, Софушка! Киев — мать городов русских, как говорят у нас в народе. Святой равноапостольный князь Владимир именно сей град крестил первым, из него православная вера пошла по всей Руси почти восемь веков тому назад.

— Но ведь Петербург красивей?

— Его строил Петр Великий как столицу Российской империи. Но при этом и Москва иной раз была столичным городом при его преемниках. А теперь встал вопрос о новой столице. И знаешь почему?

— Было бы интересно.

— Смотри, что получается. Москва объединила русские земли вокруг себя, там правили цари от Ивана Грозного до Петра Алексеевича. Да идеологическая подоплека мощная — «Москва есть третий Рим и четвертому не бывать»! Но сейчас «второй Рим» — Константинополь — в наших руках, и отдавать его османам мы не станем! Но там собор Святой Софии, самый значимый для православной веры памятник. Так что оба этих города на роль столицы сразу «трех империй» не годятся.

Тут каждому свое!

Остается Петербург, но из него неудобно править великой державой — далековато, и климат там сырой, болотистая почва дает о себе знать. По сути, окраина державы, «окно в Европу», как сказал Петр Великий. А много ли через «окно» походишь, не лучше ли найти нормальную «дверь». И таковая у нас есть — это древнейший русский город Киев, через который пролегал легендарный торговый путь «из варяг в греки».

Иван Антонович быстро расстелил карту, и они с женой склонились над нею. Император взял в руку карандаш и стал быстро указывать города, объясняя свой замысел.

— Если не брать в расчет Сибирь и малолюдные северные и восточные окраины, то Киев расположен в географическом центре — от него чуть свыше одной тысячи верст до таких городов как Берлин, Вена, Петербург, Казань и Константинополь. Для гонцов неделя пути всего — информация поступит без больших запозданий. Если взять перевозки по конке, то пройдет только десять дней — просто замечательно!

И главное — Малороссию необходимо полностью русифицировать, внесенный поляками местный говор нужно изменить, максимально приблизить к тому языку, на котором мы с тобой говорим. Новороссия пока пустынна, ее заселение только идет. Именно она станет тем центром, что в экономическом плане потянет всю империю. Местные черноземы дадут намного больше урожая, чем в Подмосковье, здесь намного теплее, это надо учитывать. А здешние недра богаты каменным углем и железом — для металлургии, а это основа любой промышленности, наиболее важно — Урал не даст и четверти той стали, которую можно выплавить здесь.

— Ты хочешь сказать, что народ сам начнет переселяться?

— Конечно, есть даже поговорка — рыба ищет, где глубже, а человек где лучше! Здесь благодатные по климату места, погода солнечная — зима наступает позже, а весна приходит раньше. А как тебе Крым? Понравился?

— Там жара как в Кастилии порой, или скорее в Валенсии. Фруктовые деревья, а за горами даже пальмы растут.

— Это Ялта, я там тебе дворец построю в мавританском стиле — будешь каждое лето отдыхать, да в Константинополь плавать, а оттуда даже в Испанию, если захочешь.

— Петербург жалко…

— Так он столицей останется, причем не только для европейских стран, но и всего мира. Такое огромное количество дворцов знати мы в институты, музеи, архивы, библиотеки, театры и прочие научные и культурные заведения переведем. Десятки тысяч греков, болгар, ливанцев, сербов, русских, инородцев наших, даже иностранцев приедут в Санкт-Петербург! Все учиться там будут! Нашим духом насквозь пропитываться, язык и культуру воспринимать, имперскую! И, конечно, заводы и верфи останутся — крупный промышленный центр, куда нам без него?

— А Москва и Константинополь?

— Политические и религиозные центры православия! Патриархи там главные — в Москве для русских и инородцев наших, в Константинополе для греков, албанцев и валахов. К ним еще добавим патриархии — Александрию для коптов и абиссинцев, Антиохию для грузин, армян и ливанцев, Печ для сербов, болгар, черногорцев. Но то со временем, когда твердо встанем в южных краях, и штык принесет за собой крест!

— Великие у тебя замыслы, муж мой! И в жизнь ты их уверенно воплощаешь. Я люблю тебя!

Поцелуй супругов немного затянулся — искренне любящие друг друга люди всегда так себя ведут. А затем оба вернулись к делам державным — переносу столицы «трех империй» из Петербурга в Киев. Софья Федоровна, как особа практичная, сразу спросила:

— Знать на переезд согласилась — но как ты их всех уговорил?

— Латифундии огромные на черноземах выделил, — усмехнулся Иван Антонович, — они и согласились на переезд. А дворцы свои в «северной Венеции» десять лет содержать как научные и учебные заведения будут, и как дар передают государству нашему. Заметь — осознали полезность «столицы знаний и культуры», и ей всячески способствовать будут.

А ты, солнышко, станешь почетным ректором Акушерского института для девиц, и повивальных училищ. Женское образование, хотя бы такое, нам настоятельно необходимо. Начнем с помощи роженицам и детям — тут женщины как врачи настоятельно необходимы и полезны. Представь, сколько у нас бесприданниц?! А тут все они получат достойное и очень нужное образование, и что немаловажно — хорошо оплачиваемое и очень благородное по характеру. Причем оно позволит державе нашей за относительно короткий срок стать настоящим лидером.

— Почему?

— Сокращение детской смертности даст для развития страны колоссальный рывок — население начнет быстро увеличиваться, а у нас огромные просторы, есть куда расселять людей. Смотри — у тебя двенадцать братьев и сестер — а выжило шестеро с тобою. У императрицы Марии-Терезии шестнадцать детей — осталось только семеро.

И это в семьях монархов!

Что говорить о дворянах и тем более о простых людях?! Там смертность малышей дикая!

Так что со всей присущей тебе энергией принимайся за дело! Деньги выделим достойные, акушеры и гинекологи должны быть не только в каждом городе, но и в городках и крупных селах, где будут фельдшерские пункты. Здания и дома построим, кадры, что будут готовить девиц, уже есть, некоторые методики, такие как «кесарево сечение» уже отработаны, и принесли нам положительные результаты. Так что берись за дело, милая супруга и донну Марию привлекай. А то, как вспомню про персты…

— Ой, я совсем забыла, — супруга вскочила с дивана, поцеловала его в щеку и тут же убежала из кабинета. — Мне нужно кое-чего написать, я скоро вернусь, мой любимый!

— Я тебя жду!

Иван Антонович усмехнулся — давняя история. Пока обе Марии ночью в «секретном каземате» писали повесть про принца (навела фурор в Европе — король Карл даже орден святой Марии учредил), три достойных дворянина — генерал-прокурор Сената, испанский посол и комендант крепости в генеральском чине, а также один юный идальго, надели на себя рубища и тяжелые ржавые кандалы. И вместе со священником, настоятелем церкви, стали истово молиться всю ночь.

А потом все узрели «чудо»!

Просто три свечи в затхлом помещении, где от дыхания людей стало парить, замерцали. Произошло отражение огоньков от «царских перстов» — пальцы стали золотистыми и заблестела икона. Всем показалось видение Богородицы, отчего более пылкие испанцы потеряли сознание, а беременная инфанта почти сутки молилась стоя на коленях на каменном полу — к счастью на ребенке это не отразилось — дочка родилась на диво крепкой, голосистой и задорной.

Так что «чудо» простое — типа рефракции, но как объяснить научное явление пяти мужчинам и двум женщинам, что впали в религиозный экстаз. «Персты» разошлись по патриархиям в качестве самых известных святынь — верующие выстраивались в огромные, на многие километры очереди. А эффект Плацебо известен — многие получали исцеление от недугов, которое сами себе и внушали. Так что началось самое натуральное религиозное мракобесие, как написали бы «воинствующие безбожники», но попадись они в этом времени, их бы просто растерзали бы на мелкие клочки — народ сейчас крепок в вере!

«Суворов здорово гоняет колонистов — разбил армию Вашингтона, не будет больше первого президента США. Судя по всему, англичане решили преподать поселенцам кровавый урок — жестокостей творят сверх всякой меры. И то во благо — нам в Египте руки развязали. И хрен теперь вам Суэцкий канал — двести лет грузы возить вокруг Африки джентльмены будут. А мы конку используем — перегрузка будет занимать неделю. Так что сплошная выгода для нас и ущерб для британского владычества.

Франция и Испания на стороне колонистов не выступили, и это хорошо. Может быть удастся революции избежать и Бастилия устоит. И вообще — если моя идея многополярного мира сработает, то будущее станет совсем иным. Главное договориться со всеми сторонами, и заключить многосторонний пакт. А там поглядим!»

Иван Антонович поднялся с кресла и подошел к окну — купола Святой Софии горели огнем в лучах заходящего солнца…

Эпилог

Шлиссельбургская крепость

28 сентября 2020 года

— А ведь именно здесь ключ на все загадки, что связаны с именем императора Иоанна, — пожилой мужчина, с полностью седой головой, задумчиво посмотрел на стены внутренней цитадели. Туда протянулась длинная людская очередь, терпеливо стоящая под мелким дождиком. На него так щедро вечно хмурое питерское небо.

Паломники и туристы хотели взглянуть собственными глазами и прикоснуться к каменным стенам «секретного каземата», где долгие восемь лет находился в одиночном заключении один из пяти выдающихся российских венценосцев, и самый загадочный среди них всех. Именно Иоанн Спаситель, как его именовали в Византии и Абиссинии, или Освободитель (как называли монарха русские), вот уже два века притягивал сюда каждый год десятки тысяч верноподданных самой большой по территории и населению (триста миллионов) державы миры, которую обычно именовали «Тремя Империями»

— Сколько лет сюда хожу — но в крепости все так же, как было при Иоанне. Кроме, пожалуй, вон того туалета, что напоминает пристройку к башне — но там ватерклозет, как называют такое «место уединения» англичане, с весьма удобными кабинками. Впрочем, дощатые будки, предназначенные для этих дел, можно разыскать только в глухих деревеньках, у самых нерадивых и обленившихся хозяев, которых неизбежно выпорет исправник за такое безобразие. Дабы больше свою супругу и детей не вздумал морозить, и предписаний на этот счет не нарушал.

Мужчина, чуть припадая на правую ногу, пошел по дорожке, присыпанной гравием. Служитель крепости отошел в сторону и почтительно поклонился, а солдат со старинной фузеей в руках, взял ее «на караул», отдавая воинские почести кресту святого Владимира второй степени с императорской короной и «орлам» тайного советника в петлицах мундира.

Мужчина чуть наклонил голову, отвечая на почтительность и приветствие, деликатно отвернулся от англичанок, которые о чем-то говорили, взирая на православную церковь. И в который раз принялся рассматривать старинную крепость, что за долгие века настолько повидала всякого. И могла бы о многом поведать людям, будь эти камни живыми.

Они бы многое рассказали любому историку — Орешек поставили новгородцы, остров в истоке Невы надежно закрывал дорогу вражеским кораблям в Ладожское озеро. Во времена Смуты русской твердыней овладели шведы, переименовав ее в Нотебург. Не прошло и века, как победоносная армия царя Петра I, после жесточайшего штурма, вернула России древнее наследие «Господина Великого Новгорода». Будущий император повелел называть ее впредь Шлиссельбургом — «Ключ-город».

С этого времени более полувека крепость не знала выстрелов, до страшного 1764 года, когда мятежные гвардейцы осадили ее. Солдаты Смоленского полка и Лейб-Кампания три дня обороняли твердыню, невзирая на жестокие обстрелы, превратившие одну из стен в руины, что до сих пор служила напоминанием о той ужасной междоусобице. В ней император Иоанн потерял три своих перста, что являются объектом поклонения в Соборах Святой Софии Новгорода, Константинополя и Киева.

— Не зря съездил, все посмотрел на месте, и многое прояснилось, — мужчина пожал плечами, чуть скривившись от боли. И шагнул вперед, опираясь на трость и заметно прихрамывая. Осенняя дождливая погода обостряет болезни — спину и ребра иной раз сводило приступом радикулита, да надрывно болели ноги, пробитые когда-то полудюжиной осколков взорвавшейся рядом бомбы, которую в него бросил в Иерусалиме фанатик.

Дело прошлое — в 1995 году пришлось работать в «Святом Городе», когда там начались спровоцированные эмирами беспорядки против передачи части земель Иудейскому царству. Их быстро подавили, магометан обратно выселили за реку Иордан, и впредь решили не запускать. А на искалеченной ноге осталась памятка на все оставшиеся годы, да командорский владимирский крест с короной за долгие годы ректорства в Иерусалимском университете и написанную монографию о восточной политике императора Иоанна, воссоздавшего государство евреев на исторической их родине.

Иван Антонович Никритин на ранение никогда не жаловался — и так прожил достаточно, в следующем году ровно семьдесят лет исполнится. Обычная биография для верноподданного «Трех Империй» — учился в педагогическом институте, что на берегу ледяной Ангары, потом по обязательной разнарядке трудился учителем истории в сельской школе в сибирской глухомани. Так поступали всегда — любой кандидат на работу преподавателем в университете должен был принять и терпеливо снести эту участь на два года.

Четыре года учебы Иван Антонович вспоминал как самое лучшее время в своей жизни. И самым добрым словом отзывался о профессорах — маленьком шубутном корейце, знатоке истории Дальнего Востока; о его коллеге, что всю жизнь изучал золотодобычу в Сибири. Да и о многих других преподавателях говорил всегда исключительно восторженно, даже о «немке», что изводила «шпреханьем».

Дипломная работа, посвященная трагической судьбе генерала Вадковского, посланного на Амур с отрядом гвардейцев императором Иваном Антоновичем, поначалу вызвала удивление профессуры. О несчастной судьбе отряда, ставшего жертвами неизвестной тогда болезни, писали лишь медики, но не историки. Почти полгода, два студенческих лета и одни зимние каникулы, Никритин провел в архивах Санкт-Петербурга, «научной столицы» всей Европы, получив туда направление. И «накопал» материала, который позволил ему сделать вывод, что экспедиция генерала Вадковского была обречена с самого начала.

И лишь после горестного урока политика России на Дальнем Востоке стала намного более продуманной и взвешенной, что позволило за сто лет выйти к берегам Японского моря, и закрепится там, построив город Владивосток, заняв Курильские острова, Сахалин и север Хоккайдо.

Работу заметили, и его пригласили на кафедру истории правления императора Иоанна, что в Санкт-Петербургском университете. Там он защитил докторскую диссертацию, стал профессором кафедры, единственной в России, а потом и действительным членом Академии Наук.

— Разгулялась погодка, вовремя успел приехать, — пробормотал Никритин, подойдя к немым свидетелям ожесточенных боев на острове. Полуразрушенная крепостная стена служила для паломников конечным пунктом — разрешалось брать на память камень весом не больше русского полуфунта. А потому за два века руины уменьшились на добрую треть — каждый посетитель по традиции брал один камушек — у него в кабинете дома таковых было восемь штук, и сегодня будет девятый.

Иван Антонович подошел к большим плакатам, что разглядывали паломники — стеклянные витрины блестели от капелек дождя. За более чем два века, прошедшие от императора Иоанна мир фактически не изменился, потому, что за последние два десятилетия 18-го века прошли две жестокие коалиционные войны, после которых установили «вечный мир».

Притязания Англии на гегемонию в мире усилились после жестокого подавления Лондоном восстания колонистов в Новом свете. А это привело к созданию союза Испании, России и Франции, получившего название «Сердечного Согласия», или Антанты — по предложению императора Иоанна, который стал вдохновителем коалиции.

«Пятилетняя война» 1779–1784 годов окончилась фактически безрезультатно — по итогам мирных переговоров в Париже стороны вернулись к «статус кво». Потери понесли Франция и Испания, да и русская эскадра была частью уничтожена в Архипелаге. Зато Египет перешел под полный контроль России. И это стало величайшим достижением — через десять лет стали массово расходится по всем городам и весям хлопчатобумажные ткани, вытеснившие льняные. Сейчас эта уже почти целиком христианская страна полностью обеспечивает хлопком мануфактуры «Трех Империй».

А вот новая «Шестилетняя война» 1792–1798 годов началась для Англии удачно — Королевский флот атаковал испанцев под Трафальгаром и разбил их вдребезги, затем бомбардировал Копенгаген. Английские корабли захватили сотни французских, испанских и русских судов, парализовав торговлю, высадили десанты в колониях союзников. Эскадра адмирала Нельсона ворвалась в Средиземное море, надеясь возбудить поверженную Оттоманскую Порту к войне против России.

Но кто знал в Лондоне, что союзники по Антанте сами долго готовились к этой войне, вовлекая в свой комплот практически все страны Европы. И «просвещенные мореплаватели» получили достойный ответ, не рассчитав свои силы. Английских кораблей просто не хватило для контроля на всех морях и океанах, когда на каперство вышли десятки корветов и бригов, захвативших гораздо больше британских «призов».

Затем последовало ожесточенное Абукирское сражение — подошедшая к берегам Египта английская эскадра Нельсона была полностью уничтожена русско-французским флотом под командованием вице-адмирала Ушакова. Одновременно на Балтике датско-русско-шведская эскадра, союзная по «Северному альянсу» трех монархов родственников, навалилась на интервентов — за разрушенный Копенгаген была взята достойная оплата.

Далее последовал ужас, который поверг Британию в шок — все европейские страны объявили «Туманному Альбиону» страшную для него «Континентальную блокаду», прекратив всяческую торговлю. Вступила в войну Голландия, еще не забывшая как корабли де Рюйтера и Тромпа сражались с англичанами в двух войнах.

Но самое худшее для Лондона было впереди. Антанта стала успешно возбуждать к мятежу покоренные штаты Нового Света и Бенгалию поставками оружия. Затем своими войсками, что пришли на помощь майсурам в Индии. Началась война по всему миру — союзниками англичане не озаботились, даже турки не рискнули воевать на их стороне.

В 1799 году в Берлине был заключен «Вечный мир» — любая попытка войны между христианскими странами пресекалась до сего времени успешно. Так что более двух веков в Европе пушки не гремели, военные флоты резко ограничены по тоннажу, да и массовых армий не имелось — некому воевать. Следовательно, расходная часть бюджетов тратилась исключительно на мирные цели, такие как просвещение и медицина.

Был установлен столетний запрет на «опасные новшества» — оружие долго оставалось неизменным, его было запрещено продавать вне христианских земель. Так же прекращена военная экспансия по всему миру, с правилом «ста миль» — основать фактории для торговли в неосвоенных африканских землях, можно было только в этих пределах.

Нет, понятное дело, что такое положение вещей не могло устроить англичан. Однако вооружать и натравливать на европейские колонии дикие народы они более не рисковали — во всех случаях молниеносно следовал гораздо более сокрушительный ответ. А попытка «открыть» Китай и Японию силой привела к ликвидации Ост-Индской и других компаний, вздумавших «торговать» запрещенным опиумом — все монархи Европы осудили столь вопиющие «забавы» британцев.

Так что разноцветные карты мира радовали взгляд — Испания, Россия, Франция и Голландия стали постоянными союзниками, мощный противовес британцам. А вот большая часть Нового Света и почти вся Африка, почти полностью Австралия и центр Южной Америки были огромными белыми пятнами — народы получили право самостоятельного развития, большей частью оставаясь в «первобытном состоянии» без всякого влияния европейцев. И оно к добру, незачем туземцев и дикарей вооружать винтовками, да приучать к употреблению сомнительных новшеств.

— Немощен, — усмехнулся Иван Антонович, вспоминая долгий перелет на четырехмоторном самолете — двое суток летел из Александрии, через Кипр, Константинополь, Одессу и Киев до Санкт-Петербурга. Аэропланами редко пользовался, только когда было нужно успеть. Боялся высоты, да и скорость в четыреста верст в час устрашала своей быстротой. А вот поездом любил добираться до Иркутска из Петербурга — мощный паровоз довозил до берегов Ангары за семь дней, хотя в молодости на проезд уходило десять суток, и это было достаточно быстро.

— Вовремя я приехал сюда. Переправу на остров вскоре закроют — осенние ладожские шторма не шутка…

Никритин посмотрел на телефонную будку, окрашенную в синие цвета международной связи — такие аппараты стали устанавливать повсеместно. Очень удобно — вставил шеренгу монет из «русского серебра» достоинством в гривну и звони через телефонную станцию в любой уголок «Трех Империй», куда провода связи проложены. Даже в страны Антанты позвонить можно, только чуть дороже.

Иван Антонович посмотрел на наручные часы и заторопился на пароход — через два часа он будет в Санкт-Петербурге и успеет посмотреть запись своего выступления на научной конференции по телевизору — новинка произвела на всех верноподданных ошеломляющее впечатление…

Олха, 2021 год

Nota bene

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://author.today/work/161005

Content

Романов Герман Византийское наследство (4)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «ВСЕ НЕ ТАК» Глава первая

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

ЧАСТЬ ВТОРАЯ «ГРОМ ПОБЕДЫ» Глава первая

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть третья "Время пришло" Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

Nota bene