Я — борец! Назад в СССР.

Глава 1

Чайный мастер

'Этот парень был из тех,

Кто просто любит жизнь.

Любит праздники и громкий смех,

Шум дорог и ветра свист…' — звучало из тонированной Приоры остановившейся на светофоре, пока я переходил дорогу, в это раннее и тёплое для зимы утро. Под знакомые мотивы Арии, неожиданно повеяло ностальгией моей далекой молодости.

Слышал, что психологи рекомендуют людям в возрасте вести дневник и подводить в нем итоги по важным датам, но я подобным никогда не занимался. А недавно вот ни с того, ни с сего взял да и задался вопросом, почему бы и не попробовать? Жизнь теперь скучна и однообразна, каждый день похож на предыдущий. После моей-то бурной молодости, после многих лет спортивной карьеры, к сорока девяти годам со здоровьем было уже не очень. Это такой возраст у бывшего военного и спортсмена, когда чихаешь, а сам думаешь, как бы ничего не отвалилось…

Я посмотрел на своё отражение в лобовом стекле автомобиля откуда доносился звук. Даже в темноте, в свете уличного фонаря были хорошо различимы светлые волосы, очки на тонкой оправе, выбритое лицо с признаками развернувшегося на нём возраста, в виде мимических морщин.

Да, это я, всё ещё крепок и высок.

Поймав себя на мысли, что видя самого себя, пересекающим дорогу, я выправляю плечи, втягиваю небольшой живот, который в простонародье принято почему-то называть авторитетом. Или мамоном. Или амортизатором.

На мне старенький спортивный костюм адидас, чёрного цвета. Зато он настоящий, не китайский ширпотреб от братьев наших из-за великой стены. Таких костюмов больше не достать, ведь я купил его лет десять тому назад, ещё тогда, когда гонял в Крым в четырнадцатом году, посмотреть на Казантип. Поверх легкая куртка.

А иду я с работы. Из ночного магазина — бара, где я, прости Господи — охранник, на другую работу, в Академический лицей им. Псахье Г. А. по факту — ту же, среднеобразовательную школу города Томска, в которой я числюсь, как учитель физической культуры. Такой странный путь сквозь утреннюю темноту, от громких выпивающих, к не менее громким, но более приятным детям.

Вокруг всё занесено свежим, недавно выпавшим снегом, который громко хрустит под подошвами ботинок. Но я как всегда налегке — вместо шапки капюшон, вместо полноценных зимних ботинок — на ногах лишь простенькие кроссовки на толстом шерстяном носке, да и куртка так — одно название. Заболеть не боюсь, во-первых у меня в правилах ежедневная закалка и обливания, во-вторых, тут совсем не далеко.

А что? Всего-то минус пять, это ещё не повод надевать шапку и менять куртку. И пускай молодняк этого не понимает, называют меня непонятными словами — каждые пять-десять лет их сленг меняется, из последнего я как-то услышал странное слово скуф, это наверное про тех, кто забил на себя окончательно. А я, всё еще живчик! Ну да, признаю, денег на лучшую одежду у меня просто нет.

— Сорок девять лет, блин, поздравляю! — мысленно вернулся я к забавной игре с самим собой.

Итоги так итоги, мне вспоминается моя «интереснейшая» судьба фаната спорта и единоборств. Моя прошлая военная служба.

Вообще, чего в моей жизни только не было. Это и бокс, кикбоксинг и джиу-джитсу, самбо… В целом, всего было по намешано, да только нигде я особо не задержался. Даже несколько раз выполнял первый взрослый по разным видам, однако, чтобы тебе его присвоили, требовалось собрать нехилый такой пакет документов. Обычно этим занимается тренер, но я был «везде» и нигде одновременно. С постоянным тренером, который бы меня «тащил», не срослось, поэтому соответствующего значка мне и не досталось.

Союз развалился, прошли шальные девяностые, промелькнули двухтысячные. Куда податься парню с незаконченным спортивным факультетом? Черт возьми, если вдуматься, то кем я только не был — сначала армия. Рост метр восемьдесят восемь и вес под сотню, с такими данными меня естественно загребли в воздушно-десантные войска, где я и застал первую чеченскую. Потом вторую. А после всего, что довелось там увидеть, я решил больше не брать оружие в руки.

Но зацепил события две тысяча восьмого года, в Осетии. Пришлось там немного побегать.

Бравада это совсем не моё, даже второе августа я отмечаю скромно, никаких купаний в фонтанах, пьяных воплей и приставаний к гражданам. Особенно смешно мне когда парни отслужившие вместо двух, год, высыпают на улицы и подпив начинают докапываться до прохожих с вопросами: «А ты служил?»

Как-то раз я поймал двоих за шкварник, тормознувших студентов с хохолками на головах (не разделяю таких причёсок, но и не лезу с расспросами, разные времена, разные моды), а эти полезли внаглую, я перезадал им их же вопрос.

— А вы, ребята, служили?

— Служили! — дерзко ответили они мне. — А че?

— Род войск? Номер части? — сходу спрашиваю у них.

— ВЧ-3! — буркает один, демонстрируя полное неуважение. — Десантура!

— Что за часть такая? — с недоумением спрашиваю я. Ведь все номера воинских частей пятизначные. А сам наметанным глазом вижу, что у одного из них партаки на пальцах, и понимаю, что это никакая не ВЧ-3, а скорее ИК-3. И десантными войсками там и не пахнет.

Ох они тогда и хапнули со мной и за тельняшки, и за береты, и за то что они просто моральные уроды.

Не люблю выпендрёжников, а еще больше не люблю ряженных. И мошенников. Хотя, сейчас времена такие, что и сидевший может, служить, и воевать и при этом еще и бизнесменом быть. Суммарно я не против, это выбор каждого, главное, чтобы человек вел себя подобающе на гражданке. Эти же просто купили форму и понтуются на людях, собирая дань с молодёжи, которая теперь совсем из другого теста.

А эти никакого отношения к армии, к десанту, и вообще к службе — не имеют. В общем, отлупил я их слегка, заставил голыми по пояс отжиматься, тельники и береты, конечно, забрал сказав:

— Еще раз увижу, будем говорить иначе!

Так вот, после срочной службы, был я грузчиком, вышибалой. В менты или бандиты не пошёл, не мое это. И те и те мне тогда говорили: Олег, ты же стрелять умеешь, бегаешь под разряд, бьёшь как конь копытом и борешься словно медведь, иди! А я всё отнекивался, да какой из меня мент, да какой из меня бригадный…

С тех пор многое поменялось, все кто ментами и бандитами в девяностые был, теперь при деньгах, машинах, квартирах. У всех двухэтажные дома, жены, любовницы и прочее. Я же имею лишь два костюма Адидас, чёрный и серебристый. Живу на съемной однушке, в холодильнике как всегда негусто. Отопления нет, горячая вода через раз. Не густо, но я ни на что не жалуюсь. Жизнь как жизнь. Однако будь у меня еще один шанс, я бы непременно все поменял.

К примеру в правильный спорт бы с головой ушел, не разбрасывался бы на полулегальные бои в клетке и рано или поздно продвинулся бы по ЗП вверх — у меня ведь перло тогда. Эх, да что там… До того проклятого боя, в ресторане «Карфаген», еще до появления всякого ММА в помине, организаторы сварили на заводе большую клетку, оббили ее дерматином и кинули клич. Пять тысяч за выход на ринг, и еще двадцать за победу в каждом из боёв. Ну я тогда сдуру и вызвался, потому что выбора не было. У матери начались проблемы со здоровьем, требовалась дорогостоящая операция и двойная зарплата за один вечер боёв, вполне бы пригодилась на дорогие медикаменты и врачей.

Верю ли я в карму, или это меня проклял кто-то? Но наверное тогда всё и пошло не так, в финале гран-при из четырёх, последний бой был очень тяжёлый. Работал я против грязно дерущегося спортсмена из средней Азии, моложе и сильнее меня. Бой был на грани добра и зла, с любого турнира этого типа его бы давно дисквалифицировали, но не из клетки, вокруг которой на нас смотрят жрущие и пьющие жизнь большой ложкой обладатели больших денег. И в какой-то момент, когда я пропустил очередной тычок в глаза, прижал оппонента к рабице. Да так плотно, руки заправил подмышки — никуда думаю, ты от меня не денешься, и уже собрал силы, думал бросить на канвас от сетки. Так он берёт и руками скручивает рывком мою шею в сторону — что вообще везде запрещено, в том числе и тут, правила дважды обговаривались еще перед гран при.

В глазах у меня тогда потемнело, но дисквалифицировать оппонента не стали, кровавый бой уж очень всем понравился. Всем, кроме меня. А победителю отдали главный приз, бабки и бутылка пяти звёздного коньяка от спонсора турнира.

А мне, унылые лица врачей скорой помощи и поездка в травматологию. Компрессионный перелом второго и третьего шейного отдела позвоночного столба — так кажется, звучал мой диагноз. Провалялся я в палате около месяца. И врачи мне твердили, что больше тебе в спорт нельзя, любая нагрузка на шею может вызвать смешение-защемление и даже разрыв.

И после личного спорта у меня больше не было, с единоборствами я тогда завязал. Зато, худо-бедно, в вузе доучился.

Но ни в одно ДЮСШ меня так и не взяли, мол нет подтверждённого разряда ни по одному виду, хотя я думаю, просто место для своих берегли. А вот в лицей не отказал, и теперь я там и физрук, и вечерний тренер по единоборствам, даю детям борьбу и удары, как уж умею, даже среди моих воспитанников призёры и чемпионы есть Томской области, что уже не плохо.

Снег под моими ногами хрустел и я шёл вниз, по тропинке вдоль дороги.

Подведение итогов? Да всё здорово же!

Вот только артроз на начальной стадии в коленях, да голова шумит на погоду, из имущества небольшой домик за городом, достался от мамы, правда удобства на улице и отопление печное, ездить от туда до работы каждый день — далеко, а если продать, то на вырученные деньги в черте города ничего путного не купишь, поэтому и снимаю тут квартирку. Огород там есть, где я ничего не сажаю, зато беседка под шашлыки и баня. Такой вот чемодан без ручки, продавать не выгодно, жить не выгодно, ездить в город даже на машине, которой тоже нет — и здесь не выгодно. Да и зачем машина? В городе я везде пешком могу добраться, в крайнем случае на такси, ну и маршрутки ходят.

Семья? Была да сплыла. Бывшая во мне ошиблась сильно, как она говорит, слепая была что ли, однако честные двадцать пять процентов алиментов получает от школы, ну и я на праздники к дочери заглядываю, она у меня взрослая почти. Тринадцать лет, возраст такой, что ей конверт с деньгами от отца интереснее, чем он сам. Да и дядя Слава, заменивший меня, для нее во всём лучше.

Дядя Слава никогда не дрался в клетке, зато, у него есть большая машина и походу печатный денежный станок. Да и с ростом технологий, личные встречи как-то дочери стали не нужны, ну понятное дело — влияние матери. Записал на день рождение голосовое сообщение в соцсети, отослал денег и ладно.

Работа физрука, и тренера, в целом мне нравилась. Особенно после того, как ко мне в секцию народ повалил после того, как я пятерых алконавтов заставил бежать от охраняемого мной магазинчика приставными шпагатами, даже не запыхавшись. Еще бы, опыт-то не пропьёшь.

Этим зимним утром, как всегда, вокруг всё было заставлено машинами, тут горка вниз и даже есть пара лежачих полицейских, но их уже снежком замело и успело накатать. Справа школа, слева высотки. Молодые мамочки везут своих деток в садик.

Зайдя в лицей, я попал в теплый и светлый холл и пропуская вперед детей через электронный турникет со скучающим возле него молодым охранником.

— Олег Федорыч! — поприветствовал меня кивком парень на турникете, одетый в черную форму с металлоискателем на бедре.

— Привет Антон. — кивнул я, не подавая руки, так как нас разделяет сплошной пестрый поток детей.

Я занял свою очередь среди спящих на ходу деток и медленно переминаясь с ноги на ногу добрался до охранника. Подав ему руку, я улыбнувшись произнёс: — Ещё один день?

На что получил второй кивок.

Взяв ключи от спортзала, расписавшись за них в журнале. Я проследовал в учительскую, откуда добыл ещё один журнал пятого «Б». Именно с них и должна была начинаться моя сегодняшняя работа — не спеша, с журналом под мышкой, я направился к спортивному залу.

Вообще у физрука куча всяких бумажных заморочек, хорошо хоть проверять тетради не надо. С введением электронных дневников, конечно, бумажек стало меньше, но всё ещё хватало, для того чтобы отвлекать учителя от основного его ремесла — обучения молодняка.

Спортивный зал был обычным — большое светлое помещение с огромными окнами, двумя баскетбольными кольцами и нарисованными на стене воротами для футбола. На полу разметка под три вида спорта: футбол, баскетбол и волейбол. На левой стене волейбольная сетка, которую вполне можно закрепить и на другой стороне. По краям зала деревянные длинные лавочки, а в углу, стопка татами «ласточкин хвост». Подарок от спонсоров, для моей секции сразу по всем видам ударно-борцовского вида спорта.

Бывало раздастся звонок на телефон, а там мамочка, хочет отдать ребёнка на бокс, я конечно же соглашаюсь и зову к себе. Несмотря на то что у меня совсем не бокс. Другая хочет отдать на вольную борьбу и снова я приглашаю к себе в зал. Ну не разбираются мамочки в мужских видах спорта. Начнёшь душнить, рассказывать что у тебя не бокс и не вольная, уйдёшь в подробности, которые мамам и детям не нужны. Для родителя же что главное? Чтоб дитя не шаталась по улицам, не искало приключений на пятую точку. Лучше, пусть выплёскивает энергию в зале, а спортивные результаты дело десятое, если не тридцатое.

Внутри зала располагалась небольшая тренерская — это как отдельная учительская для физруков. Быстро проникнув туда, я первым делом заглянул внутрь чайника. И убедившись, что вода там есть, я нажал на кнопку. День начнётся с чая. С шу-пуэра, если быть точным, он даже не пробуждает — он воскрешает.

Свисток и секундомер на грудь, зимнюю обувь на полочку откуда вместо неё взят и надет старенький, беленький Асикс, пока всё это делаю чай в заварнике уже почернел и готов к употреблению. Отхлебнув из кружки я вышел на встречу весёлому топоту и приближающемуся гаму.

— Олег Фёд-рыч, можно мячики взять? — прозвучал первый вопрос от подбежавшей ко мне троицы.

Игорь Шведчиков, Сергей Чуриков и Женя Никифоров, кажется. Эта троица всегда была активней остальных.

— Валяйте, — кивнул я отходя в сторону, тем самым запуская их в тренерскую к корзине с мечами.

Имена самых активных запоминаются всегда быстрее всех остальных, спустя годы работы, я знаю тут всех и каждого. Пускай детей и очень много, есть один педагогический метод запоминания. Каждый раз строишь класс и по журналу проговариваешь имя и фамилию каждого шалопая, перед каждым занятием и постоянно поднимаешь взгляд на строй. А они в ответ, услышав своё имя говорят «Я».

В начале конечно идёт притирка, дети испытывают тебя на прочность, а ты их на увлекаемость и восприимчивость. Но потом, спустя пару месяцев они всё равно приходят к единому порядку, к ответу «Я» вместо «тута» и «здеся», и перестают путать команды «на первый второй» с «по порядку номеров».

Я смотрел, как троица закидывает по очереди три мяча в корзину, как другие дети наполняют зал, кто-то играет в догонялки, кто-то просто садится на лавочку, иногда пытаются лесть на канаты. Я разрешаю только в моём присутствии и при подложенном мате.

Дети всё превращают в игру, но отвернёшься и вот уже один лезет под потолок, а другой этот самый канат пытается раздёргивать снизу, или ещё хуже раскручивать по широкому кругу. И вот такого допускать нельзя точно, упадёт даже на маты, не соберёт костей, а у детишек кости хрупкие, это не моя вечерняя группа бойцов смешанного стиля. Те могут и без ковра на дереве пола кувыркаться и с хваткой у них всё хорошо. А просто школьники классные, все, каждый по-своему и спорт им до лампочки.

В школе меня зовут «чайный мастер», потому что я за день могу выпить три чайника пу-эра, это не спроста, другие учителя курят тайком от школьников в специальных комнатах, туалетах для учителей, а я не курю, но зато пью чай. На самом деле физкультура и зачёты это хорошо, но настоящая моя любовь это вечерняя группа.

Там в опустевшем школьном зале, расстилается красно-синее татами, а вместо школьников-шалопаев, приходят те, кто точно знает, зачем им нужен спорт. У таких глаза сверкают по-другому, такие крепче всех остальных.

Что я им преподаю? Да смешанные боевые единоборства ММА, учу бить, бороться, разбавляя тренировки психологией в духе старого доброго не применять силу во зло.

Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается, и моя полуторочасовая тренировка тоже и вот, я уже иду обратно домой при весьма остывшей к вечеру температуре воздуха. И снова думаю об итогах…

Ничего не предвещало беды.

Вдруг сверху на дорогу, у самого начала нисходящей лестницы, поворачивает маршрутка номер двенадцать.

Впереди, гуляющая с дитём мамочка, явно заговорившись по телефону, на мгновение припускает верёвку санок, и ребёнок сидящий на них как на мотоцикле, с радостью едет вниз. К регулируемому двуполостному перекрёстку, где совсем нет людей и машин в этот час, кроме быстро спускающейся по обледенелой колее маршрутки.

Заметил ли водитель санки или нет, я так и не понял, быть может тоже болтал по телефону, будь прокляты эти модные гаджеты. Санки с малышом уже летят на проезжую часть, а следом за ними бежит спотыкаясь на гололёде мамашка скользящего к гибели чада.

И я «взрываюсь», толчком правой ноги от полузаснеженной ступеньки, чтобы вскочить на полосу для колясок, в это время года чистую ледяную горку и бегу наперерез.

Водитель маршрутки, наконец, замечает опасность и зажимает тормоза, но тяжёлый транспорт неповоротливо скользит по дороге, словно и не чувствует сцепления. Водила поворачивает руль вправо, чтобы уйти в сугроб, однако утренняя колея, будто лыжня, несёт машину вниз.

Но я быстрее, я всегда был быстрее. Перелетаю через ограждения дороги, замечаю, что санки притормозили на посыпанном песком перекрёстке…

— Суки, перекрёсток, то вы посыпали, а колею забыли!

Столкновение уже неизбежно, но я должен успеть! Обязан просто, иначе ребенка размажет по дороге!

Словно вратарь, прыгаю, скользя по льду, сильным толчком обеих рук отпихиваю сани подальше, где маршрутка их точно не достанет.

Совершенно не думая о себе в этот момент, я отчетливо слышу хруст своей шеи… Костей, какую-то тяжесть. Боли почти нет, темнота приходит внезапно, забирая у меня из виду яркий, лучащийся в вечерних фонарях снег.

Тьфу ты, подвёл блин итоги…

Глава 2

Поезд домой

Сквозь мучительно сонную пелену, я вдруг различил негромкий, отчетливый звук.

Тук-тук, тук-тук… Поезд, что ли?

Вдалеке раздался протяжный гудок, вместе с этим послышался невнятный гул, топот обуви, шорох.

Прислушался — ну точно, неподалеку звякает ложка, активно что-то размешивая в стакане, где-то справа чьи-то голоса, смех детей. Звук игры на баяне. А совсем недалеко громко закудахтала потревоженная курица.

Что⁈ Какая к черту курица⁈

— Эй, Медведев! Медведев, ты живой, а? — совсем рядом со мной раздался взволнованный голос.

— Пацаны, да он похоже того… Помер! — второй голос, но уже чуть поодаль. — Лежит, не шевелится даже!

— Ай, Снегирев, отвали! — раздраженно произнес третий голос. — Живой он, пульс прощупывается…

— Сбегайте к проводнице, спросите нашатырь. У нее в аптечке должен быть!

Снова раздался чей-то удаляющийся топот. Мерный стук не прекращался.

— Не, вы видели как он грохнулся с верхней полки, а⁈ Да после такого удара шею можно свернуть и все ребра переломать!

— Да не он вчера на ковре так летал, что уже привычный!

— Медведев! Саня, эй… — ощутил, что меня тронули за плечо. Но я же не Медведев!

Внезапно почувствовал тупую ноющую боль в голове. Меня резко затошнило. Во всем теле ощущалась какая-то слабость, а в районе спины и ног стало как-то совсем неудобно. Что-то мешало. Отдельные части тела включались, как будто бы по команде. Что за ерунда?

Мозг работал как-то вяло, неохотно. Со скрипом. Реальность как-то не сочеталась с последними событиями… Вообще не сочеталась.

Сначала я вообще ничего не понял — какой к черту поезд⁈ Какие еще куры? Какой баян? Меня же машина сбила, когда я ребенка спасал, что на санках вылетел на дорогу и едва не погиб. Не погиб же, да?

Я потихонечку открыл глаза, впуская в наполненное мутной болью сознание, мерцающее пространство плацкартного вагона. Проморгал пару раз. А еще я увидел перед собой взволнованные лица.

— О, живой! — обрадовался ближайший ко мне парень, с широким как блин лицом и растрепанными рыжими волосами. — Саня, ты как⁈

— Нормально… — сделав усилие, ответил я. Сразу же ужаснулся тому факту, что вообще не узнал собственного голоса. Он и близко не был похож на мой настоящий голос, к которому я привык за многие годы.

Очень резкий контраст, который понять с ходу просто невозможно.

— Давай, поднимайся! Ничего не сломал? — теперь я увидел второго. Этот был коротко стриженный. — Болит что-нибудь?

— Голова гудит, кружится. Мутит.

— Пацаны, давайте поможем!

Меня посадили на полку. И я окончательно убедился, что нахожусь в движущемся поезде. А точнее в плацкарте.

Вагон мерно покачивался из стороны в сторону. И это окончательно сбило меня с толку — как я оказался в поезде?

Ладно бы только это, но следом за звуками неожиданно включилось и обоняние — запахи навалились целым букетом. Отчетливо различался запах беляшей с мясом и луком, грязных, носимых минимум неделю носков, еще пота и вяленой рыбы. Ох черт, ну и шлейф…

Сделав над собой усилие, я посмотрел на собственные ноги и маленько обалдел. На мне были поношенные серые кеды и мятые спортивные штаны, с двойной белой полосой на боках. Выше — клетчатая светлая рубаха с оранжево-желтыми пятнами неопределенного характера на груди. Помидор, что ли?

Я зажмурился, и открыв глаза вновь убедился, что поезд никуда не делся. Точно так же никуда не делись и трое парней, одетых словно по моде начала девяностых годов, а то и раньше. Перевел взгляд на окно и застыл в ступоре — там, постоянно смазываясь от скорости, бежала непрерывная череда зеленой травы и деревьев, а также медленно поднимающееся над их кронами солнце и голубое небо.

Что за дичь? Зима же, ну? Снег, снежная горка, несущиеся санки, гололед…

Почему за окном всё зелёное?

— А где я? — негромко произнес я. Оказалось, что получилось вслух.

— Саня, ты чего? Не пугай так!

— Я Саня? — повернул к Рыжему голову, удивленно спросил я.

— Да он наверное головой ударился, вот память и отшибло! А что, я про такое в журнале читал! Да и отец водителем скорой помощи работает, такие бывает истории рассказывает! — добавил кто-то слева, кого я не видел, концентрироваться на лицах было очень тяжело.

— Снегирев, варежку прикрой! — скривился словно от зубной боли Рыжий. — Голова уже от тебя болит! Парни, дайте человеку в себя прийти, а-то столпились, дышать нечем.

Резко посветлело. Те, что стояли в проходе, резко разбежались в обе стороны прохода, видимо по своим полкам.

— Чем воняет⁈ Пушкин, носки когда стирал последний раз? Фу! — сморщился еще один, лица которого я не разглядел.

— А что я им сделаю?

— Как минимум постирать, да⁈ — разозлился кто-то. — Вонища стоит, на весь вагон!

— Чего там у вас? — послышался строгий голос из прохода. — А?

— Фёдор Кузьмич, все нормально! — мигом отозвался Рыжий.

— Смотрите у меня там!

Я не обратил на эти слова никакого внимания, даже не задумался над смыслом сказанного. Голова буквально трещала.

— Снегирь! Что там твой батя говорил про такие случаи? — бросил Рыжий, уходящему короткостриженому парню.

— Чай ему нужен тёплый с сахаром! — отмахнулся тот и скрылся за перегородкой. — У проводницы есть!

Я внимательно посмотрел на собеседника, что сидел напротив и таращился на меня со смесью удивления и интереса. Будто ждал от меня какого-то скрытого подвоха.

— Друг, а где это мы? — еще раз спросил я.

— В поезде, Сань. Ты чего? — улыбнулся рыжий, с одной стороны ситуация его забавляла, а с другой чувствовалось сопереживание.

— Ничего не помню. Голова гудит. Слушай… — я помедлил, пытаясь вспомнить его имя. Тщетно.

— Генка! — тот быстро догадался, что от него требуется. Затем хмыкнув, он добавил на распев детской песни, — Я Гена, первый, рыжий крокодил.

На моём лице выступила рассеянная улыбка, правда, от давящей мигрени пришлось закрыть глаза.

— О! Улыбаешься, значит, все нормально. Да-а-а Саня, вчера тебя знатно втыкали да и сегодня успел полетать. Пока ты отлеживался от тренера влетело всей команде. Наш вчерашний разговор ты помнишь? — прищурившись, поинтересовался Генка.

— Э-э… Так, давай заново, а? — выдохнул я.

— Тренер сказал, что выгонит тебя если так будешь тренироваться! А ты его послал куда подальше, сказав не знаешь зачем тренируешься! — на одном дыхании произнёс Гена и улыбнулся.

— А потом? — не понял я.

— А потом он сказал, что до приезда в Воронеж с нами говорить вообще не будет! — в тон мне ответил Гена. — Ты бы это извинился что ли, Кузьмич же в нас вкладывается. Вон на открытые ковры возит даже!

Положив голову в ладони, опираясь локтями в бёдра, я судорожно выдохнул. Да что происходит?

— Да ты не бойся, правильно всё скажешь, не выгонит, Если что за тебя шефство возьму. Только тренироваться надо не два раза в неделю а каждый день.

— Я свое уже от тренировал в девяносто пятом… — пробормотал я, посмотрев в окно. А сам подумал — блин, как это странно все.

— Ха! — расхохотался Генка. — Ну ты даёшь! Сейчас восемьдесят третий, фантазер! Пока с полки падал, в будущее слетал?

— Что? — не понял я.

В голове все вверх дном перемешалось.

— Саня, хорош уже! Ты только никому не говори, а-то кликуху дадут, Алиса Селезнева или Мелафон! Не знаю, что хуже.

— Восемьдесят третий? — нахмурился я, вспомнив первое, что пришло в голову. — Год до смерти Андропова?

— Тихо ты! — шикнул на меня Гена, испуганно выглянув в проход. — Думай, что говоришь!

— А, что? — непонимающе спросил я.

Гена заговорщицки осмотрелся.

— Ты же знаешь, что советские агрономы вывели новый вид яблок «Андроповка», в отличии от старого сорта «Брежневка» он вяжет не только рот, но и руки?

Намек был более чем очевиден.

— Сейчас 1983 год? И мы едем в Воронеж? — как-то неуверенно произнес я. — А откуда?

— Из Тамбова, конечно! — криво усмехнулся Гена. — А так все верно, восемьдесят третий год. Второе июня. Четверг.

— Бред какой-то! — помотал я головой, чем вызвал снова приступ боли. — Ничего себе меня глючит!

— Ну Миелофон, рассказывай как там в 95-том? — вдруг произнес Гена, по-своему расценив мои слова.

Подняв голову, я сурово посмотрел в его голубые глаза.

— Еще раз назовёшь так меня назовешь, я тебе леща пробью! — резко выдохнул я.

— Какого еще леща? Я же по дружески, беседу поддержать! И ты у меня на ковре и балла забрать не можешь, если что. — ответил Геннадий.

— Вот я по-дружески и пробью.

Не знаю зачем я раздражаюсь. Радиопозывной Миелофон, был бы для моей службы в девяностых просто подарком, встречались кликухи и радио позывные и похуже. Другое дело, что солдат с плохими кликухами часто к радиосвязи не допускали.

— Ладно, извини. Я понимаю головой ударился. Ты это, давай уже приходи в себя. Хватит чудить.

— Проехали, — выдохнул я, — Странно просто всё это.

— Что странно?

— Да все это! — я произнес первое, что пришло в голову. — Хотя бы то, что люди без телефонов вокруг…

— Чего? А смысл? Провода за поездом сильно не потянешь, быстрый он! — продолжил улыбаться Гена.

— Я толком не знаю, чего хочу. Снегирёв кажется про чай что-то говорил. Сколько сейчас стоит чай?

— Четыре копейки!

— С ума сойти! — выдохнул я, после чего решил проверить свои карманы. Вытащил содержимое наружу.

Там оказался мятый коробок спичек, с изображением на нём красного цветка растущего на красном глобусе планеты с того самого места глобуса где был СССР. На коробке надписи даты «1917–1982», и слово октябрь, перечёркивающее низ коробка поперёк. Остатки сигарет, точнее их штучная россыпь табак вперемежку с переломанной бумагой. Были тут и деньги — мятая синяя пятирублёвая бумажка с Кремлём, еще жёлто-коричневый рубль, на обоих бумажках рамочка с текстом, на разных языках входящих в состав республик Советского Союза. Мелочь расположилась в другой ладони, в виде трёх монет, номиналом по двадцать, десять и три копейки.

— Да ты богат несметно! — усмехнулся Гена, видя как я перебираю в руках купюры, разглядывая водяные знаки, видимые лишь на просвет. Те самые, что в виде звёздочек.

— Пойду чая куплю. Тебе что-нибудь взять?

— О! Откуда такая щедрость Сань? — спросил Гена, но тут же решил, что надо соглашаться и добавил, — Пирожка бы яйцом и картошкой бы. Принесешь?

— С одним условием, ты мне без шуток и удивлений, разъяснительную работу проведёшь, если у меня вопросы возникнут. — кивнул я.

— Да легко!

Я встал и меня сразу же качнуло в сторону, зацепившись за верхнюю полку, я удержал равновесие и направился в конец вагона, где по моему мнению должен был находится проводник. Деньги и спички отправились в правый карман, а мусор в левый — выброшу по пути, если урна подвернется.

— Смотри, как пьяного штормит? А еще, что спортсмены, говорят. Куда ты поперся ты ж на ногах не стоишь?

Я обернулся.

На боковушках, правее от моего полу купе сидело два коротко стриженных парня в советской военной форме. Судя по лычкам, сержант и младший сержант. На погонах также виднелись буквы ПВ, а на петлицах звёздочка в обрамлении золотого венка. На ногах у них начищенные дочерна кирзовые сапоги.

«Дембеля?..» — мелькнуло у меня в голове.

Я скользнул взглядом по их столику на котором расположилось пара пустых стаканов в железных подстаканниках.

— Раз говорим, что не пьём, значит не пьём. А чая я себе хоть ползком возьму! — отозвался я.

— Раз туда идёшь и нам не забудь обновить! — сержант кивнул на стоящую на их столике тару.

— Ага, уже бегу. Сам себе обновишь! — холодно ответил я и развернувшись, пошёл дальше.

— Ты чего так разговариваешь, а⁈ Ну ка стоять! — повысил голос возмущенный сержант.

Если бы я бил каждого неугодно мне дурака на своём пути, то давно бы уже сидел по интересным статьям и, а потому, не обратил внимания на его вопли.

— Стоять! — снова прокричали мне в спину, на этот раз сильно ближе. Через пару секунд, тяжёлая ладонь упала мне на плечо, резко развернув меня.

— Ты знаешь что в армии с такими делают? — с гонором сообщили мне прямо в лицо. Терпеть не могу такого отношения!

— Смотри, если ты решил перед тем как домой приехать в больницу заглянуть, то ты всё правильно делаешь! — терпеливо начал я, глядя на него с видимой усталостью. — И мне пофигу сколько ты отслужил, могу и морду набить. Хочешь проверить?

— Оборзел⁈ — с нажимом завопил тот, но я прервал его перейдя на его же тон. — Слушай сюда…

— Это ты меня слушай, пацан! Я свое уже отслужил и даже отвоевал! Едь куда ехал и ещё раз ко мне сунешься, я тебе голову к заднице прикреплю!

Тут я конечно, перегнул палку. Совсем забыл кто я и где нахожусь. Блин, как же это сложно все держать в голове, особенно, когда она гудит не переставая.

— Ну олень, сейчас у меня огребёшь! — зло выдохнул сержант, сверкнув глазами.

— Слышь, а ты не перепутал ничего? — раздался голос и с полки приподнялся крепкого вида седой мужичок с усами, одетый в клетчатую рубашку и в синие спортивные штаны, на ногах мужичок носил тапочки тоже как ни странно клетчатые.

— А ты их тренер да, чё салаг своих не учишь, как со старшими разговаривать?

— Ты что ли старший?.. — Тренер сделал пару шагов в нашу сторону.

— А не видно?

— Парню восемнадцати нет, а ты к нему лезешь. Он что тебе посыльный?

— Да всё равно же туда идёт, а я бы ему и денег дал.

— Ещё б ты без денег его просил.

— А может бы и попросил. Что бы было?

— Ты как с тренером разговариваешь? — спросили у сержанта сбоку и с полок полезли ребята, лет шестнадцати, человек девять — десять. Были среди них и те кто помогали мне по пробуждении.

— Что, думаешь испугаюсь?

— Думаю что лезть к детям, не то чему учат сержантов в армии. — ответил тренер.

— Да ладно, ребят, все друг друга малость не поняли, — подключился к диалогу младший сержант.

— Вот и я о том же, — улыбаясь продолжил тренер, — Ребят, чё в проходе стоите людям пройти мешаете?

И юные спортсмены принялись расползаться по своим местам. Дембеля последовали их примеру.

А тренер обернулся ко мне, и покачав головой произнес, — Саша, Саша. Поговорим с тобой после.

— Буду только рад. — кивнул я и продолжил свой путь.

Дойдя до конца вагона, я вдруг понял, что все это время я шел к туалету. Ну что же, значит судьба. Пройдя внутрь, я первым делом открыл кран и застыл, с удивлением глядя на свое отражение в зеркале. Холодная вода слабым напором лилась на мои пальцы, а я смотрел на самого себя. Кареглазый, молодой человек с косматыми каштановыми волосами лет шестнадцати.

— Кобздец! — выдохнул я. Смотреть на себя и не узнавать, это чертовски страшно. В голове просто не укладывалось, как так.

Умывшись холодной водой, я вернулся назад. Сидящие на тех же местах сержанты смотрели на меня, словно волки на отбившуюся овцу. Еще бы, для них я молодой, в край охреневший пацан за которого вступился тренер и куча ребят. А мои слова слова по поводу того, что я уже отслужил, могли вообще расценить как угодно.

Но я прошел мимо них молча. Тренер и правда оказался вовремя ведь моего опыта без крепкого тела будет явно недостаточно. А тело? Его я подкачаю до прежних кондиций! Нужно только время… Тем более я судя по всему в какой то секции связанной с борьбой на ковре. Самбо, дзюдо, классика, грекоримка?.. Новомодного бразильского джиу-джитсу и панкратиона с грэпплингом ещё в помине нет, а вот мои знания по этим видам есть, тем легче будет адаптироваться под новые реалии. Кстати о реалиях…

Идя мимо и видя сидящих в своих полу купе, за столиками людей, я всё еще хотел найти подтверждение или опровержение тому безумию, в котором я оказался. Одежда, сумки, и даже водка… Стоящая на столе бутылка с красно-золотой этикеткой «столичной» и закуска разложенная на газетку в виде вяленой рыбы и огурцов. Двое сидевшие за столиком тихо приподняли рюмки и закинули прозрачное содержание внутрь.

Пробираясь через наложенные сумки, уступая дорогу идущей на встречу семье, видимо еще не нашедшей свои места, я думал о бесконечных перспективах моей ситуации — я мог прожить новую, более счастливую и чего уж греха таить, более полезную жизнь. А мог повлиять и на что-то совсем глобальное. Спасти СССР? Не допустить войн в постперестроечной России? В перспективе создать свою партию? Во время приватизации сделать так, чтобы крупнейшие оборонные предприятия не перешли в дурные руки? Идеи будоражили мой болеющий от сотрясений мозг, а я всё ближе и ближе подходил к «уголку» проводника.

Но прекрасное долетает до юных глаз, как известно, со скоростью света и я узрел обтянутую синим форменным полотном спортивную задницу и облачённые в капрон телесного цвета, обаятельные ножки. Кому бы не принадлежала нижняя половина тела, верхняя часть обладательницы спортивной фигуры была скрыта от меня почти полностью…

Ух ты, это что, проводница?

Глава 3

Проводница

Стройняшка в синей форме проводницы, увлеченно копалась на нижней полке, что-то бормоча себе под нос. Само собой, мне захотелось познакомиться с обладательницей такой замечательной фигуры.

— Девушка, вам помочь?

Та от неожиданности аж вздрогнула, затем резко выпрямившись, посмотрела на меня с растерянностью и даже некоторым удивлением.

— Простите, что?

Лицо оказалось такое же симпатичное, как и все остальное. Без всякого ботокса и хирургически созданных утиных губ, без наращенных ресниц по десять сантиметров и прочих современных особенностей. Большие карие глаза, дерзко вздернутый носик, естественные дуги бровей и маленькие губки «бантиком». Форменный китель с белой рубашкой и черным галстуком, обтягивал её небольшую грудь, на которой расположился значок с изображением Ленина, на фоне красного флага с надписью ВЛКСМ.

«Ух ты, комсомолочка!» — подумал я, сразу же вспомнив давно забытое слово из своей юности.

— Извините, что напугал! — чуть улыбнувшись, ответил я. — Вам помощь нужна, говорю?

Она первым делом облегченно выдохнула. По мимике и играющим мышцам лица я понял, что сейчас у проводницы резко менялось настроение. Одновременно она мельком осмотрела мой внешний вид. После первого впечатления её взгляд прошёлся по мне сверху вниз, затем вернулся обратно. Да, выгляжу я сейчас не как городской модник, а времени чтобы создать другое впечатление у меня вряд ли будет. Наверняка, с собой запасных вещей и нет.

— Если можете помочь, тогда очень нужно! Вот, внизу постельное недавно постиранное, слежалось, никак не могу достать. Три комплекта нужно. — проводница отступила назад, пропуская меня к стеллажу с бельём.

— Понял-принял! — весело выдал я и сделав шаг внутрь помещения, добавил. — Партия сказала надо, комсомол ответил, есть!

Опустившись на колени я засунул руку в бельё, чтобы ухватить и достать эти самые наборы. Но как только мои пальцы погрузились в ткань я ощутил влагу. Да они не только постиранные, они еще влажные!

— Спасибо вам большое. — добавила проводница авансом.

— Да не за что, сейчас вытащу. Кто их туда так затрамбовал⁈ — выдохнул я, когда с первого раза не получилось.

— Это Зина уложила, у неё сил как у троих мужиков. — пояснила моя собеседница.

А вот это обидно. Спортсмен в прошлом, почти разрядник, теперь не могу справится с постельным бельём, пускай и влажным. Я уперся в стеллаж плечом, вдохнув, я резко потянул на себя и набор уложенный в наволочку выскочил из спрессованной стопке, вместе с еще пятью такими же. Но так много было не нужно, поэтому остальные два я вернул обратно.

— Пожалуйста! — выпрямившись, я протянул ей все три комплекта.

Она взяла его сразу же, но видя что я не отпуская подняла на меня глаза, медленно процедив.

— Спасибо! У меня не получилось бы.

— Не за что. — снова повторил я и улыбнулся, — Кстати, раз уж я вам помог, можно узнать ваше имя?

— Оля, — выдохнула она и потянув сверток на себя.

— Оля… — протянул я. — А я Саша. Приятно познакомиться. Можно на «ты».

— Александр, дай еще два снизу, если не сложно. — пользуясь случаем, попросила она.

— Легко. — выдал я доставая еще два влажных свёртка, которые до этого, сам туда же и определил.

Ольга приняла их и уже собиралась идти куда-то направо остановилась посмотрев на меня.

— Вы что-то от меня хотели?

— Да, чая пару стаканов и пирожков, с чем-нибудь.

— Пирожки без всего мы пока не продаём. — она улыбнулась, своей же шутке, — Слушай, а ты из тех спортсменов, да?

— Да, да, — кивнул я.

Она снова смерила меня взглядом, в нём читалось разочарование. Точно мне же тут шестнадцать, а в советское время помнится до 18 было — ни-ни. Да и кроме того, что она может видеть сейчас, парня моложе её в грязной одежде? А я вообще зубы когда чистил?

— Пирожков с луком и яйцом сколько вам? — перейдя вновь на «вы», холодно-нейтральным тоном спросила она.

— Четыре и пару чая. — выдал я понимая, что произошло.

— Шестьдесят копеек положи на столик, я всё сейчас принесу. — произнесла она, а в её глазах читалось, «классным парнем вырастет, если за ум возьмётся.»

Запустив руку в карман с деньгами я провожал взглядом фигуристую Ольгу, ловя себя на мысли, что несмотря на холод её последних реплик, она мне нравится. А что? Пускай мне и шестнадцать, или семнадцать? Черт, да я про себя ничего не знаю. Ладно, это исправим. Ей естественно, конечно чуть побольше! Эх Советский Союз, Советский Союз, все тогда было иначе.

Грустно вздохнув, я посмотрел на свою не очень чистую рубаху и спортивные штаны. Не дотягиваешь ты Саша до уровня советской девушки, комсомолки и просто красавицы. Мятый рубль снова увидел свет и лёг на столик куда указала Ольга, для пущей уверенности я даже прижал его пустым подстаканником.

За окном бежали деревья, столбы, мерно стучали колёса, а я возвращался назад, к своему месту, мимо бухающих мужичков, мимо Ольги выдающей белье только что вошедшим в полу купе семейным пассажирам, мимо сержантов, все так же сидящих с недовольными рожами. Ловя на себе недобрые взгляды вояк, я не обратил на них никакого внимания и молча зашёл вернулся туда, откуда началось мое путешествие по СССР.

— О, Сашка! Присоединяйся. Мы тут с Иваном Петровичем кроссворд разгадываем. — воодушевлённо произнёс он.

— Угу. — сообщил я и сел на кушетку, бросив взгляд на мужичка, лежащего над местом Гены. Черт возьми, ранее я не обратил на него никакого внимания. Наверное, сосед сверху просто спал, не подавая признаков храпа.

Кругленький мужчина неопределённого возраста в майке из-под которой пробивалась седая шерсть, был укрыт клетчатым одеялом по пояс.

— Зарплата похитителя, пять букв по горизонтали. — донеслось сверху.

— Выкуп. — выдохнул я облокачиваюсь на спинку полки.

— Подходит. То, что не брал Верещагин, четыре буквы по вертикали?

— Кто такой Верещагин? — спросил Гена.

— Мзда. — проговорил Иван Петрович. — Это персонаж из Белого Солнца пустыни.

— Которому за державу обидно… — улыбнувшись, добавил я. При этом поймал себя на мысли, что мне вдруг стало как-то легко и любопытно — а как же так получилось, что я не умер, а переродился в чужом теле, в Советском Союзе восемьдесят третьего года?

Иван Петрович загадывал и загадывал, я изредка отвечал.

— Ген… — позвал я рыжего собеседника.

— А? — спросил он, отвлекаясь будучи погружённый в коллективный квест.

— У тебя есть запасная одежда, эту постирать хочу?

— А говоришь не помнишь ничего, а про одежду знаешь?

— Видел! — просто ответил я. — Дай по-братски, а? Познакомился с хорошенькой проводницей, а выгляжу, как колхозник. Грязный, как свинья.

— Да ладно, ладно. Сейчас! — с этим словами Гена встал и полез под свою полку за чемоданом, откуда вскоре извлёк синие спортивные штаны с лампасами и серую футболку.

— Отлично, пойдет! — оценил я, вещи и положив их на койку, быстро скинул с себя рубаху и штаны.

Оставшись в одних трусах и чёрных дырявых носках, я повернулся к Гене.

— Э-э, а есть носки? А то дырки на пальцах. — нахмурившись, я развёл руками. — Гляди, как дуршлаг прям! Хоть макароны в них сцеживай!

— Тогда и трусы замените! — насмешливо раздалось из-за моей спины.

И я обернулся, там как раз стояла Ольга с круглым металлическим подносом, на котором разместилась пара стаканов и пирожки, а под ним, набор постельного белья. Улыбнувшись, она отвернулась, чтоб не смотреть на мою наготу. Наверное, в то время это было нормально. Уже и забыл совсем, что такое стеснение.

— Здрасьте. — поздоровался Гена, глядя на фигуристую проводницу. Само собой, он ее видел уже не первый раз.

— Чай попозже занести? — уточнила Ольга. — Или как?

— Да нет. — опешил я, — Я просто…

— Приводите себя в достойный советского человека вид?

Как бы говорили мои воспитанники из 2025 — «Эпик фэйл».

— Пирожки, сдача, чай и бельё. — произнесла она и сунув Гене в руки поднос, удалилась.

— Классная, да? — спросил у меня Гена.

— Ну да, не без этого. — сообщил я ему, так и стоя в трусах и выглядывая в коридор. Сержанты смотрели ей вслед с такими взглядами, будто голодная дворняга ветчину увидела.

— Смотри пирожки и чай горячие, сахар на салфетке, даже бельё сухое! Сдача еще, сорок копеек. Ты рубль давал?

— Ну!

— Чего-то она расщедрилась. Это ты с ней, что ли познакомился?

— Угу! И понравился… Этим, как его… Богатым внутренним миром, во! — проговорил я, рассматривая себя. Вот чучело! Как мой реципиент до поезда жил вообще?

Гена тяжко вздохнул, вновь полез под полку. Быстро извлёк из какой-то несуразной сумки, пару носков и семейные красные трусы.

— Боюсь у меня с ней нет шансов даже с учётом манящих красных труселей.

— Друг, красные, наверное лучше, чем грязные?

— Истину говоришь! — согласился я, дополнив. — Так, отныне клянусь, что того лентяя и разгвоздяя, которого вы доселе видели в моём лице, вы больше никогда не увидите!

— Какого гвоздя? — не понял Геннадий.

Я только рукой махнул. Мол, не парься.

— Конечно, Александр не увидим, я сегодня ночью уже приезжаю. — улыбнулся сверху Иван Петрович, вдруг увидев остановившуюся в дверях женщину. — Гражданочка, ну дайте вы парню переодеться, не видите он стесняется!

— Он чего я там не видела… — закряхтела женщина и потопала прочь.

— Про богатый внутренний мир хорошо сказал. — похвалил меня Гена, — А у меня по литературе тройка была, как и по математике.

— Зато ты добрый, а математиками и литераторами не всем быть суждено. — поддерживал я беседу пока переодевался.

— Ну что, чая бахнем с пирожками? — ободряюще выдал Гена, кидая бельевой набор мне на полку, а поднос ставя на столик.

Сладкий чай с пирожками зашёл, как родной. Это то, чего мне прям не хватало.

Свою старую одежду я аккуратно сложил в стопку, а от носков и трусов решил избавиться, как случай подвернется. Для того, чтобы все это не мозолило мне глаза, засунул под полку. Стыдоба этот Саня Медведев, да и только.

Привычка менять трусы каждый день вырабатывалась в моей прошлой жизни с регулярными тренировками, иногда приходилось тренироваться по несколько раз в день, не сменишь нижнее бельё — будешь вонять. А если так, жди реакции от окружающих. А тренер это пример для всех и каждого, кто к нему приходит.

После еды потянуло в сон и я поддакивая Гене и Иван Петровичу с его кроссвордом, расстелил себе постель и заправив перьевую подушку в наволочку, завалился спать.

Сон пришёлся в руку, снилось странное. Вернее, наверное не снилось, а вспоминалось.

Жизнь Медведева Саши от первого лица. Средняя успеваемость в школе. После девятого класса зачисление в техникум, хмурое лицо его отца страстно желающего чтобы сын стал как он инженером-электронщиком, усталое лицо матери, учительницы средней школы от того что её сын не блещет оценками.

Множественные победы на личном фронте у Саши отсутствовали… Как и друзей особо не было за этим он и пошёл в секцию САМБО. Хорошая, толковая семья даже личный в ней есть, белый Жигули ВАЗ 21−01, вроде бы. Гараж. Квартира двухкомнатная. Однако Медведев от родителей съехал в общежитие видя внутри семьи какие-то напряженные нотки и решив, что это из-за него.

Пум-пум-пум… — подумалось мне просыпаясь.

Придётся наверное снова разочаровать родителей, к технике то я совсем не стремлюсь, можно конечно закончить технарь для корочки, потом попасть по распределению на завод и всю жизнь мучаться. Этого Медведев родителям конечно же не сказал, побоялся наверное да и не думал он столь глубоко. А что еще надо парню в 16 лет? Уж явно не платы паять. И так, у меня до 18 лет есть два года, там скорее всего спортрота, я же вроде спортсмен, хоть и посредственный. Однако у меня есть время, чтобы подготовить себя и стать лучшим из лучших. Что там, впереди 90тые? Спорт мне ой как понадобится. Прости Пап, но электронщика из меня не выйдет. Однако, одно я знаю точно, семейство Медведевых сына больше стыдится не будет!

— Антипов! — прокричал новый знакомый голос Фёдора Кузьмича.

— Я! — ответили ему.

— Виноватов! — снова назвали фамилию.

— Здесь! — ответил другой голос.

— На ёлку влезь, услышав свою фамилию отвечают «Я». Виноватов!

— Я! — поправился Виноватов.

— Губанов!

— Я! — прокричал Гриша.

— Дуреев! — голос продолжил перекличку, он звучал так как будто имел на то все права и основания.

— Я!

— Желоватов!

— Я!

— Игнатьев!

— Я!

— Медведев!

— Я… — выдохнул я, открывая глаза.

— Так парни всем отбой. Завтра утром будем в Вороне, проверьте документы, чтобы в город попасть.

Однако через пару часов мы приехали на станцию, где на главном здании белыми буквами было написано Воронеж.

— О, а тренер сказал к утру, — подумал я вслух.

— Так это и не Ворон.

— В смысле, Ворон это же сокращение Воронежа?

— Чуть тише, — попросил меня Гена, — Или это ты тоже забыл?

— Давай рассказывай, — попросил я сев на полку и приготовился внимать.

— Странно всё это. Короче, мы едем в Ворон.

— Объясни? — не понял я.

— Да, у нас закрытый город с АС называется Ворон.

— Дела… — протянул я.

— Пошарь в сумке своей, там паспорт и пропуск. Город закрытый и относится к Воронежской области, поэтому Кузьмич нас на открытые ковры в Тамбов и катает, чтобы чемпионат и первенство области смогли выиграть и чтобы раньше времени не показываться противникам. Тёмными лошадками быть, понимаешь?

— Понимаю, а чего так далеко то, в Тамбов?

— Там конкуренция в разы больше чем в Вороне. С другой стороны мы с ними только на ЦЧР встретимся.

—?.. —

— Да ты не с полки, а с Луны упал. Центральный-черноземный регион, в него входим и мы Воронежцы и Тамбовцы и… ещё несколько областей.

Всё это было странно и я чтобы проверить даже полез в ближайшую ко мне сумку висящую на крючке возле спального места. Красную с бежевой поперечной полосой и с принтом башни кремля с пятью кольцами под ней. Защёлкнутый передний карман кожзамовского изделия поддался и оттуда я вытащил красный гербатый и серпатый паспорт, открыв который первым делом увидел и картонную корочку пропуска.

На ней так и было написано пропуск и снова стилизованная башня с солнцем на её вершине или так изображали атом, а может энергию. На обороте красные буквы на коричневой бумаге гласили Запрещается передавать другим лицам. Внутри фотография заверенная звездой печатью возле которой два поля для цифр К и Я

К 3, Я 235. Ещё правее номер П-466742

Далее в столбик Медведев Александр Сергеевич, подпись и действителен по 198_

Последняя цифра не указана.

— Понял. Ну доброй ночи тогда. — сообщил я Гене засовывая документы обратно в сумку.

— Давай, выздоравливай. — пожелал мне Гена, поворачиваясь на бок, к проходу спиной.

Я тоже лёг и честно попытался поспать, но сон меня не забирал вовсе и дождавшись, пока вокруг меня засопят я тихо спустился с полки и направился в сторону туалета. Миновав его вышел в другой вагон, пробираясь мимо спящих людей, всё еще не веря, что нахожусь в прошлом.

И наконец, я пришёл туда, куда следовал.

Вагон-ресторан был оформлен в классическом стиле: деревянные панели, мягкие сиденья, покрытые коричневой тканью, столы с белыми скатертями. Стены украшали картины с лесными пейзажами, реками и горами. До моих ноздрей донёсся совершенно другой запах, совершенно другой еды, нежели тот, что царил в вагонах с пассажирами.

Тут блюда различались и не смешивались. К примеру я без проблем распознал картошку с грибами. Распознал я и запах табака, а также алкоголя. Тут было светло, светло настолько что я зажмурился. У стойки в самом конце, вроде бы никого не было, да и сам вагон вроде бы пустовал. Однако, я ошибался. Из-за сидений одного из столиков выглянула уже знакомая мне усатая голова. Тренер был не в настроении, но увидев меня, округлил глаза и подался вперед.

Поманил меня пальцем.

— Так, Медведев! Это как понимать?

Глава 4

Первая кровь

— Доброго вечера тренер. — поздоровался я.

— Угу… Ночь уже. Присядь-ка!

Я подошёл ближе, послушно опустился на мягкое сиденье. Все это время он оценивающе смотрел на меня, на столе был чай в железном подстаканнике и пара бутербродов, чёрный хлеб масло и колбаса, а ещё тетрадка за 64 листа в чёрном переплёте.

— Ну, что молчишь? — спросил он. — Тебе наверное жутко стыдно за вчерашнее свое и поведение и выступление? — выдал тренер.

— Честно? — спросил я.

— Конечно честно, — не моргнув глазом, ответил он.

Тренер посмотрел меня хитро прищурившись.

— Я ни выступлений ни высказываний своих не помню совсем, как и многого что сейчас вокруг меня происходит.

— Удобно не находишь тебя амнезия настигла, как в джентльменах удачи, тут помню тут не помню, — усомнился он.

— Если честно, ничего не помню! В паспорт посмотрел фамилию узнал свою, парни сказали что вы тренер и что едем в Ворон.

— Сотрясение возможно, но не так и сильно тебя вчера приложили. А ты мне не врёшь?

— А если правду скажу, поверите?

— Конечно, поверю.

— Это сложно понять, но я из будущего.

— А-а… Фантастику я тоже люблю. Ну давай поиграем в твою игру. И как оно там? Как страна, процветает?

— Да вроде нормально все.

— Ну и отлично! — улыбнулся тот. — А подробнее?

Тут я сообразил, что в политике особо-то и не разбираюсь, да и истинных причин развала СССР не знаю. И зачем я буду эту тему развивать? С моей стороны будет очень странно вдаваться в подробности. Видно же, что тренеру просто поговорить охота, а мои откровения он за чудачества принимает. Я решил ссылаться на сотрясение, мол, привиделось, а сейчас изображал вид, будто вспоминаю что-то.

— Не знаю я, у меня спортивное образование.

— И в каком же ты спорте там был?

— ММА, BJJ, панкратион, грэпплинг.

— Чего сказал? Не знаю таких…

— Их пока нет, ММА и панкрат это что-то типа боевого самбо с добиваниями на полу руками, BJJ и грэпплинг это борьба, броски, удушающие, болевые.

— Ой-ой… Ну, надо же! — замахал руками тренер, затем хитро усмехнулся. — И что, можешь показать или голова болит?

— Сейчас и здесь?

— А чего нам стесняться, людей то всё равно нет. Балл у меня возьмёшь хоть один поверю в твою историю.

— В этом теле физики нет совсем, я могу только показать концепции, вы меня просто сейчас не почувствуете.

— Хорошая отговорка.

— Тренер, могу показать концепцию.

— Ну показывай. — Фёдор Кузьмич встал. Все это была какая-то странная игра. Наверное, зря я вообще это упомянул… Ну, не каждый день попадаешь в прошлое, теперь буду знать. А пока нужно довести дело до конца.

Встал и я приняв левостороннюю стойку. Тренер насторожился.

— Ты когда левшой успел стать?

— Стойка левая, так как я правша, пока передняя рука беспокоит противника джебом, вторая готовится нанести тяжелый удар. Мои стопы раскручены на вас, так я смогу не выкручивая пятку работать по вам и левой и правой рукой.

— Что за странная концепция? — видно было, что тренер мои странности опустил, услышав что-то новое и мгновенно заинтересовался.

— Американский боксинг именно он хорошо адаптирован под борьбу на мягком конвасе, хотя есть люди которые применяют советскую систему бокса.

— В чём разница?

— В челночном передвижении и в стопах. Наши двигаются на носочках, американцы на всей стопе, однако работа на носках затруднена на коврах, генерация импульса слабее, скорость передвижения ниже.

— Ты меня поражаешь Саша, я прям тебя не узнаю.

— Всё потому, что я не Саша, хотя… теперь наверное уже он.

— Оставим удары боксёрам, что по борьбе с чего начнёшь?

— С серии захватов, зависит от того в куртках работаем или нет, допустим нет. Я возьму одну руку, точнее покажу захват потом возьму вторую, пока соперник реагирует на первый и видит второй, я переношу первый захват на шею.

И я взял тренера за шею левой рукой.

— И что ты с ней будешь делать?

— У вас крепкая база, спину держите ровно, шея сильная, но если бы вы наклонили её случайно я бы атаковал удушающим.

— Удушение спереди? — улыбнулся Фёдор Кузьмич, — Ну, на тебе шею!

И я продёрнул её подмышку другой руки взяв шею в открытый замок, положив ладонь себе на грудь, а второй рукой поймал свою руку, опустив ту сверху вниз. Локоть замыкающей руки лёг на лопатку наклонившемуся тренеру, а правое плечо пошло вверх.

— Ух, ёпть. — выдохнул тренер с хрипом и взяв мой замок своими руками резко дернул его вниз, разрывая и уходя из захвата.

А после шагнул мне за спину забирая мой корпус.

— Вот, я об этом же. Физика даёт о себе знать, когда я раньше тренировался я совершал по сотни подтягиваний за тренировку и из моих захватов было сложнее уйти.

— Ну допустим удушающий интересный. Но я забрал твою спину, твои действия?

— Блокирую бросок через грудь. — с этими словами я зацепил стопой колено тренера изнутри.

— Так… — произнёс тренер дернув меня вверх, но так называемый фут хук не позволил это сделать малой кровью.

Понятно, что пожелай тренер воткнуть это худосочное тело в пол, он бы это сделал, ведь у меня ни физики нет, ни рефлексов.

— А далее ухожу в партер, теряя баллы. — с этими словами я сел в позицию черепаха, что называется на четыре кости.

— Удушающего не боишься?

— Не так, как броска через грудь. А далее я разворачиваюсь к сопернику, выставляя баттерфляй позицию.

Я развернулся в тренерском захвате лицом к Кузьмичу и заправил обе стопы ему под колени.

— А дальше?

— Дальше, продолжаю контроль ищу переворот по нашему и надеюсь, что соперник ошибется и отдаст мне болевой или удушающий.

— А если не отдаст?

— Тогда буду провоцировать на ошибку.

— Эй вы, вы чего там делаете? Я сейчас милицию позову! — на высоких тонах вдруг закричала женщина, вернувшаяся за стойку вагона-ресторана.

— Всё хорошо голубушка. Просто с учеником, позиции прохожим. — ответил ей тренер и приподнявшись протянул мне руку чтобы поднять меня на ноги, тихо произнеся, — Присядь.

— Смотрите у меня, вроде ж не пили!

— Смотрим, смотрим, спасибо за вашу бдительность дорогая вы наша.

— Наша, но не ваша. — ответила женщина засмеявшись, слова тренера возымели эффект.

— Ну, как-то так. — выдохнул я, раскрасневшись и теряя дыхание, физика у этого тела никудышная.

— Удивил. Особенно удушающим… — кивнул тренер, затем рассмеялся. — Ну и как ты жить тут будешь, человек из будущего?

— Да, ерунда все это. Было и было, забудется быстро.

— Вот-вот, ты про приснившееся никому больше не говори, а то в дурку положат! — широко улыбнулся он. — Эка ж тебя осенило. Кстати, ты там в будущем, пока молодой был, места призовые хоть занимал?

— Было дело.

— Смотри, выиграешь мне город по САМБО, попадешь в сборную поедешь на область, выиграешь область могут зачислить в Динамо, а там и целевые распределения в Педагогический и если Центральный-черноземный выиграешь или хотя бы в тройку зайдёшь другая жизнь может начаться. Эту область мы уже пропустили, а вот следующую… В декабре отбор на городе. В январе область в Воронеже, Март ЦЧ, а там чем чёрт не шутит, может и на всесоюзные попадем. Готов так пойти по жизни?

— Всегда готов! — уверенно заявил я. — Мне главное 2–3 тренировки в день делать!

— Ого! У тебя и впрямь хорошо мозги встряхнуло! Для прошлого Медведева три занятия в неделю были в тягость!

— У нас в городе другие виды борьбы есть, чтобы с ними тоже тренироваться. С вашего разрешения, конечно.

— Найду я тебе и другие виды и с кем бороться! Ты главное работай, как стахановец и всё будет! Пахать и пахать!

— Есть пахать, как стахановец! — ответил я.

Тренер же снова присел и подтянув к себе чёрную тетрадку.

— Все, Саш! Иди спать, — проговорил он и я понял что тренер хочет остаться наедине со своей тетрадкой.

Интересно, что он туда пишет? Но это я у него узнаю позже, а пока и правда, пора на боковую.

От вагона-ресторана до моего спального места нужно было пройти еще два. В целом, учитывая темное время суток, пассажирский народ уже спал, лишь некоторые суетились, возились на своих полках. Кто-то читал, кто-то болтал с соседями. Была и компания из четырёх ребят, лет по тридцать, активно выпивающих. Странно, почему не в вагоне-ресторане, хотя кончено, своё пить в полу купе и дешевле, и безопаснее.

Я прошёл мимо, вошел в свой вагон, где царил настоящий сон час. Неспеша лёг на свою полку, но так, чтобы головой к проходу. Задумался о том, что мне предстоит. М-да, завтра меня встретит новый город, общага и новая жизнь. Какова бы она не получилась, это настоящий шанс.

Но не успел я заснуть, как проводница Ольга снова проявилась на горизонте, в конце вагона. Её движения были легкими и уверенными, она шла по ряду так легко, словно танцевала между наложенных сумок и выставленных в проход ног спящих. В руках она несла аккуратно сложенное бельё — желтоватые простыни и пододеяльники, собранные как и водится в прямоугольные наволочки. Её шаги были быстрыми и грациозными, будто она скользила, едва касаясь пола.

— Добрый вечер… — негромко произнес я, глядя на нее. Однако девушка сделала вид, что меня не существует и гордо прошествовала мимо, оставив после себя лёгкий шлейф аромата свежего постельного белья и едва уловимый запах цветочного шампуня. Я заметил, что она то и дело вертела головой по сторонам, осматривая пространство вокруг. Скорее всего, проверяла всё ли в порядке, ведь на ней весьма существенная ответственность. Она контролировала всё, но на нашем купе почему-то задерживаться не стала.

Волосы Ольги были собраны в аккуратный хвост, который слегка покачивался в такт движению поезда.

Зачем-то обернулась. На мгновение наши взгляды пересеклись, и я увидел в её глазах холодную уверенность. Затем она отвернулась, а уже через несколько секунд исчезла за дверью вагона.

— Ну и иди в баню, деловая, блин! — хмыкнул я, затем чуть улыбнувшись, перевалился на другой бок, полежал немного, затем перелег обратно.

Нет, я всё-таки заговорю с ней на обратном пути. Чисто для ясности, чтоб прояснить для себя пару моментов.

Но Ольги всё не было и не было. Мерно звучало уже привычное «тук-тук, тук-тук», но вдруг, в дальнем конце вагона заголосила женщина.

— Милиция! Милиция! — мимо меня пробежала женщина, как раз с той стороны куда ушла Ольга.

Почуяв неладное, я вскочил с полки. Не раздумывая, я не надевая обуви, бегом рванул в ту же сторону.

Что мной двигало? Ну, во-первых, я был ближе, чем купе сотрудников милиции, во-вторых, сон всё равно не шёл. Конечно, компетентные органы в любых делах компетентнее, но не нужно носить форму, чтобы оказать помощь нуждающимся.

Миновав тамбур и распахнув дверь в соседний вагон, я увидел, как один из компании тех четырех ребят, что активно выпивали в своем полу купе, держит проводницу Ольгу за полосы. Девушка сидела на полу, ноготками ухватившись за руку одного из пассажиров. На полу валяются смятые постельные наборы, которые она так и не донесла до пункта назначения.

Из соседнего с бухающими полу купе блажит еще одна женщина, увещевая какого то мужика чтоб он не лежал, а помог проводнице. Тот наотрез отказывался просыпаться, только мычал что-то нечленораздельное.

Собственно реши он вступиться за девушку, путь ему всё равно был бы преграждён напарником того, что грубо держал Ольгу. Светловолосый, крепкий на вид, в несуразной майке и длинных шортах. Где-то рядом наверняка были и еще двое — итого четверо хорошо выпивших дебоширов с садистскими наклонностями, хрупкая проводница и я, среднестатистический парень шестнадцати лет, пускай и в прошлой жизни успешный единоборец.

Моё нетренированное тело, конечно же, не превосходит их ни в силе, ни в проворстве, однако какая разница с какой силой летит удар, если бьёшь только ты, да и попадаешь только ты. Кроме того, для того чтобы вырубить не тренированного человека, много силы и не нужно, главное поднять импульс от пола и правильно провести его сквозь все суставы. Вот тогда этот самый импульс передастся через челюсть противника напрямую в мозг. Спортсмены, конечно, удары держат, однако передо мной вовсе не спортсмены, а обычная пьянь. Главное не бояться встречного удара и бить самому на опережение. Как говориться, лучшая защита — это нападение. И если драки не миновать, нужно бить первым.

— Что, мужчины, не спится⁈ — громко спросил я, обращая на себя внимание, затем не медля, прямо с ходу, пробиваю на подскоке тому, что держит Ольгу прямой левый.

— Ум-м… — начинает скулить тот, жалея своё лицо. Мельком заметил, что сквозь пальцы отморозка сочится кровь.

Получилось плохо. Я по привычке понадеялся на рефлексы, да только слабо тренированное тело Медведева подвело — вместо подбородка, я попал в нос. Для кого-то нос вошедший в маску лица успех в драке, для меня же жуткая ошибка. Да, меня он больше не видит из-за выкативших слёз, крови. Из-за вспышки боли. Однако, он всё еще стоит на ногах и это тоже плохо. А как показывала моя прошлая жизнь, человек даже с выпавшими кишками, какое-то время еще может вести бой. Если отойдет от первоначального шока…

— Оль, уходи! — крикнул я проводнице, приближаясь ко второму противнику. Подгадал удачный момент и засадил блондину удар ногой, как говорится, «май-гери» в твои двери.

И снова получилось не так, как я хотел. Нога прилетела куда ниже, чем я задумывал и вместо живота, попадаю в пах. Ну тоже не плохо, хотя и подло. Клиент, скуля оседает вниз, а тем временем Ольга, кое-как встав, в полусогнутом состоянии, прошмыгнула мимо меня.

— Ты чего, фраер, рамсы попутал⁈ — оскаливается на меня сутулый, что был в кепке.

— Очень! — выдохнул я, приближаясь к третьему противнику.

Вообще, проход между полу купе место для драки, далеко не самое удачное. Но выбирать не приходилось.

Широкий размашистый удар справа, свистит в сторону моего лица. Не правильный с точки зрения бокса, «рабоче-крестьянский» и поэтому опасный. Удары с опущенных рук летят быстрее, чем от лица, это знает каждый ударник. Вот только удары из-за задницы не могут быстро защитить лицо посылающего. И я ловко поднырнув под этот кривой хук, чтобы выйти прямо под подбородком сутулого и с силой ног ударить макушкой снизу — вверх. Я подводная лодка, всплывшая под вашим крейсером, таран выросший на темечке!

Сутулый пропускает и пятится, его подбородок высоко поднятый, благодатная цель. Выбрасываю правый прямой, левый боковой. Но второй удар не доходит до цели, правый кросс отправляет дебошира на пол, а мой левый хук просто рассекает воздух. Ну да, рефлексы совсем не те, даже близко.

— Ну каратист, готовь пузо для медалей! — гневно воскликнули слева.

Я развернулся к спальным местам, там всё еще оставались двое. Тот что левее, был коренаст, черноволос, пузат и гол по пояс, однако в его руке я увидел короткий нож, которым они ранее нарезали сало. Правый же сидел и просто смотрел на нас сквозь свои окуляры очков на широкой дужке, был худощав и одет как-то поинтеллигентней, чем его товарищи, возможно даже не с их команды.

— Брось нож! — скомандовал я, но пузан бросился на меня.

Существует множество приёмов самообороны от ножа или бутылки, но увы все они не работают, либо работают условно в стерильных условиях. А из всех допустимых рабочих остаётся только один.

На подлете перехватив ударную руку соперника, оттолкнув её в сторону, я и с силой пробил ему правым локтем в подбородок. Звук получился такой, словно кто-то выбивает ковёр. А тем временем, пузан потеряв сознание, падает на свою же полку. С грохотом и смачным шлепком.

— Кинг-Конг, мертв! — дрожащим голосом, выдохнул я.

Резко я бросаю взгляд на четвёртого. Тот же примирительно вскидывает руки, демонстрируя, что у него ко мне претензий нет и не планируется.

— Я вообще не с ними! — быстро выдаёт он, продолжая держать руки на виду.

— Вижу! — отвечаю я ему и разворачиваюсь.

— Стоять, милиция! — прокричали сзади и я узрел косматого милиционера в серой форме старого образца. Старшина, судя по званию, даже не достал табельное оружие. Он просто прибыл на место происшествия, за ним, впопыхах приводя себя в порядок, виднелся взъерошенный напарник.

— Это они вон на Олю нападали! — кричала женщина-проводница работающая в этом вагоне.

— А этот, что? — спросил сотрудник у женщины указывая на меня.

— А я с соревнований еду, решил ребят остудить, — улыбнулся я, — А то чего они⁈

— Чего? — нахмурился тот. — Сам? Против троих?

— Ну!

Видно было, что не поверил. Однако результат лежал на полу.

— Так Маш, этому, руку замотай бинтом. А этих буду оформлять. — произнёс старшина.

В смысле замотать? — не понял я, но тут увидел что моё левое запястье кровоточит — видимо, нож всё-таки прорезал мне предплечье.

— Чёрт! — выдохнул я, но полненькая проводница по имени Мария, взяла меня под руку и повела в другой конец вагона.

Среди собравшейся толпы и зевак, я заметил тренера, а также ребят по секции, которые подоспели сразу после милиционеров. Сотрудники оперативно уволокли хулиганов куда-то в хвостовую часть поезда. А проводница Мария достав аптечку из настенного железного бокса с красным крестом, высыпала содержимое наружу. Развернула бинт и спешно принялась заматывать мне предплечье, хотя характер ранения был не критичным — сухожилия не повреждены, пальцами двигать могу. Сосуды целы, а значит заживёт, как на собаке.

Я ж теперь молод, а у молодёжи всегда всё срастается…

Глава 5

Ворон

— Как тебя зовут-то, герой? — спросила у меня Мария.

Низенькая, грудастая, черноволосая женщина, с кругленьким лицом и черными маленькими глазками. На вид, лет под сорок.

— Саня Медведев. — выдал я.

— А, так это про тебя Ольга рассказывала?

— Надеюсь, только хорошее?

— Да как бы нет. Совсем наоборот.

— Она меня с кем-то перепутала, я глобально — на стороне добра.

— Ага, ага, все вы добрые и хорошие до поры. — улыбнулась Мария. — А этих ты как раскидал?

— Да я не раскидывал, они просто пьяные были, сами лбами посталкивались. — улыбнулся я.

— Еще и скромный, может это не про тебя Ольга говорила⁈ — продолжила Мария, шурша упаковкой от бинта.

— А что еще Ольга говорила? — хитро поинтересовался я.

— Говорила, что Медведев Саша грязнуля несовершеннолетний, а всё равно колёса свои к ней катит.

— Я не особо-то качу! — оправдался я.

— А раз не катишь, то сам порассуждай и придёшь к тому, что вряд ли у вас что-то получится. — продолжила Мария.

— Даже если будущего изменить нельзя, мы всегда можем изменить себя. — выдал я.

— Ух ты, языкастый какой! Ты сначала вырасти, потом в армии отслужи, а после можно и думать о чём-то.

— Крутовато чай завариваете Мария, четыре года ждать с моря погоды?.. — улыбнувшись возразил я.

Вдруг послышались торопливые шаги.

— Маша, а где?.. — донёсся голос Оли, она появилась в проходе купе Марии. Увидела меня, застыла.

— Да тут твой герой! — улыбнулась Мария.

— Саша, вы ранены? — заботливо спросила Ольга. Надо же, даже на «вы» перешла.

— Ну, так. — посмотрел я на свою руку.

— Маш, я там постельное… Э-э, можешь своим пассажирам его отнести?

— Могу конечно. Ну, всё ухожу, уже! — усмехнулась Мария и медленно, нехотя удалилась из виду.

— Саш, я… Я хотела извиниться за холодность, я вас действительно не поняла. Сначала. — начала она.

— Да бывает… Слушай, тебе нравится эта работа? Постоянные конфликты с перегашенными уродами.

— Работа как работа. — смутилась она, — Бывают эксцессы, конечно, но в основном люди добрые, даже если выпившие. Да я и привыкла уже, пускай каждый второй и подкатить пытается, особенно когда выпьет.

Она посмотрела мне в глаза и продолжила.

— Это как игра в театре, у тебя есть роль, постельное выдавать, да размещать всех по своим полкам, а у них своя роль, заигрывать с проводницей. Но вот таких случаев конечно мало.

— Не веришь ты в любовь с первого взгляда? — улыбнулся я.

— Вот к примеру ты Саш, тебе до совершеннолетия ровно два года. Да и какая тут любовь я в разъездах всегда.

— Слушай, мне кажется у тебя в жизни что-то случилось и ты эту профессию выбрала, чтобы к людям особо не привязываться? — проговорил я и понял, что попал.

— Ничего у меня не случилось. — отвернулась она.

— Ты вроде хорошая девчонка, у меня особо никого нет, так давай два будем с тобой переписываться без обязательств, так сказать. Всё веселее жить. — проговорил я и добавил, — Добро?

— Добро. — улыбнулась она снова.

— Черкани, куда тебе письма слать и по прибытию в Ворон первым письмом, тебе отпишу, адрес.

— Ты свой домашний, что ли не знаешь? — улыбнулась она, — Я пойду Маше помогу.

— Да там с общагой пока сложно. До утра дашь адрес? — улыбнулся я в ответ.

— Я подумаю, — получил я ответную улыбку.

Вернувшись обратно меня постигло одобрение товарищей по спорту, даже дембеля стали смотреть на меня как-то иначе. Ну что ж, эту свою новую жизнь хотелось бы прожить продуктивней, чем прошлую. Осталось разобраться почему Медведев проигрывает на коврах. Вернее, проигрывал…

* * *

Станция «Колодезная» расположенная в посёлке Колодезный встретила меня бело рыжим фасадом кирпичного одноэтажного здания, утренним солнцем и приемлемой температурой плюс пятнадцать градусов. Наша команда выгрузилась из вагона и неспеша проследовала к автобусной остановке. Ольги в её каморке я не увидел, а у выхода стоял другой проводник, молодой паренёк лет двадцати и приветливо отвечал на пожелания выходящих пассажиров, желая им хорошего пути.

Ну что ж, девочка сделала свой выбор, за нас двоих. И правда, зачем ей худосочный школьник, пускай и ловко машущий руками? Может Мария отговорила, может сама до этого дошла, а может уже имеет близкого друга, в этом же поезде, например. Например, вот этого паренька на выходе.

Ждать на остановке долго не пришлось. Желтенький ЛиАЗ подъехал гудя двигателем, выбрасывая из боковой выхлопной трубы клубы дыма. Не дымили же вы вроде? — призадумался я, медленно двигаясь вместе со всеми в салон.

Мест уже не было и мы трамбовались в полный автобус сзади нас подходили ещё люди и подавливали нас вперёд. Сквозь головы людей я заметил, как тренер подошёл к билетной кассе, небольшой застекленной будке, кинул сверху в отверстие заранее подготовленную горсть мелочи и прокрутил рукоятку справа, получил от механизма одиннадцать билетов. Я и забыл, что они существовали, и ведь никто не контролировал, сколько ты положил копеек, всё потому что совесть лучший контролёр.

Однако в этой давке тренера постигла другая участь через весь салон ему передавали деньги, а он скидывал их в кассу-копилку отрывая и отсылая билеты по рукам назад. Четыре копейки двумя монетами по две копейки, текли в сторону кассы, иногда впрочем попадались трёшки и однушки. Когда же билетопоток прекратился начался концерт по заявкам телезрителей переросший в перепалку между бабушками. Одной из них стало жарко, да всем тут было жарко и она попросила открыть люки, и тут же нарвалась на критику другой пожилой женщины, что сквозит и надо закрыть.

Упражняясь в риторике они спорили как все должны ехать с открытыми или с закрытыми люками. Пока не пришли к согласию что передний люк надо приоткрыть слегка, а задний открыть совсем. Тогда как форточки много где оставались открытыми, или же закрытыми по желанию сидящих под ними людей. Товарищеский климат-контроль штука неотвратимая, благо через примерно полчаса мы прибыли. Остановка в пятидесяти метрах от КПП насчитывала три автобуса включая наш и пару Газ 2401, тоже жёлтого цвета с буквой «Т» на дверях обрамленные черными квадратиками, сложенными пирамидкой.

Пара мужичков таксистов просто стояли, опершись на свои машины и курили, с надеждой смотря на КПП. Машинально я шёл за ребятами и заметил, что они расходятся в разные стороны идя к разным проходным, несмотря что одни были пустые, а другие имели очередь.

— Ген, — позвал я, товарища по команде, — А почему в пустую не пройти?

— Ну ты даёшь, у тебя на пропуске какое КПП написано? — удивлённо спросил он.

И я залез в сумку в поисках паспорта и пропуска, извлекая его в открытом виде.

— К-3, — продекларировал Гена, — Третье КПП.

— А, вспомнил. Спасибо. — кивнул я.

— Вот так шпионы и прокалываются, — пошутил Гена.

— Что-то выдавала разведчика, то ли стальная походка, то ли волевой взгляд, то ли волочащийся сзади парашют, — отшутился я и пошел вставать в очередь из двух человек в третье КПП. Которая, впрочем, не сильно меня задержала и вот уже я стоял перед стеклом и подавал в отделение для документов свой пропуск.

— Не улыбайтесь. — строго потребовала девушка-сержант на проходной.

И я спрятал улыбку пока она сверяла фото на моём пропуске с живым оригиналом.

— Проходите. — также холодно произнесла она отдавая мне документ и я забрал его сунув в карман сумки к паспорту.

— Так парни, с вас по 4 копейки, за автобус. — произнёс тренер, как только все прошли через КПП.

И мы дружно принялись рыться в карманах.

— Мне сдавать не надо, сегодня вечером в зале купите на них печенья и чая, будем ваши ошибки разбирать.

— Форма высохнуть может не успеть. — спросил у тренера кто-то из ребят.

— Приходи значит без формы, — выдохнул Кузьмич, — Всё, в 19.00 всех жду. Не прощаемся.

И все стали расходится кто куда, один я остался стоять.

— Ты чего ждёшь? — спросил у меня Гена.

— Не помню куда идти.

Наверное, это прозвучало глупо, но Геннадий уже привык.

— Погнали, мы с тобой в одном общежитии живем. — усмехнулся товарищ.

Я следовал за ним держа руки в карманах. Пятница, третье июня 1983 года, городок Ворон встретил меня теплым солнцем, мирно ездящими редкими автомобилями, полупустыми автобусами и округлыми, похожими на буханку хлеба лупатыми фарами, красно белыми трамваями, длинными троллейбусами с гармошкой посередине.

— Ген, расскажи мне про город, пока идём.

— Ха, будто изложение пишу, за что мы любим Ворон. — широко улыбнулся товарищ по команде и начал рассказывать.

Из рассказа я понял, что градообразующее предприятие было, конечно же АЭС, расположенное на берегу огромного озера со странным названием Бабий куст. Озеро является бессточным и изобиловало родниками. Левее город обвивала река Дон. Городом кстати Ворон стал буквально год назад, до этого нося статус посёлка городского типа.

Мы шли по пустому парку, а слева и справа от нас пустовали деревянные лавочки с литыми боковинами из металла, чугун застыл в виде каких-то листьев и подобие крупных цветов. У каждой располагались такие же чугунные мусорные урны перевёртыши. Зеленая трава, ёлки с покрашенными снизу белым стволами. По обеим сторонам парка была проезжая часть, тоже не шибко-то загруженная. Однако редко встречающиеся машины отличались разноцветностью и отсутствием иномарок. Запорожцы, Москвичи и Жигули, редкие желтые волги и преобладающий почти пустой общественный транспорт.

Спокойный городской ритм, казался чем-то немыслимым людей на улицах как и огромного потока спешащих куда-то машин не было. Никакой рекламы лишь крупные буквы над фасадами широких витрин ПРОДУКТОВЫЙ, ХОЗЯЙСТВЕННЫЙ, ПАРИКМАХЕРСКАЯ и все выполненные в одном стиле, как и дома в которых они находились.

Почему народа на улицах так мало я спрашивать у Гены не стал, и так понятно, что все на работе, пятница — десять утра.

Общежитие Вороновского приборостроительного техникума, серая пятиэтажка с одним входом, смотрела на утренний мир открытыми окнами и кое-где словно флаги колышущимися на лёгком ветерку занавесками. Всё просто, где живут девочки, там окно — поаккуратней, где парни — поаскетичней.

Внутри нас встретила узкая, проходная с вращающимся турникетом и остекленной комнатой вахтерши, в которой как-раз сидела бабушка со спицами и какой-то недовязанной заготовкой.

— Здрасте Мария Ивановна! — поздоровался Гена.

— Здрасте! — продублировал я проходя через вращающиеся «трубы».

— Здрасьте-здрасьте, спортсмены. Как выступили?

— Да ничего, выступили нормально. В следующий раз лучше съездим! — ответил Гена.

— Лучше бы учились лучше! Двоечники!

— Троечники Мария Ивановна! — весело улыбаясь поправил её Гена.

— Завтра на субботник, чтоб пришли!

— Придем, — пообещал я.

Пройдя турникет мы направились к лестнице, и я повернув голову направо заметил несколько стендов.

«Уголок коменданта» с расписанием работы общежития и правилами поведения в оном, я даже остановился чтобы прочесть. Но Гена меня окликнул,

— Там ничего нового для себя не увидишь! Шаг влево, шаг вправо выселение, проходная закрывается в 23.00, после 22.00 режим тишины. Пить — курить нельзя. Графики дежурств по коридорам и кухне на этажах. Ответственная за порядок комендант Свердлова Надежда Юрьевна.

Справа от «Уголка коменданта» размещался стенд Техники безопасности с наглядными иллюстрациями, о том что утюги забывать включенными нельзя, и вообще всё выключать после пользования, а в случае пожара, организованно двигаться к выходам. А еще правее был стенд «Общежитие — наш дом» где множество фотографий со счастливой молодёжью, к которой теперь я тоже относился и рисованными картинками. На одной из которых я увидел отдаленно напоминающую меня и Гену карикатуру, на ней мы с ним, бежим от лопаты и грабель, за спешащими в воздухе медальками. И подпись: За медалями погнались в коллективе потерялись! Спорт он друг и брат студенту, ну а труд отец всему!

— Это что мы? — спросил я.

— Ы! — улыбнулся Генка, — Светка нарисовала.

— Это какая?

— Член студорга. Рисует карикатуры и пишет стихи, изобличает тунеядцев среди нас.

— Рифма страдает у Светы, — проговорил я.

— Света — со студсовета, — хмыкнул Гена, — Какие планы на день?

— Нет планов, — пожал я плечами, — Тренировка только вечером.

— Покажи, где мы живём? — попросил я.

— Я всё поверить не могу в твою историю. Кем ты был в будущем? — спросил меня Гена пока мы шли наверх по окрашенной в зелёный цвет лестнице. Почему-то только с боков ступеней и деревянным ручкам перил.

— Как и многие в развитом капитализме не особо кем-то. Ребят тренировал, в школе физкультуру вёл. — ответил я.

— А в этой жизни будешь электронщиком! — улыбнулся Гена.

— Все профессии нужны все профессии важны. Но вот представь если моё будущее сбудется, кем станут электронщики? Если все предприятия закроют?

— Ну не знаю, не может такого быть. Вот к примеру та же самая Света, которая на нас карикатуры рисует, она в цехах на должности намотчика трансформаторов, им говорят очень хорошо платят. Сейчас можно в цеха устроится наладчиком, правда берут не всех.

— Скажи в Вороне педуниверситет со спортфаком есть?

— Не, нету, в Воронеже есть. Зачем тебе спортфак, получается зря на электронщика поступал?

— Получается зря, — как-то неловко ответил я.

— Слушай, а может у тебя просто сотряс такой с амнезией и замещением выдуманной памятью?

— А может и сотряс! — улыбнулся я, — Скорее всего сотряс…

Тем временем мы подошли к деревянной двери с номером 313, одной из дверей в длинном зеленом коридоре на полу покрытым линолеумом, а в конце с большим окном. Гена достал серебристый ключ и провернув его в скважине на два оборота открыл замок.

Общажная комната на три кровати с железными дужками, со столом у окна с наваленными на нём тетрадями и со стеллажами на которых стоят книги. Тут было душно, вероятно из-за закрытого окна, пол в отличии от коридорного деревянный, крашенный в алый цвет. И чем-то пахло не очень приятным, но всё же лучше чем в поезде.

— На пары сегодня идти не вариант, с понедельника самое-то. — произнес Генка, скидывая сумку в угол, и разуваясь.

— … — выдохнул я и повесил сумку на крючки для одежды и тоже разувшись, подошёл к окну, потянувшись через стол, отцепив шпингалеты снизу и сверху дернул эмалированную ручку на себя.

Окно со скрипом поддалось, а в комнату ударил свежий уличный воздух. Этого у прошлого было не отнять, количество машин меньше, загазованности меньше.

За спиной я услышал как тяжёлое тело Генки рухнуло на скрипнувшую пружинную кровать, а я еще раз взглянул на тетради. Часть из них принадлежала мне, Медведеву Александру, часть Геннадию Губанову. И отсортировав их по двум пачкам Генкины положил на один край, а свои взял в руки и бегло пролистал. Тут были тетради по физике, высшей математике, электротехнике и электронике, метрологии и стандартизации, безопасности жизнедеятельности. И отдельный тубус с листами А3 по черчению и инженерной графике.

Чужая жизнь, чужая судьба была прервана и я взирал на её обломки. Судя по карикатурам и бардаку в комнате что Медведева, что Губанова не ждало будущее хороших инженеров и членов ВЛКСМ. Света всё правильно изобразила на картинке и если бы Союз не распался мы были бы выброшены на обочину счастливого коммунистического мира, а спорт бы ушёл с возрастом, как и желание и силы что-то поменять. В партию таких не берут, в комсомол тоже. Из очевидных социальных лифтов спорт и служба в армии, с последующем вступлением в милицию или пожарную часть. Как она сейчас называется?.. На ум не приходило ничего. 1983 год… Если беды будущего не избежать, то можно быть хотя бы к нему максимально готовыми.

И я вздохнув отложил тетрадки на угол стола подошёл к шкафу, чтобы заглянув туда не найти спортивной одежды. Ладушки. Пахнущие шорты были вынуты из сумки, зато серая футболка с полки была взята чистая, но мятая. Секунду подумав что это какой-то кабздец я не стал надевать на себя грязное, а вышел в коридор и направился в его конец. Справа была кухня со столом мойкой и четырех конфорочной плитой, а слева туалеты с раковинами и зелёными эмалированными тазами под ними. Также были пара гладильных досок на деревянных ножках с утюгами. На моё счастье горячая вода была и я набрал в таз её присев на табуретку замочил шорты, предварительно взяв бежевый обмылок.

Вода от шорт сразу же окрасилась серым, их давненько так не стирали, натерев мылом я упорно тёр их в руках пока не удовлетворился и вылив мыльную воду, прополоскал шорты в раковине. Намочив при этом повязку на руке, но что делать, чистота требует жертв. А после выжав их туда же я разложил на гладильной доске, включил утюг с кабелем в полосатый зиг-заг и принялся ждать пока тот нагреется.

— И чем это ты тут занимаешься? — спросил у меня и я обернулся.

Передо мной стояла низкорослая женщина в узких очках, она имела рыжие волосы собранные в шар и была в синем платье в белый кружочек. Кто бы она ни была, она держала руки на бедрах, словно имела особую власть задавать мне такие вопросы.

— Шорты стираю. — просто произнёс я.

— Это я вижу, почему не на парах? — спросила она.

— Я только с турнира, и сегодня я что-то себя не очень чувствую. — ответил я, посещения пар в первые сутки новой жизни никак не было моим планом.

— Это я вижу. Чтобы Медведев что-то стирал когда такое было! Температуру мерил?

— Вроде нормальная. Сообщил я. Мне уже оказали помощь, — показал я ей перебинтованную руку.

— Медведев, Медведев, кто ж бандаж мочит-то? Человек крайностей, то в грязном ходишь, то повязку мочишь! Ума-то нет. — С этими словами она меня оставила.

Погладив шорты и футболку я выключил утюг, сразу же надел всё это на себя на себя и пошёл к выходу. Однако проходя мимо триста тринадцатой комнаты на меня сбоку шикнули.

— Эй! Что Надежде Юрьевне попался? — спросил высовываясь в дверную щель Генка.

— А так вот это она комендант?

— Конечно она. Кто ж еще? Давай быстро в комнату, чтоб не спалила, что и я прогуливаю.

— Братух, у меня алиби, — поднял я забинтованную руку на которой висели данные мне им еще в поезде штаны. — Возвращаю. Спасибо.

— Ты куда в шортах намылился? — спросил у меня Генка.

— На стадион. Есть тут стадион?

— «Старт» на Мира 17, пару кварталов отсюда.

— Ну вот, я туда бегать!

— Делать тебе нечего!

— Надежда Юрьевна примерно так и сказала. Я Ген, свою жизнь с платами и транзисторами не ассоциирую. Я спортсмен в первую очередь.

— Ничего себе, как ты заговорил. Постой. — удивился Гена.

— Что?

— Я с тобой, тогда! А-то без меня ты с твоей амнезией в двух домах заблудишься!

Глава 6

Большой путь начинается с первого шага

Стадион «Старт» встретил нас монументальной аркой из серого бетона.

На ней, отражая солнечный свет, поблескивала позолотой знаменитая олимпийская надпись «Быстрее, выше сильнее». В лучах утреннего солнца она казалась особенно торжественной, напоминая о триумфах советского спорта на мировой арене. Слева и справа от арки, словно часовые, стояли массивные пятиугольные тумбы из того же бетона, их пустующие отсеки для флагов напоминали о том, что сегодня не было соревнований. У их подножия ютились до боли знакомые из моего прошлого киоски — «Мороженое» и «Союзпечать» с закрытыми на замок ставнями.

Дальше начинался уютный сквер, где под зелёными кронами берез прятались чугунные скамейки с характерными завитками. На одной из них, сгорбившись, сидел седой мужчина в коричневом костюме, который, несмотря на явную поношенность, сохранял следы былой парадности. Планка медалей на левом лацкане говорила без слов о многом. Его натруженные руки крепко сжимали деревянную трость с прорезиненной ножкой и крючковатым навершием, а взгляд был устремлен куда-то вдаль, в сторону парка.

— Доброго дня, — поздоровался я, слегка склонив голову.

— Здрасьте, — добавил Гена, по-спортивному бодро.

В ответ мы получили едва заметный, но теплый кивок — словно молчаливое благословение на спорт, от представителя поколения, вынесшего на своих плечах войну и восстановление страны.

Центральная аллея вела нас дальше, к спортивным сооружениям. Слева возвышалась знакомая всем с детства баскетбольная клетка — высокие металлические стойки со щитами и кольцами. Рядом притулился продолговатый ларек «ПРОКАТ РОЛИКОВ» — его голубая вывеска с белыми буквами. Сейчас его ставни были наглухо закрыты, а на дверях висел навесной замок.

Чуть поодаль стояло одноэтажное здание с покатой крышей. На его стене красовалась табличка с надписью «Лыжная база», а под ней — большие круглые часы с римскими цифрами, стрелки которых показывали без пяти одиннадцать. Рядом располагался «спортивный городок» — несколько турников и брусьев, покрашенных в мягкий голубой цвет.

Но главное украшение стадиона — футбольное поле — предстало перед нами во всей красе. Изумрудный газон, аккуратно подстриженный, обрамляла восьми полосная беговая дорожка с алым полиуретановым покрытием. Металлические ворота, выкрашенные в белый цвет, сверкали на солнце. Справа возвышалась зрительская трибуна — железобетонная конструкция, где вместо привычных сидений были установлены деревянные лавочки, выкрашенные в синий цвет. Сейчас она пустовала, и только воробьи деловито суетились на ее ступенях, что-то выискивая на полу, попутно выясняя, кто из них авторитетнее.

— Ну вот твой «Старт», — с гордостью в голосе произнес Гена, широко разведя руками, словно представлял мне целый стадион имени Ленина, а не скромный районный спорткомплекс.

— Отлично. Давай круг лёгким бегом. Цель — разогрев: полчаса бега, пятнадцать минут растяжки, накатка шеи и плеч. Остальное время посвятим рестлингу.

— Чему? — не понял Гена последнего слова. — Опять словечки с твоей амнезии?

— Угу. Борьба в стойке, по-английски, — пояснил я.

— У тебя же раньше с английским плохо было?

— У меня и сейчас плохо, — улыбнулся я, — Побежали!

Ну правда, не рассказывать же Гене, что в той другой жизни я говорил достаточно криво. Но для шопинга в курортном Таиланде хватало, а вот для свободных бесед с иностранцами — нет.

Да и рассказ о том, как в мире победившего капитализма живёт рабочий класс и какую роль играют страны третьего мира, вполне может меня привести в места для лечения души, если кто-нибудь начнёт болтать. Как говорится, что знают двое, то знает свинья. Начнёт задавать вопросы, типа: «Ничего себе, зарплата сорок тысяч рублей!» или «А что такое кредит?» — и очень удивится, что эти самые сорок тысяч — очень и очень мало, хотя люди как-то живут. Жутковато, конечно, знать, что в будущем не победит коммунизм на планете и все реже можно будет видеть счастливые лица людей в этой светлой стране. Но озвучивание правды может обернуться для меня вот прям последствиями. Нужно быть осторожнее, я и так слишком много языком болтал.

Изрядно продышавшись, мы остановились для отдыха и растяжки.

— Ген, слушай, насколько серьёзные пары, которые мы с тобой прогуливаем? — спросил я серьёзно.

— Мы же спортсмены. Какой с нас спрос? — улыбнулся Гена.

— А ты в техникум зачем пошёл? — спросил я вопросом на вопрос.

— Как и ты после восьмого класса — чтобы профессия была.

— Ты эти восемь классов отучился, а баллов аттестата хватило бы для поступления в вуз? — продолжил я.

— Нет, не хватило, — немного виновато признался Гена.

— Получается, и ты, и я пошли в инженеры по остаточному принципу.

— И что ты предлагаешь? Отчислиться, сидеть у родителей на шее и ждать, пока в армию призовут?

— Я предлагаю что-то в жизни поменять. Например, заниматься тем, что по душе, — хитро сказал я и взял Гену за предплечье. — Освобождайся!

— Тоже мне захват, — усмехнулся Гена и с лёгкостью согнул руку в локте, упёршись в корпус. Мой захват был сорван.

— Теперь ты бери захват, — предложил я, вставая в левостороннюю стойку, согнув локти и выставив вперёд кисти.

— Ты же правша, чего в левосторонней стоишь? — удивился он.

— Я правша. Стою в левосторонней стойке, потому что правая рука у меня сильнее, и ею можно нанести тяжёлый удар.

— В самбо не бьют, если ты забыл.

— Не забыл. Бери захват, говорю, — повторил я.

— Ну ладно, — согласился Гена и встал в правостороннюю стойку, скопировав положение моих рук.

Его захват правой рукой был цепким, словно на моей руке сомкнулись тиски. На лице у Гены снова появилась улыбка — он знал, что сильнее меня. Однако в мире единоборств на силу есть техника. Свободной рукой я взял его атакующую руку и потянул захваченное предплечье в сторону большого пальца, освобождаясь от захвата.

— Теперь я, — сказал я, отпуская оставшийся захват, и просунул правую кисть ему под руку, обходя кисть и предплечье, а левой взял его правую руку.

— И что это? — недоверчиво спросил Гена.

— Это, как его… Позиция овер-андер. Отсюда можно бросать через бедро, делать подхваты и зацепы, а можно просто забрать второй андерхук… — с этими словами я опустил правую руку Гены и заправил её под мышку, получив две руки под его плечами. Пальцы скрепил в замок и, прижав Гену к груди, ногами дёрнул его вверх, слегка приподняв.

— Ох, блин, спина прохрустела! — рассмеялся Гена.

— Это заход на взлом, так называемой базы — сгибание спины. Ну или на бросок через грудь.

— Откуда ты это выдумал? — удивился Гена.

— Не выдумал, а подглядел кое-где! — улыбнулся я. — Не отвлекайся!

— Ага, как же… Долго я еще к твоим чудачествам буду привыкать?

— Ну так… — пожал я плечами. — Мои чудачества нужно ещё как-то в единую систему привести. А тело совсем дохлое — многое просто физически не сможет реализовать в бою. Но это пока! Тренироваться надо, короче!

Далее мы отрабатывали захваты и выходы из них, совершенно забыв про накатку шеи и плеч. «В общаге сделаю», — решил я. Потом пошли на турники, где выяснилось, что Саша Медведев не может подтянуться. Сила из будущего не передалась. А вот Гена подтягивался семь раз — чисто и два раза с рывками. Брусья тоже оказались мне не подвластны — я не смог даже просто удержаться на них, не говоря уже об отжиманиях.

Но я упрямый. Сегодня ограничился висом на турнике и австралийскими подтягиваниями на детском турнике с упором пяток в песок, а вместо жима сделал медленные отжимания, которых моё тело не осилило и пяти раз. «Ну это какой-то позор», — процитировал я персонажа Булгакова. Ноги от бега были ватными, но я всё равно присел десять раз широким приседом.

Потом была растяжка. Закинув правую ногу на шведскую стенку, я тянулся к ней руками и корпусом, поменяв ногу после пяти-шести наклонов. Вердикт был неутешительным: если нулевого уровня не существует в принципе, то физика Саши Медведева была очень близка к этому. Закончив растяжку, мы пошли обратно в общежитие. В животе у меня заурчало, но, чтобы ускорить метаболизм, я решил, что приём пищи будет не раньше чем через час — дать гормону роста отработать.

— Надо макарон отварить, у меня осталось, и за сосисками зайти, купить, — словно услышав мои мысли, сказал Гена.

— Макароны вредны, это быстрые углеводы, — покачал я головой.

— Как это быстрые? — рассеянно улыбнулся Гена. — Углеводороды?

— Углеводы! Короче, это пища, которая очень быстро усваивается. Но минус не в этом, а в том, что в макаронах нет белка.

— Чего-чего там нет? — серьёзно спросил Гена.

— Пу-пу-пу, — выдохнул я и принялся объяснять. — Спортсмену для формирования мышц нужен белок. Помимо белка нужны жиры и углеводы, но только медленные. Как гречка — в ней, кстати, тоже есть белок: одиннадцать граммов на сто грамм продукта.

— И сколько нужно в день есть этого белка?

— Белков. Считается, что обычному человеку — один грамм на килограмм веса, а спортсмену — два. Вот ты сколько весишь?

— Семьдесят один, — признался Гена.

— Ну вот, тебе нужно сто сорок два грамма белка в сутки.

— Друг, это же почти полтора килограмма гречки! Как я ее столько в себя засуну? — засмеялся он.

— Самая большая концентрация белка — в куриной грудке, но и её много не съешь. Да и есть ограничение: за один приём организм усваивает только двадцать пять-тридцать граммов белка. Поэтому профессиональные спортсмены едят часто и строго следят за дозировками.

— Сложно это всё. Надо каждое блюдо взвешивать, — потер затылок Гена.

— Не так сложно, как кажется.

Хотя я лукавил немного, в будущем есть кухонные весы и приложения в телефонах — они сильно помогают, а вручную считать, очень и очень тяжело, но чего не сделаешь ради прогресса.

Мы шли и болтали. Я рассказывал Гене о белках, жирах и углеводах, а он удивлялся и иногда просил уточнений, в каком продукте сколько. И ни я, ни Гена совершенно не заметили трёх крепких парней нашего возраста, входивших в парковую зону стадиона. Почти на выходе мы столкнулись. Я смеялся очередному недопонимаю Гены, и что-то твёрдое врезалось мне в левое плечо. Это был тот, кто шёл самым левым из ребят — столкнулся со мной. Случайно или нарочно.

— Извини, друг, — бегло бросил я и двинулся дальше.

— Ты чего, широкий⁈ — окликнули меня и для пущей ясности развернули, крепко схватив за то самое плечо.

— Ну я же уже сказал «прости»! — в «лоб» напомнил я. — Что-то еще требуется?

— Ребят, что нам делить-то? — вмешался Гена, тоже разворачиваясь.

— Делить нечего. Но кое-кто забыл волшебное слово, — проговорил тот, кто толкнул меня. Он был ниже меня, но крепче, коренастый, светловолосый. Его нос был слегка приплюснут, а сжатые кулаки покрыты мозолями.

— Дим, тренер сказал, что ещё раз — и выгонит тебя, — напомнил светловолосому кудрявый паренёк справа, ниже и худощавее.

— Тихо ты! Сейчас парнишка извинится вежливо и пойдёт по своим делам! — выпалил светловолосый.

— А, понятно, — кивнул я. — Вы, ребята, кто по спорту?

— Это боксёры, — прошептал мне на ухо Гена.

— Узнаёшь, значит, уважаешь, — усмехнулся тот, кого называли Димой.

— А твой тренер тебя так учил — в парках людей плечами толкать? — спросил я. Страха, к слову, не было — был интерес.

— Что ты там промямлил? — набычился Дмитрий, замахиваясь правой.

— Реально, Дим. Тренер узнает — выгонит. Ты посмотри на него — он же первым делом в милицию побежит или к маме жаловаться, — попытался остудить Диму тот, кто до этого молчал: тоже светловолосый, в тренировочном костюме, но почти моего роста.

— Отстань! Ну так что, извиняться будешь? Или тебе лицо в фарш превратить? — поставил меня перед выбором Дима.

— А сможешь? — усмехнулся я.

— Ты ещё и ерепенишься⁈

— Говори, где твой клуб — я приду и по правилам твоего любимого бокса с тобой постою! — предложил я.

— Ха! А чего ждать? Давай на стадионе, прямо сейчас. Мы тебе даже перчатки дадим, чтобы синяков не было, — предложил второй из троих.

— Ген, разборка выходит на уровень дуэли, — улыбнулся я. — Уделим ребятам пару минут.

— Я тебя за полминуты укатаю — хоть по правилам бокса, хоть без, — металлически произнёс Дима.

— В перчатках, но без правил: можно бить ногами, можно бороться, можно добивать лежачего? — предложил я.

— Тебе хана так и так! Короче, — выдохнул Дима. — Идите вперёд, чтоб я видел, что не сбежите!

— А может, это тебе надо уже сбегать? — не переставал я улыбаться. Дерзость и самоуверенность Димы меня задели.

— Слышь, тощий, если минуту с Димой простоишь, я тебе рубль дам, — выпалил высокий, глядя на меня с издевкой.

— Договорились. А если не простою — я вам. А если Дима ляжет — вы нас обедом кормите!

— Не придётся, — покачал головой мой собеседник.

— Саш, я его знаю — он второй по городу в весе до семидесяти одного килограмма, — прошептал мне на ухо Гена.

— Посмотрим, как он боксирует, — хмыкнул я, направляясь обратно к стадиону.

Можно было настоять на встрече в другой день, можно было показать забинтованную руку и сослаться на травму. Но вот мы зашли на газон футбольного поля, и троица боксёров, положив сумки на землю, стала доставать перчатки.

— Дим, бинтоваться не будешь? — спросил у лидера группы его низкорослый кудрявый товарищ.

— Тут дел на один удар, — надменно ответил он.

— На, — протянул высокий, с которым мы поспорили на рубль, подавая мне коричневые кожаные перчатки с завязками. — Умеешь завязывать или помочь?

— Зачем завязывать, если тут дел на один удар? — саркастически ответил я, принимая инвентарь.

Тяжёлые, совсем не мягкие, набитые, скорее всего, конским волосом, а не поролоном — такие я видел очень давно. Ослабив шнуровку, я взял шнурки в кулак и запихнул их внутрь вместе с рукой — тренерская хитрость, чтобы быстро снять перчатки, если понадобится. Вторую я надел так же.

Призёр города по боксу, второй-первый взрослый разряд — вполне можно получить нокаут от такого спортсмена, особенно с моим уровнем подготовки. Но это если боксировать по-настоящему…

Мы стояли друг против друга. Дима сверлил меня взглядом и зачем-то бил перчаткой о перчатку — не профессиональный рефлекс.

— Как тебя звать-то? Чтобы после нокаута имя твоё сообщить? — спросил высокий.

— Саша Медведев, — выдохнул я, собираясь с мыслями.

— Тебе хана, Медведев! — прорычал Дима.

— Бокс! — скомандовал высокий, и Дмитрий бросился на меня, широко замахиваясь правой — почти, как говорят тренеры старой школы, «из-за жопы», намереваясь закончить бой одним ударом.

«Как же скучно», — подумал я. Разрядник, а бросается так…

Адреналин подтолкнул меня к единственному решению. Высоко подняв левый локоть, я сделал длинный шаг к сопернику, и его удар пришёлся в моё предплечье. Обхватив его правую руку сверху вниз левой и пробив правую под его локоть, я сомкнул замок за спиной спортсмена.

— Рыба или курица? — спросил я перед полётом. Ожидаемо, Дима не успел отреагировать на спортивный юмор.

Дёрнув боксёра вверх, я приподнял правое колено, оставаясь с Димой, по сути, стоять на одной ноге, и ударил коленом ему в бедро. Бесполезно для урона, но когда ноги противника оторваны от земли, толчок в эту область придаёт вращение всему телу. Так и получилось: ноги Димы улетели влево, а я, немного докрутив руками, направил его спиной на траву. Можно было докрутить сильнее — тогда он приземлился бы на голову, что гарантировало бы победу, но я не в клетке, и, пусть формально бой идёт за рубль, начинать новую жизнь в новом городе с перелома шеи незадачливого противника — не лучшая идея.

Несмотря на все старания смягчить падение, приземление получилось жёстким. Дима звучно выдохнул, захрипев, а я занял верхнюю позицию — колено на животе — и слегка обозначил удары перчатками по его лбу.

— Ты чего делаешь⁈ — закричал высокий и подскочил, толкнув меня в грудь.

— Мы же договорились — с борьбой и ударами ногами! — развёл я руками.

— Бороться в боксе нельзя! — поддержал их позицию кудрявый.

— А что, ребят, тут официальный чемпионат города по боксу? Я что-то рефери не вижу.

— Дим, ты как? — спросил у лежащего высокий.

— Нормально, отстань! — выдохнул тот и поднялся.

— Сам виноват, Дим. Кто на неизвестного противника так бросается? Хоть бы джебнул пару раз — разведал, может, я чемпион по борьбе в грязи среди женщин с препятствиями? — улыбнулся я, что вызвало ещё больший гнев у поверженного.

— Шутишь? Ну, Райкин, я тебя сейчас отучу! — прорычал Дима и шагнул ко мне, теперь скромнее и расчётливее.

«Вот теперь это будет настоящий бой…» — мелькнуло у меня в голове.

Глава 7

Новые связи, старые нитки

Не ждать первого удара — это-то чему я всегда учил своих ребят. Вот и сам сейчас шагнул к сопернику и выбросил ему в лицо легкий, раздражающий удар передней рукой — джеб. И Дима уклонился влево, как и учат в школах советского бокса, а вместе с этим уклоном он просадил мне встречный левый прямой в корпус.

Ох ты ж блин! Тело чуть не согнуло пополам от боли. Медведев — Медведев, а еще борец, где твой пресс⁈

Но встречный в пузо — это было еще полбеды, потому что тут же в мою голову полетел задний прямой боксера, через мои опущенные руки прорезался так называемый кросс. И свет на мгновение погас. Раньше я бы рефлекторно поднял руки — и шыш, он бы меня пробил, но сегодня малость отвлекся на попадание в пузо.

Так называемый нок-даун лучше переживать в безопасности, и пускай после темноты перед глазами всё плыло, я плюхнулся на задницу и закрыл голову руками, так чтобы видеть, что делает мой оппонент, смотря в пространство между предплечий.

А оппонент бежал меня добивать — что запрещено в боксе, но почему бы не стукнуть упавшего еще раз для пущей уверенности в победе. Ну что ж, одобряю! Однако Дима и не знал, что его ждали мои цепкие джиу-джитсерские ноги. И тут же мои стопы поймали его подколенное пространство, расщеперив бёдра — и свои, и соперника. Я снова контролировал ситуацию.

Для боксёра батерфляй-гард, защита бабочки из бразильского джиу-джитсу, была явно в новинку. Он даже не понял, чем оно опасно, пока я не взял правой рукой его стопу и не толкнул ногами от себя. Боксёр рухнул, а я очень-очень быстро полез на него.

— Ты опять⁈ — закричал высокий и сделал шаг ко мне, но не успел — его остановил Гена.

— Да ладно тебе, пусть поработают! — произнёс он, вставая на пути группы поддержки боксёра.

— Бороться нечестно! — на повышенных тонах заскулил кудрявый.

— А ты что — рефери⁈ — повысил тон Гена.

— Эй, слезь! — закричал мне длинный. Гена же, стоя на его пути, примирительно раскинул руки, не пуская никого к нам.

— Слыш, вмешаешься в схватку — я тебя через бедро запущу, башкой об землю! — перешел в наступление Геннадий, видимо ощущая, что их основную боевую единицу я сейчас заобнимаю в партере.

— Пацаны, ну хорош! — теперь уже попросил прекратить высокий.

А я тем временем сел на грудь Дмитрию и спокойно обозначал удары по его голове. Легко, но неумолимо. Сильно бить спортика не хотелось, хотелось проучить. И в какой-то момент я забрал вытянутую для защиты руку и, крутанувшись в бок, вышел на рычаг локтя, натянув его руку до боли.

Понятно, что боксёр не умел сдаваться, и обычно достаточно просто крика, громкого вздоха, стона, чтобы рефери зафиксировал победу. Но тут дело было в другом, и я спросил:

— Признаешь поражение?

— А сука! Отпусти! — завопил Дима.

— Признаешь или нет? — я продолжал тянуть его руку на болевом приеме.

— Признаю! — с досадой выкрикнул он.

— Ну тогда, спасибо за спарринг, — я встал и, сняв перчатку, подал ему ладонь.

Дмитрий сгруппировался — для него боль в локте была немыслимая, неизведанная. Но спортсмены всё-таки отличаются высокой волей, и он зло взглянул на меня снизу вверх. Увидел выпрямленную почти что как для рукопожатия руку, и я прямо почувствовал, как он выбирает свою следующую реакцию — злиться дальше или же принять помощь и встать.

И он выбрал. Рука в перчатке потянулась вверх, и я, взяв захват запястья, отклонившись назад, поднял боксёра в стойку.

— Давно самбо занимаешься? — выдохнув, вдруг спросил он.

— Борюсь всю осознанную жизнь, — выдал я, а потом вспомнил, что теперь я снова молод, и добавил: — С десяти лет, шесть лет получается.

— Ну ты не выглядишь как спортсмен, — улыбнулся Дима через боль, прижимая атакованную руку к животу.

И в этот момент обстановка перестала быть накаленной. Ощутили это и боксёры, ощутил это и Генка.

— Болел много, — улыбнулся я в ответ. — Сейчас вот в форму прихожу.

— Круто. Сём, дай ему рубль, он выиграл! — вдруг произнёс Дима.

— Да не, пацаны, не надо рубля, — отнекивался я.

— Как не надо, ты его выиграл, забирай, — с нажимом произнёс боксёр.

— Есть предложение вместе этот рубль проесть! — предложил я. — А то мы сегодня только с поезда и еще не ели.

На том и порешили. И уже все впятером пошли в сторону города.

Новые связи — это всегда хорошо. Дима по фамилии Ларионов был у них за старшего, высокого звали Семён Выхудцев, мелкого — Пётр Живин. Лар, Выход и Жива, если по-пацански, вели нас в городскую столовую при заводе «ЭлектАтом». Они тоже, как и мы, прогуливали, только школу, девятый класс.

По пути мы болтали о спорте. В Вороне центром которого был Дворец зрелищ и спорта, где базировались многие виды, в том числе единоборцы-сборники по САМБО, дзюдо, классической борьбе и боксу. Диму очень удивило, что я не сборник и там никогда не был, на что я отшутился, что долго болел и просто не успел попасть в штат.

Также на территории города было полно секций в цоколях зданий, где занятия вели спортивные энтузиасты типа нашего Фёдора Кузьмича. И за разговором мы подошли к столовой, стоящей прямо возле огромной проходной завода «ЭлектАтом» — двухэтажному строению с двумя входами.

На столовой виднелась вывеска с причудливым названием «СТОЛОВАЯ». Удобно, ничего не скажешь — если магазин, то магазин, если парикмахерская, то парикмахерская. Никаких тебе левых непонятных дизайнерских решений, сразу суть! Тут едят, а тут покупают мыло, а тут идут работать! Мне начинает нравиться это время.

Войдя в левую дверь (потому что над правой была надпись «ХЛЕБ») и пройдя на второй этаж, мы попали в большое помещение с квадратными столами и мягкими стульями. Интерьер был простым и функциональным — стены были окрашены в светлые тона, а освещалось всё длинными люминесцентными лампами над стойкой выдачи еды, перед которой установлены железные направляющие для белых подносов.

К халявной еде мы отнеслись без энтузиазма, и я взял борщ — за 10 копеек, котлету с пюре-толчёнкой — 25 копеек, салат оливье — 7 копеек и пару компотов по 2 коп. каждый, суммарно набрав на 48 с парой кусочков хлеба по одной копейке. Гена — примерно такое же.

— За первых двух я заплачу, — сообщил Дима, хмурой женщине в белом на кассе. Встав третьим, и та, не став спорить, выкатила ему чек на полтора рубля.

Почему платил он, а не поспоривший Сёма, я догадывался — это спортивная гордость и явные лидерские качества, причем не условно бандитско-пацанские, где лидер бы нагрузил своего же, а самая настоящая, реальная ответственность за своих и за себя. Не зря он второй на городе.

— Чё, пацаны, как вам в технаре учиться? — спросил Семён, когда мы сдвинули столики и сели впятером.

— Да так, — ответил Гена. — Сложно, тонкостей много.

— А мы решили, что после школы год погуляем, потренируемся, потом в спортроту через ЦСКА, а после — на физфак в Воронежский Пед, — поддержал разговор Дима.

— Пед — тема! — кивнул я, уплетая картошку на пару, оставив котлету на последок.

— Какая тема? — переспросил Дима.

— Хорошая тема. Всё не приборы собирать, — дополнил я.

— Там разрядникам совсем хорошо, если в сборную можно попасть — все дороги для спортсмена открыты. А чего ты в сборную Ворона по борьбе не попросишься? — спросил меня Дима.

— Попрошусь, только вот форму наберу, — ответил я. — Массу наесть надо, а то техника вроде есть, а силы нет.

— Пацаны, а давайте с нами тренироваться? Мы вас по боксу подтянем, а вы нас по борьбе? А то сейчас каждый второй, кто не батан, либо борется, либо боксирует. Боксёров мы всех знаем, а вот с борцами может конфуз выйти, как с вами сегодня, — вдруг предложил Дмитрий.

— Не, я как бы не против, — начал я. — А чё, ты сам в секцию по борьбе не пойдёшь, она же бесплатная?

— Бесплатная… Но батя мой — КМСник по боксу в прошлом, говорит, чтоб меня в борьбе не было, не уважает он её почему-то. Ну или хочет, чтобы я не рассеивал потенциал.

— Понятно, бывает такое, когда родители хотят, чтобы дети доделали их дела, — поддержал я.

— И не говори. Диме за второе место по городу дома так досталось… — поддакнул Пётр и тут же получил затрещину от своего лидера.

— Не болтай за едой! — буркнул Дима.

— Сочувствую. Да, давай тренить вместе, когда будет получаться, — согласился я и тут понял, что не могу дать ему свой номер телефона, не могу дать ник соцсети, а ребята вроде бы по ощущениям неплохие. — Мы в общаге технаря живём, триста тринадцатая комната.

— Отлично, — кивнул Дима, и мы продолжили есть и болтать ни о чём и обо всём.

Так не бывает — даже мелькнуло у меня в голове. Вот еще совсем недавно мы шли драться на стадион, и вот мы чуть ли не собираемся тренироваться вместе. Однако ощущалось именно это. Дима — лидер компании, явно противящийся желанию отца, через силу занимался боксом и благодаря упрямому характеру и хорошей генетике однозначно преуспел, а его пацаны Семён и Пётр гордились столь сильным другом-лидером и всячески его поддерживали. Хотя в начале мне показалось, что он их прям подавляет, но в ходе болтовни за обеденным сдвинутым столом сомнения развеялись. Все мы порой выполняем чью-то чужую программу, забывая про свои желания и стремления, часто теряя себя и обрастая совершенно чуждыми себе масками.

Попрощавшись с пацанами, мы снова пошли в общагу.

— Круто ты его раскатал в борьбе, — начал Гена. — Но по боксу он бы тебя уделал! Факт!

— Конечно уделал бы, — улыбнулся я. — А знаешь, кто меня ещё бы уделал?

— Кто? — заинтересовался Генка.

— Десятилетняя девочка-третьеразрядница по шахматам в шахматном матче. А пловец — в бассейне, а бегун — на дорожке. Невозможно быть сильнее всех, Ген, можно затягивать играющих с тобой играть на твоих правилах.

— Глубокомысленно, — кивнул Гена.

В общаге я первым делом разобрал свои вещи для вечерней борьбы и был неприятно удивлён: вместо какой-либо куртки для самбо или дзюдо я увидел большеразмерный пиджак без пуговиц со срезанными шевронами и тряпочным серым от времени и грязи поясом, по сути сложенными вместе лоскутами ткани и прошитыми. Я наклонился и даже узнал рисунок.

Ну, нет же! — не поверил я в своих мыслях и, подойдя к кровати, приподнял одеяло. Полосочки на простынях были очень похожи.

— Ген, а я что, пояс из простыни сшил? — удивлённо спросил я.

— Не только ты, но и я, — ответил Гена.

— А боремся мы в старых школьных пиджаках оверсайз?

— Про «оверсайз» не понял, но пиджаки да, старые школьные!

— Скажи, а нормальную форму купить в городе можно? — спросил я.

— В спорттоварах никогда нет. Единственный способ — либо в Воронеж ехать, там искать, либо турнир по борьбе выигрывать. За первое место дают иногда призовые куртки, обувь-борцовки, по боксу перчатки могут дать, хотя они в магазине тоже есть.

— А швейные мастерские тут есть? Реально отшить форму?

— Не знаю, — пожал плечами Гена.

— Просто два-три раза в день надо тренироваться, чтобы получилось что-то.

— Ты так через неделю сдохнешь! — скептически выдал Гена.

— Это если питанием и сном злоупотреблять. Вот по-хорошему из нашего сегодняшнего обеда надо было гарнир убрать или поменять его на злаковые, гречку например, и чтоб котлета была двойная. Компот, конечно, вкусный, но там сахар, что не способствует метаболизму. На воду можно заменить или чай — зелёный или чёрный, антиоксидант. И таких пунктов питания 4–5 в день делать.

— Саш, пять на 50 копеек будет два с полтиной рубля в день, умножаем на тридцать один день — получаем семьдесят пять рублей в месяц только на питание. Стипендия, я тебе напомню, которую мы с тобой можем не получить, — 25 рублей, из них 5 уходит на аренду и коммуналку. Благо и мне, и тебе родители присылают.

— Да мы с тобой мажоры, — дошло до меня.

— Кто? — не понял Гена.

— Тунеядцы, сидящие на плечах богатых родителей, — перевёл я.

— Ну, как сказать… — выдал Гена.

— Да как ни скажи, — вздохнул я, садясь на кровать и беря верхнюю тетрадь из своей стопки. — Короче, у нас выбор: либо учиться и выходить на стипендию, либо подрабатывать по ночам, потому что без денег не прогрессируем в спорте!

— Легко сказать — учиться. Ты наших преподавателей видел? Они же древнее мумий фараонов.

— Братух, тебя пугают задачи, потому что они большие. Давай раздробим их на мелкие и ежедневно будем их решать. У нас с тобой к новой неделе надо подготовиться за выходные, чтобы всех удивить учёбой и прогрессом в общественной деятельности. Мы из мажоров-троечников должны с тобой стать передовиками-спортсменами, тогда и стипендию не потеряем, и сможем направиться к мечте.

— А у тебя, Саш, что за мечта?

— У меня?.. — задумался я. — Я за всё хорошее против всего плохого. Хочу, чтобы Союз не распался, хочу, чтобы дружба народов везде была, а не махровый национализм. За то, что мы школы и заводы с больницами по всему Союзу строили и не закрывали!

— Мы — это кто?

— Советские люди, Ген. Короче, то что из нас хороших электронщиков не будет — это не беда, но вот то, что мы можем свою жизнь профукать из-за лени и прокрастинации, это прям проблема.

— Последнее слово переведи.

— Прокрастинация — это лень в важных вопросах. Надо тебе, к примеру, форму постирать, а ты залипаешь… — я хотел сказать «в смартфон», но поправился, — В телевизор.

— Которого нет. Даже приёмник на кухне сломался, и завхоз его уже неделю чинит, — зачем-то сообщил Гена.

— Мы с тобой на шее у родителей сидим, а не пользуемся благами великого и могучего наследия советских людей. А могли бы социальные лифты умнее использовать, — закончил я мысль, которая, впрочем, несколько разнилась с тем, что я говорил до тренировки на стадионе. Но на то мы и разумные люди, чтобы под грузом новых обстоятельств принимать новые решения.

— Ты никак в партию задумал? — хитро прищурившись, спросил меня Гена.

— Может, и задумал, — улыбнулся я.

Но дело шло к вечеру, и мы снова собирались идти, но на этот раз в подвал к Фёдору Кузьмичу.

Выйдя из комнаты и закрыв за собой дверь на простой ключ, мы спускались по лестнице, как вдруг нам навстречу вышла светловолосая и голубоглазая, веснушчатая девушка с пачкой папок под мышкой. Голубое платье в горошек, подол по колено, чёрные туфли на маленьком каблуке…

— О! Губанов и Медведев, вас-то мне и надо, — громко произнесла она.

— Света, не начинай, а? — взмолился Гена.

— У тебя, Геннадий, то всё не так плохо, а вот у Медведева… — протянула она, выдержав паузу, — Лабораторные работы не сданы, тройки и неуды по всем предметам, в деканате грозятся поднять вопрос об отчислении за неуспеваемость.

— А, ты, наверное, та самая Света, что на нас карикатуры рисует? — догадался я.

— Она самая, — подтвердил Гена.

— Рисую, потому что все должны знать, как не надо жить! А ещё потому что я ваша староста и старшая на этаже!

— Ген, а ты не говорил, что у тебя с лабораторными всё в порядке, а у меня нет? — удивился я.

— Так ты и так знаешь, — пожал плечами Гена.

Отлично, блин! Это я один тут балбес, а мой товарищ по спорту оказывается в шоколаде.

— Вы сейчас, наверно, снова на тренировки? Тунеядствовать?

— Ну не «тунеядствовать», чего ты так сразу, — начал оправдываться Гена. — Кроме того, когда спорт вредил труду и учёбе?

Она не успела ему ничего ответить, потому что высказался я:

— Ну, видимо, как раз в нашем случае, точнее сказать, в моём. Ты, Ген, иди, я, наверное, задержусь. Свет, будет пару минут?

— Зачем ещё? — удивилась она.

— Как зачем? — парировал я. — Ты же студорг, тебе же важно из балбесов нормальных ребят делать. Так вот, я, кажется, готов!

— Чего вдруг? Карикатуры мои на тебя так подействовали?

— Не спорю, талантливо, но нет. У меня просто цель появилась, хочешь расскажу, какая?

— Мне это должно быть интересно?

— Ну, отчислят меня или нет — интересно же?

— Да, потому что ты своими результатами нам все показатели портишь. А если отчислят, то мы вообще на самое дно улетим.

Какие я там показатели Свете портил, я не знал и знать не очень-то хотел. Однако иногда планы партии и коллектива идут рука об руку с планами молодых спортсменов. Остаётся только все точки над «ё» поставить, и Света была как раз та, с кем я это мог сделать.

— Ну, это-то понятно, но я бы хотел обсудить этапы, как из меня человека будем делать. Мы можем поговорить об этом не на лестнице, а спокойно, где-нибудь ещё, в моей или в твоей комнате, например?

Светлана округлила глаза.

Я не оправдывался, не юлил, я просто шёл по её же скрипту.

Удивлён был и Гена. Он, обернувшись, направился вниз, зачем-то мне подмигнув напоследок.

— Ну, пойдём, будем думать про твой последний шанс! — произнесла она и пошла наверх, словно меня и не было, маня мой взгляд качающейся юбкой и стройностью вышагивающих по ступеням ног…

Глава 8

Обещание

Общага оживала, начиная свой шумный круговорот — вечернюю студенческую жизнь.

За окнами лестничных проёмов медленно гасло июньское небо, окрашенное в багряные тона заката. Внизу, в холле, кипела жизнь: хлопала входная дверь, скрипел турникет, пропускавший студентов одного за другим, гремели голоса — кто-то спорил о новом фильме «Пираты XX века», кто-то обсуждал завтрашний концерт в ДК «Октябрь».

Вахтёрша, сидя на своём боевом посту, недовольно покрикивала на опоздавших, но при этом умудрялась каждому сказать пару слов — то про передачу «В мире животных», то про свежий номер «Комсомольской правды». Она знала всех в лицо, помнила, кто из какого города приехал, и даже помнила, кто в каком кружке занимается.

А я стоял на лестнице и наблюдал за ней — за Светланой. Хмурая, светловолосая, в синем платьице в белый горошек, она шла, прижимая к груди папки с бумагами. Наверное, комсомольские отчеты или списки для завтрашнего субботника. Шестнадцать лет… Что с меня взять? Уровень гормонов другой, голова забита не тем чем надо. Но сейчас я понимал — надо брать себя в руки. Не хочу стать тем, кем стал Саша Медведев — раздолбаем, который предпочитает кратковременный комфорт вместо серьезных перспектив.

Она поднялась на третий этаж и остановилась у двери с номером «301». Достала ключ — не из сумки, не из кармана, а с шеи, где он висел на простой бечевке.

«Ну и ну…» — подумал я. — «У всех нормальных людей есть сумки, портфели, хоть какие-то карманы! А у неё — ключ на веревочке, как варежки у первоклашек. Может, с ней и правда что-то не так? Или это такой комсомольский максимализм — ничего лишнего, всё по-спартански?»

Комната оказалась удивительно чистой. Ни пылинки, ни соринки — будто не студенческое жильё, а образцово-показательный уголок из журнала «Работница». Две кровати с зелеными одеялами, точно такие же, как у нас в блоке, одна не застелена — видимо, соседка на практике. Алый линолеум на полу, посередине — стол с чернильными пятнами, а рядом один-единственный деревянный стул, явно доставшийся от какого-то списанного институтского имущества.

Мы разулись у входа. Я остался в носках, а Света надела клетчатые тапки на резиновой подошве.

— Ну, Саша, — начала она, садясь на кровать и жестом предлагая мне стул, — чем наш сегодняшний разговор будет отличаться от всех предыдущих?

Голос у неё был ровный, но в глазах читалось: «Опять ты со своими отговорками…»

— Слушай, — начал я, — ты, наверное, уже мозоль на языке натёрла, разговаривая со мной.

По её лицу я понял — попал в точку. Саша Медведев, судя по всему, вечно мямлил что-то невнятное, оправдывался, юлил. А тут — бац! — сам начал разговор.

— Но давай в последний раз и как в первый — всё по-честному, всё проговорим.

— Да, я устала с тобой биться, — вздохнула Света. — Тебе что в лоб, что по лбу — всё едино.

— Вот! Я как раз об этом. Свет, есть листочек и ручка?

— Зачем тебе?

— Записывать свои проблемы. А то, понимаешь ли, спортивная голова — много в ней не держится.

— Саш, ты себя вообще слышишь? — вспыхнула она. — Какая спортивная голова? Вон Гена Губанов — он спортсмен, нет-нет да и с дружинниками на патруль ходит. А ты? Ты просто за ним, как хвостик, волочишься!

Но, несмотря на гнев, она достала из ящика стола двойной тетрадный листок в клетку и синюю шариковую ручку «Союз».

«Ну что ж…» — подумал я. — «Значит, пора хвосту махать собакой.»

Я развернул листок и крупно написал:

«Я, Александр Медведев, обязуюсь отчислиться из Вороновского приборостроительного техникума по собственному желанию, если в течение месяца не исправлю ситуацию по следующим направлениям: »

Показал Светлане.

— Ну, какие у меня проблемы? Давай с главных!

— Как будто ты сам не знаешь? — она явно не верила в мою искренность.

— Ты говори, я записываю. Потом листок останется у тебя — как гарантия.

И на бумаге одна за другой появились проблемы Саши Медведева:

Успеваемость. Отставание по ключевым предметам, отказ от дополнительных занятий с преподавателями («А зачем? Родители договорятся…»).Посещаемость. Систематические прогулы, «свободное расписание» по собственному усмотрению. Социальная активность. Полное игнорирование общественной жизни: ни комсомольских собраний, ни стенгазет, ни помощи в организации «Агитбригады». Бытовые условия. Вечный бардак в комнате, уклонение от графиков уборки. Даже Гена, который в целом парень неплохой, начал перенимать мои дурные привычки.

— И самое главное, Саш, — Света посмотрела на меня строго, — ты же ни к чему не стремишься. Вот скажи мне честно: кем ты себя видишь через пять лет?

И что тут ответить идейной комсомолке? Что мечтаю стать космонавтом? Блин…

Я отложил ручку, подписал листок и поставил дату: 3 июня 1983 года.

— Короче, Свет, начну с конца. Себя на данном этапе я вижу спортсменом, потом — служба в армии, а после — работа в ДЮСШ или школе. Понял, что технарь — не моё.

Она хотела перебить, но я поднял руку:

— Дай договорить. Давай посмотрим на ситуацию со стороны: Саша Медведев с его родителями совершил ошибку. Его устроили в техникум, «выгнав» из школы, а все проблемы замазывались деньгами и связями. Не открыто, но все же.

По её взгляду я понял — попал в яблочко.

— Но, как ты верно заметила, спортсмен из меня пока никакой. Получается шахматная вилка: Саша не может учиться, потому что это «не его», но и пойти против воли родителей — тоже не может.

Я перевел дух.

— Торжественно клянусь: исправлю оценки, начну ходить на пары, в общественной жизни участвовать буду, бардак устраним. Но мне нужна твоя помощь.

— Какая ещё? — устало спросила Света.

— Мне как воздух нужна работа. Настоящая.

— А что ты умеешь?

— А разве на производствах не учат? Вот ты где работаешь?

— В цехе, намотчицей трансформаторов. Но тебя туда не возьмут — ты парень…

— И что? — удивился я.

— У девушек моторика лучше, пальцы тоньше. Для намотки — самое то.

— Слушай, не боги горшки обжигают. Поручись за меня, а?

— Ещё чего! Чтобы ты меня на весь цех опозорил?

— Погоди, мы же с самого начала решили начать по-новому! Давай так: дай мне один трансформатор — я потренируюсь. Неделя стажировки у тебя лично. И за эту неделю я по всем четырём пунктам прогресс покажу.

— Почему-то я не верю…

— Листок с моим отчислением у тебя уже есть.

— Зачем тебе работа? Родители же деньги высылают.

— Хочу не зависеть от родителей, — выдохнул я.

Она задумалась.

— Хорошо. В понедельник посмотрим.

— Да завтра же субботник! Завтра всё и увидишь! — я вскочил со стула. — Пока.

Когда я выходил, её взгляд был печальным. Она не верила. Но на столе лежал тот самый листок — последняя бумажка от Саши Медведева. Не бумажка — броня.

Внизу, у проходной, меня ждал Гена. Он стоял, разглядывая свежий номер стенгазеты «За инженерные кадры!», будто впервые её видел.

— Ну, поговорили? — спросил он.

— А ты чего не на секции?

— Подумал, что ты без меня дорогу не найдешь. И… — он запнулся. — И почувствовал, что ты не много удивлён, что у меня всё чуть получше с делами, да?

— Ген, давай забудем. Дела я свои поправлю. Прежнего Саши Медведева больше нет.

— Это я уже понял. — Он хмыкнул. — Ладно, пошли к Кузьмичу. Тренировка же.

Через двадцать минут спешной прогулки мы вошли во двор с деревянными грибками-песочницами, железными горками и шарами-паутинами, выкрашенными во все цвета радуги. Спортзал Фёдора Кузьмича располагался в подвале пятиэтажки, выделенной под спортивные нужды жилищным советом. Дверь в подвальное помещение зияла открытой пастью, обнажая крутую бетонную лестницу, уходящую вниз. Ни вывески, ни расписания — ничего из привычных атрибутов моей эпохи, кроме, пожалуй, того едва уловимого запаха пота, сырости и старого ковра, который ударил в нос, когда мы начали спускаться. Этот терпкий аромат, присущий всем подвальным спортзалам, висел в воздухе как тяжёлое одеяло.

Войдя, мы сразу окунулись в кипящую рабочую атмосферу. Гулкое эхо ударов тел о ковёр, приглушённые вскрики при бросках, где-то вдалеке бурчал знакомый хрипловатый голос Кузьмича — всё это смешивалось в единую симфонию борьбы. В тесном пространстве толпилась пёстрая компания: дети лет десяти, задорно кувыркающиеся у стенки, подростки с серьёзными лицами и взрослые мужчины с жилистыми руками. Все они, как и мы, сняли обувь у входа, так как полки для неё не предусмотрели и босыми ногами ступили на потертый ковёр.

Помещение напоминало узкий коридор — метров пять в ширину и длиной, пожалуй, во всю пятиэтажку. Пространство было хаотично поделено на зоны: здесь пара отрабатывает подсечки, там трое возятся в партере. Раздевалки в привычном понимании не существовало — просто одна кирпичная стена была утыкана гвоздями, вбитыми в деревянные дюбеля. На этих импровизированных вешалках висели поношенные пиджаки, футболки и пара школьных портфелей. Сумки же валялись прямо на ковре, который когда-то, судя по остаткам маркировки, был профессиональным борцовским покрытием, а теперь, обрезанный по размерам зала и натянутый на деревянные балки, напоминал жалкого калеку. Я носочком потрогал край ковра — под тонким слоем явственно прощупывались доски. Наверняка амортизатором служил — старый поролон.

Положив сумку на пол рядом с другими, я, как и Гена, начал переодеваться. Старые спортивные штаны, пиджак без пуговиц, подпоясанный полотенцем — вот я и одет. Оглядевшись, заметил, что окружающие были одеты не лучше: выцветшие футболки, штопанные шорты, растянутые треники. Лишь в углу выделялся паренёк лет двадцати в чёрном кимоно с жёлтым поясом — видимо, местная знаменитость. «Надо будет познакомиться», — мелькнула мысль.

— Ген, а туалет тут где? — спросил я, затягивая пояс.

— На первом этаже, во втором подъезде, сорок пятая квартира. Там баба Валя — за две копейки пускает, а если душ нужен, то ещё три.

— О, мелкобуржуазный элемент, — усмехнулся я.

— Летом без душа совсем худо, — парировал Гена, поправляя растянутый воротник майки. — А если приспичит, так и две копейки не деньги.

— Мы опоздали? — поинтересовался я, разминая шею.

— Не, после турниров всегда день свободной борьбы.

Дышать в подвале было нечем. Даже открытые настежь подвальные окошки не спасали — тяжёлый воздух был пропитан потом, пылью и чем-то ещё, отдающим металлом и сыростью. Народу набилось столько, что на крохотном пространстве нельзя было сделать и четырёх шагов, не наткнувшись на сцепленную в схватке пару.

— С чего начнём? — Гена потёр ладони, оглядывая зал.

— Давай с лёгкого разогрева и высвобождения от захватов, как на стадионе, — предложил я, чувствуя, как в груди разливается знакомое предвкушение борьбы.

В углу кто-то грохнулся на ковёр с глухим стуком, за ним последовал одобрительный смех. Где-то в соседнем помещении звенела цепь подвесной груши. И в этот самый миг я понял, я дома в мире настоящей борьбы — грубом, простом и бесконечно честном.

Всё как всегда: захваты, срывы, контрзахваты с постепенно наращиваемым темпом, пока на лице не появилась лёгкая испарина. Надо сказать, что первым «задышал» я. Поймал тяжёлое дыхание, требующее восстановления. Пальцы непривычно «горели» от пиджака Гены, и я даже вспомнил, что когда-то давно, когда боролся под куртку, заматывал их пластырем — тейпировал, так сказать, мелкие суставы.

— Выносливость из амнезии твоей там, случайно, не передалась? — подколол меня Гена, намекая на будущее.

— Был бы у меня выбор, взял золото, а туда возил бы доллары, — отшутился я.

— И про тебя бы написали в «Человек и закон»: «Фарцовщик из будущего пытался сбыть золото, но его уже ждал переодетый сотрудник милиции».

— Точно, вошёл бы в историю. Ну что, давай лёгкую бросковую: бросок ты, бросок я, без сопротивления? — предложил я, подавив смех.

Не успели мы сделать пару-тройку бросков, как тренер скомандовал:

— Время! Меняемся!

— О, а ты говорил — свободная, — удивился я.

— Видать, что-то после поездки изменилось. А мы всё-таки опоздали, — пожал плечами Гена.

И все начали расползаться по парам, почему-то избегая парня в чёрном кимоно. Не исключено, что он уже знаком с Сашей Медведевым, поэтому я решил просто подойти и предложить поработать.

Я шёл сквозь ковёр, и по мере моего приближения взгляд парня искал кого-то в толпе, несколько раз скользнув по мне. Его лицо выразило целую палитру чувств, когда он наконец понял, что только я решаюсь с ним работать. Это было уничижительное презрение. О да. Саша и этот боец определённо были знакомы.

Мы были примерно одного роста.

— Свободен? — спросил я.

— Нет, — холодно ответил тот.

Я нарочно повертел головой, делая вид, что ищу его спарринг-партнёра.

— У боксёров есть упражнение «бой с тенью», а у тебя, похоже, борьба с воздухом.

— Саш, чего тебе надо? Лучше с воздухом, чем с тобой! — выпалил он.

Черноволосый, хмурый, по национальности сложно сказать кто именно — какой-то метис. Но говорил без акцента. Вот что значит братство народов.

— Это потому что ты такой жёсткий или сам боишься об меня травмироваться? — спросил я.

— Ты у меня за всё время ни единого балла не забрал. Не тренировка — а нытьё какое-то от тебя постоянно. Ребята говорили, что ты в Тамбове снова позволил всем себя ковром вытирать.

Очень странный человечек. Тем более странно, что ребята не передали ему про конфликт с хулиганами — чтобы у паренька вообще диссонанс случился.

— Да и хрен с тобой, не хочешь работать — не надо. Подскажи, где куртку такую взял?

— Иди в задницу… — отмахнулся тот. — Трогать тебя противно, заскулишь опять.

— Так, парни! Почему не работаете? Дулат, Саш, давайте! — обратил на нашу пару внимание тренер.

— Фёдор Кузьмич, дайте мне другого соперника, а то Саша снова заплачет после первой же подсечки, — проворчал Дулат.

— Дулат, работайте тебе говорю! — повысил тон тренер.

— Угу. Дулат, работай, тебе говорят! — поддакнул я.

— Ну всё, Медведев. На этот раз я тебя навсегда на больничный отправлю!

— Хорошо же, отосплюсь хоть, — вздохнул я, улыбнувшись.

И всё началось!

Его захват словно удар влетел в мою грудь, цепко взяв левый ворот пиджака. Правая рука Дулата уже стремилась поймать мой правый рукав, но я убрал свою руку, мгновенно решив сделать срыв его удержания с отворота.

Борьба за захват — важнейшая вещь. Уходя с подготовленной комбинации соперника, бросок через бедро или плечо, я всё-таки проиграл захват правого рукава.

Он резко подкрутился под меня тазом, обхватив моё плечо своей рукой снизу, и рухнул на ковёр, чтобы запустить меня через себя броском через плечо. Этот парень был силён и агрессивен, да и весил килограммов на двадцать больше сегодняшнего меня. То, что я «полечу», стало очевидным, однако продолжение в партере зависело лишь от меня — ведь Дулат отдавал мне свою спину, которую я уже успел обнять левой, свободной рукой.

Падение на ковёр под весом соперника — дело наживное, но болезненное. Благо я рефлекторно выдохнул воздух и прижал подбородок к груди. Вероятно, мой соперник уже думал, что всё завершено, однако для него всё только начиналось. Ведь я был за спиной и уже заправлял свои стопы пятками в пах, обнимая ногами его корпус.

«Когда там в спортивном САМБО удушающие запретили? В 1970-м, наверное. Но Дулат-то в чёрном кимоно с жёлтым поясом — значит, паренёк дзюдоист. Лови же, друг, привет из далёкой Японии!»

«Хадака-дзимэ» — по-японски, «мата-леао» — по-бразильски, «удушающий предплечьем сзади» — по-русски.

«Душить по-русски — значит жить без камня в сердце и душе своей!» — вспомнилась переделанная песня, когда мой захват стискивался на шее «жёлтого пояса», который никак не желал стучать.

Он даже не знал, как защищаться от удушения курткой, поэтому его пальцы пытались отжать мой локоть, опуская его ниже. Однако моя вторая рука уже заперла его затылок, делая замок на бицепсе не взламываемым.

Точка невозврата — отсюда не вылазят. Честно говоря, я думал, что он постучит, но вместо этого услышал лишь хрип.

«Капец! Желтопоясник выбрал сон вместо сдачи. Ну и что с ним теперь делать, блин?»

Глава 9

Сон на ковре и тренажер на дом

Известно, что делать — пробуждать упрямца!

У бразильцев даже есть такое выражение: «Засыпай или стучи, как сучка». Это про терпение боли и удушающих приёмов. Ну, попался ты в «удушку», проиграл позицию — постучи два раза по плечу партнёра, и схватка начнётся заново. Но нет же, надо из принципа, из последних сил пытаться выкрутиться! Хотя в этом случае ситуация была немного иной — Дулат просто не поверил, что такой «задохлик», как Саша Медведев, сможет его задушить.

Сюрприз-сюрприз. Саша очень скоро сможет — дайте только форму набрать.

Я встал, выкарабкавшись из-под Дулата, подошёл к его ногам и приподнял их до уровня пояса, слегка потряхивая.

— Что у вас случилось⁈ — повысил голос тренер, отвлёкшийся на другую группу и, видимо, не заметивший моей недавней победоносной позиции.

— Фёдор Кузьмич, здоровый сон! — выпалил я, удерживая ноги соперника. — Дулат, видимо, забыл постучать.

— Так! — выдохнул тренер, подбегая к моему «уснувшему» оппоненту. — Опусти ноги! Дайте воды!

Фёдор Кузьмич перевернул Дулата на бок, поддерживая его голову — наверное, чтобы язык не запал. Хотя язык — это мышца, он не может «запасть» даже при эпилептическом припадке. Тут тренер ошибался, но поправлять его я не стал.

Если бы это был нокаут, с возможной гематомой в мозгу — тогда да, переворот на бок был бы оправдан. Но в таком случае я бы и ноги ему не поднимал. А тут — обычное «усыпление» из-за пережатия сонных артерий — медицинское название их я, хоть убей, не помнил.

Я отошёл в сторону и заметил у стены зелёную бутылку «Боржоми» с длинным, почти водочным горлышком. Схватил её и бегом к тренеру.

Бутыль с потёртой этикеткой «Минеральные воды Грузии» была заткнута пробкой. Вряд ли там была минералка — скорее, кто-то из ребят просто налил туда воду.

— Тренер! — позвал я, протягивая ему бутылку.

Фёдор Кузьмич откупорил её и плеснул водой на лицо Дулата.

И тут произошло неожиданное.

Очнувшись, Дулат, ещё не до конца пришедший в себя, перевернулся на живот, схватил тренера за штаны и потянул на себя. Тот, от неожиданности, плюхнулся на спину, даже не сопротивляясь. А Дулат уже «пошёл» в боковую позицию и начал искать руку Кузьмича, чтобы забрать узел локтя.

— Дулат! Блин, Дулат! Это я! — повторял тренер, и на его усатом лице расплылась улыбка.

Кузьмич сцепил кисти в замок, чтобы не дать сломать себе руку, и залился смехом. Ребята вокруг тоже засмеялись. Дулат, видимо, решил, что всё ещё в схватке, и инстинктивно атаковал. Такое бывает — проснёшься после «отключки» и первые секунды не понимаешь, где ты и что происходит. А бойцовские рефлексы — штука серьёзная.

Чтобы прекратить этот цирк, я подошёл к Дулату и дважды хлопнул его по спине. Только тогда дзюдоист остановился, огляделся и наконец полностью пришёл в себя. Он смотрел сверху вниз на улыбающегося тренера, слышал смех товарищей и, видимо, никак не мог сообразить, что только что произошло.

— Давай-ка посиди, отдохни немного, — посоветовал ему Фёдор Кузьмич.

Дулат встал и, всё ещё растерянный, побрёл к стене зала, явно не понимая, как очутился в такой ситуации.

— Чего встали? Тренируемся! Бывает и такое! — скомандовал тренер.

Я поймал взгляд Гены и подошёл к нему.

— Офигеть, Саш… Как? — спросил он.

— А! Взял контрпозицию после ошибки соперника с последующей реализацией удушающего.

— Ты откуда этот протокольный язык взял? Милиционер в поезде покусал?

— Главное, чтобы не облизнул, — пошутил я, и мы продолжили тренировку.

Дело шло к вечеру. За окнами подвального клуба уже сгущались сумерки.

Постепенно зал пустел — ребята расходились по домам. Остались только те, кого я уже видел в поезде. Дулата, кстати, среди них не было — видимо, ушёл.

Тренер собрал нас, сел у стены, а мы расселись полукругом.

— Парни, у меня новость, — начал он. — Вы только приехали, но послезавтра в Воронеже — кубок по дзюдо. Можно съездить, посмотреть схватки, а завтра поучаствовать в предсоревновательной тренировке у моего друга в зале. Кто хочет?

Ребята оживлённо закивали. Тренер обвёл взглядом всех, потом остановился на мне.

— Тренер… — начал я. — Я студоргу обещал на субботник прийти. Но очень хотелось бы поехать.

— Успеешь! — толкнул меня в плечо Генка. — Субботник утром, а до Воронежа всего пятьдесят километров.

— Тогда я в теме!

Моя фраза вызвала всеобщий смех. Видимо, словосочетание «в теме» для них звучало как «многочлен» для третьеклассника.

Тренер улыбнулся и заключил:

— Тогда на вечерней электричке и поедем!

В общежитие мы возвращались поздно. Вечер пятницы оживил улицы — повсюду гуляла молодежь, к которой я теперь снова относился. Парочки, группы… Проходя мимо парка, слышалась гитара, какой-то мужской голос хрипел, подражая Высоцкому, про то, что он не любит, когда стреляют в спину, и также против выстрелов в упор.

Из окон домов доносилась музыка. Я уловил знакомые ноты — про его дельтаплан пел Леонтьев.

Тёплый воздух доносил до ноздрей запах свежего пива. И правда — на другой стороне улицы стояла жёлтая бочка с недвусмысленным названием «ПИВО», у которой толпились работяги, попивая из больших стеклянных кружек то самое.

— Что, по одной? — вдруг предложил Гена.

— Я бы рад, но пиво негативно влияет на мускулатуру и мозг, а мне форму набирать. Тебя не ограничиваю, — отказался я.

— Раньше ты такого категоричного мнения не был, — продолжил Гена. — Ну тогда и я не буду.

— Правильно, в целом, — выдохнул я, молча вспоминая, что совсем скоро, годика через два, генсек сменится, и начнётся всенародная борьба с алкоголем, что не поможет, а даже ещё усугубит общую ситуацию. Вместо легального придёт нелегальное и запрещённое. Самогон, наркомания, массовые недовольства… Следующего секретаря назовут Минеральным секретарём, а позже — Меченым.

Повисшую паузу я заполнил предложением:

— Давай я форму наберу, и тогда отметим по чуть-чуть?

— Когда это ещё будет, — вздохнул Гена.

— Скоро, Ген, скоро! Давай сегодня по гречке «ударим»?

— Давай! — вздохнув, согласился товарищ. — Ты завтра серьёзно собрался на субботник?

— Собрался, — кивнул я.

— Дела… — протянул Гена.

Подходя к общежитию, мы невольно встали в очередь — почему-то все пытались попасть внутрь именно сейчас.

— Успели до двадцати трёх, а то бы закрылось, — прокомментировал Гена.

— А как ты хотел пиво попить, если до 23:00? — спросил я.

— Далее тариф через шоколадку. Ну или лезть с тыла по трубе в окно через Мухтарыча.

— Под пивом карабкаться куда-то — такое себе. Что за Мухтарыч?

— Армен Мухатарян, второй этаж, 205 комната, двадцать пять копеек вход через окно после полуночи.

— Серьёзный бизнес, — улыбнулся я.

— Бизнес? — не понял Гена.

— От английского «бизи» — занят, типа коммерческая деятельность, — перевёл я.

— Бизи, — усмехнулся Гена, смотря в начало очереди.

А я вспомнил неприятное, вспомнил время, в котором понравится ребятам типа Лара и его компании, да и озвученный Мухтарыч найдёт чем заняться. А видимо нам — как будущим инженерам, придётся чинить радиоприёмники и магнитолы в автомобилях с телевизорами, которые никогда не переведутся. Чинить в новоиспечённых салонах, куда будут ездить все, и бандиты, и менты, а директором будет кто-то типа Мухатаряна.

— Эй, здравствуй, брат, как сам? — послышался голос из-за спины.

И мы обернулись. За нами стоял невысокий лысоватый кругленький чернявый паренёк с широким носом и маленькими глазками. Из-под расстёгнутой рубахи виднелся чёрноватый подшёрсток, который молодой человек начинал брить в районе шеи и линии носа.

— Здорова, Армен, — подал ему руку Гена.

— Здорова-здорова, — пожали ему руку в ответ.

— Привет, — улыбнулся я.

— Саша, дорогой! Когда два рубля отдашь? — спросил у меня Армен.

«Накликали, походу, горе-коммерсанта…»

— А я у тебя занимал? — уточнил я.

— Конечно, на прошлой неделе, через моё окно ходил.

— Восемь раз на прошлой неделе? — спросил я, бегло подсчитав.

— Ну да, пять на той, три на этой.

Я похлопал по карманам, извлекая ту самую мятую пятёрку ещё с поезда.

— У тебя трёшка будет сдачи? — спросил, протягивая будущему коммерсанту бумажку.

— Конечно будет, брат, — и Армен достал из своего кармана пачку рублёвых купюр и отсчитал мне трёшку. — Заходи, если что, я тебе всегда рад.

— Нет, думаю, больше не понадобится, — помотал я головой.

— Весь год надобилось, а больше нет? Не поверю никогда, — заулыбался Армен. — Я тебе даже как постоянному могу скидку делать!

— А чего раньше не делал? — вмешался Гена.

— Ситуация изменилась, Саша Медведев долги начал отдавать, праздник просто! — улыбнулся тот в ответ.

Мы больше не общались с молодым коммерсантом, проходя через турникет в общежитие, но и должником ему быть я не хотел. Пускай вход и был нелегальным, но с такими людьми лучше не иметь ничего общего.

В общаге царила тишина, комендантский час действовал вовсю. А я шёл наверх по лестнице, думая о своём.

— Можно было его на три буквы послать, если ты не планируешь больше через его окно ходить, — начал разговор Гена.

— Можно было, — кивнул я. — Но я другой человек, и должником всяким упырям быть не хочу.

— Хм… — протянул товарищ.

— Так стоп, я тут многим должен? — вдруг осенило меня.

— Я за тобой не шибко-то следил. Не могу сказать, но знаю, что занимал, да.

— Ну и зачем? Мы же мажоры! У нас же деньги родители присылали.

— В первые две недели они ещё есть, а потом, как говорится, кончались, — резюмировал мой собеседник.

— Медведев, Медведев… — проговорил я, подходя к триста тринадцатой двери, вытаскивая ключ и вставляя его в замок.

Выходило так, что Саша был большой проблемой в первую очередь именно для себя. Ладно, вводные, конечно, не самые лучшие, но всё можно исправить, если планомерно с этим работать.

Кровать на пружинах с ватным матрасом, покрытая простынёй, оказалась несказанно удобнее полки в поезде. Я накрылся ватным одеялом, облачённым в ситцевый голубоватый пододеяльник с ромбовидным отверстием посередине, и закрыл глаза.

Повернувшись на бок и подбив подушку, я попытался уснуть, хотя было непривычно из-за скрипа пружин при каждом движении. Ну ничего, завтра раздобуду машинное масло и смажу всё это дело.

Однако просто перейти в утро не получилось. Я даже уснул ненадолго, но ночью в дверь тихо и настойчиво постучали. За окном было темно и тихо. Стук повторился.

Не одеваясь, в одних трусах и майке, я направился к двери и не спеша повернул чёрную барашку замка.

— О, Саш, а Гену позови, — зашептали мне в лицо.

Передо мной стояли две невысокие стройные девочки — рыженькая и светленькая. Ослепительно юны — как раз моего нынешнего возраста. Обе в клетчатых халатиках, на ногах такие же клетчатые тапочки. Улыбчивые, задорные и без всяческой косметики и уж тем более без новомодных среди молодёжи моего времени сделанных утиных губ. Вот только в этом времени возраст так называемого полового согласия с восемнадцати, а не с шестнадцати. И надо с этим делом поаккуратней. Опять же в СССР нет секса, а есть любовь…

— И вам доброй ночи, — произнёс я и зашёл внутрь, жестом приглашая их следом, позвав товарища по комнате. — Ген, к тебе пришли.

— А? — не понял он спросонья, смотря то на меня, то на девиц.

— Ген, пойдём, там на пятом этаже ребята собираются — гитара, пиво…

— Ночь же, заведующая задницы нам надерёт? — высказался Гена.

— Не надерёт, мы матрасами окно и дверь завешаем, — запротестовала рыженькая.

— Это… — произнёс Гена, глядя на меня, потом на девчонок. — А Саню?

— Мальчики, ну это же у Витьки будет «Перекрёст». А Витка Сашу после последнего случая видеть не хочет. Так что, Саш, без обид?

— Да какие обиды. Идите, отдохните там за меня, — пожав плечами, ответил я.

Конечно, было интересно, что такого Саша Медведев сделал Вите Перекрёсту, что его больше не зовут на пятый этаж. Но посиделки с гитарой, скорее всего, затянутся до утра, а утром — субботник, потом поездка… Будь я шестнадцатилетним раздолбаем, рванул бы наверх, даже если там не рады. Наладил бы отношения. Но моя цель выше сиюминутных радостей. Это как построить коммунизм в одном отдельно взятом теле.

А сон должен быть обязательно в тёмное время суток — мелатонин сам себя не выделит. Именно со сна и питания начинается режим спортсмена.

— Точно всё нормально? — спросил Гена.

— Да-да, не парься! — буркнул я.

— Что? — переспросил он.

— Не волнуйся, говорю. Я хоть посплю нормально.

Гена ушёл с перешёптывающимися девушками, прикрыв за собой дверь. Я честно попытался переместиться в завтрашний день, но, как и в поезде с проводницей, которая нарочно меня проигнорировала, отношение к «бывшему» Саше Медведеву меня смутило.

«Решать, так решать…» — подумал я.

Приподнявшись с постели, ткнул ноги в тапочки, накинул штаны — не в трусах же идти — и сделал шаг к двери. Как раз в этот момент в неё снова постучали.

— Открыто, — сказал я, замерши на полпути.

Дверь отворилась. Передо мной стояла Светлана — в строгом синем платье в белый горошек, подол ниже колен, туфлях и с чёрной сумочкой.

— О, привет, — удивился я.

— Зайду? — спросила она.

Я кивнул, включил свет и пропустил гостью в комнату.

— Ты один? А Гена где?

— У тебя к Гене вопрос какой-то? — парировал я, чтобы не врать про девочек в халатиках.

— Нет, Саш, я именно к тебе, — решительно проговорила она.

— Ну заходи, буду рад. Чай согреть? — спросил я машинально. В прошлой жизни меня не зря звали «чайным мастером», но здесь ещё предстояло обзавестись своим чайником.

— Нет, я ненадолго.

— Добро.

Я зашёл в комнату, подошёл к своей кровати, в два движения заправил одеяло, ловко сложив его пополам в воздухе и жестом предложил Свете присесть. Затем так же аккуратно привёл в порядок Генкину кровать — чтобы не выглядеть окончательным неряхой перед ночной гостьей.

— Смотри, — сказала Света, открывая сумку и доставая маленькую железную коробочку.

— Что это? — поспешил с вопросом я.

— Саша, дурака не валяй, — серьёзно ответила она.

Затем она вытащила моток тонкой медной проволоки и листок с цифрами, сложив всё это на стол.

— Вот количество витков для этого трансформатора. Делай так, чтобы виток к витку ложился. Между рядами наматывай лакоткань. — Она ткнула пальцем в формулу, потом положила на стол катушку с жёлтой лентой.

— А, это… тренажёр для намотки трансформаторов? — догадался я.

— Неплохо для студента первого курса Вороновского приборостроительного техникума, — усмехнулась она. — Витки должны быть ровными, без нахлёстов. Объяснять, почему?

— Нет, Свет, не надо. Спасибо.

— Тренируйся пока на этом. Как навык появится — на стажировку тебя поведу. Если начальник бригады одобрит, возьмём в штат. Будешь первым парнем среди намотчиков. Понимаешь, почему там только девушки?

— Точность мелкой моторики, педантичность в подсчёте витков, собранность, — ответил я.

— Именно. Тренируйся. И помни: ты мне обещал стать человеком!

— Помню, Свет. Спасибо за шанс! — сказал я, вставая, когда гостья поднялась.

Вот дела…

Я разглядывал набор «юного намотчика», даже не подозревал, что такие были, то есть есть. Светлана вышла, строго держа осанку. В её походке чувствовались воля и усталость. «Гвозди бы делать из этих людей — не было б в мире крепче гвоздей». Видимо, она только освободилась после вечерней смены.

Я снова остался один. Взглянув на стол с трансформатором, вздохнул. В электрике Саша Медведев меня переплюнул — я в этом не разбирался от слова «совсем». Но не боги горшки обжигают.

— Нет! — потряс я головой.

Сегодня я не усну, пока не узнаю, почему Витя Перекрёст не хочет видеть Сашу Медведева.

Выйдя в коридор, я закрыл дверь на ключ и направился на пятый этаж — искать комнату, из-за которой должен был доноситься приглушённый весёлый шум.

Глава 10

Чисто мужские дела

Сердце в груди бешено колотилось.

Я добрался сюда быстрее, чем планировал, легко взбежав по лестнице с третьего на пятый. На пустующем и тихом этаже, где уже были выключены коридорные лампочки, дверь тусовщиков я нашёл без особых помех. Комната «512» была закрыта, но из щели в дверном проёме еле-еле пробивался жёлтый свет и слышался приглушённый смех, словно исходящий откуда-то издалека. Я замер, прислушиваясь — гитара, звон посуды, чей-то голос тянет: «Восьмиклассница-а-а…»

Вот сюда-то меня и не звали. Я встряхнул руки, восстанавливая дыхание, поправил волосы пальцами и постучал.

Смех внутри оборвался.

— Кто? — раздался мужской басящий голос.

— Свои… — буркнул я, и через полминутки дверь распахнулась.

На пороге показался крепкого телосложения парень — высокий и плечистый, коротко стриженный темноволосый, с руками, что моя нога. Одет в клетчатую рубаху и треники, с огромными босыми стопами, размера сорок шестого, наверное. Он увидел меня, и его лицо искривилось мимикой презрения.

Судя по всему, это и есть Витя Перекрест.

— Чего надо? — спросил он, выглядывая в коридор, словно ожидая увидеть кого-то ещё.

— Шоколада, — в тон ответил я. — Разговор есть, выйди, пожалуйста.

— Тебе финика под глазом с того раза мало было⁈

— Одними финиками сыт не будешь, пойдём, говорю, поболтаем, — продолжил я.

— Ты чего, косолапый, уже выпил и решил за добавочными тумаками сюда прийти?

Косолапый? А… это он про мою фамилию.

— Добавки не понадобится, — уверил я его, направляясь на лестницу.

— Я чёт не понял, ты чего такой смелый⁈ — спросил у меня Витя, догоняя меня на полпути, развернув меня за плечо к себе лицом.

— Простудишься, — глянул я на его ноги, — Надень что-нибудь.

— А, ты ещё и зубоскалишь⁈.. — он не продолжил, а с силой ткнул меня правым кулаком в подбородок.

Стена между комнатами приняла моё новое тело, а в глазах на мгновение помутилось. Это, конечно, не был удар Димы-боксёра, но масса верзилы тоже была опасным оружием.

— Я тебя ещё раз на своём этаже увижу — не обессудь! — пообещал Витя и, уже развернувшись, собирался уходить, но я и не планировал заканчивать разговор.

— Бьёшь, как сучка! — выдохнул я с пола.

— Чо⁈ — не понял Витя и обернулся, шагнув ко мне.

И я бросился ему в ноги. Конечно, такую машину я вверх не выдерну, но зацепом за переднюю ногу свалю. Моя нога обвила ближайшую ногу Вити и, согнувшись в колене, осела на крашеное дерево пола. Дзюдоистское «ко сото гакэ» как доктор прописал. А я, чтобы не терять мгновений, заскочил на только что упавшее тело и занял верхнюю позицию на груди у соперника. Посмотрим, куда ты у меня из фул-маунта денешься!

— Ты чего⁈ — взревел Перекрест.

На таких тонах разговор не пойдёт, и я для профилактики хлопнул ладонью верзилу пару раз по лицу — с левой и с правой руки.

— Успокойся! — потребовал я.

— Слезь, сука!

И ещё пару раз! Мои ладошки прижгли скуластое лицо Вити Перекреста.

— Успокоился, или мне кулаками продолжить? — снова спросил я.

— Слезь, убью!

Ничего себе выбор. Теперь точно не слезу. И ещё пара пощёчин прилетела в голову Виктора.

Да, он был больше, но без знания партерной борьбы из занятой позиции хрен выберешься — даже у дохлого Саши Медведева.

— Успокоился? — повторил я в третий раз это слово.

— Да! — выдохнул Виктор.

— Слезу, если не будешь кулаками махать? — спросил я.

— Слезай, не буду! — согласился он.

— Точно?

— Да, точно! — уверил Виктор.

И я, поверив этому, встал, протягивая Вите руку.

— Чего тебе надо-то, а⁈ — не принял руку помощи Виктор.

— Поговорить, я же сразу тебе сказал, а ты в штыки, — пожал я плечами.

— О чём нам с тобой говорить?

— Ну теперь точно есть «о чём». Напомни, что у нас с тобой за тёрки, а то я, представляешь, головой ударился о ковёр и забыл много чего.

— Не вешай мне лапшу на уши, — произнёс Витя, приподнимаясь на корточках, и его шатнуло на стену — видимо, пощёчины потревожили мозг.

— Не, серьёзно, — произнёс я, садясь напротив на корточки. — Я ничего не помню, а тут мне говорят, что у нас с тобой неровно что-то. Думал, расскажешь, а ты сразу бить.

Я потёр челюсть — она чёт заболела, и, походу, я ещё и губу прикусил.

— Ты мне тапки должен! — немного опомнившись, сказал Виктор.

— Тапки? — удивился я.

— Тапки, которые по пьяни в сортире утопил и потом мне мокрыми на порог поставил.

— Когда это было?

— В прошлую пятницу.

— Блин, мужик! Извини, я прям не помню этого! Короче, с меня новые тапки и пара пива. Ты какое пьёшь? — покачал я головой. Теперь всё становилось понятно.

— Жигулёвское.

— Добро! Жигулёвское, я проставлюсь, и между нами всё в норме? — спросил и увидел, как лицо Вити снова кривится, поэтому переспросил: — Или что-то ещё не так?

— Про тапки вся общага в курсе. Тогда все скажут, что меня пивом можно купить.

— А, понял, репутация. Короче, вот предложение: все же знают, что ты мне в глаз дал?

— Ну.

— Ну вот! Я тебе при всех новые тапки подарю и даже извинюсь! Ситуация глупая, надо сказать. Мы жмём руки, и ты говоришь, что всё в норме, а? Идёт?

— Я чего-то не понимаю — тебе это зачем? — удивился Виктор. Для него было невдомёк, зачем идти на мировую, если по сути выиграл бой.

— Исправляю ошибки прошлого. И это… не знаешь, где новые тапки купить?

— В хозяйственном, только он завтра до трёх работает.

— Успею! Завтра тапки, а пиво по приезду, как вернусь с турнира, — подытожил я.

— Идёт, — кивнул Перекрест, поднимаясь во весь свой рост. Я сделал то же самое.

— Тренируешься? — спросил я.

— Ну так, культуризмом чуть-чуть, — поскромничал Перекрест.

— Ничего себе «чуть-чуть», — похвалил я его завуалированно.

Грудная и плечи были проработаны на отлично, руки тоже, а вот шея отставала. Отставали и ноги.

— Приходи во дворец спорта, дам пару советов, — ответил он.

— Да не, мне бы в своих видах спорта разобраться. Ну, до завтра? — улыбнулся я и снова протянул Перекресту руку.

Рукопожатие наконец-то состоялось, и я направился с чувством выполненного долга обратно на третий этаж. Спать не хотелось, но у меня на столе был целый трансформатор с катушкой меди. Думаю, эта штука сработает лучше таблеток мелатонина — тем более в этом времени их ещё не придумали.

Вернувшись в комнату и включив свет, я уселся за стол разглядывая катушку трансформатора. Медная проволока блестела при свете лампы, как змеиная кожа. Вспомнились слова Светланы: «Виток к витку, без нахлёстов».

— Чёрт, да я ж ни хрена не смыслю в этом, — пробормотал я, но руки сами начали движение.

Пальцы словно бы помнили-то, чего не знал мозг. Проволока ложилась ровными рядами, будто сама выбирала путь. Странное чувство — будто кто-то водил моими руками. Может, у Саши Медведева талант к этому? Хотя я к таким вещам относился скептически, с первого курса пединститута нам вдалбливали «основа прогресса упражняемость».

За окном завывал ветер. Где-то после в районе часа ночи я закончил, поставил катушку на стол и плюхнулся на кровать. Глаза слипались, мелкая моторика перегрузила нервную систему и хотелось спать, но в голове вертелось:

«Завтра субботник. Потом — хозяйственный. Тапки. Пиво. Мир с Витей. Турнир в Воронеже».

Последнее, что запомнил перед сном — холодный металл каркаса кровати под пальцами, которые я сунул под матрац для удобства.

Утро встретило меня серым небом и пронизывающим ветром. Гена припёрся поздно и тоже почти не спал, в результате мы оба вышли на субботник словно Зомби. Вся общага копошилась во дворе общежития: девчонки с граблями, пацаны таскали мусор в деревянных носилках. Витя с компанией грузили в грузовик старые доски. Увидев меня, он хмыкнул и еле заметно кивнул.

Точно, надо успеть до трёх!

Работали молча. Я копал канаву под новые толи кусты, толи деревья, которые должны были привезти какие-то натуралисты, но их как-то не наблюдалось. Генка с со компанией таскал тяжести. Иногда наши взгляды с Перекрестом пересекались — он хмурился, для вида наверное, я отворачивался, чтобы поддерживать легенду ссоры.

К обеду всё завершилось победой трудящихся студентов. О чём весело объявила Зав общежития, крикнув: «Всё ребят, все молодцы, на сегодня все свободны!» — и народ потёк обратно в общагу. День конечно будет не солнечный, но студенты переоденутся и найдут чем себя развлечь. Я отряхнул руки, и вернув копательный инструмент в подвал, потопал в магазин.

Магазин «Умелые руки» оказался небольшим цокольным помещением у подножья пятиэтажного здания, совсем не далеко.

Дверь из железа и стекла заела и пришлось толкнуть её плечом. Попав внутрь я почувствовал запах, как в гараже у деда: машинное масло, резина, пыль и что-то кисловатое.

А за прилавком, облокотившись локтями на стеклянную витрину со всякой всячиной, сидела тётка лет пятидесяти в выцветшем синем халате. На груди — золотисто-красный, гербатый, значок «Отличник советской торговли», но вид у неё был, будто последние двадцать лет она только тем и занималась, что отлично ненавидела покупателей.

— Доброго дня! — поздоровался я, — Мужские тапки есть?

— Сорок третий размер остался, — буркнула она, тыча пальцем в товар под стеклом.

— Надо сорок шестой. — покачал я головой.

Тётка фыркнула, полезла под прилавок и вытащила, почти швырнула передо мной открытую серую картонную коробку, с надписью «брак». Тапки внутри были клетчатые, коричневые, в зелёную клеточку.

— Они с браком. Без примерки. Возврату не подлежат, два рубля. — отрезала она.

— Ладно, беру. — проговорил я, отдавая два рубля за уценённый товар.

У тапочек слегка отслаивалась подошва, но делать нечего, я сунул их под мышку и побрёл в общагу.

Небо хмурилось, а я наслаждался свежим воздухом не засорённым CO2, у природы как известно нет плохой погоды, а к одному и тому же событию можно относится кардинально по разному. Но сюрпризом было то что, Света встретила меня на проходной. Искала меня что ли?

— О Саша ты куда пропал? — спросила она сходу.

— В магазин ходил, а что? — ответил я.

— Я про трансформатор, получилось что-нибудь? — в её взгляде мелькнул скепсис, скорее всего, она знала о том, что на пятом этаже этой ночью была гулянка.

— Вроде да, могу показать, он в комнате. — ответил я.

— Ну пошли, — согласилась она, — Ты кстати сегодня был молодец, не отлынивал даже.

— Ну, ямы под невидимые деревья копать не много ума надо. — пошутил я.

— Что это у тебя? — Света посмотрела на тапки вложенные друг в друга у меня под мышкой.

— Да, тапки, новые, которые я Перекресту испортил. — без задней мысли сообщил я.

— Саш, если он тебя заставляет, то ты не должен ему ничего отдавать! — сурово произнесла она, только скажи и управу я на него найду.

Ути моя защитница. Далеко пойдёшь по комсомольской и партийной линии, если не съедят за излишнюю правильность.

— Он не заставляет. Это чисто наша мужская проблема. — ответил я, — Только они бракованные. Не знаешь есть у кого-нибудь нитка с иголкой?

— Ты сам будешь шить? — удивилась она, кивнув.

— Сам конечно, а что?

— Я тебя прям не узнаю. — смутилась девушка.

— Просто после ночи с трансформатором в руках моторика возросла, теперь я могу холсты вышивать и крестиком тоже. — пошутил я в стиле Матроскина из Простоквашино.

— Ну-ну. — не поверила она, однако, как только мы поднялись к моей комнате, сказала, — Я щаз.

И пошла к себе.

Я зашёл и разулся, Гены в комнате не было, он куда-то делся сразу после субботника. И не успел я перевести дух Света постучалась в мою комнату. Она вошла держа в руках чёрные нитки и большую иглу с напёрстком. Инвентарь швеи положив на стол, девушка взяла в руки намотанный мной трансформатор. Приглядываясь вращая его в руках.

— Плохо Саш. Надо перемотать, тут и тут брак, и где изоляция между первым и вторым слоем? Давай тренируйся больше! — выдала она наконец.

— Спасибо. И за критику и за нитки. — кивнул я ей.

— Не за что. — в ответ улыбнулась она, по выражению лица будучи удовлетворённой моим ответом.

Света покинула мою комнату, а я взял нитку и сложив её в несколько слоёв, вдел в игольчатое ушко, благо, то было большое. И пускай моя армия была очень уж давно, а у Саши её вообще не было, дело с починкой тапок пошло достаточно бодро, а через пол часа я уже имел в руках годную для подарка обувь. Осталось вручить её прилюдно и можно собираться в Воронеж.

Бросив взгляд на плохо намотанный трансформатор я выдохнул воздух и направился исправлять репутацию Перекреста и Саши Медведева заодно. Попутно придумав «утку» в которую все поверят, которая впрочем могла быть и правдой, просто ситуация сама по себе не логичная, как это взять и утопить тапочки в туалете? Это же надо специально сделать. Или всё и правда больше походило на глупый розыгрыш.

Поднявшись на пятый этаж я подошёл к 512той комнате и хотел было постучать, но дверь открылась от моего прикосновения. Войдя на порог я встретил множество направленных на меня глаз, на столе стоял чайник, а вокруг чайника стояли чашки, однако пахло в комнате отнюдь не чаем, а кое чем покрепче.

Кое что покрепче стояло под столом, в виде пустых зелёных бутылок (их вероятно не успели спрятать от посторонних глаз), с жёлтыми этикетками, и легендарными тремя цифрами 777. Портвейн, в простонародье бормотуха из семейства коньковых.

Был тут и Витя Перекрест, и Гена, и вчерашние девушки, еще парочка ребят, которых я в своей новой жизни еще не знал.

— Приятного чаепития рабочим и студентам! — поздоровался я.

И чтобы тишина с напряжением не подвисла слишком уж надолго, пока все смотрят как на моё появление отреагирует Перекрест, я продолжил:

— Вить, короче! По твоим тапкам, это пьяная шутка была, я их не в туалете утопил, что как ты понимаешь почти невозможно, а тупо намочил в раковине, ради хохмы. Понятно что осадочек останется, а те тапки ты носить уже не будешь. Поэтому держи новые, так сказать с извинениями за неудачную шутку. За которую я уже получил, кстати.

С этими словами я потянулся и положил новые тапки на стол.

— Не ношенные. Еще магазином пахнут! И это, с меня пиво в следующую субботу, посидим посмеёмся вместе.

Под молчание тусовки Витя приподнялся и хмуро сделал пару шагов ко мне.

— Да, что был ото было, проехали! — произнёс он и пожал мне руку, добавив, — Чая будешь?

— Не, не буду, такой чай на мускулатуру пагубно влияет. — ответил я. Обещанное пиво тоже, конечно влияет, но его я уже обещал.

И напряжение в воздухе сразу сошло на «нет».

Зазвучали шутки про то «что кто не курит и не пьёт тот здоровеньким помрёт», но я улыбнувшись повернулся и вышел, дружелюбно махнув всем рукой, мол «бывайте».

Слишком много было искушений для молодого ума Саши Медведева, теперь понятно, почему он не прогрессировал. А я хоть снова убейте мня автобусом, его ошибок повторять не собираюсь. Я шёл по коридорам и думал, что поступаю правильно во всём, на мгновение даже закралась мысль может это и не прошлое в привычном его понимании, а альтернативная реальность, может тут и не будет никакого распада Союза, никогда не будет войн за независимость и СССР спрогрессирует к моему 2025 году в прогрессивную космическую державу? И впереди планеты всей будет нести счастье людям под красными флагами.

Душнить прилюдно не хотелось, но, походу, Гена выбрал не сборы выходного дня с клубом друга Кузьмича, а посиделки с компанией ребят. А если я уезжаю, то и комната будет в полном его распоряжении — если что-нибудь срастётся с рыженькой или светленькой из девчонок.

А значит, я еду без него, но с командой. Спустившись на свой этаж, я заглянул в комнату, чтобы взять полотенце и посетить душевую, а после вернулся и начал собираться.

Пиджак, штаны, пояс, шорты на всякий случай, полотенце само собой, и трансформатор с инструкцией, как его надо мотать, — вот и все сборы. Деньги — рубль с мелочью, паспорт — всё вроде. Так, сотовых же нет, надо будет обзавестись часами. Что там Кузьмич говорил про вечернюю электричку в Воронеж? Значит, их как минимум не так много: утро, день, вечер. Интересно, а хватит ли мне денег на всё про всё? И есть ли у Медведева заначка, или эти рубль с сорока копейками — последнее, что у него есть? Но Гена что-то говорил про то, что ему и Саше высылают родители, но когда именно — не уточнял. А сегодня суббота, пятое июня 1983 года: либо уже потратили (хотя не должны), либо ещё не получили. В любом случае, это ненормально — зависеть от людей, которых даже не помнишь толком. Да и если намотчиком трансформаторов возьмут, ЗП будет явно не в первый день.

И тут я призадумался: так, стоп. Сейчас июнь, мы студенты и ещё учимся? Лето же… И главный вопрос: хватит ли моих денег на поездку в Воронеж и обратно, а также на проживание и питание там?

Глава 11

Воронеж 1

А где моя зубная щётка? — спросил я себя, смотря на стакан на полочке с двумя щётками — красной и зелёной. Точнее, какая моя? Возвращаться к пьянствующим студентам и Генке с вопросами не хотелось, но больше всего не хотелось пользоваться чужой щёткой, да и после грязнули Саши… Пускай биологически я и один и тот же человек…

Я присмотрелся к ним: зелёная была измохрачена, а красная — почти новая. Понятно, Сашкина — красная… Сука, надо будет купить новую. Сбегать в тот же хозяйственный, пока не закрылся.

Взяв все свои вещи и документы, я вышел из комнаты, закрыв её на ключ, и направился в магазин, где меня встретил усталый взгляд той самой продавщицы, что и полчаса назад.

— Зачастил ты что-то? Возврата тапок не будет, — поспешила встретить она меня суровым тоном.

— Да не. Мне бы простенькую зубную щётку и тюбик пасты, тоже зубной, — бодро сообщил я ей, пытаясь растопить её тон пускай и напускным, но настроением.

— Всё на витрине, — выдала она, видимо не видя в Саше Медведеве достойного человека, которому можно было бы улыбнуться.

Софт-скиллы, умение общаться в угоду коммерции, у женщины явно проседали или вообще отсутствовали. Да и зачем? Дружелюбие же не сделает твою зарплату выше? Хотя, как сказать… Вон у Армена можно было бы даже поучиться.

«Здравствуй, брат! Друг, когда деньги отдашь⁈ Заходи ещё, брат! Скидку сделаю!» — прокручивал я в голове его голосом, пример того, как надо торговать.

Я всмотрелся в витрину. Среди паст были «Мятная» — тридцать копеек, лечебно-профилактическая «Жемчуг» — один рубль десять копеек, и упаковка зубного порошка в виде коробки белой «шайбы» за десять копеек. Щётки оказались трёх цветов, два из которых я уже видел у себя в комнате, каждая по двадцать копеек.

— Жёлтую щётку и зубной порошок, пожалуйста, — попросил я, не снимая с лица дружелюбной улыбки.

— Тридцать копеек, — холодно ответили мне и полезли доставать их из-под прилавка.

«Итого, на житие-бытие у меня один рубль десять копеек. Не густо. Спасибо тебе, Саша Медведев, за твою интересную и насыщенную тратами жизнь», — улыбнулся я сам себе, а продавщице вслух сказал: — Большое спасибо! Хорошего дня.

На мою вежливость я услышал лишь «угу». Блин, а я ведь тоже мог кому-то показаться таким в своей прошлой жизни — уставшим, в меру хмурым, не шибко разговорчивым. Ну конечно, уровень гормонов другой: сейчас мне шестнадцать, хочется горы сворачивать, хочется всех спасать и предостерегать всех от бед, рассказывая, как будет в будущем. А нельзя — по причинам собственной безопасности, ибо ждёт меня тогда дурка и допросы в КГБ, в обратной последовательности, вероятно. Вначале КГБ, потом дурка.

Щётка и порошок были положены в сумку, и я отправился к городскому КПП обратным путём, тому, каким пришёл с Геной в первый день к общаге. И на этой дистанции вдруг ощутил, что тело стало поднывать: вчера я знатно потренировался — бой с Димой на стадионе, учебный спарринг с Дулатом в зале Кузьмича, закусь с Витей Перекрёстом. Три боя, по сути, во второй день в городе, плюс потасовка в поезде — конечно, тело болит и восстанавливается. Жалко денег немного, а то бы в Воронеже можно было бы купить витамины, если такие сейчас есть в аптеках этого времени… Должны быть. Но движение «вверх» выше боли, и от осознания этого настроение моё улучшилось, а расстояние до КПП сократилось.

Выход из города был снова с очередью, в которой, пока я стоял, невольно стал созерцателем плакатов: «ПОМНИТЕ! Кто много болтает — тот врагу помогает!» — с бойцом в красных тонах, в каске, с автоматом и высоко поднятым пальцем вверх. И вполне полезная памятка: «Товарищ, проверяй паспорт и пропуск на выходе». А вот это полезно. Я на всякий случай проверил. Ведь въезд без оных обратно будет невозможен, а процедура восстановления, скорее всего, дело нелёгкое и энергозатратное.

Миновав КПП, я прибыл на всю ту же остановку, на которой уже стоял полупустой автобус — тот самый «рыжий», что и привёз меня в Ворон позавчера. Всё так же расплатившись с кассой-копилкой и открутив себе самостоятельно билетик, я занял пустуюющее место. Несмотря на открытые двери, в салоне пахло чем-то неприятным. Слава Богу, что у Саши Медведева всё нормально с «генетикой» — его не укачивает, это я проверил ещё в прошлую поездку сюда. А вот меня в прошлой жизни укачивало и даже тошнило, что создавало проблему для всех в салоне, особенно на дальних дистанциях. Тогда мне помогали конфетки, а когда я записался на лыжную секцию и начал осваивать прыжки с трамплина, проблема ушла сама собой.

Я снова улыбнулся. Вот ещё один положительный момент: у Саши нет аллергии, и его не укачивает. Несмотря на общую слабость тела, вестибулярный аппарат у парня работает как надо.

Автобус всё не ехал и не ехал, а люди всё приходили и приходили, и вот их набралось настолько много, что я по доброй воле уступил своё место седовласой бабушке с клетчатой сумкой. Как говорится, не дожидаясь общественного порицания.

Наконец мы тронулись, и повторилась процедура с духотой и сквозняком — с закрыванием и открыванием люков и форточек. Я же занял стоячее место в самом конце салона, где расположился у продольной белой перилы, сложив руки на неё, а сумку — вперёд, под ноги.

Станция Колодезная была оживлена: тут толпились люди, и я вошёл внутрь, видя, конечно же, снова очередь — из трёх касс работала всего одна. «Что же, сделаешь с этим…» — смирился я с этими мыслями, встав в единую колонну людей за крепким мужчиной с двумя чемоданами. Но «сделал с этим» не я, а какая-то женщина в середине очереди, она обошла всех и, прорвавшись вперёд, втиснувшись в окошко перед худощавого вида мужчиной в костюме и очками, эмоционально набросилась на кассиршу.

— Что это такое⁈ Почему у вас на всю станцию одна касса работает⁈ — начала она с фактов. — Я буду жаловаться!

— А не надо на меня орать! Я, женщина, тут тоже не рассчитывала за троих работать! — парировала кассирша.

— А я не ору! — орала женщина. — Я вас спрашиваю: доколе это всё будет продолжаться⁈ Людей в духоте морочить⁈

— Я сейчас вообще закроюсь на перерыв, если будете так орать!

— Гражданочка, ну серьёзно! — взмолился мужик передо мной. — Что людей-то мучать⁈ Откройте хотя бы вторую кассу!

Его поддержало массовое бессознательное, и на фразе какой-то женщины: «Вы что, хотите, чтобы люди тут от духоты в обморок падали⁈» — я заметил, как сквозь жалюзи на полукруглом окне во второй кассе зажёгся свет.

— Чего разорались, как нелюди⁈ Подходите! На стекле русским языком написано: перерыв пятнадцать минут! — вступила в бой другая кассирша.

— Знаете что, мы полчаса уже так стоим! — запротестовала другая женщина.

— Ничего, не сахарные, не растаете! Ишь какие! — прикрикнула на людей та из первой кассы.

— На третьей кассе тоже написано, что перерыв пятнадцать минут, а она не открывается! — продолжали перепалку граждане.

По моему мнению, зря, касса-то открылась, зачем нагнетать?

— Потому что болеет человек! А мы тут вдвоём! — сообщила на повышенных тонах женщина из второй.

«Очереди — зло», — подумалось мне. Я, кстати, думал, что сейчас сразу же организуется вторая очередь, но она осталась одна, а граждане просто выходили из неё, вставая к окошку в освободившуюся кассу из двух.

Наоравшись вдоволь, люди как-то подуспокоились, и всё пошло быстрее. Что было причиной задержки второй кассирши, мне было неизвестно — халатность или банальное отлучение в туалет. И вот, простояв ещё двадцать минут, я уже стоял у второй кассы.

— Здравствуйте, мне бы в Воронеж попасть? — спросил я кассиршу.

— Здрасьте. Поезд в девятнадцать ноль-ноль, двадцать копеек за билет, багаж есть? — недовольно ответила мне она.

«Ну хоть здоровается», — подумал я.

— Дайте один, без багажа, — попросил я, отдавая свой последний рубль и паспорт, в ответ получая сдачу, сам билет и мимолётно просмотренный документ. «Это тебе не КПП в Вороне».

Билет представлял из себя голубенький листок с надписью «Проездной документ» и шрифтом кассовой машины выбитые слова: «Колодезная — Воронеж 1, Поезд 052, Вагон 03, место 015».

— Спасибо, — кивнул я и отошёл искать, где скоротать время. Судя по часам на стене, до семи вечера было ещё два с половиной часа.

В зале было действительно душно, и я вышел на платформу, вдоль которой располагались лавочки — совсем такие же, как в парке Ворона, окрашенные в зелёный цвет. Присев на свободную, я окинул взором всю платформу: у левого края стояли два сотрудника милиции, на них была тёмно-синяя форма, красные петлицы с гербом Союза и фуражки, тоже с гербами.

Ещё один плюс Саши Медведева — отличное зрение. Под кителями у сотрудников справа топорщилось. Очень неудобно, конечно: чтобы извлечь пистолет из кобуры, нужно полностью расстегнуть китель. Но с советским уровнем преступности, возможно, это и не понадобится — от слова «никогда».

А чем убить время до поезда? Конечно же, трансформатором! Я, достав его, принялся наматывать его прямо тут.

Упражняемость: чем больше мотаю, тем лучше становлюсь. Учитывая замечания Светы, теперь я мотал аккуратней и всё так же старался — виток к витку, виток к витку, изолируя между рядами лентой. Разматывал его и заматывал снова, пока знакомый голос не прервал меня.

— Привет, Саш, ты что так рано?

Я повернулся: рядом со мной стоял Фёдор Кузьмич.

Минус Саши Медведева — наблюдательность и, видимо, аккуратность.

— Доброго дня, Фёдор Кузьмич! Да я что-то приехал, как приехал. Вот сижу, трансформатор мотаю, чтоб навык развить, — сообщил я, убрав катушку и трансформатор в рюкзак, встав и поздоровавшись с тренером за руку.

— Как твоя голова? — спросил Роженцев, когда мы сели снова на скамейку. Он сам был налегке — синий спортивный костюм со значком «Д» и потёртым дипломатом.

— Хорошо, спасибо! — кивнул я.

— Память не вернулась?

— Частично, — соврал я.

Конечно же, не вернулась — я же другой человек.

— Ну, бывает. Я помню, в молодости боксёры рассказывали, что после боёв бывает, долго прийти в себя не могут люди. А ты в Тамбове прям выключился.

— Есть такое, — пожал я плечами, добавив, — Фёдор Кузьмич, а давайте в зал туалет и душ проведём?

— Это ж узаконивать надо, — протянул тренер.

— Как? — спросил я.

— Согласование с ЖЭК и СЭС, — дело долгое.

— Ну, а втихаря установить? — улыбнулся я.

— А втихаря, если, то баба Валя нас всех сдаст, и придут, и оштрафуют. На мою работу доложат, а я и так на фабрике, на одном честном слове держусь из-за отгулов и командировок. Благо… — на последнем слове он осёкся, видимо, не желая разглашать какую-то серую схему с его фабрики.

— Понятно, — вздохнул я. — А что за фабрика?

— КК, ты что, забыл? — и, видя, что я и правда не помню, расшифровал: — «Красное Крыло», птицефабрика Вороновская.

— Птицефабрика? — призадумался я. — Тренер, а там рабочие на полставки не нужны? Ну, там, грузчики?

— Всегда, Саш. А что ты интересуешься? У тебя же, вроде, и с деньгами всегда хорошо было, — спросил тренер.

— До нокаута о ковёр в Тамбове, видимо, было, — улыбнулся я. — А сейчас работа нужна, с быстрым заработком.

— Ты же можешь родителей попросить, как вы с Генкой всегда делали?

— Да устал я от старой жизни, хочу своими силами всего добиться, — как можно искреннее произнёс я.

— Похвально. Что, совсем деньги кончились?

— Не, не совсем. Просто работа нужна.

— Приедем обратно — ещё поговорим. Ты не раздумал чемпионом быть? — улыбнулся тренер.

— Нет, не раздумал, — твёрдо сказал я.

— А твои техники из будущего всё ещё с тобой?

— Это, тренер! Я тогда, наверное, очень уж сильно ударился, что такой эффект получил: мыслить стал грамотнее, а всё, что было раньше, забыл. Так что про будущее я, наверное, погорячился, походу привиделось. В понедельник к врачу покажусь.

— Вот это правильно, — похвалил меня тренер. — А после ударов о ковёр чего только не привидится.

Мы рассмеялись, но видно было, что тренер немного погрустнел: парень из будущего с супертехниками давал ему, как учителю-подвальному энтузиасту, неплохой шанс сделать чемпиона.

— Тренер… — позвал я его.

— М?

— Я буду чемпионом. Только для этого работа нужна, — повторил я свою мысль, чтобы та стала более доходчивой.

— Найдём, — хлопнул меня по плечу Кузьмич. — О, а вот и наши!

Ребята прибывали через единственную дверь на платформу и, завидев тренера, шли к нему. К прибытию поезда вся команда была уже в сборе.

А дальше была погрузка и короткая поездка в Воронеж, где нас встретил вокзал, несравнимый по своим масштабам со станцией Колодезной.

Войдя в здание через широкие ворота, в глаза бросались его высокие своды, а в нос ударил знакомый коктейль запахов: сигаретный дым, варёная колбаса из буфета и едва уловимый аромат дешёвого одеколона — и всё это смешивалось с запахом просмолённых новых шпал.

Ориентиром на выход были огромные часы с римскими цифрами. Ненавидимые мною очереди стояли повсюду: у билетных касс — плотная, нетерпеливая, с подозрительными взглядами на тех, кто пытался «проскользнуть»; у газетного киоска, где рядышком пожилые мужчины листали свежекупленные газеты; у телефонов-автоматов.

В зале ожидания на деревянных скамьях всё было заполнено пассажирами. В углу располагался детский уголок с маленькими столиками и игрушками, где чем-то своим было занято четверо карапузов младшего школьного возраста. «Счастливое детство — заслуга партии!» — гласила надпись на плакате над «уголком». На правой стене висело расписание на гигантском табло с переключающимися буквами, возле нескольких поездов были таблички «задерживается».

У самого выхода стояла парочка серебристых автоматов с газированной водой и многоразовыми гранёными стаканами.

Но что меня поразило больше всего — так это вокзал снаружи. Я задрал голову, чтобы рассмотреть это творение советских мастеров.

На огромных жёлтых колоннах полукруглого фасада, на самой крыше, возвышались белые статуи: по центру, конечно, был рабочий и колхозница, держащие герб Союза, с каждой из сторон — по три крупные звезды, обрамлённые венками. Другие статуи были менее понятны мне, кроме солдата с ППШ и лётчика времён Великой Отечественной Войны. Но смотрелось дико гротескно. В моей прошлой жизни я никогда не бывал в Воронеже, а был бы — безусловно, сделал бы селфи на фоне этого памятника советской архитектуры. Привокзальную площадь «возглавлял», конечно же, Ленин — куда же без Ильича? Памятник с надеждой взирал на город: в правой руке — шапка, левая держится за ворот длинного пальто.

Но поглазеть на достопримечательности мне особо не дали: Фёдор Кузьмич поторапливал нас, повторяя, что надо спешить, а то опоздаем на тренировку.

Добирались пешком и шли непривычно быстро, хотя автобусы, трамваи и троллейбусы ходили. Команда из девятерых ребят, включая меня, и тренер. И вот здание спортивного общества с синей буквой «Д» в ромбе возникло перед нами во всей своей двухэтажной красе.

Подошли мы как раз тогда, когда в дверь стекались человеческие группки. Это были молодые парни крепкого вида, почти все в спортивных костюмах — таких, какой был сегодня на Кузьмиче. Я даже заметил несколько парней со сломанными ушами — явной атрибутикой борцов.

Ха! Могли ли эти парни знать, что в будущем будет такая медицинская услуга — по ломанию ушей? Ну, для пущей грозности. Например, есть у парня авто — он берёт себе и хирургически «ломает» ухо, чтобы было видно каждому на дороге.

Надо сказать, что сломанные уши — далеко не признак опыта, а скорее генетики. Вот я, к примеру, столько лет отборолся, а уши были совсем не похожи на пельмени. А кто-то придёт в зал — и в первый же месяц, бац! — и, судя по уху, словно тысячу схваток на коврах провёл.

Я потрогал себя за уши: у Медведева они были маленькие и мягкие. Эх, Саша, похоже, и тебе «не везёт» с ушами. Хотя как сказать «не везёт» — сломанный хрящ та ещё мука: он воспаляется, наливается кровью… Можно кровь откачивать, а можно забить на это. Кто забивает — получает пельмень, кто оперирует в клинике — получает повязку на месяц. Можно, конечно, кустарно откачать шприцом, но кровь всё равно наберётся, и завтра придётся заново откачивать.

Одно точно: единожды сломанное ухо будет беспокоить после каждого турнира. Я вдруг вспомнил ситуацию из своей прошлой жизни, когда во время боя в клетке у моего воспитанника сломанное-переломанное ухо-пельмень наполовину оторвалось. Нередки были и случаи, когда пузырь с кровью в ухе лопается во время боя, и схватка останавливается, а спортсмен снимается рекомендацией врача с присуждением победы оппоненту…

Но мои мысли про уши снова были прерваны:

— Дарова, Кузьмич! — прокричал выходящий из ворот мужичок — черноволосый, среднего роста, крепкий.

На нём был тоже костюм на молнии, только чёрный, с тремя полосками «Адидас», похоже. На груди у мужичка на шнурке висел серебристый секундомер и свисток.

Они встретились на полпути и крепко пожали руки — двойным рукопожатием.

— Привет, Сергеич! — выдал Кузьмич.

— Молодец, что приехал. Сегодня у меня лёгкая работа — на разогрев, завтра утром — вешалка и схватки.

— Как я мог это пропустить? Вот, ребят привёз — мы только с Тамбова, и сразу к тебе.

— А, ну, ты звонил, да. А кто из них Медведев?

Тренеры повернулись на меня, и я оторопел: неужели тренер что-то про меня говорил своему другу? Возможно, даже обмолвился о моих прибабахах с перемещением из будущего… Неприятненько… Я-то уже решил это особо не афишировать.

Глава 12

Тяжело в учении…

— Ну, добро, посмотрим твоего вундеркинда на ковре. Заходите, парни! Меня зовут Сергей Сергеич Красов, я старший тренер общества «Динамо» города Воронежа по борьбе самбо и дзюдо. Раздевалка прямо, и вторая дверь направо, через десять минут всех жду на ковре, — произнёс друг Кузьмича, и тренеры встали у входа, пропуская нас вперёд через двустворчатую деревянную дверь, через одну из открытых створок. Сергеич здоровался со всеми за руку. Поздоровался и со мной, приветливо кивнув, как, собственно, и всем.

Внутри была проходная с вахтёршей, но без турникета. Первая дверь была с табличкой «Тренерская», вторая направо — «Раздевалка №1». Внутри пахло потом и дешёвым одеколоном. Раздевалка — длинная комната с деревянными скамьями по центру в два ряда и бело-голубыми шкафчиками по обеим стенам в два ряда. Ключей в шкафчиках, кстати, не было, а вот замки были. В конце виднелись душевые кабинки: там деревянный пол, окрашенный в красный цвет, переходил в голубенькую плитку, а перед ними на стене висел плакат: «Чистота — залог здоровья!».

— Нормально так, нам бы в зал такую, — восхищался один из наших.

— Ух ты, шкафчики! — подхватывал другой.

Я молча нашёл брешь в ребятах и, положив сумку в шкафчик, принялся переодеваться. А переодевшись в костюм, сел на скамью, но сидеть долго не пришлось.

В проёме раздевалки показался крепкого вида паренёк: синее кимоно, белый пояс.

— Физкульт-привет, вороновские! Пойдёмте скорей, а то Сергеич опять прокачивать будет за каждого опоздавшего!

И мы пошли коридорами, где на стенах размещались доски почёта с фотографиями борцов с медалями и в куртках, а над досками почёта были полочки с кубками. Миновав один пролёт лестницы наверх, мы попали в главное помещение общества «Динамо» — просторный зал с высокими потолками, освещённый длинными белыми лампами. Некоторые не горели, некоторые мерцали, что в целом давало спокойный ровный свет. В центре зала — синий ковёр с четырьмя вписанными в него жёлтыми кругами с красной окантовкой и зоной безопасности. Если считать по размерам, то в зале находилось четыре полноценных ковра, объединённых в один, каждый из которых должен был быть площадью двенадцать на двенадцать метров. Не самый большой борцовский ковёр на моей памяти, но для ребят из подвала — прям ТОП-1. Находящиеся в зале парни поглядывали на нас косо. Все, кто тут был, были одеты в куртки для самбо синего или красного цветов и кимоно для дзюдо преимущественно синего цвета. Я, обернувшись, взглянул на нас: ну чисто махновцы, кто в чём, деревня приехала в город. Конечно же, в Воронеже есть и дворец спорта, где, скорее всего, и финансирование, и внешний вид, и души с туалетами, но Кузьмич почему-то к ним или не принадлежит, или эту интереснейшую историю я ещё услышу в будущем.

Сверху зала — большие открытые окна, справа — шведская стенка во всю длину зала и канаты, спускающиеся с потолка, заткнутые за ступеньки этой самой стенки. В дальнем углу от входа свалены ростовые манекены для бросков — две руки и голова на одной толстой ноге.

— В одну шеренгу становись! — вдруг прозвучал голос Сергеича, и все, кто были в зале, бегом принялись строиться. Первым из наших среагировал я и побежал в конец шеренги, за мной последовали остальные.

Кузьмич с Сергеичем вышли на ковёр — они были в носках, сняв обувь перед входом на мягкое.

— Всем привет. Сегодня у нас гостит Вороновский клуб «Роженцев и Ко», прошу любить и жаловать! Команде дружественного клуба, физкульт…

— … привет!!! — громко подхватила многоголосая шеренга, и ребята наградили нас аплодисментами.

— Так. Завтра кубок, утром — вешалка с восьми до девяти, сегодня работаем на разогрев, легко. Кто кого травмирует — того выгоню взашей! С ребятами из Ворона боремся без спортивной злости, всю злость покажете завтра на кубке. Там ваша команда, сборная Ворона тоже, кстати, будет, — повернулся он к Кузьмичу, и тот еле заметно кивнул. — Короче, кого вы сегодня видите — это наши друзья и товарищи, кто выйдет завтра против вас — соперники и конкуренты! Так, Дружинин!

— Я! — выкрикнул кто-то из строя и сделал шаг вперёд.

Мордатый черноволосый паренёк, коренастый и сбитый, в синем кимоно с белым поясом — настоящим поясом, толстым, прошитым в несколько рядов, а не сшитым из простыни.

— Паш, разминка! — продолжил тренер и, снимая с себя секундомер, по навесной траектории бросил его Павлу.

— Есть! — отрапортовал боец и поймал серебристые часики со свистком, надев их на шею.

Два тренера повернулись и направились через центр зала в угол, где лежали тренажёры.

— Лёгким бегом, побежали! — скомандовал Павел и сам перешёл на бег, а вся шеренга рванула за ним.

Первым делом был лёгкий бег — минут пять, не больше. А потом начались дополнения: не просто круги по залу, а ускорение наискосок, спиной вперёд, круг левой стойкой, круг правой. Потом — кувырки через плечо: левая сторона, правая сторона, через спину назад. И каждый кувырок был со страховкой — специальным отбитием ладонью о ковёр, которое гасит энергию падающего тела. Далее — классическое колесо. Павел делал всё с нами и покрикивал на всех:

— Колени прямые, руки ставим шире!

Далее был борцовский мост. Лёжа на спине, выгибали спину, оставаясь стоять на голове и стопах. Далее следовали забегания: по сути, ноги бежали по кругу, а голова вращалась, находясь в одной точке, тело же то и дело поворачивалось животом или спиной то к ковру, то к потолку. После пошла растяжка — стандартные наклоны сидя к выпрямленным ногам, поочерёдно сгибая то одну, то другую стопу к бедру. Финалом всего был шпагат: левый, правый, поперечный.

Не знаю, как ощущали себя парни, а я «сдох» на этой разминке и делал всё на морально-волевых, мокрый как мышь. Зная, что тренера сидят и, болтая на манекенах, смотрят и оценивают.

Наконец разминка, которую в бразильском джиу-джитсу хитрые борцы предпочитают пропускать примерно с пурпурного пояса, закончилась.

Павел же подошёл к Сергеичу и отрапортовал:

— Сергей Сергеич, разминка закончена.

— Веди тренировку, Паш, веди, — произнёс, улыбаясь, Сергеич, прервавшись от болтовни с Кузьмичом.

— С чего начать? — спросил Павел.

— С базы начни, кто завтра выступает — может свободно бороться.

— Нашим база тоже не шибко нужна, — тихо произнёс Кузьмич.

— Отлично, — кивнул Сергеич. — Тогда бороться, правила дзюдо! Пять минут.

— Ладно, ребята. Жеребьёвка. Становись в одну шеренгу! — скомандовал Павел, возвращаясь к нам.

И мы встали.

— На первый-второй рассчитайсь! — скомандовал он.

Мы рассчитались, я оказался вторым.

— Первый — шаг вперёд! — сообщил Павел и сам шагнул из шеренги. — Кругом! Шаг вправо. Это первая пара. Далее после пяти минут первые номера, назовём их «тори», будут сдвигаться, вторые номера — «уке» — остаются на месте. Все помнят правила? Бросок на спину — иппон — чистая победа, бросок с падением соперника на бок — ваза-ари — полпобеды. После результативного броска встаём и продолжаем бороться в стойке. Всякая низкоамплитуда: сваливания, зацепы, ко-сото-гаке, о-сото-гаке — это «юко», после него схватка не останавливается, боремся до удержания или болевого. Удержания: тридцать секунд — это иппон, от двадцати пяти до двадцати девяти секунд — ваза-ари — половина победы. Два ваза-ари складываются и дают иппон. «Юко» даётся за двадцать — двадцать четыре секунды удержания и не складывается в ваза-ари.

Вот это лекция, и ведь на одном дыхании! Паша явно знает толк в дзюдо. У меня же в голове была каша — может, от просадки по выносливости, а может, ещё не отошедшей травмы головы в Тамбове.

В ударных единоборствах после нокаутов даже запрещается несколько месяцев посещать зал, а уж тем более выходить на турниры. А я фигачу как не в себя, точнее, фигачу как в Сашу Медведева!

И начались «толкания». После каждой схватки нам давали минуту отдыха, потом же Паша командовал «матэ!», и парни шеренги снова занимали свои места. По команде «хантай» менялись, сдвигаясь вправо. Крайний атакующей линии «тори», дойдя до конца шеренги «уке», оббегал все пары и вставал в начало своей шеренги. Такая карусель повторялась и повторялась, а я летал и летал от бросков и контрбросков, меняя соперников, как турист авиалиний. Руки забились так, что я не мог шевелить пальцами, ноги чувствовали себя получше, но общий тонус просел. Фигли, сборная команда «Динамо»! Наконец со мной встал Паша.

И тренер окликнул его:

— Паш, с этим спортсменом проведи борцовский анализ, оцени уязвимости.

Паша встретился с его тренером взглядом и кивнул.

— Паша, — протянул он мне руку.

— Саша, — пожал я руку и встал в свою левостороннюю стойку.

— Левша? — спросил меня Павел.

— Переученный, — улыбнулся я.

— Понятно, — произнёс он, и его правый захват потянулся к моему левому рукаву.

«А возьми», — подумал я и дал руку, слегка прыгнув назад и тут же взяв захват ворота Павла.

И, конечно же, получил зеркалку: Павел поймал точно такой же захват, как и у меня.

Его тяга к груди была заблокирована моей прямой рукой. Однако моё тело подалось вперёд, и тут же стопа Павла зацепила мою поставленную для баланса ногу, и я рухнул на спину. Павел упал на меня, и я по привычке обнял его корпус ногами, ставя закрытую защиту, так называемый «гард».

— Иппон, падение на спину, — прокомментировал Павел.

— Понял, — кивнул я и, отпустив Павла, дал ему подняться.

— Аси-барай? — уточнил я.

— Внутренняя подсечка под стопу. Ты рукав зря отдал.

— Я типа заманивал, — улыбнулся я.

— Ну, такое себе — захват отдавать, — покачал головой Павел.

И мы снова встали в стойку.

И снова высокая стойка, и снова борьба за захват. В этот раз я срывал его захваты с рукавов, и в какой-то момент имитировал свой захват за ворот, но Павел увёл корпус назад, как я и хотел, и моя правая рука схватила его за пояс, с силой потянув на себя. И тут он воспользовался моим же приёмом защиты, взяв и уперев мне в грудь кулак с выпрямленной рукой.

«Пойдёт! Поиграем с этим!» — мысленно похвалил я его защиту.

Построенные конструкции захватов были слишком зависимы, и я потянул спортсмена на себя, несмотря на то что спину противника согнуть мне явно не удастся. Я ждал шага спарринг-партнёра, и он случился, и тут же осел на колени, цепляя стопу Павла своей ногой снаружи приёмом «ко-сото-гаке». Однако нога борца очень уж плотно стояла на ковре, и он, пойдя на меня, посадил меня на задницу, дорабатывая физикой, чтобы я лёг на спину. Но я, защищаясь на боку, взял его ногу в захват своих ног, выставляя традиционный джитсерский халф-гард — половинчатую защиту ногами.

— Ваза-ари, — выдохнул Павел. — Продолжаем бороться.

Это для тебя, Паш, «ваза-ари», несмотря на мою фиксацию ног, а для меня — полноценный «халф». Мне же завтра не выступать на кубке города.

Паша попытался пройти в боковой контроль, проскользнув в сторону, но мои стопы ещё были способны держать его ногу, и в один момент я засунул свою левую руку под мышку спортсмена и, выскользнув нижней ногой из-под его ног, оказался на коленях с забранной спиной противника.

Паша же, не будь дураком, видя, что может проиграть заднюю позицию, обхватил мой захват рукой, не пуская всего меня к нему за спину. Однако моя вторая рука дёрнула его за колени, и вот уже я оказался сверху, и теперь уже мне надо было проходить в боковой контроль.

Хорошая техника бросков и хорошая техника партера — это не одно и то же. В джиу-джитсу я бы заработал два балла за свип (переворот соперника), а тут всего лишь оказался сверху. Причём Павел затягивал меня к себе в гард изо всех сил, но поставленная на стопу нога не дала ему этого сделать.

А вот этого ты, Паша, не знаешь. Да и не можешь знать: BJJ — бразильское или тем более американское джиу-джитсу — появится много позже, а классическое японское джиу ещё в начале века превратили в самбо. Вернее, взяли самое лучшее из восточных техник борьбы, отбросив, по их мнению, худшее, буржуазное. Моя стоящая на стопе нога не давала Павлу затянуть меня на себя, а работать с этим хитрым коленом он не умел, и я, навалившись обоими коленями на его бедро, скользнул в боковой контроль.

Сколько там надо держать соперника для иппона?

Но не тут-то было: Паша вначале хотел меня просто сбросить, но я плотно держал контроль, и, сообразив, что с ним возиться не просто сельский валенок в пиджаке, он с силой накатил, дал весь вес на плечо, которое я ему загружал, и, обхватив меня руками, резко сделал обратное движение, перевернув меня через себя.

Классический переворот старой школы — переворот мостом, или, как его называют бразильцы, «бридж-свип».

Контрпозицию Павел держал на все деньги, и я, с трудом повернувшись на бок, секунде на двадцатой смог наконец снова поймать его ногу.

— Матэ! — вдруг произнёс Павел громко и для всех, а мне перевёл: — Время.

Уникальный паренёк: он всё это время смотрел на секундомер, лежащий на ковре неподалёку от борющихся нас.

— Хороший партер. Надо будет ещё побороться, но стойка проседает. И физика — её очень мало, я вполсилы работал, — добавил он мне.

— Благодарю за схватку, — улыбнулся я, пожав спортсмену руку.

И я работал на какие-то толики своих былых сил, но надо сказать, что на пределе возможностей Саши Медведева.

— Перерыв, — сообщил всем Сергеич. А Павел взял секундомер и направился к своему тренеру. — И ты, Саш, подойди.

Я шёл за Павлом, а ноги от нагрузки прямо не хотели идти. Срочно что-то надо думать по витаминам и по правильному спортивному питанию, иначе сдохну.

Оказавшись в углу напротив двух тренеров, мы остановились

— Ну что, что заметил, как можешь характеризовать борца? — спросил Сергей Сергеич.

— Мыслящий, думает двухходовками, функционалки не хватает. Да и, Сергей Сергеич, одной схватки мало для полного разбора, нужно как минимум тренировку с человеком постоять.

— То что функционалки не хватает — это я вижу. Медведев, да? — спросил у меня Сергеич.

— Да, — ответил я.

— Чего такой дохлый? — по-доброму, но со сталью в голосе произнёс Сергеич.

— Моя временная растренированность — следствие заниженной мотивации, опять же временной, — улыбнулся я.

— Ишь ты, — усмехнулся Сергеич. Широко улыбнулся и Кузьмич.

— Я тебе говорю, после Тамбова начал выдавать такие вот пассажи, — произнёс Фёдор Кузьмич.

— Не помню, кто сказал, но говорят, если в голове проделать маленькую дырочку, то в неё может втечь немного мозгов. Ладно, занимайтесь, — произнёс Сергеич, и мы отправились обратно на ковёр.

Тренировка продолжалась со сменами в парах. Я ещё раз поработал с Павлом и даже смог забрать у него спину со стойки, но на этом мои победы сегодня закончились.

Наконец, тренировка завершилась, и, традиционно построившись, тренеры, выйдя на центр, произнесли свои слова.

В большинстве говорил Сергеич: что завтра надо попасть в вес тем, кто гоняет, что не забывать паспорта, и что сегодня мы, вороновцы, размещаемся в его зале, так как в общежитии педуниверситета мест нет, но есть девять спальных мешков и суп с фрикадельками и каша с чаем, оставшаяся от детского дневного лагеря. Так что, «дорогие гости, чем богаты, тем и рады!»

Когда все разошлись, а мы приняли водные процедуры и уже в повседневной одежде вернулись на ковёр, пара студентов уже разложила для нас девять спальников.

— Саш, — окликнул меня Павел. Он почему-то не ушёл со всеми ребятами.

— Да? — отозвался я.

— А как ты сегодня за спину мне зашёл?

— А, да тут просто, нужно только много раз повторить. Смотри, мы стояли в своих стойках.

И я встал напротив него, он тоже присогнулся, как для борьбы.

— Я угрожал захватом твоей правой руке и взял его, — произнёс я, беря его руку, имитируя захват за рукав куртки. — Ты «пошёл» срывать захват своей правой.

С этими словами я положил его руку себе на предплечье.

— Но я убрал её в сторону, для того чтобы произвести нижнее обводящее движение на твою спасающую руку, — произнёс я и своей левой рукой крутанул его правую руку перед собой, чтобы отпустить её как раз для диагонального захвата его локтя.

— И взял твой локоть, дёрнул и зашагнул за спину. Протягивание руки — «арм-драг» по-американски, — произнёс я, сделав указанную мной технику.

— Ух ты! Дай-ка попробую, — воодушевлённо произнёс Паша и пару раз повторил мои действия с руками и заходом за спину.

— Я назвал это дебютом, как в шахматах, — проговорил я.

— Серьёзно, сам придумал? — удивился Павел.

Ну, конечно же, нет, но Павлу надо было что-то отвечать.

— Собрал воедино из техник Кузьмича, — робко произнёс я.

— Так, кто тут вороновские? — послышался дружелюбный тон, и в зале появилась женщина в белом халате и колпаке.

— Мы, — сообщил я ей.

— Пойдёмте, еда уже стынет, — позвала она и медленно пошла по коридору.

Столовая находилась в здании по соседству, и мы, рассевшись за длинный, застеленный клеёнкой стол, уже планировали приступить к трапезе, как нас снова окликнули.

— Молодёжь, а руки мыть? — воззвала к нам женщина.

Точно! Мы как бы помылись после ковра, но ещё разок никогда не повредит, и, дружно встав, мы построились к рядом стоящим раковинам.

Суп с тефтелями зашёл как родной, особенно с длинными ломтиками чёрного хлеба с тмином. Сладкий чай и каша, собственно, тоже. И, убрав за собой, мы поблагодарили женщину в белом халате, направились обратно в зал. Время было десять с хвостиком, нужно было отоспаться. Расположившись на ковре, парни занимали спальники, кое-кто, привыкший спать у стены, подтаскивал манекены, чтобы подпереть спальное место. Чистили зубы и собирались устало — сборная «Динамо» вымотала нас по полной. Я было хотел понаматывать трансформатор, но вахтёрша зашла в зал и, пожелав нам доброй ночи, выключила свет. А ведь завтра турнир — интересно, как динамовцы выступят, тот же Павел? И пригодится ли ему привезённая из будущего техника забирания спины?

Однако, только улёгшись, я понял одну вещь: что хочу в туалет, и, выбравшись из спальника, потопал искать эту желанную дверь. Идя же по неосвещённому коридору, я вдруг услышал голоса тренеров — они, видимо, сидели в тренерской и не особо шептались.

— Что, какие на завтра прогнозы? Есть юные надежды? — спросил Кузьмич.

— Ну, Паша заберёт турнир, ему там объективно не с кем конкурировать. Пока что… — ответил ему Сергеич.

— Пока что «что»? — не понял мой тренер.

— Он сейчас по юниорам выступает, а на мандатной я слышал, что на турнир заявился Серёжа Сидоров.

— Это тот, который сын посла?

— Да, его в Москву обратно из Штатов отозвали, а сын США и Канаду рвал по дзюдо в мужчинах, а теперь вот сюда заявился.

— Зачем ему кубок Воронежа? — удивился Кузьмич.

— А чёрт его знает «зачем». Может, там его завербовали, чтобы он русских парней травмировал на всех турнирах. Короче, он с Пашей в одном весе, но в разных возрастах. Ещё как минимум год. Далее по-любому встретятся, — выдохнул Сергеич. — Готовь своих тоже, в до 70 кг на будущий год, вон, вундеркинд твой неплох, только физика страдает.

— До следующего года ещё дожить надо, — проговорил Кузьмич.

А я поймал себя на мысли, что невольно подслушиваю чужой разговор, и продолжил путь в туалет. Что же, надо будет посмотреть завтра на этого «американца».

Глава 13

Кубок

Я встал раньше остальных и, одевшись, посмотрел на настенные часы в зале. Просыпаться на ковре приятнее, чем на нём засыпать, особенно внезапно вспомнив инцидент с Дулатом в Вороне. На часах было без десяти восемь. Так скоро начнётся взвешивание, нам там делать нечего. В девять закончится, скорее всего, будет судейский брифинг, и потому раньше десяти не начнут, а то и одиннадцати. Плюс сначала дети, потом юниоры, потом взрослые. И, как и всегда, сначала лёгкие веса, потом тяжелее и тяжелее. Короче, смело можно к полудню приезжать, но чтобы не пропустить ничего важного, надо прибыть чуть заранее. И судя по тому, что нас не будит и не будет тренер, он думал точно так же.

И я спокойно достал трансформатор и, размотав его на катушку, принялся наматывать заново.

Прислушавшись к своему телу, я понял: оно отказывается что-либо делать, и на каждое серьёзное движение, типа встать или почесать спину, отзывается болью.

Тренер появился в девять утра. Зайдя в зал, он спокойным голосом сказал, но так, чтобы разбудить всех:

— Ребят, пробуждаемся, берём все свои вещи и идём в столовую, спальники складываем аккуратно у входа в стопку.

И на ковре зашевелились ребята. Я же, совершив ещё один цикл намотки-размотки, собрал тренажёр в сумку и, взяв спальник, пошёл к выходу.

Нас покормили манной кашей, хлебом с маслом и снова чаем, и уже через полчаса мы дружно шли, потом ехали на жёлтом троллейбусе-гармошке. Выйдя на остановке Политехнического техникума, мы снова шли.

И вот наконец перед нами предстал Дворец культуры имени 50-летия Октября — серое четырёхэтажное здание с остеклением во весь его фасад и широким козырьком на колоннах, на котором было стилизованно изображено что-то футуристичное. Лично я увидел в барельефах половину шестерёнки, куб с прорезями в виде колоска и несколько длинных то ли гвоздей, то ли труб. В будущем такие здания назовут советским конструктивизмом — стилем, созданным, чтобы показать широту архитектурной мысли советских инженеров. Ничего не имею против, даже за. Пускай большие окна в зимнее время — это огромная теплопотеря, для Великой страны обогреть Дворец культуры и тысячи похожих построек — вполне посильная задача. Но все мои внутренние сомнения отпали, когда я увидел красную табличку: «Дворец культуры имени 50-летия Октября. Воронежский механический завод».

«А ну, понятно теперь, завод для нужд семей трудящихся построил».

Внутрь вели аж четыре двери, и мы, войдя на первом этаже в фойе Дворца, наткнулись на мозаичное полотно, на котором были изображены планеты, звёзды, а также нечто похожее на спутники.

Повсюду тут бегали дети в школьных пиджаках без пуговиц и шевронов, подвязанные поясами и без, встречались и белые кимоно.

Гул стоял приличный — соревнования уже начались. На двух зеленоватых площадках с красными контурами, расположенных в зале для футбола и баскетбола, шли схватки. На огороженные от зрителей составным железным заборчиком то и дело выходили юные дзюдоисты. Того, чью фамилию называли в проводной микрофон первым, выходил справа от рефери, надевая красный пояс, а того, кого вторым — белый.

Кто-то надевал спортивные пояса поверх квалификационных — получалось, что на участнике сразу два пояса. Я видел такое раньше, но не считал чем-то эффективным: больше точек захвата для оппонента, больше шансов улететь от броска. Поэтому что для классического джиу, что для того же каратэ предпочитал снимать квалификационный пояс, надевая лишь спортивный. Но детям надо же показать, какой у них уровень в борьбе.

По верху соревновательного зала шли балконы, и мы с командой, найдя лестницы наверх, забрались на них, чтобы видеть сразу два ковра, не выглядывая из-за голов стоящих родителей и болельщиков. Были там и скамейки но на них не сидели те кто хотел смотреть турнир.

Дети, поддерживаемые тренерами и родителями, боролись, выигрывали и радовались от всей души, проигрывали и заливались слезами. В основном те, кто выбывали, уходили с турнира, те, кто проходили по сеткам дальше, тоже куда-то удалялись. И я, оставив сумку с ребятами, встал, пойдя смотреть, куда именно. Понятно, что буфеты-туалеты работают, но чтобы так массово… Колонки и микрофоны для каждого ковра — это, кстати, уровень. На моей памяти бывали случаи, что старший площадки весь турнир выкрикивал фамилии, изрядно хрипя под конец.

Длинные лестницы с перилами, минимальное количество ненужных стен делало место соревнований по ощущениям ещё обширнее, и, подойдя ко входу в соревновательный зал, я неспешно пошёл за каким-то карапузом в подпоясанном пиджаке, который гордо топал куда-то в сторону — видимо, победил.

Слежка привела меня в конференц-зал, где были убраны кресла и положен самбистский борцовский ковёр, на котором разминались юные участники.

На заднем фоне была пустующая сцена, у которой я заметил Павла, разминающего локти характерными круговыми движениями.

— Дарова. Чего один? — подойдя к нему, спросил я.

— Привет. Наши все пошли отъедаться, а я и так был в весе, поэтому много не гонял. — ответил мне Паша, пожав мне руку.

На нём была белая дзюдога и сразу два пояса — красный и белый.

— Сегодня не в синем? — спросил я.

— Синее для тренировок нашей команде отшили — менее маркое для ежедневного использования, белое для соревнований.

— Погоди, я там видел детей в пиджаках. — не понял я, повернувшись. Дети действительно были одетые кстати в чём попало.

— Детям можно, а с моего возраста после открытия будут только белые куртки. — пояснил Паша.

— Помочь с разогревом? — спросил я, хотя тело вопило от боли.

— Было бы хорошо. Первичный разогрев надо сделать. — кивнул он.

— Я сейчас. — сообщил я и побежал за сумкой с формой. Она, правда, за ночь вряд ли высохла, но лучше она, чем ничего.

Пробегая мимо фойе, я заметил странное: группа людей с ручками и блокнотами окружила какого-то парня. Он был в синем костюме с надписью «СССР» на груди и белыми лампасами по ногам и рукам. Парень явно куда-то шёл, но люди с канцелярскими принадлежностями окружили его, кто-то даже щёлкал его на фотоаппарат.

Что за звезда местного разлива?

Я замедлил шаг и подошёл поближе, чтобы послушать чего именно хотят от этого паренька лет на вид так двадцати двух.

— Скажите, Сергей, как вам вернуться в Союз после стольких лет жизни в США? — спросила его кудрявая девушка в строгом коричневом платье.

— Знаете, я очень рад вернуться на Родину. Там мне очень не хватало… — он на мгновение замолчал и, подобрав слова, продолжил, — советских людей.

— Чем люди в Америке отличаются от наших граждан? — спросил кто-то другой.

«Правильный ответ — ничем, кроме ментальности, наверное,» — мысленно ответил я за парня.

— Наши более радушные ко всем, американцы улыбчивые, но за этой улыбкой может скрываться что угодно. — ответил Сергей.

«А, так вот ты какой, северный олень», — догадался я, что именно об этом светловолосом и голубоглазом сыне посла, Сергее Сидорове, я невольно подслушал вчера разговор у тренерской.

— Скажите, какие у вас дальнейшие планы?

— Вы приехали в Воронеж за победой?

— Чем подготовка в Штатах отличается от подготовки в нашей стране? — посыпались вопросы на Сергея.

— Американцы много времени уделяют физике, часто пренебрегая техникой, в СССР же всё гармонично. — ответил он.

— А вы сейчас в отличной форме? — спросила кокетливо та, с которой я начал присутствовать на этом интервью.

— Да, я тоже много времени уделяю физике. — И Серёжа улыбнувшись, как бы в шутку приподнял свои руки, показывая бицепсы. Рукава синего костюма вздулись, не в силах полностью спрятать мускулатуру атлета, а фотоаппарат журналиста выдал вспышку света, стараясь поймать нужный кадр.

И тогда у меня закралась первая нехорошая мысль. Широкая шея, отсутствие лишних жировых отложений, мышечный памп, скуластое лицо. Ну, допустим, генетика у парня хорошая и питание, но что-то меня настораживало, и нет, это не было появление Сидорова, по рассказам — топового спортсмена, на Кубке города Воронеж…

Не дослушав интервью, я поспешил за сумкой и уже с ней вернулся в конференц-зал, а ныне — в разминочную зону.

— Тебя как за смертью посылать. — улыбнулся Павел.

— Ты бы мог начать разогреваться вон с ним, например. — указал я Паше пальцем на карапуза в белой дзюдоге с жёлтым поясом лет одиннадцати, накатывающего шею.

— Не, — помотал головой Паша, — Воткнёт меня через грудь, потом мама не узнает. Буду как ты потом — техники странные выдумывать.

— О, откуда знаешь? — улыбнулся я, одеваясь в свой пиджак и штаны для борьбы.

— Да я после борьбы к тренеру подошёл, спрашиваю про тебя: а что с тем парнем, кто он вообще? Ну, мне и поведали, что ты после удара о ковёр в Тамбове начал по-другому думать в борьбе, не стандартно.

Фух, — подумалось мне, — значит, или Сергеич не рассказал Кузьмичу о моих перемещениях из будущего, или Кузьмич не спешит делиться сокровенным с учениками. В целом, с этим можно жить и работать.

— С чего начнём? — спросил я.

— С начала. — жизнеутверждающе произнёс Паша.

Начали с освобождения от захватов, продолжили выводами из равновесия, затем заходами на приёмы — без сопротивления и с лёгким сопротивлением, а закончили двухходовками.

— Пиджак у тебя, конечно… — выдал Павел, на его лице появилась лёгкая испарина первичного разогрева.

Да и я тоже разогнал молочную кислоту и стал ощущать себя лучше.

— Что с ним? — не понял я. — Без красного галстука?

— Не соответствует твоему уровню борьбы.

— Зато уровню физики соответствует. — улыбнулся я.

— У вас в Ворон сборникам не выдают куртки? — спросил он меня.

— Я не сборник, я энтузиаст-любитель.

— Тебе надо турниры выигрывать, за первые и вторые места экипировку часто дарят. — произнёс Павел.

— Слушай, я видел борца одного тут, по мужикам борется — Сидоров Сергей. Что-то его в разминочной зоне не видно.

— А, сын посла? У него тут, скорее всего, своя и раздевалка, и разминочная комната, выделенная по звонку отца.

Мда уж, есть мажоры, как мы с Генкой, а есть короли мажоров…

И пока мы разминались, в разминочной зоне стали появляться взрослые ребята, и правда, ни у кого не было, как у меня, пиджака — все были в белых дзюдогах, кое-кто с цветными поясами, кое-кто сразу с двумя квалификационным и спортивным.

— Списки! — выкрикнул кто-то, и толпа пошла к дверям, где с правой стороны прямо на стену на синюю изоленту мужчина в костюме наклеил рукописные сетки участников.

А потом повернулся к нам и объявил:

— Ребята, будет парад участников, слова работников партии, гимн, и после официального открытия — ваши схватки. Приготовьтесь выходить в одну шеренгу после фразы: «Приветствуем парад участников Кубка города Воронеж по борьбе дзюдо!»

Судья ушёл, а народ потянулся к стене с сетками участников, смотреть кто с кем будет бороться.

— Скоро всё начнётся. — произнёс вернувшийся от стены со списками Павел. — Спасибо, что помог разогреться.

— Да не за что! — ответил я, ещё раз пожав руку Павлу и пожелал: — Удачи!

И когда зазвучала торжественная музыка, все направились в зал для соревнований. Все — кроме меня. Я же сделал растяжку, снова переоделся в повседневное и, повесив сумку на плечо, уже под гимн СССР вернулся на балкон.

— Кубок города Воронежа объявляется открытым! Рэй! — прозвучал голос с намёком на дикторские нотки.

— Осс!!! — ответила голосу аудитория. И зазвучали долгие аплодисменты.

— Всем участникам подготовиться для соревнований на площадке номер один, на площадке номер два пройдут награждения детских возрастов. — продолжал ведущий.

А вот это грамотно — отпустить, наградив детей, чтобы они не толкались тут до вечера. А то часто бывает так, что спортсменов морочат до побед всех дивизионов.

Я сел рядом с командой и стал спокойно наблюдать, как награждают на одной площадке и борются на другой.

— «Возраст 15–16 лет, весовая категория до 60 килограммов», — продекларировал судья-информатор в микрофон, и на ковёр вышли два «мухача» в белых дзюдогах с красным и белым поясами соответственно.

— Саш! — окликнул меня кто-то из команды. Я уже видел его и в поезде, и в зале. Кажется, его звали Снегирь — от фамилии Снегирёв. У него ещё отец какой-то медик.

— Что? — спросил я.

— Смотри, твой вес и возраст!

— Погодите, а разве в моём возрасте не 16–17 лет? А «мужики» разве не с восемнадцати? — спросил я, чем вызвал всеобщий смех.

— Саш, ну ты даёшь! После Тамбова весовые и возрастные забыл, а бороться, наоборот, научился? — поддел меня кто-то из команды.

— Погодите… — я ещё раз посмотрел на ковёр. — То есть мой возраст 15–16, а следующий — 17–18? А «мужики» тогда с девятнадцати?

— Ну да, — продолжая смеяться, ответили мне.

— Занятный спорт, — подытожил я, чем вызвал ещё больший смех.

— Саш, завязывай шутить, у меня после вчерашней тренировки и так живот болит, — попросили меня.

Так значит… Мы с Павлом в разных весовых и возрастных категориях. А ему, судя по подслушанному разговору тренеров, скоро восемнадцать, и на следующий год — девятнадцать. Понял-понял.

Я внимательно наблюдал за схваткой, и кое-чего тут не хватало. А именно — стула для секунданта, который будет подсказывать. Мало того, борцы работали под шум зрителей, но среди них не было тренерских подсказок. Зато были хмурые возрастные мужчины с обеих сторон, которые молча наблюдали за схваткой.

«Да тут тренерам нельзя подсказывать!» — озарило меня. Единственное объяснение данного феномена. Занятно, конечно. Ну, дзюдо — японская дисциплина.

Наблюдая за турниром, я увидел ещё одно: ребята боролись и, словно кошки, разворачивались в воздухе, даже пропуская бросок, чтобы приземлиться на ноги или даже колени. Понятное дело: прилетишь на спину — проиграешь, сопернику дадут иппон. Прилетишь на бок — дадут вадза-ари — полпобеды. После иппон и вадза-ари схватка останавливалась командой «матэ!», чтобы дать оценку, и заново запускалась командой «хадзимэ!». В случаях ухода от борьбы или неоднократного выхода за ковёр давали «сидо» — замечание. Повторное замечание давало бал сопернику, третье — два балла — то самое вадза-ари, ну а четвёртое — дисквалификацию, так называемое «хансоку-макэ».

В целом народу было не шибко много. Была надежда, что, когда закончится награждение на другом татами и там начнутся схватки, мы освободимся раньше. Понятная идея нашего тренера: показать Кубок большого города, потренироваться с топовой командой, у которой даже есть свои внутриклубные синие куртки, как основные цвета общества «Динамо», — для тренировок, а для выступлений — белые.

Но ждать и не бороться — настоящая мука! Однако у меня была цель: посмотреть схватки Павла и увидеть «звезду из Штатов» Сергея Сидорова. Я даже вернулся в разминочный зал, чтобы глянуть их сетки. Так, у Павла — четыре участника, у Сидорова — трое.

«Ну, у Паши — полуфинал и финал, а у Сидорова, скорее всего, будет круговая».

Некоторое время наблюдая за схватками, я всё-таки вышел с балкона на второй этаж, где было тихо и безлюдно. Только из зала через деревянные закрытые двери доносились фамилии, весовые категории и объявления победителей.

«Надо было заявляться. Пускай бы проиграл из-за физики, но хоть поборолся бы. А так ждать двух спортсменов — это прямо мука».

И я достал трансформатор и, слушая судью-информатора, принялся наматывать и разматывать его.

— О! Вот ты где, — донеслось сбоку.

«Эх, Медведев, не быть тебе разведчиком с твоей внимательностью».

По лестнице поднимался мой тренер.

— Хоть тебя нашёл. А где остальные?

— На балконе, схватки смотрят.

— А ты чего не смотришь? — строго спросил он.

«А я их в своей прошлой жизни тысячу уже посмотрел», — подумал я, но ответил иначе: — Тренер, я бы сам выступил. А так — мука одна: ждать, пока пара интересных спортсменов выйдет.

— Слушай, Саш, я наш с тобой разговор в поезде не забыл. И помню, что ты мне тогда сказал. А главное — твоё поведение после Тамбова указывает на то, что ты не придумывал, и так оно всё и есть. И то, что ты решил это не афишировать, тоже понимаю и считаю правильным. Но вот тебе мой совет: смотри схватки. Это — насмотренность. А насмотренность — полтренировки. Ты, наверное, Пашу Дружинина на ковре хочешь посмотреть?

— Не только.

— А кого ещё? — удивился тренер.

— Серёгу Сидорова.

— О-о-о, как! А что тебя в нём заинтересовало? — спросил меня тренер.

И я немного замялся, бегло размышляя: сказать про свои догадки или нет…

Глава 14

Откровение маньяка

«Есть такой эффект, тренер, как мышечный памп. Ну, когда мышцы надуваются после тренировки, это происходит из-за наполнения волокон кровью. Так вот, видел я вашего Сидорова — слишком крепким он мне кажется для чистого спортсмена. Слишком низкий уровень подкожного жира, слишком выделены мужские черты для его возраста. Короче, ваш Сидоров что-то жрёт запрещённое или колет. Как бы нам на него в душе глянуть — если правое верхнее полузадие истыкано, то колет! А лучше на допинг-тест его направить! Сына посла. У которого своя раздевалка на кубке каждого города.»

Этот монолог пронёсся у меня в голове, но озвучивать я его не стал. Слишком мало доказательств и слишком высок риск нажить себе и тренеру врагов. Даже если гипотетически найти в сумке у этого товарища какие-нибудь таблетки, а в моче допинг, его просто пожурят да отпустят.

А вот тому, кто выявил, прилетит по неофициальным каналам: проверят подвал Кузьмича на всё, что можно и что нельзя, уволят с работы, притянув за уши коммерческую деятельность, пускай он никаких денег и не собирает. А единственный, кто наживается на этом всём — баба Валя с её платным туалетом и душем. Короче, игра не стоит свеч. Кроме того, Павел с ним не встретится в ближайшее время, а я уж подавно. Кроме того, ни одна таблетка за тебя пахать не станет, то есть вся запрещёнка — далеко не панацея. Вспомнилось даже высказывание, которое я услышал от иностранцев в прошлой жизни: «Употребляют все, а чемпионов — единицы».

Это за бугром может быть и употребляют все, а тут с витаминами даже проблема, и о белках, жирах, углеводах никто не слышал.

— Да так, интересно, видел, как у него интервью брали, решил посмотреть, чем так знаменит, — произнёс я совсем не то, о чём думал.

Как там шутилось? «Давным-давно один мудрый человек… ничего не сказал. Времена были неспокойные, да и собеседники ненадёжные.»

— Говорят, излишне жестокий, за пределами спортивной злости, но борется строго в рамках правил, — прокомментировал Кузьмич. — Ну что, пойдём к команде, на турнир смотреть?

«Насмотренность, говорите…» — подумалось мне, и я пошёл на балкон.

К этому времени уже на двух площадках запустили схватки. Наблюдая за всем этим, я не мог не отметить сложность работы судейства: рефери на татами и двое судей по диагонали с красным и белым флажками. И судья-информатор, он же арбитр, который вёл протокол схватки. Эх, сюда бы электронное табло, чтобы было всё видно — сколько вадза-ари, юко, кока, сидо. Или хотя бы обычное с поворачиваемыми цифрами. Но что имеем, то имеем.

— На татами приглашается Дружинин Павел — «Динамо», Свиридов Андрей — «Спартак», — прозвучал голос судьи-информатора.

Я заметил, как Паша снимает один из поясов, оставляя только красный, и выходит на схватку.

Ритуальные поклоны при входе на ковёр — рефери и сопернику — и прозвучавшая команда «хадзимэ» как начало. И пошла борьба за захват. Паша делает вид, что тянется правой рукой, на самом деле выманивает контратакующую руку соперника и вцепляется в неё левой, отводя в сторону, не давая спортсмену из «Спартака» взять захват, и забрасывает уже реальный захват правой, словно удар в область груди. Получив рукав и ворот куртки, Паша дёрнул соперника на себя. Есть такое понятие у японцев, как кудзуси — вывод из равновесия. Так вот, оппонент Павла, чтобы не потерять баланс, вставляет свою левую руку в зеркальный захват, тоже в грудину, но выше, и поздно. И Паша, затягивая на себя его ногу, атакует её внутренним зацепом «о-учи-гаке», но лишь для того, чтобы соперник упёрся, выставив блок рукой, спасая свою ногу отшагом назад, тем самым оставляя свою правую сторону без защиты. А Павел этого и ждал — резко поменяв направление вращения, он вставил своё бедро под отставленную ногу и потянул вес противника на себя руками, словно взвалив на себя, рухнув вниз с кувырком через прилетевшего на спину оппонента.

— Иппон! — вскинул руку вверх рефери.

Так, отлично! У него ещё финал. А что там Сидоров? Но мужчин ещё не приглашали. Кроме того, первый круг ещё идёт, и вот, наконец, на одной из площадок начались схватки ребят 19+. Их было не шибко-то много, а организаторы не стремились сделать из этого шоу и оставить категории, где всего лишь два человека, на сладкое.

Категория старших ребят разительно отличалась техникой и чистотой поединка — всё меньше давали замечание «сидо». Тут все знали, что они делают, и по своей воле старались не нарушать правила.

Я ждал. И дождался. Первый бой Сергея Сидорова против представителя ЦСКА Вячеслава Краснопёрова. Я ждал борьбы за захват, агрессии от сына посла, но он сразу же уступил центр татами, уйдя на второй номер. Вячеслав даже пару раз попытался взять захват, но Сергей, такое ощущение, что не хотел бороться украдкой посматривая куда то в сторону, словно ища в толпе кого-то, и рефери «выписал» первое сидо. Руки судьи на татами показали вращение перед грудью, и правая рука устремилась в сторону Сидорова, выставив указательный палец.

«Чего он добивается?» — мелькнуло у меня, и я прозевал момент, когда Сергей вцепился своей правой рукой в куртку соперника сверху, а тот, в свою очередь, пошёл срывать захват обеими руками. Сидоров дёрнул спортсмена на себя, слегка закручиваясь и даже не сопротивляясь срыву своего захвата, и, поймав инерцию тела противника на противоходе, влетел в две ноги, схватив их за штанины и дёрнув в сторону и на себя. «Морото-гари», как оно есть, или «дабл-лег-атак» по-английски. Ноги представителя ЦСКА улетели в сторону, а сам он падал чуть ли не головой вниз.

Специально ли Сергей это сделал, сложно сказать, но дёрни он ноги на себя, он бы, возможно, попал в гард, но соперник прилетел бы точно на спину, а это верный «иппон».

Но вместо этого спортсмен словно бы старался воткнуть своего оппонента головой в ковёр. Благо, тот выполнил страховку почти по-боксёрски, подняв локоть у головы.

Далее мог бы последовать боковой контроль, ведь в сторону Сергея прилетело ваза-ари, и нужно было ещё одно до победы. Кроме того, нижний спортсмен всё сделал для этого: он обхватил бросающего снизу, скрепив за его спиной замок, и накатил на плечо.

Задумка нижнего понятна — перевернуть верхнего техникой «мостик», видимо, ходил на вольную борьбу. А вот верхний мог бы, раскинув руки и ноги, просто удерживать. Сколько там надо было удержать для ваза-ари? Однако Сидоров имел другие планы на схватку и, перешагнув через голову атакуемого, развернулся на ноге, тем самым сломав замок «цскашника» потянул полученную руку к себе. Слишком резко для нижнего, слишком жёстко для спортсмена-любителя. Крик смешался с хрустом в момент двойного хлопка по бедру Сидорова, однако рука Вячеслава Краснопёрова уже выгнулась в локте в неестественную сторону.

«Сука», — поморщившись, я отвернулся, — «Вот нахера так делать?»

И тут у меня сложилась вся картина. Сначала он заманивал на активную атаку, потом бросил максимально жёстко, но не на иппон, а так, чтобы шею сломать, а когда это не получилось, пошёл ломать руку. И главное, что-то его техника мне напоминает… Ну конечно же, вход в две ноги — это регби, а арм-бар — он же рычаг локтя, с оставленной под корпусом стопой — это классика джиу-джитсу.

На ковёр выбежал дежурный врач, тренер Краснопёрова, а рефери склонился над кричащим борцом. Сидоров смущённо пожал плечами и ушёл в свой «угол», свою сторону татами, где, поправив кимоно, сел на колени спиной к происходящему.

«Смотрите, я соблюдаю японский этикет, мне не приносит удовольствие боль соперника, я всё сделал в пределах правил» — говорила вся его игра. А то, что это один большой его спектакль, я уже не сомневался.

«Маньяк — конченный», — подумал я и встал. Сердце колотилось. Воспользовавшись шумихой, я пошёл на первый этаж. Придя в комнату разогрева, я ещё раз посмотрел списки. С кем будет вторая схватка у Сидорова?

Евгений Коневодов, «Луч-Энергия». И краем глаза заметил Павла — он разминался на ковре, совершая лёгкую пробежку.

— Паш, — позвал я спортсмена.

— Да? — отозвался он.

— Поздравляю с победой, ты капитальный красавчик!

— Спасибо, всё сделал, как и задумывал, и, кстати, видел я дебют твой — в свою технику вплёл.

— Видел. Слушай, а знаешь такого Коневодова из «Луча-Энергии»? 71 кг, 19+…

— А это команда электролампового завода, вон в углу твой Коневодов.

Их было немного, молодые парни лет двадцати, они работали в парах, разогревались уже на стадии лёгкой борьбы, чтоб продышаться и уже на площадке не испытывать никаких сложностей.

Глазомер мой работал хорошо и я выделил из них парня в весе 71 и, подойдя, спросил:

— Привет. Ты Женя Коневодов?

— Ну я, — бросил мне молодой человек через плечо не прекращая работу в паре.

Не поздоровался, похоже «горит» — волнуется перед боем.

— Уделишь мне пару минут? — спросил я дав человеку еще один шанс.

— Что тебе надо, видишь, я разогреваюсь⁈ — повысил тон Евгений.

— Да ничего. Собственно, — широко улыбнулся я, — Удачи на татами!

«Не спасать невежд, гордецов и самодуров…» — надо будет взять за правило.

Да и на что рассчитывал, и что бы сказал? Мол, парень, будь аккуратней, с тобой будет работать очень грязный борец, хотя грязным Сержу Сидорова назвать было нельзя, он скорее реально маньяк.

Выйдя из конференц-зала, я направился на балкон, досматривать схватку будущую Павла, она, наверное, через круг будет, раз финал. Однако я остановился, не дойдя до зала видя как Сидоров выходит с каким-то мужчиной в приталенном по корпусу сером костюме в полосочку. И вместе они направляются куда-то в сторону. Я медленно и максимально нелепо, делая вид, что рассматриваю доски почёта на стенах, последовал за ними.

Парочка вошла в какую-то комнату и закрыла за собой дверь, а я пошёл мимо и, обернувшись, прочитал надпись на алой табличке. «Концертный директор ДК 50-летия Октября, Брустицев Николай Петрович.»

Вокруг не было людей, но я встал в двух шагах у двери, облокотившись спиной на стену. А из-за двери тут же донесся разговор на повышенных тонах.

— Ты опять за своё, да⁈ — говорил мужчина.

— Дэд, не начинай, а! — парировал голос помоложе, видимо, Сергей Сидоров.

Так это его отец, прилетел посмотреть на турнир и увидел то, что видел неоднократно.

— Что «не начинай»? Среди тренеров и спортсменов уже наша фамилия нарицательная. Все говорят, что сын посла приехал из Америки, чтобы советских спортсменов травмировать!

— Слушай, я не просил меня оттуда забирать. All my friends are there, my whole life, but your career is more important to you, right? — произнёс парень, перейдя на английский, и я перевёл это как то, что у него в Штатах осталась вся его жизнь, друзья и девушка, но для отца важнее его карьера.

— Прекрати! Говори на русском! — потребовал отец.

— А кто нас услышит? Всем пофигу! Ты же даже кабинеты по всей стране для меня выкупаешь!

— Я забочусь о тебе в первую очередь, — вздохнул отец.

— Не спросив меня? Почему я не могу жить как все в нормальной стране?

— Заткнись!

— Чё «заткнись»? Привёз меня в эту дыру, да тут все ходят в одном и том же и с сексом беда! Я ненавижу тут всё!

Раздался звонкий звук удара и последующий стон, плюс звук вздрогнувшего с его содержимым чего-то деревянного, видимо тот который получил оплеуху ударился о шкаф или что-то подобное.

— Чтобы я таких слов от тебя больше не слышал! Иначе хрен тебе, а не МГИМО, поедешь поступать в Магаданский государственный педагогический институт, раз тебе спорт так нравится и надоела московская жизнь!

— Ты ещё увидишь сколько боли ты причинил мне!

— Ты поэтому травмируешь ребят? Это советские люди, они-то тут при чём? — вздохнув, спросил отец.

— При том, что я не могу жить и учиться где хочу, потому что я твой сын!

— Ты не знаешь, что значит быть советским человеком. Но я тебя этому научу, хочешь ты этого или нет!

И к двери начали приближаться шаги, а я, в свою очередь, отшагнул в сторону и, сделав шаг назад, скрываясь за полуколонной, выходящей из стены.

Он выходил один, хмурый, подавленный, высокий и крепкий, словно его сын только спустя 30 лет.

Вот оно значит что, мелкий засранец, мозгами, а не телом — конечно, травмирует ребят не по причине своей жестокости, а по причине скудоумия. Типа мстя всем советским гражданам за то, что он — «маленький» был насильно привезён в страну и насильно пользуется всеми благами советского общества.

Странно как-то, я думал, семьи дипломатов «невыездные», хотя может быть двойное гражданство, а может, он родился и вырос там, а сюда привезён по причинам смены места работы отца? Но тогда у него отличный русский. Может быть, дома говорил с отцом? И под патриота он хорошо косит, как настоящий политик, не было бы этих глупых попыток доказать отцу что-то через боль спортсменов, был бы чудом, а не человеком. Но больная голова, как известно, ногам покоя не даёт…

— Ввиду снятия врачом Вячеслава Краснопёрова на татами номер один приглашается весовая категория 71 кг, Сидоров Сергей, Евгений Коневодов! — объявил голос в микрофон, и дверь хлопнула второй раз, а я, выглянув, увидел, что Серёга бегом спешит успеть на свою схватку.

Ну, грех не воспользоваться! И я, проскользнув вдоль стены, приоткрыл дверь и вошёл в кабинет, чтоб не быть застуканным за шпионскими делами, я повернул барашку замка в сторону закрытия.

Вдали просторного кабинета четыре на пять метров стоял стол, заваленный бумагами, со стопкой неразобранных документов. Бегло бросив на них взгляд, я рассмотрел афиши, сметы, заявки от каких-то ансамблей. Была там и печатная машинка, ух, ё, тысячу лет таких не видел. А со стены на меня строго смотрели Ильич и Андропов. Справа от стола на стене — расписание занимающихся в залах секций и календарь с зачеркнутыми первыми днями июня. На столе — каменная пепельница с пачкой «Беломора» и спичками, чистая, кстати, того, кому отдавали кабинет, уважали. В углу, на вешалке, — спортивный костюм Сергея. В шкафу-серванте — грамоты за культурно-шефскую работу на то же имя, чьё написано на дверной табличке.

Но я тут не за тем, чтобы рассматривать достопримечательности жизни концертного директора ДК, я тут за тем, что лежит на его удобном кресле.

А именно — сумка младшего из Сидоровых. Коричнево-белая сумка с жёлто-красной полосой с тремя словами: «Спорт Sport Спорт».

Я пальцами одной руки раскрыл молнию шире, чтобы посмотреть, что внутри.

Вот оно! Серебристая, початая пачка таблеток. Я аккуратно перевернул, прочитав название: «силендуринабол», написано на английском. И использованный шприц с отрезанной пустой ампулой, предположительно на миллилитр.

Взяв со стола бежевый листок, я аккуратно вытащил все улики из сумки и завернул их в этот листок, стараясь сделать так, чтобы не было моих отпечатков на медикаментах, я сунул их в карман штанов. А еще мне понадобится шариковая ручка, которую я тоже взял со стола.

«То, что ты жрёшь чё попало — это твоё дело, нечестно, но и не критично. А вот то, что под этими таблетками у тебя просыпается желание травмировать парней, вот это, на мой взгляд, преступление.»

Выходя, я протёр рукавом барашку дверного замка и плечом прикрыл дверь. Всё случилось вовремя, ибо там, в борцовском зале, раздался крик судьи в микрофон:

— Врача на первый ковёр!..

«Такое, кстати, бывает, когда атлет, употребляя стероиды без должного медицинского сопровождения, ловит так называемую ароматизацию, когда в ответ на повышенный тестостерон организм повышает и женские половые гормоны. Как следствие — истеричность, плаксивость, иррациональность, гинекомастия — жировые отложения по женскому признаку и, видимо, жестокость к советским спортсменам-любителям. Ну ничего, это мы у тебя вылечим!»

Глава 15

Удар из под ковра

Облокотившись на подоконник, я приготовился писать печатными буквами на получившемся конверте с «запрещёнкой», продумывая фразу наперёд: «Сергей Сидоров применяет допинг, проверьте его на вложенные препараты. На ампуле и таблетках его отпечатки. Не примете меры, пойдёте соучастниками ввоза в страну сильнодействующих препаратов из США. Аналогичный пакет уже отправлен „куда следует“».

Второго пакета у меня, конечно, не было, да и неизвестно, на каком уровне посол может порешать вопрос, а вот на уровне дзюдо СССР его сына можно будет убрать с ковра. Ибо нечего травмировать людей!

И тут у меня мелькнула мысль: вдруг я этим письмом создам монстра, как Гитлера создали, не приняв в Венскую академию искусств. Хороша будет история: путешественник во времени подкидывает конверт с компроматом, развязывая тем самым ядерную войну с США через сорок лет.

Дилемма: оставить маньяка на ковре или рискнуть условно всем, тем более что конкретно сейчас этот самый маньяк никому из моих новых друзей не угрожает.

Выкинуть конверт, оставив Сидорова без пятидесяти таблеток? Так у него ещё есть, кроме того, остальные ампулы — я не нашёл, да и канал связи препарата не перекрыт.

Оставить пакет себе? Ну и что мне дадут эти 40–50 таблеток «Силендуринабола», кроме того, чем я тогда отличаюсь от обычного вора?

Морду Сидорову набить? Осилю ли? В борьбе он меня сейчас очень хорошо превосходит, а тренировок по боксу у Саши Медведева — ноль.

Сложно. А особенно с учётом времени, в котором я сейчас нахожусь.

Насупившись, я следовал в зал соревнований, где объявили победителем Серёгу Сидорова, где продолжались схватки на коврах, где врач чем-то мазал правую кисть Жени Коневодова. Жизнь продолжалась, так всё и продолжится, если ничего не делать: чел будет травмировать людей, легально с точки зрения правил, а я — жить с чувством, что ничего не сделал с этим.

Допустим, сноб Женя Коневодов сам выбрал свою судьбу, но остальные… остальные точно зависят сейчас от меня. И, заметив в толпе Сергея Сергеича Красова, я подошёл к нему.

— Здравствуйте, Сергей Сергеич.

— Привет, растренированный вундеркинд, ну как тебе турнир? — спросил он меня.

— Я отлучался в туалет и не успел заметить, как ваш тёзка Сидоров выступил?

— «Лучь-энергиевич» захват брал, а Сидоров взял свой отворот ниже его захвата и локтём намотал на его кисть, далее — бросок и травма.

— Это вообще легально? — спросил я.

— Юридически он работал со своим отворотом, так что да, легально, — хмуро произнёс тренер.

— Понятно. Паша Дружинин ещё не выступал? — спросил я снова.

— Нет, ещё не выступал. Говорят, ты его одной из своих фишек научил?

— Паша сам её увидел и, видимо, теперь применяет. Обмен опытом. — улыбнулся я.

— Ну да, ну да. Ты если надумаешь серьёзно спортом заниматься, я с Кузьмичём поговорю. Мы тебя можем в Воронежский пед устроить? Будешь у нас в «Динамо». А тренера будет у тебя два: Кузьмич да я.

— Спасибо за оказанное доверие. Но я Кузьмичу уже обещал «Ворон» выиграть. — широко улыбнулся я.

— Кузьмич только рад будет, если ты для него Воронеж заберёшь. Какая у тебя весовая сейчас — 60?

— Похоже на то. — пожал я плечами.

— Похоже на то, что тебе взвешаться надо. — улыбнулся тренер.

— Слушайте, у меня тут моральная дилемма, может, вы поможете её разрешить? — решился я на откровение.

— До окончания турнира не ждёт? — спросил Сергеич высматривая что-то на втором ковре.

— Где-то я слышал выражение, что любая проблема стремится к самостоятельному её разрешению, даже если её не решать, но не факт, что в твою пользу. У вас в ближайшем будущем будут люди, которые с Сидоровым будут бороться?

— Сегодня нет, а в будущем, конечно, встретимся. Этот пострел по всем большим городам катается. — эти слова Сергеич произнёс, поморщившись.

— А что если выяснится, что он на допинге, причём не на обычном, а на том, что заставляет его психику желать травмировать людей? — как бы нейтрально предположил я.

— Ты предполагаешь, или у тебя есть неопровержимые доказательства? — спросил у меня Сергеич.

— Вот об этом я и хотел поговорить, чтоб не при всех. — произнёс я.

Этот разговор мы продолжали в его машине, в белом «412» «Москвиче».

У коробки передач лежал мой развёрнутый компромат, как физическое доказательство нечестности Сидорова.

— Причём это не просто стероиды, это контрабанда. Я понимаю, что возможно многие балуются такими штуками, но этот маньяк людей калечит, а вскрытая ампула указывает на то что уколол он её сегодня прям, перед схватками. Это какой-то короткий эфир, типа тестестерон-квиконата, или его аналогов. — нарушил я тишину.

— Жалко его отца, конечно, что такого сына воспитал. Ты, Саш, всё правильно сделал, что ко мне обратился. Но на местном уровне мы эту проблему не решим. — всё таки нашёл что ответить Сергей Сергеевич.

— Если что, моих отпечатков на ампуле и таблетках нет. — уточнил я.

— Я этот свёрток отнесу кое-куда. Не знаю как «Квиконат» впервые такое вижу, а «Силендуринабол» недели две ещё будет в моче светиться. Скажи мне, Саш, а не было искушения себе это оставить?

— Я, Сергеич, не вор и уж точно не враг своему здоровью, — помотал я головой.

— Расскажи ещё раз. Как ты понял, что он на химии?

— Я увидел его мышечный памп, отсутствие подкожных жировых, да и просто интуиция, а после того как он первому руку отломал, понял, что тут совсем что-то не так. Возможно, ему требуется врач для мозга, возможно, он вообще для общества опасен. И если сегодня его не остановить, то батя его на самый верх продвинет, а с такими-то наклонностями он нам даст просраться, если в партии продвинется.

— Пойти что ли тоже в Тамбов съездить, головой о ковёр стукнуться? Буду химиков по внешнему виду определять, тоже… — пошутил с серьёзным лицом Сергеич. — Ладно, Саш, спасибо тебе большое, и не только от меня, а от всех тех, кого он больше не покалечит. Слушай, передай Паше, что пока я «катаюсь», он — за главного над командой.

— Хорошо. — кивнул я и вышел из «Москвича».

Вернувшись в зал, я застал Павла. Он был мокр, а на лице виднелась ссадина — такие оставляет ткань куртки, если её намотать на кулак и проехаться по лицу.

— Видел? — спросил он меня, и я покачал головой в знак того, что не видел. — Я выиграл. Получилось второй раз таким способом, как ты показал, правда, я изменил под себя его.

— Поздравляю! Я не видел, но встретил твоего тренера. Он сказал, что отлучится и что ты пока за главного.

— А что, он сам не подошёл? — удивился Паша.

— Да он спешил куда-то. Сам его и спросишь, когда приедет.

— У нас все отвыступались, уже все в призах, — произнёс Павел, намекая, что не за кем больше присматривать и выводить на схватку.

— Ещё раз поздравляю! — поздравил я.

— Слушай, а где в городе дежурная аптека? — уточнил я. — Сегодня же воскресенье, вряд ли остальные работают.

— Дождись награждения, я покажу, — пообещал мне Павел.

— Добро. — кивнул я и направился наверх, на балкон. И по пути стал свидетелем ссоры.

Низенький кругленький мужчина с бородкой и Сергей Сидоров о чём-то спорили. Прямо у той самой двери с табличкой. Поднимаясь по лестнице, я остановился, чтобы завязать шнурки и уловить детали разговора.

— Сергей Юрьевич, никто в вашу комнату не заходил, я так точно… — оправдывался мужичок.

— Слушай, ты знаешь, кто мой отец. У меня из сумки пропало… — он замялся, — кое-что.

— Сергей Юрьевич, я вам дал ключи, и единственный экземпляр — или у вас, или на вахте гардероба, который сейчас не работает. Никто не мог к вам зайти в ваше отсутствие.

— Я не закрывал дверь! Я не думал, что у вас в ДК воры! — резко отрезал спортсмен.

— Так, что украли-то? Вы скажите, мы сейчас же вызовем милицию, закроем двери и объявим в микрофоны. Вор или сбросит, или будет пойман!

— Не важно что, — буркнул Сергей Юрьевич Сидоров.

Да, Сергей Юрьевич, ты скажи всем, что ввёз из Штатов в Союз химию и употребляешь её прямо перед схватками. Скажи всем — сразу легче станет! И я в приподнятом настроении пошёл дальше на балкон.

— Ты где был? Мы тебя обыскались! — спросил меня Снегирь на глазах у стоящей там команды и тренера.

Тут наверху были все, и все были уже собраны, с сумками на плечах.

— Простите, братцы. Прихватило живот. — улыбнулся я. Не говорить же им, что я шпионил за сыном посла с целью раскусить его маленькую тайну человеконенавистничества, а потом обнести его на предмет запрещёнки.

— Я был в туалете, тебя там не было! — подловил меня Снегирёв.

— И я был в туалете, просто там было занято, а мужик долго не выходил, и я пошёл на третий этаж. На третьем этаже тоже искали? — спросил я после своей легенды.

— Нет, ты же не сказал, что в туалет идёшь.

— В чём вообще вопрос? Зачем было меня искать? — не понял я и пошёл в наступление, устроили тут пионер лагерь.

— Турнир закончился, надо на электричку успеть. — пояснил Снегирь.

— Кроме электрички в Колодезную ничего не идёт? — уточнил я.

— Автобус идёт, но он едет три часа, заезжает везде и везде останавливается. Неудобно очень.

— Фёдор Кузьмич, пацаны, я ещё в аптеку хочу заехать, витаминов купить. Езжайте без меня. — с голосм полным покаяния произнёс я.

— Так бы сразу и сказал. А то пропал просто.

— Ну, сори! — выдал я и поправился: — Извиняюсь, короче.

Они собрались и стайкой пошли с балкона — настоящая спортивная команда. Остался лишь тренер.

— О чём вы с Сергеичем говорили? — спросил меня тренер. — Я видел вас с балкона.

И это чувство мне знакомо, особое тренерское, когда друзья — друзьями, а спортивные результаты врозь.

— Да я с Павлом Дружининым сдружился, пару техник ему показал, и он теперь их использует. Сергеич говорит, что если что, можно будет за «Динамо» выступать, когда мы с вами «Ворон» возьмём.

— Сдружился — это хорошо, Паша грамотный парень, весь в своего тренера, — произнёс Кузьмич, такое ощущение, что упокоившись после фразы «Мы с вами возьмём Ворон» и добавил, — Ну что, раз у тебя тут ещё дела, то увидимся в «Вороне» на тренировке.

— Хорошей поездки, — пожелал я и подал тренеру руку для прощания.

Организаторы ещё тянули время, подписывая грамоты, когда началась процедура закрытия турнира. Всех попросили построиться. Собственно, остались в зале только те, кто выиграл, — даже болельщиков поубавилось.

Речь взял представитель партии и я пропустил это мимо ушей, достав трансформатор и наматывая его на балконе почти в одиночестве, там было что-то про силу и мужество борцов, направленную на благо Родины, потом выступил представитель комсомола — и снова за всё хорошее против всего плохого. Далее наконец-то перешли к медалям и кубкам, а когда наградили персонально всех, перешли и к командному зачёту.

К слову, Серёжа Сидоров восходил на пьедестал очень хмурый, зашёл туда один, а медали его травмированных оппонентов забрали представители команд.

Командный зачёт забрало «Динамо» города Воронеж, оставив у себя в городе кубок победителей. Второе место взял «Труд» — команда Воронежского завода имени Коминтерна, третье место оказалось у команды «Спартак».

И в номинации «Лучший молодой борец» снова вызвали к пьедесталу Павла. Он только успел вернуться, пока относил командный кубок к группе ребят, которых я всех видел вчера на тренировке и со многими боролся. Представитель комсомола толкнул речь о том, что желает спортсмену всего самого лучшего и, пожав Павлу руку, вручил ему свёрток, перевязанный красной лентой, потребовав развернуть и показать всем.

Пальцы Павла развязали узел, а в его руках разворачивалась совершенно новая белая дзюдога.

На лице у человека сияла улыбка — подарок, которым можно было гордиться. Экипировка, которую ты выигрываешь, особенно ценная. Да, умели раньше поддерживать спорт. Мне почему-то вспомнилось, как в прошлой жизни на рассвете ММА в одном из промоушенов моего прошлого города, выступающим ребятам подарили головки сыра, так как спонсором была фабрика по его производству.

— И лучшим борцом турнира среди взрослых становится… — протянул представитель оргкомитета турнира, но на его плечо легла рука партийного работника, рядом с которым стояло двое крепких парней лет тридцати в спортивных костюмах.

Он закрыл ладонью микрофон, когда один из мужчин показал ему развёрнутое удостоверение.

И тот отреагировал, повернувшись взглядом к группе оставшихся, что-то говоря им.

— Сергей Сидоров, подойдите к судейскому столику, — озвучил он.

И из толпы вышел виновник торжества, которому тоже показали корочку и, легко прикоснувшись к предплечьям спортсмена, указали на выход.

«Ну и ну!» — удивился я и быстро вышел с балкона, сунув трансформатор в сумку, наблюдая через широкую и длинную лестницу, как по холлу ДК ведут, сопровождая, Сергея.

Кому такому отдал Сергей Сергеич конверт с запрещёнкой, что парня прямо из зала выводят и сажают на задние сиденья в чёрную «Волгу» со шторками?

Блин, можно было просто дисквалифицировать на пару лет за допинг — пускай бы посидел без турниров, подумал.

А сейчас у парня, походу, будут реальные проблемы. Меня обуяли сомнения: всё ли я правильно сделал? Может, нужно было поговорить с Сидоровым, пригрозить оглаской, если продолжит калечить борцов?..

Что было бы, поступи я иначе, — я этого, скорее всего, не узнаю. На душе скребла парочка кошек, и, если бы я верил в Бога, я бы замолвил за молодого дурака словечко. Он, конечно, хоть и дебил, избалованный западными ценностями, но всё-таки человек…

На душе было скверно. Не было чувства победы — было ощущение прикосновения к чему-то грязному, что захотелось смыть в душе с мочалкой.

Не представляю даже, как сотрудники полиции, а в этом времени милиции, каждый день встречаются с несправедливостью и могут при этом оставаться людьми. Хотя про профессиональную деформацию ментов я слышал много, как и про профессиональный цинизм врачей. Что уж там говорить — слышал я и про школьных учителей, ненавидящих школьников.

Моя сумка была закинута на плечо, и я побрёл на первый этаж, высматривая в толпе весёлой молодёжи команду «Динамо».

— Пока, пацаны! — попрощался Паша, завидев меня издалека и ускорив шаг. — Ну что, погнали, аптеку тебе покажу, только надо в «Динамо» заехать, кубок поставить, чтоб с собой не таскать.

— Поехали, — произнёс я. — Не знаешь расписание автобусов в сторону Колодезной?

— Каждый час. Там же деревень по пути — пруд пруди, — весело ответил Павел. — Чё хмурый такой?

— Да так, думаю, за что Сидорова забрали.

— За членовредительство, наверное, — усмехнулся Павел. — Правильно сделали, что забрали. Тренер говорит, что он столько людей уже переломал. Я планировал на этом кубке по мужикам бороться — Сергеич запретил, говорит, будет урод один, что пока мне с ним рано встречаться.

— Погоди, тебе же 17, а ему 21 — как вы вообще можете пересечься?

— С 17 можно выступать и в молодёжке, и по мужикам, — ответил мне Павел.

— Понял, — кивнул я.

Мы шли по городу, созерцая вечерний Воронеж. На ближайшем перекрёстке у остановки толпился народ — часть спортсменов и зрителей с турнира, часть, так сказать, гражданских. Но единогласным нашим решением мы пошли дальше пешком по широкому тротуару. Изредка мимо проносились разноцветные машины советского производства — это тебе не серость далёкого будущего, где все машины словно облили одной цветовой гаммой. Большую часть пути до «Динамо» мы всё-таки проехали на троллейбусе.

— Я щас, — сообщил Павел быстрым шагом пошёл внутрь.

Его не было минут пять, а вернувшись, он протянул мне синий свёрток.

— Держи, дарю! — гордо произнёс он.

— Погоди, это же?.. — не поверил я своим глазам.

Глава 16

Что не дает покоя ногам

В моих руках оказалась синяя дзюдога, да еще и с завернутым в неё белым поясом.

— Ты чё, это капец какой дорогой подарок! Она же подотчетная, поди? — только и нашёл что сказать я.

— Это просто синяя куртка, в которой нельзя на турниры по дзюдо выходить, а тебе тренироваться не в чем. Так что бери и носи! — бодро настоял Паша.

Я стоял, созерцая куртку, и в голове промелькнула мысль, что Паша выиграл турнир и теперь у него в крови преобладают гормоны счастья и успеха, дофамин и серотонин; под их действием человек может совершать такие вот щедрые, для этого времени, подарки. Хотя советский человек всегда открыт душой, я почему-то вспомнил диалог из фильма «Курьер», тоже про эту эпоху, куда я попал:

"— Слушай, Базин, у тебя есть мечта?

— У меня мечта — пальто купить.

— Ну что это за мечта…

— Зима на носу, а мне ходить не в чем. Прошлую зиму в куртке проходил, болел всю дорогу.

— На, пальто, носи на здоровье. Носи и мечтай о чем-нибудь великом."

— Спасибо, Паш! — кивнул я, всё еще сомневаясь, медленно помещая её в сумку.

— Ну, пойдем в твою аптеку. — поторопил меня Павел.

Темнело. Мы с Павлом вышли на пустынную улицу, где редкие фонари оставляли на асфальте жёлтые пятна света.

— Вон там, за гастрономом, — Павел кивнул на светящиеся витрины на первом этаже пятиэтажки и вывеску прямо под чьим-то балконом: «Аптека №37. Дежурная».

В витрине были разложены в качестве примеров картонные коробки из-под лекарств и стояла картонная разножка рекламы зубного порошка с весёлым ребёнком неопределённого пола в красных трусах, белых носках и сандалиях. На плече юный любитель порошка держал белое полотенце и огромную, для его размеров, щётку, словно средневековый стражник держит алебарду. Рядом с ребёнком, на рисунке, на боку стояла черно-белая и круглая, как шайба, пачка зубного порошка «Гигиена» и написан слоган: «Каждый школьник знает чётко, эту фразу на зубок, утром встал — зубная щётка, а за неё — порошок!» А сверху располагалась, видимо, подпись авторов сего маркетингового хода: «Наркомпищепром СССР и главпарфюмер». Эту бы рекламу в мою прошлую жизнь — школьники бы, как они говорят, «кекали» с неё непрерывно.

Я потянул железную рукоять, и дверь со скрипом открывалась, цепляясь за выщербленный порог.

Внутри стоял резкий запах спирта, слегка подкрашиваемый сладковатым ароматом валидола. Прилавок — зелёное стекло, за которым рядами стояли пузырьки с коричневыми и жёлтыми жидкостями, а за ним витрина почти пустая, если не считать пачек «Анальгина», «Активированного угля» и банки с надписью «Рыбий жир».

Фармацевт в белом халате, женщина лет пятидесяти с тугой седой косой, не поднимая глаз, не дожидаясь, пока мы подойдём к ней, спросила нейтрально-положительным тоном:

— Что-то нужно, молодые люди?

— Здравствуйте… — произнёс я. — Почём у вас рыбий жир и витамины?

— Рыбий жир — пятьдесят шесть копеек за флакон сто миллилитров, витамины «Ундевит» — двадцать семь копеек.

Пока я размышлял, хватит ли мне на проезд до Ворона, Павел шепнул мне на ухо:

— Если попросить «тот самый порошок», могут дать кофеин с анальгином. Мы им пользуемся перед схватками иногда.

Я покачал головой — сердце посадить древним энергетиком я ещё успею.

— Дайте «Ундевит», описание почитать, — попросил я, и мне на прилавок была выложена бело-рыжая коробочка, где, помимо названия, был и изготовитель: «Минмедбиопром, Щёлковский витаминный завод» — и никакого состава, только рекомендации по приёму.

— А инструкция и описание внутри? — спросил я.

— Как будто ты разбираешься? — спросила у меня фармацевт.

— Ну так. — пожал я плечами.

— Какой тебе состав там нужен? — пошла в наступление женщина.

— Наличие каких витаминов и минералов в составе и дозировка.

— Ну, дозировку я сама не помню, там одиннадцать витаминов: A, B1, B2, B6, B12, C, E, PP, кальций, фолиевая кислота, рутин.

— А D3? — удивился я его отсутствию.

— Ищешь ты D3, — удивилась она. — Рыбий жир вон есть.

— Спасибо, «Ундевит» возьму. — Кивнул я и, отдав нужное количество копеек, получил взамен пачку витаминов.

Когда мы выходили, я заметил в углу витрины аптекарские весы с застывшей стрелкой и табличку:

«Алоэ, подорожник, ромашка — сбор по четвергам».

Ну точно, с такой фармацевтикой на шиповник скоро перейду в поисках флавоноидов и витамина C.

Проводив меня до вокзала, Павел ещё раз пожал мне руку и спросил:

— 13–16 октября в Москве «Мир» будет по дзюдо, поедешь смотреть?

— Постараюсь! — пообещал я и, ещё раз поблагодарив за куртку, отправился к автовокзалу.

Вечерний автовокзал Воронежа, двухэтажное здание, располагалось буквой «П», «ножками» ко мне. Перед ним стояли таксистские «Волги» и жёлтые автобусы. На «ножках» во всю высоту и ширину красовались плакаты: справа — «Мир! Труд! Май!», а слева — слоган: «Мы с бездорожьем мириться не можем, шире дорогу дорогам хорошим!» — и картинка, где красный каток красным асфальтом перечёркивает то самое бездорожье.

Грустно вздохнув, я вдруг вспомнил дороги из моей прошлой жизни и аккуратно ездящие по ним подержанные иномарки с совершенно другими слоганами на задних стёклах: «Какой мэр — такие дороги!»

У входа на вокзал стояло два автомата с газированной водой. Так и не попробовал её в этом времени, но сначала — билет.

Я вошёл на автовокзал, идя прямиком к кассе, встал в очередь и, отстояв её без особых проблем, заглянул в окошко билетёрше.

— Здравствуйте. Мне бы до Колодезной доехать? — произнёс я.

— Доброго вечера. Пятьдесят пять копеек. — ответила мне женщина с яркой косметикой на лице.

— Как пятьдесят пять? — удивился я.

— Вот так пятьдесят пять. Брать будете? Если не будете — не задерживайте очередь!

Опешившего меня подвинула бабушка в сторону (откуда в пенсионерах столько силы?):

— Милочка, мне бы до Свердловки!

— Сорок пять копеек, бабушка. — приветливо ответила ей билетёрша.

На мужчин что ли так реагирует?

Я отошёл от окошка и, присев на единые в трёх сиденьях стулья, принялся считать мелочь. И выходило так, что даже если бы я не купил витамины, мне бы не хватало.

Откуда я мог знать, что билет на электричку и билет на автобус стоят по-разному?

— Беда… — проговорил я и, вздохнув, пошёл осознавать это на улицу. На электричку завтрашнюю всё ещё хватало, но это надо на вокзале ночевать, ну или возвращаться в зал «Динамо», договариваться с Сергеичем.

Какие-то пятьдесят километров — расстояние, проезжаемое меньше чем за час, — становилось для пешего десятичасовой прогулкой. То есть сейчас восемь с хвостиком, час на выход из города, десять часов до Колодезной и ещё в сторону Ворона прилично пилить — тут все тринадцать, а то и пятнадцать часов.

Проще дождаться утреннюю электричку и, не тратя силы, доехать за час. И тут у меня мелькнула идея, достойная моего сегодняшнего возраста — как по масштабности, так и по безумию. Есть же такая штука, как автостоп: это ты берёшь такой, поднимаешь руку и идёшь вдоль дороги, кто-то да подберёт.

В своей прошлой жизни я бы это в серьёз даже не рассматривал, но в свои шестнадцать лет это даже звучало интересно. Гормоны или рассудок — что же победит во мне?

И, чтобы лучше думалось, я сполоснул гранёный стакан, перевернув и нажав на него на одном из отсеков в окошке автомата, а после сунул три копейки в серебристую коробку с чудо-водой, выбрав «Дюшес». Пока набирался стакан, я достал витамины и, открутив крышку, закинул одну таблетку в рот. Лимонад «Дюшес» растёкся по полости моего рта, щипая язык множественными пузырьками, чем-то напоминая на вкус грушу; он рождал воспоминания о прошлом, о детстве. Почему-то я вспомнил ещё и мороженое во вкуснейшем вафельном рожке. Жизнь дала мне второй шанс, вторую мать её — жизнь, надо не профукать её, как ту предыдущую, или хотя бы наполнить новыми моментами.

Решение было принято! Слово «автостоп» зазвучало в моём мозгу как команда.

И, вернувшись на вокзал, я посмотрел на карту Воронежской области.

Так, надо было ехать на юг. Достав ручку, которую я прихватизировал у концертного директора ДК, я написал на левой руке название населённых пунктов, которые мне были по пути, и отправился в путь.

Но на голодный желудок же топать, и, купив в универмаге белый треугольник кефира с почему-то нарисованным на нём зелёным клевером (3,2 % жирности), я, выпив его, на последние деньги силами городского транспорта добрался до больницы номер 8, а уже оттуда, встав на улицу Комиссаржевской, пошёл в нужную мне сторону, поднимая руку каждый раз, когда моя спина освещалась фарами проезжающих в попутном направлении машин.

Полчаса ходьбы, и я услышал гул мотора тормозящей сзади машины. Обернувшись, я подошёл к синему «жигулёнку», наклонившись и приоткрыв пассажирскую дверь. На лобовом стекле виднелась карточка техосмотра с цифрой 1983.

— Доброго вечера! — поздоровался я. — До Колодезной не подкинете?

— Ты студент? — спросил у меня лысоватый мужчина средних лет в закатанной в рукава белой рубахе.

— Ага, студент, на билет не хватило чуть-чуть. — улыбнулся я.

— Ну садись, студент. Меня зовут Иван Васильевич. Только я до Боева еду, оттуда до Колодезной всё ближе будет.

— Я Саша. Спасибо. Вперёд — назад? — уточнил я, куда мне «падать».

— Сумку можно назад, сам вперёд. — распорядился Василич.

И я закинул сумку назад, а сам сел к нему на пассажирское, глянув, пристёгнут ли мой водитель, норовя сделать точно так же. И, увидев лямку через грудь, пристегнулся. Как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не лезут. Как, собственно, и не спрашивают у Иванов Васильевичей, не хотят ли они поменять профессию. В каком там году вышел фильм Гайдая?..

— Что, студент, все деньги на мороженое для девочек спустил? — спросил меня весёлый, как бы назвали его в моей прошлой жизни дети, «скуф».

С такими главное — держать равновесие между безмятежным раздолбаем, над которым можно пошутить, и языкастым малым, который может и колкости парировать. Главное — случайно не перейти на личное, случайно жёстко пошутив в ответ, а то высадит.

— На электричку я не успел, а билет на автобус оказался дороже, чем я рассчитывал. — делая голос смущённым, ответил я.

— У… — протянул мой водитель, он явно хотел услышать более интересную историю, а не мою банальщину. — Что с рукой, где учишься?

— В Вороне, в приборостроительном техникуме. А руку, — я посмотрел на перебинтованную кисть, которая уже почти не беспокоила, я даже боролся в этом бандаже и ничего. — А руку поранил случайно.

Ну правда, не рассказывать же ему мои приключения в поезде.

— В приборостроительном техникуме приборы строишь? — широко улыбнулся Иван Васильевич.

— Не, в основном планы на будущее. — улыбнулся я.

— Инженеры стране нужны! Выучишься — приезжай в наш совхоз, у нас работы для всех хватит, и жену тебе найдём, и землю дадим построиться!

— А вы кем там работаете?

— Председателем сельсовета.

— Сложная работа? — спросил я, помня, что лучшее средство расположить к себе человека — это говорить о нём самом.

Помня автостопщиков из моей прошлой жизни — они развлекали подбирающих их дальнобоев песнями, юмором, историями, — я же совсем что-то сегодня не экстравертен. На лицо явная перетренированность и недостаток микроэлементов.

Мы летели по поздней, тёмной трассе, иногда встречая встречные огни фар, мимо притрассовых деревенек — близких и далёких, видимо, потому за автобус по ним берут почти рубль, типа экскурсия.

— Ну, уж не проще инженера, приходится много знать и уметь, например, чтобы что-то требовать с механизаторов и зоотехников, ты сам должен в этом всём хорошо разбираться. — рассказывал «скуф» Иван Васильевич про себя.

— А вы кто по образованию? — спросил я.

— Я агроном, в Боевский совхоз приехал, потом старшим агрономом стал, ну а потом… — он замолчал, куда-то всматриваясь, — выбрали…

И мои глаза ослепил свет встречных фар, а тормоза у «жиги» засвистели, правые колёса резко наехали на обочину.

Однако тот, кто вылетел к нам навстречу, такое ощущение, что и не думал сворачивать и в последний момент попытался уйти от столкновения с нами. Обгоняя какой-то седан, уходя в свою полосу, встречный «Уазик» притёрся задницей к попутной машине, и ту, резко развернув, выбросило в кювет.

— Черти, лихачат! — проговорил Иван Васильевич и, сбавив скорость, остановился, ткнув кнопку с красным треугольником, включив аварийные огни.

Мы вышли и быстро пошли к вылетевшей машине: в кювете, метрах за тридцать назад, лежало авто, оно собрало несколько стальных столбиков, благо не перевернулось.

Я перешёл на бег. Какова вероятность была встретить обгоняющий «жигули» «Уазик» да так, чтобы мы смогли оттормозиться, уйдя на гравийку, а виновника ДТП не заметили или просто не пустили в полосу, так что ему пришлось подрезать единственную машину на километры вокруг.

Кто или что стало виной сего — неизвестно. Дурость или ошибка пьяного водителя «Уазика», огоньки фар которого завернули куда-то направо, в темноту, метрах в двухстах от нас.

Я спрыгнул вниз, и мои кеды проскользили по гравию. Жёлтый «жигулёнок» смирно ждал моего прибытия, с работающим двигателем, с пробитым колесом и освещал несколько метров перед собой. А внутри, на спинке водительского сидения, лежало еле дышащее тело. Светлые взъерошенные волосы и всё в крови, особенно некогда светлое, почти бежевое платье.

Я приблизился, чтобы посмотреть на характер ран (там сзади пыхтел председатель сельсовета).

— Что там? — спросил меня председатель.

Из левой руки девушки хлестала кровь, сама она была без сознания.

И я плотно зажал рану своей здоровой рукой, создав давление на ранение.

— Аптечку, срочно! — крикнул я.

Сзади агакнули и поспешили обратно к авто.

Я выругался, флешбеки с чеченской кампании из прошлой жизни пронеслись перед моими глазами.

Резаная рана, скорее всего, об стекло; девушка без сознания, и нет возможности спросить, немеют ли у неё пальцы рук, ног, — проще говоря, нет ли перелома позвоночника. Подразумеваю хлыстовой удар о руль и, как следствие, разбитого дверного стекла — ранения об него. Однако извлекать её из машины тоже нельзя без иммобилизации — обездвиживания головы относительно грудной клетки. А чем иммобилизировать шею? Рука хлещет — только отпусти или ослабь давление, в миг «вытечет» — погибнет от потери крови.

Окей, сначала давящая повязка, потом попытка иммобилизации. — наконец решился я.

Пока Иван Васильевич не вернулся с аптечкой, я протянул свободную руку к ключу зажигания и заглушил мотор — мало ли что. Фары остались гореть за счёт аккумулятора. Отлично, пускай садится, главное, что светло.

— Держи! Что там, кровь? — спросил Иван Васильевич, побледнев.

— Немного, совсем. — выдохнул я, смотря на поданную мне аптечку, а глаза председателя смотрели на окровавленную руку девушки.

«Ну нет, тебе в обморок я упасть не дам, а то погибнет девка!»

И от бедра я хлопнул Васильевича по лицу ладонью.

— На кровь не смотри, на меня смотри! — повысил я резко тон. — Открой аптечку, достань мне жгут и разверни!

Председатель послушался и, раскрыв красный бокс из кожзаменителя, случайно высыпал содержимое себе под ноги. И растерянно осел на колени, намереваясь собирать всё это.

— Вон, фиолетовый резиновый, дай мне его! — прокричал я, и только тогда мужчина протянул мне жгут.

Намотав его выше раны, я закрепил жгут узлом.

— Время, сколько⁈

— 9:47, — проговорил мой помощник, посмотрев на часы на руке.

— Смотри, я пишу его у неё на лбу, — и я её же кровью накалякал мизинцем на челе у девушки цифры, — и жгут надо будет переложить через полчаса. Не переложим — получим шанс потерять руку. Вытаскивать её из машины нельзя, пусть медики этим занимаются, тут может быть перелом позвоночника.

— … — Мне кивнули.

Теперь разберёмся с её шеей и предположительно компрессионным переломом позвоночника. Я бросил взгляд на лежащую на пассажирском сиденье газету «Красное знамя». Отпустив руку и убедившись, что ничего больше не течёт, я обошёл машину и, вытащив газету, свернул её в трубочку, а потом снял с себя рубаху и обернул свёрток в неё. Получившийся бандаж я наложил девушке на шею, просто обернув, словно шарф, и завязав рукавами. Так, очнувшись, она себе не навредит.

— Васильич, я за милицией и скорой, ты тоже голосуй, поймаешь машину, сделай так, чтобы они тоже вызвали. Никуда не уезжай, через полчаса зажми рану, ослабь жгут, как пальцы порозовеют — снова затяни, и снова отмерь полчаса. — дал я инструкции.

— Летом… — промямлил мой помощник.

— Что? — спросил я, не расслышав.

— Летом — до часа. Вроде можно.

— Полчаса, тебе говорю! — настоял я. Помня из прошлой жизни, как санинструкторы ругались на нас, когда мы пытались следовать этому устаревшему правилу.

Эмпирическим путём на войне ими было выяснено, что шанс сохранить конечность и не получить заражение крови омертвевшими клетками варьируется как раз в эти самые полчаса, но рассказывать про свой боевой опыт из прошлой жизни было некогда. Да и не поверит — я ж пацан на вид, безусый.

— Всё, я побежал за помощью! — дал я наставление Васильичу. — Следи за жгутом!

А сам рванул в сторону, куда завернул «Уазик», где как раз виднелись огоньки ещё не спящих домов. Как говорится: «И рыбку съесть, и шкуру сдать!»

И помощь вызвать, и по шее надавать уроду в «Уазике»!

Глава 17

Вина в вине

Адреналин заглушил боль болящих мышц, когда я бежал к ближайшему населенному пункту — кеды, штаны и голый торс, измазанный в чужой крови, с забинтованной рукой.

От трассы направо уходила проселочная грунтовая дорога, от которой в полукилометре виднелись огоньки домов.

Вбегая в неизвестное мне село, первым делом меня встретил лай дворовых собак — это хорошо: чем больше шума, тем лучше. Первый дом с горящими окнами был огорожен деревянным зеленым забором, одним словом — штакетником из заостренных сверху досок. Больше декоративная, чем охранная функция.

— Эй, хозяева⁈ — прокричал я и громко постучал по двери калитки, тоже зелёной, с навесом и почтовым ящиком на правом её столбе.

— Тебе чё надо? Сейчас милицию вызову! — прокричала в ответ какая-то женщина, высовываясь из приоткрытой двери веранды.

— Милиция и нужна, можно от вас позвонить?

— Дом участкового на соседней улице, Воркутинская 47, — ответил мне мужской голос.

— Не хотите меня впускать — позвоните в скорую, метров сто в сторону Колодезной — авария с ранеными.

— Телефона у нас нет, а вот у участкового есть.

— Спасибо, — буркнул я и побежал искать Воркутинскую 47.

Чуть что — так милицию вызову, а как чужая беда — так телефона нет, прокручивал я у себя в мозгу брошенную мне фразу, чтобы не забыть нужный дом.

Поворот направо, и табличка на доме показывает Воркутинскую 15 — значит, дом на этой стороне, и надо бежать ещё правее.

Благо, собак на самовыгуле нет — а то бы устроили мне марафон с препятствиями.

Наконец невысокий бревенчатый домик с нужным адресом: выключенный свет в окнах, сплошной забор из дерева и тоже калитка. Я громко затараторил в неё, пока свет в доме не включился.

— Ты кто? — первым делом спросили меня из открывшейся двери, что была выше уровня калитки — я мог видеть говорящего.

Расстёгнутая голубая рубаха на коротком рукаве, на погонах одна звезда на красной линии, синие трусы в полоску и босые ноги. Человек спал и чтобы выйти ко мне накинул на себя хоть что-то.

— Я спортсмен из Ворона, на трассе авария с жертвами — срочно нужна скорая.

— Почему голый и в крови? — спросили меня.

— Оказывал помощь — рубашка на бандаж ушла.

— Заходи.

— Как? — не понял я.

— Верёвочку в дырке дёрни.

И я посмотрел на дверь. Внимательность — не мой конёк в этом теле. В калитке действительно была и дырочка, и торчащая верёвочка.

Система, как в сказке — дёрни за верёвочку, дверь и откроется. Верёвка на проверку оказалась сложенным вдвое проводом, который я потянул, услышав звяк за калиткой. Потянув дверь на себя, я вошёл притворив её за собой — изнутри шнур был привязан к щеколде, которая опускалась под собственным весом в крюк на откосе.

Во дворе стоял мотоцикл с люлькой в жёлтом окрасе с синей полосой по стороне, на которой красовалась надпись «милиция». Урал, что ли? На люльке, как и положено в эту эпоху, везде герб Союза.

Я шёл в открытую специально для меня дверь дома, попутно наблюдая через окна, что внутри одевается участковый.

Фуражка, серые штаны с красными лампасами, рубаха уже оказалась застёгнута, на правом боку — кобура со свисающим вниз поводком от пистолета, закреплённым на широком ремне.

— Где авария, говоришь? — спросил он меня.

— Метров сто-двести от поворота на это село, как ехать в сторону Колодезной.

— Что с пострадавшими и сколько их?

— Одна девушка с травмой руки и шеи, без сознания. Товарищ лейтенант, — обратился я.

— Младший лейтенант, — поправили меня.

— У вас в селе есть кто-то на уазике?

— Есть, а что? — не понял милиционер.

— Он устроил аварию и скрылся.

— Смотри, сейчас едем до моего опорника, оттуда вызовем ГАИ и скорую, а потом уже всё остальное.

Длинное лицо, голубые глаза, русые волосы, худощавое телосложение, волосатые руки. Слегка сутулый — так я мог бы описать того, с кем садился на его служебный мотоцикл в люльку.

Урал завёлся с первого раза. Мал-лей открыл ворота и, вернувшись, выехал из них, не закрывая.

До опорника доехали быстро, и мне было сказано ждать в люльке. Офицер не был молод — ему было около тридцати. Видимо, образование позволяло получить мал-лея, а должности были только в сёлах. Он слез с Урала и, заглушив мотор, вытащил ключи, отправившись в опорник. Широкий бревенчатый барак с решётками на окнах и синей табличкой возле двери: «ГУ МВД по Воронежской области. Опорный пункт милиции №56».

А когда он вернулся, я спросил время.

— Начало одиннадцатого, — проговорил участковый.

— Я жгут наложил в 9:47 — надо точно знать, сколько времени прошло. Там с ней гражданский, который от вида крови может и в обморок упасть, забыть про жгут.

— Гражданский говоришь? А ты кто? — спросил меня мал-лей и посмотрев на часы произнёс, — 10:15.

— А у меня отец воевал и говорил, что жгут нужно не больше получаса держать. — соврал я, чтобы не вдаваться в детали истинного происхождения моих знаний.

— Ну, поехали тогда. Где говоришь, твой отец выполнял интернациональный долг?

— Где-то на афганско-таджикской границе. Он не особо распространялся, говорил, что войска КГБ и это тайна. — придумал на ходу я.

— Понятно, — удовлетворился моим ответом офицер.

И мы тронулись, несясь на всех парах на трассу, где помимо машины Ивана Васильевича была ещё одна — остановился жёлтый «Москвич» с семьёй, и сейчас мужчина стоял с Василичем в овраге и что-то обсуждали.

Мы подъехали. И мал-лей, спустившись с мотоцикла, первым делом отдал воинское приветствие, поднеся ладонь к фуражке.

— Младший лейтенант милиции Брызглов. Отойдите от машины.

Двое — председатель и кудрявый усатый черноволосый мужик — сделали шаг назад.

Участковый подошёл к машине, в которой растерянно на окружающий её мир смотрела женщина. Всё таки пришла в себя. Я вылез из люльки и подошёл ближе.

— Здравствуйте, гражданка, как вы себя чувствуете? — задал ей вопрос участковый.

— Здравствуйте, голова болит, — слабо почти прошептала она.

— А онемение конечностей, пальцев ног, рук нет? — спросил я у побледневшей девушки.

— Ты жгут и бандаж наложил? — спросил у меня мал-лей.

— Я. Жгут надо переналожить, — попросил я снова.

— Ты в меде что ли учишься? — спросил он меня, но я понял куда он клонит.

— Нет, но умею, — ответил я.

— Может, тогда не трогать?.. — себе под нос произнёс офицер.

— Нельзя не трогать — некроз тканей может произойти. — И я, не дожидаясь разрешения, подошёл к девушке и заговорил с ней. — Здравствуйте, это я вас нашёл и наложил повязку на руку и шею. Вам сейчас лучше оставаться в машине, пока скорая не приедет.

В ответ мне еле видно кивнули потерянным и бледным лицом, измазанным кровью, с запёкшимися царапинами на лбу.

— Сейчас я ослаблю вам жгут, возможно, будет болеть, но это нужно. — продолжал я говорить с ней.

— Я её не чувствую, — пожаловалась девушка на руку.

— Всё верно, я же остановил подачу крови — отсюда и онемение.

И, зажав выше разреза рану пальцами, я медленно начал ослаблять жгут.

— Будет щипать, но надо потерпеть, руку не убирайте, а то откроется кровотечение, — утешал я пострадавшую, а сам думал, что если она дёрнет руку, то мой захват сорвётся, и тут снова всё зальёт кровью.

— Как вас зовут? — спросил у неё участковый.

— Надя.

— А фамилия?

— Остапенко.

— Скажите, что вы помните до столкновения.

— Ко мне приставали двое пьяных на УАЗе, хотели познакомиться.

— И что дальше? — спросил он.

— Не помню.

— Кратковременная амнезия после удара об руль — это нормально, — пояснил я, видя, как бледные пальцы снова розовеют. Правда, и рана начала кровоточить — не так, как бы она кровоточила без давления, но всё же.

— А куда и откуда вы ехали? — снова спросил у Надежды офицер, записывая информацию в свою книжку.

— В Воронеж из Ворона, — прошептала она, откинув голову назад и закатывая глаза.

Так, я принялся снова затягивать жгут.

— Иван Васильевич, а дайте вату и нашатырь? — попросил я у председателя.

— Вату? — переспросили меня. Но участковый взял аптечку из рук у Ивана Васильевича и, открыв стерильную упаковку ваты, смочил её в нашатыре, передав мне. А я, в свою очередь, аккуратно помахал ею у носа девушки, и она снова пришла в себя.

— Товарищ младший лейтенант, скажите время? — попросил я.

— 10:24, — ответил он.

— А можете это на бумажке написать? — попросил я.

Участкового дважды просить было не нужно, и бумажка с цифрами вскоре появилась и была заткнута за резину жгута.

— Остаётся ждать скорой, — произнёс я.

Моё тело вдруг вздрогнуло. Я взглянул на руки — они покрылись пупырышками. Адреналин отпускал, и вечерний холод ощущался острее.

— Тебе есть что надеть? — спросил меня участковый.

— Да, в сумке. Я сейчас.

И я пошёл к «жигулёнку» Васильевича, и добравшись до совей сумки у меня был выбор: вонючий костюм или новенькая голубая дзюдога, которую можно замарать и кровью, и грязью.

И я выбрал практичность, надевая пиджак без пуговиц и подпоясав его своим стареньким поясом. Сумку на всякий случай взял с собой — возможно, придётся давать показания как очевидцу события, а это долго. Благо, для коротания времени у меня есть трансформатор.

Я вернулся к машине Надежды. С ней сейчас беседовал участковый, задавая ей вопросы — может, для дела, а может, просто чтобы поддержать её в сознании.

Скорая появилась раньше ГАИ. Это был белый микроавтобус с красной полосой по борту и крупными цифрами «03» на «морде», две синие лампы на крыше и фонарь, направленный вперёд. Я не мог вспомнить, что это — древняя «буханка» или что-то ещё? И когда санитары пошли к Надежде, применяя специальную шину для иммобилизации корпуса и головы, я подошёл к водителю скорой — он как раз открыл окно и курил, облокотившись локтем об открытую дверь.

— Здравствуйте, простите за странный вопрос, а что это за марка автобуса?

— Ты чё, парень? — удивился он, измеряя меня взглядом. Скорее всего, видя во мне деревенского дурачка — собственно, я так и выглядел: пиджак без пуговиц, белый пояс, сумка через плечо. Но решил всё-таки ответить: — Это РАФ-2203.

— В нашей стране производится? Я просто машинами не очень интересовался, — пояснил я.

— Конечно, в нашей, в Риге.

— Понял, спасибо.

— Эй, парень, тебе точно помощь не нужна? — уточнил он, видимо тоже повидал с медиками всякие случаи.

— Нет, спасибо! — поблагодарил я, возвращаясь к участковому, который наблюдал за тем, как санитары несут носилки с девушкой в заднюю дверь РАФа.

Возможно, что-то с моей памятью стало — я ведь был в прошлой жизни в этом времени и должен был помнить такие вещи. Наверное, происходит слияние с мозгом Саши Медведева, и, видимо, он и правда не шибко-то интересовался машинами.

— Медбратья тебя хвалили — говорят, грамотно всё сделал, — произнёс участковый. Он тоже курил.

— Служу Советскому Союзу. На моём месте так поступил бы каждый, — пожал я плечами.

— Хорошо, что на твоём месте не каждый, — покачал головой мал-лей, скользнув взглядом по председателю и отцу семейства.

— Спасибо, — кивнул я.

— Есть за что. Что ты там говорил — уазик видел? Свидетелем на суде будешь?

— Надо будет — буду, — хмуро ответил я.

— Это хорошо. А то сейчас разные люди есть. Кое-кто избегает этого. Хотя свидетелем человек обязан быть по закону. Это понятым можно отказаться.

— Потому что если свидетель не говорит, он становится соучастником? — догадался я.

— И морально, и юридически, — подтвердил мал-лей. — Ты борец судя по поясу и отсутствию пуговиц на пиджаке?

— Я — борец, — вздохнул я. Запах грязного пропотевшего пиджака тревожил мой разум.

— Ну, поехали, борец. Будем твой уазик искать. Хотя я знаю примерно, кто это может быть.

И мы снова сели на Урал, попрощавшись с председателем — хотя мал-лей записал его данные в свою книжку: он же тоже был свидетелем происшествия — и поехали в его деревню искать уазик.

Безошибочно участковый прибыл к огороженному брусом дому — он точно знал, куда. Калитка и большие ворота под большой транспорт.

Как только мотоцикл подъехал, свет в доме выключился. Совпадение? Вот уж не думаю.

Мал-лей слез с сиденья, как и прежде выключив зажигание, а я выбрался из люльки, взяв свою сумку с собой потому что она была на плече, а может, кровь на руках активировала мою военную память из прошлой жизни, а солдат всё своё носит с собой.

Подойдя к двери, младший лейтенант громко постучал в калитку. Да так, что где-то через дом залаяла собака. Потом постучал ещё раз. И еще раз, наращивая настойчивость.

— Березин, я знаю, что ты дома и не спишь! — окликнул он обитателя жилища.

— Гражданин начальник, это ты что ли⁈ — раздался заспанный голос из открывающейся двери дома.

— Я. Березин, я. Открывай!

— А чё стряслось? Я ж отмечаюсь регулярно.

— Да в гости к тебе решил зайти в рамках твоего административного надзора. Открывай.

— Сейчас штаны только надену. — И дверь дома закрылась.

— Освободился пару месяцев назад, сидел за браконьерство — два года по 166-й за ловлю рыбы взрывчаткой. И вот у него и есть похожий по твоему описанию уазик.

— Уаз «жигу» задницей цепанул — у него на правом заднем крыле или бампере должны быть свежие следы, — ответил я участковому.

— Уазик я вижу — стоит. А вот следов из-за темноты не видно, — сказал мал-лей, смотря в щель в заборе.

Неспешно дверь дома снова открылась, а шаркающая походка скользящих по дереву тапочек приближалась. Мал-лей наблюдал за идущим через щель в калитке и держал руку на кобуре, но, убедившись в чём-то, убрал руку и выпрямился.

— Чё так поздно, гражданин начальник? Я не один вообще-то. Ночь — пора любви, сам должен понимать! — на приблатнённых интонациях заговорил открывший калитку коротко стриженный парень — худой как Саша Медведев, сутулый, невысокий, по пояс голый, в штанах и тапках, с заспанным и помятым лицом.

— У-у, да от тебя разит, — поморщился мал-лей.

— А что — не имею права после рабочего дня с бабой рюмаху опрокинуть?

— Имеешь. Не имеешь права пьяным на машине рассекать и людей в кювет таранить.

— Да ты чё, внатуре? Я чё, своей жизни враг, что ли? — возмутился бывшей ЗК.

— Покажи-ка мне твой уазик. И заодно баба твоя пусть голосом со мной поздоровается, а то мне что-то кажется, что это не баба, а Вовка Дмитриев. Вас с ним на трассе видели вдвоём.

— Не, ты что-то путаешь. Я Вовку со вчера не видел.

— А я разве говорил, что это было сегодня? — С этими словами участковый с силой открыл дверь, и нашему виду предстал уазик — тот самый, со следами замятия на задней правой его части.

— Сука! — выкрикнул бывший браконьер и рванул в дом.

Мал-лей только и успел махнуть рукой, пытаясь взять захват, но его пальцы лишь скользнули по голому телу.

Дверь дома хлопнула, и прозвучал характерный звон засова.

— Короче, Березин, женщина, которую вы с дороги сбросили, жива, но нездорова! Скажите, чёрти, спасибо — граждане откачали, отмазав вас от 106-й. А вот по 108-й вам светит до 7 лет, плюс год за то, что скрылись, согласно 211-й, ну и согласно 210-й — по причине алкогольного опьянения — получите 8 лет строгого режима с конфискацией!

— Какие восемь лет? Она сама нас протаранила! — зазвучал второй голос из дома.

— Здравствуйте, «барышня» — Вова Дмитриев. Вам сидеть будет вместе — похоже, очень весело! — проговорил участковый. — Выходите, напишем явку с повинной, что вы сами ко мне приехали и сдались — может, получите общий режим. А если подфартит — то вообще три года, если перелома у девчонки нет.

— Хер ты меня, мусор, уболтаешь! Я тебя, суку, насквозь вижу! Тебе бы лишь бы звёздочку с меня срубить! — прокричал уже Березин.

— Если бы так просто их давали, — себе под нос прошептал участковый и уже громко: — Выходите, или я сломаю дверь.

— А ломай! — выкрикнули из дома.

— Пьянь, — поморщился мал-лей.

— Парень, принести из-под сиденья наручники, будь другом, — попросил он.

И я побежал к Уралу, однако, но не добежав до мотоцикла, мои уши оглушил хлопок.

Это был гулкий выстрел из чего-то тяжёлого.

Глава 18

Цена закона

Я инстинктивно пригнулся и, подбежав к Уралу, откинул его кресло, найдя в отсеке под ним наручники.

— Да тут не наручники, тут патроны надо подносить!

— Березин, не дури! Ты же не убийца! За мента тебе вышку дадут! — орал участковый, пригнувшись возле косяка с простреленной дверью дома.

Изнутри «долбили» дробью, об этом свидетельствовали мелкие выходные отверстия в двери.

— Мал-лей, окно! — успел прокричать я, заметив в окне силуэт с двустволкой.

И прозвучал второй выстрел, вместе с догоняющим его звоном битого стекла.

— Только если найдут и поймают! — заорали из дома.

А я прижался к стене дома аккурат под окном.

— Ты дебил пьяный, ты сейчас в людей стреляешь! Сдавайся, и мы сделаем, что ничего не было. Даю тебе честное офицерское слово! — продолжал участковый, однако в его руках уже был пистолет, лязгнул затвор, досылающий патрон в патронник.

— А ты высунись, чтобы я твои глаза честные увидел! — не унимались в доме.

— А нахрена мне высовываться? Хочешь — сиди там, щаз на твои выстрелы сводный отряд милиции прибудет, будешь с ними разговаривать!

Эх, мирная жизнь. У участкового ПМ на восемь патронов и, скорее всего, запасной магазин ещё на восемь, у спятившего урки — какой-то дробовик, походу двустволка. На войне в прошлой жизни забросили бы гранату в окно и штурмовать бы не пришлось. — подумалось мне. А вдруг там действительно какая-нибудь женщина, но тогда почему молчит?

— Начальник, я не при делах, я не с ним! — завопил другой мужской голос из дома, походу Дмитриева.

— Ты чё, сука! — донеслось изнутри.

И снова раздался выстрел, а затем протяжный крик и стон.

— Мусарнуться решил⁈

И я выглянул в разбитое окошко. Внутри дома я заметил спину Березина и лежащего в крови у его ног, видимо, Дмитриева. У первого в руках ружьё — двустволка, а на полуголом теле — ремень с патронами.

— Один ранен, второй с двустволкой. — передал я сотруднику милиции, который смотрел на меня из-за угла, словно я безумный.

— Спрячься, дурак! ГАИ услышат выстрелы, и скоро будут тут!

— Нифига, мал-лей! За это время он нас в решето превратит, и второй кровью истечёт. Я зайду сзади, ты угрожай с фронта! — покачал я головой и начал движение в обход.

— Дуй за подмогой лучше! — прокричал мне офицер, но что-то мне подсказывало, что если я отсюда уйду, всё закончится совсем плохо.

— Я уже «дул» и пришёл за тобой, мал-лей. Давай зажмём его с двух точек! Я постараюсь у тебя на линии огня не оказываться!

И я побежал в обход дома.

— Чё, лейтенант, кончить его тут, стукача твоего⁈ — донеслось из хаты.

— Ты не моего стукача сейчас кончишь, ты корешку своему кровь пустил. — ответил мал-лей, тоже отступая назад и прячась за Уазик, чтобы видеть окно и всё, что происходит в доме.

— А менты нам не кенты! Лучше зеки, чем менты! — жизнеутверждающе прокричали изнутри какую-то половинку какого-то стишка.

— Сдавайся, говорю, будут тебе зеки, если вернуться в тюрьму так хочешь! — уговаривал где-то за моей спиной участковый.

Я же полз в полуприседе по земле палисадника, среди кустов и стволов молодой черёмухи, уже цветущей своими специфическими белыми цветами.

— Где ты прячешься, а ну выгляни⁈ Не зря говорят, что тебя в школе шпыняли, и ты на людей озлобился, и в менты пошёл! Как трусом был по малолетству, так трусом и подохнешь! — орали из дома, а я уже выходил на свою позицию, чтобы видеть кричащего.

Он целился в разбитое окно из глубины дома, готовый в любой момент нажать на спуск.

Пьяное быдло. Про таких правильно говорят, что тюрьма его не исправила, она сделала только жёстче и злее.

— Про твою отсидку тоже много чего говорят! — нашёл что ответить мал-лей. — Ты поэтому тюрьмы, как огня, теперь боишься⁈ Не хочешь остаток жизни под шконкой провести?

— Заткнись, сука! — завопили из дома и нажали на спуск, посылая рой дроби куда-то в Уазик.

А я, зацепив одну из штакетин, надавил на неё всем телом, чтобы она со скрипом вышла из общего строя забора. И, крикнув:

— Мал-лей, сейчас!

— запустил её в окно по направлению к преступнику. Разбившееся стекло снова разлилось звоном, а я рванул в сторону, снова ближе к стене, и не зря. Раздавшийся выстрел, уже в моё окно, поразил ствол черёмухи, и в оконном свете на землю медленно полетели, словно снег, белые мелкие цветы.

— Бросай ствол! Стреляю! — заорал участковый, но Березин, видимо, уже повернувшись и увидев его в окне, спрятался за косяк, судя по звуку, преломив двустволку.

Сука. Вот она, наглядная сложность бюрократических процедур в России: сто тысяч пятьсот предупреждений, чтобы после одного применения доказывать на куче бумаг, что ты не верблюд и действовал в точной строгости закона. В прошлой жизни мои друзья-менты рассказывали про закон о милиции, а именно о статье 15, которую их заставляли знать назубок и постоянно проверяли эти знания. Работал ли в этом времени сей закон, я не знал, но, скорее всего, что-то очень похожее есть, на основе чего потом и создадут то, что будут учить сотрудники, как «Отче наш».

Пока браконьера предупреждали, он перезаряжался.

А я, получается, зря себя обнаружил и спешно уходил с позиции, идя вдоль стены дома дальше в его тыл.

— У тебя мусор там, дружок появился? Дружинник, что ли? — спросили сотрудника. — Чего молчишь⁈

Я заглянул в другое окно как раз тогда, когда Березин выстрелил по-сомалийски, высунув ствол ружья из-за косяка и нажав на спуск, не целясь, в сторону первого разбитого окна.

Что же с тобой делать, мал-лей? Не часто тебе на службе приходится в людей стрелять, если сказать точнее — то никогда. А перепивший урка с двустволкой для тебя — реальная проблема. А для кого бы нет?

И тут ничем нельзя особо помочь — не за тебя же из твоего ПМа стрелять.

За мгновения, потраченные на мысли, я обратил внимание на пристройку в виде навеса, где у самой стены лежал сельхозинвентарь. Проскользнув туда и взяв штыковую лопату, я подбежал к окну дома и с силой ударил по стеклу, сразу же прячась за стенкой.

— Березин, сдавайся, ты окружён! — прокричал я.

— Не тренди мне! Вас двое всего, и ты, сопляк, даже без волыны!

Глазастый долбонавт. — покачал я головой.

— Эй, ментяра, чего затих? Давай, рассказывай мне, какие меня скощухи ждут, если тебе сдамся! Му-са-ро-ок? — последнее слово Березин протянул, почти пропел.

А ведь и правда, где мал-лей? Почему не ведёт стрельбу — я ещё могу понять, но почему не провоцирует на трату боеприпасов? Хотя и то и то странно.

Неужели ранен? — ошпарила мой ум догадка.

Да, сука, ну нет же! — и я побежал обратно в полуприседе, с лопатой, как питекантроп с копьём, закинув наручники в сумку. Мимо штакетника, мимо простреленной черёмухи, по стеклам из битых окон.

И, увидев Уазик, юркнул за него.

Он сидел, облокотившись о колесо с противоположной стороны. Левой рукой он держал свою шею, зажав её справа, а в опущенной правой был пистолет. Сквозь пальцы мал-лея струилась кровь.

— Лейтенант, ты меня слышишь? — спросил я у мал-лея. — Аптечка у тебя в мотоцикле есть?

Я говорил и вспоминал способы купирования артериального кровотечения из шеи. Он кивнул, в его глазах я прочитал обречённый ужас.

— Мусорок, я иду тебя искать! — протянули из дома. — Ты где там? Неужели обосрался?

— Лейтенант, так бывает, тебя задело — немного, но нужно наложить повязку, и будешь жить!

— Вы-хо-ди! — донеслось из дома, и на последних слогах прозвучал выстрел. О металл Уазика громыхнул, приняв на себя порцию дроби. — Ты за дверью? Нет! Ты за капотом! Ну погоди, я сейчас выйду к тебе и к твоему дружиннику!

Не успею — мелькнуло у меня, и я аккуратно потянулся к ПМу офицера, однако тот, хоть и был ранен, не думал отпускать оружие.

— Летёха, дай ствол, я его положу! Вот он, уже сейчас выйдет! — уговаривал его я, но милиционер молча стоял на своём, лишь повернул голову в сторону веранды с простреленной дверью.

— Мы тут как на ладони! — прорычал я.

Но дверь открылась, и в свете ламп появилась тёмная худощавая фигура зэка, сжимающая в руках направленную на нас двустволку.

Капец! Походу, следующее перерождение будет в шестидесятых! — мелькнула у меня мысль, и я только и успел, что поднять между нами и преступником свою спортивную сумку.

Однако мал-лей, заливая меня и себя кровью, умудрился вскинуть свою руку в сторону противника.

Мою сумку отбросило в сторону, будто кто-то дёрнул её изо всех сил, а парный выстрел оглушил меня, отзываясь протяжным звоном в ушах. И я метнул штыковую лопату в лицо пересидка, рванув к нему, как никогда не бегал до этого.

Лопата полетела ровно, как то копьё, попав в голову падающему от полученного выстрела в грудь тела. Мал-лей попал тоже. Я замахнулся на упавшее полураздетое тело и вдруг увидел застывший, остекленевший взгляд, смотрящий сквозь меня, и дыру в груди чуть правее левого соска, откуда теперь растекалась бурлящая красная жижа.

Пнув ногой оружие, я выбил у него двустволку из рук в сторону и, быстрее ветра добежав до Урала, принялся копаться в люльке. Найдя аптечку, не открывая, побежал назад.

Он сидел в той же позе, нелепо улыбаясь. Всё в его взгляде говорило мне:

— Пацан, я попал!

Да, братуха, ты попал, и ещё попадаешь. Будут ещё и девяностые, и войны на твоём веку, ты только умирать у меня на руках не вздумай!

Давящая повязка из запакованного валика стерильной ваты, жгут через руку, слабеющее дыхание офицера и фиксация бинта. И всё это под мерцание голубых и синих огней, а также крики набежавших сотрудников.

— Офицер ранен, нападавший убит его выстрелом, внутри — сообщник, застреленный преступником в ходе ссоры. Оружие там. — безэмоционально произнёс я, отступая от засыпающего раненого мал-лея. — Нужна скорая, тут кровопотеря большая.

— Ты кто? Что тут делаешь? — спросил у меня кто-то.

— Я борец. — почему-то ответил я, но сразу же поправился, дав более ясную картину. — Свидетель ДТП и правомерного применения младшим лейтенантом оружия против вооружённого преступника.

А далее я помогал старшему сержанту тащить под руки мал-лея в машину ГАИ, мерцавшую красными и синими огнями. Я сел с раненым на заднее сиденье и давал ему нюхать нашатырь, когда лейтёха пытался отключиться. Я говорил с ним. Сотрудники быстро посовещались и решили, что один из них останется на месте боя, другой же везёт нас по трясучей сельской дороге на дикой скорости, и я всё боялся, что давящая повязка сорвётся, и придерживал её на шее у офицера. Старшой ехал и кричал в рацию, давая координаты происшествия, а потом, переключившись на радиоволну скорой помощи, координировался с ними, чтобы раньше передать офицера им в руки. И выходило так, что именно он и успевал первым доехать до больницы, только нужно было ехать обратно — не в Колодезную или Боево, а в Воронеж.

Этот город никак не хотел меня отпускать! И вот уже нас встречала бригада медработников у главного входа с передвижной кушеткой и капельницей. На бутылке с кровью я заметил надпись:

— 0(I) Rh —.

Универсальная, что ли?

В больницу меня не пустили. Медработник в маске и белом халате сказал:

— Парень, мы знаем свою работу!

Но перед тем как дать закатить в больницу раненого, старший сержант ГАИ обратился к медикам:

— Товарищи, я должен быть с ним там. У него оружие на поясе, которое нужно передать лично его командиру. У меня приказ — охранять.

— Тогда халат наденьте и маску! — было ему ответом, и он кивнул, последовав за увозящими сотрудника медиками.

Я провожал их взглядом, а голубых огней вокруг стало больше. Больница номер восемь сияла ими, как новогодняя ёлка, — это к зданию слетелись все машины города. Новость о стрельбе с участием милиционера — это событие неординарное и редкое. И так будет, наверное, как минимум, ещё восемь лет.

— Парень, сюда сотрудника доставили? — спросил у меня кто-то, и я обернулся.

Ко мне обращался целый подполковник, глядя на меня из окна жёлто-синей «Волги».

— Так, а не ты тот, кто с ним был там? Да? — не дожидаясь ответа, спросил у меня подпол.

Как он узнал? А, ну понятно, я же весь в крови и с ошалелым взглядом.

— Здравствуйте. Да, сюда. Да, я там был. — Тело начало потряхивать, снова отпускал адреналин, меняясь с разумом местами. Меня же могли убить. Снова. Мало того, я даже к этому был уже готов.

— Давай-ка садись в машину. — произнёс подпол и вышел, открыв дверь, прикоснулся к моему предплечью. — Старшина, посмотри пока за парнем!

— Есть! — откозырял усатый седоволосый старшина, выйдя из «Волги» и тоже подойдя ко мне, пока подпол шёл в больницу. Мягко, но настойчиво попросил: — Присядь пока, парень. Как говоришь, тебя зовут?

Я сел в «Волгу», а старшина сел рядом. Понятное дело — протокол. Левая дверь не открывается, чтобы возить жуликов.

— Саша Медведев. — произнёс я.

— Ты, Саш, спортсмен?

— Спортсмен. — тихо проговорил я.

— А чем занимаешься?

— Плаванием. — повернулся я к нему, посмотрев как на дурака.

— Ты не дерзи, я же помочь хочу. Вижу, что борешься. Ух, ё! — и тут он увидел мою сумку и даже просунул в её новые дыры пальцы. — Чем это тебя?

— Тем же, чем и мал-лея. Двустволка, какой-нибудь ИЖ…

— М-да уж. — протянул старшина и, нащупав в моей сумке наручники, вытащил их. С металла осыпалось пара расплющенных дробин, и, видя приближение подпола, он вышел из машины, уступая тому место.

— Так, — начал разговор со мной подполковник, — меня зовут Виктор Семёнович Онисимов, я ответственный по городу Воронеж. Расскажи мне всё, что видел этим вечером? Прям подробно. Начни с того, кто ты и что делал, когда всё началось… Старшина, кнопочку «Запись» с шариком, которая…

С этими словами он потянулся к переднему сиденью и достал оттуда шнурок с микрофоном, идущим к чему-то, что лежало на пассажирском сиденье — большому, судя по всему. Затрещали моторы, крутящие ленту, соединяющую пару бобин.

— Я, Саша Медведев, ехал из города Воронеж автостопом, так как на автобус не хватило денег…

— Куда ехал?

— В Ворон, и на неизвестном мне участке трассы увидел, как Уазик таранит «Жигули» и уезжает в сторону деревни…

И я рассказывал всё, как было, а полковник слушал и задавал свои вопросы: типа, почему младший лейтенант Брызглов не вызвал подкрепление, стрелял ли он в воздух перед тем, как открыть огонь на поражение, сколько выстрелов сделал преступник перед тем, как был убит встречным огнём, где был я в момент ранения милиционера и что сделал, когда обнаружил сотрудника с ранением, почему, как я считаю, младшим лейтенантом было принято решение зажать браконьера в доме? Как в целом велись переговоры с преступником, сколько раз ему было предложено сдаться, как в моей сумке оказались наручники, почему она прострелена, как я оказывал помощь до прибытия ГАИ. Кто приехал на выстрелы, номер экипажа, звания?

На многие вопросы я честно отвечал, что не знаю или не помню. Не сказал я только про то, что всё произошедшее казалось мне сейчас дурным сном, начиная, наверное, с задавившей меня маршрутки в далёком и заснеженном Томске в ещё более далёком две тысячи двадцать пятом. Словно я сейчас проснусь и снова пойду тренировать детей в своём личном «Дне сурка».

— Что у тебя ещё в сумке? — в какой-то момент спросил подполковник.

— Куртка для дзюдо. — ответил я.

— Покажи, пожалуйста. — попросил подполковник.

И я полез в «дуршлаг» из кожзаменителя, достав плотный свёрток голубой динамовской дзюдоги, в которой тоже были дырки от дроби.

— Кучно легла. Если бы не наручники и твоя форма… — протянул подполковник, — А там, что еще у тебя?

Я хотел было показать трансформатор в котором тоже была дробь, но тут в окно «Волги» постучали.

— Что ещё? — спросил подполковник у подошедшего к «Волге» мужчины в сером плаще.

На что гладковыбритый мужчина с аккуратной стрижкой поманил его пальцем из машины, мол, идите-ка сюда.

— Виктор Семёнович, спасибо за оперативное прибытие, но пацана мы у вас забираем. — произнёс подошедший когда подполковник выбрался из машины.

— Вы кто? Представьтесь! — строго потребовал он.

— Комитет добрых дел, — произнёс мужчина и, достав из кармана удостоверение, показал подполковнику снизу вверх. — Как и плёнку с опросом свидетеля. А вы подготовьте рапорт о случившемся на имя генерала.

Подполковник прикоснулся к руке «чекиста» и приподнял его руку выше, чтобы прочесть в мерцающей синим темноте, кто именно с ним сейчас говорит.

— Вы в КГБ устав совсем не исполняете⁈ Я вас старше и по званию, и по возрасту! — сурово произнёс он.

— Поэтому на «Вы» и по имени-отчеству. Пацан, как там тебя… Медведев, вылазь!

Откуда он знает мою фамилию?..

Глава 19

Слова и реальность

Я вылез, и меня проводил еще один товарищ в штатском к «Волге» со шторками на окнах. Я не запомнил номеров той, которая забирала Сидорова, но эта была на неё очень похожа — тоже чёрная.

Протокол у «чекистов» был тот же самый: меня посадили назад, а рядом сел запирающий человек. Также в машине был и водитель, а потом появился и тот, кто меня забрал у милиции, с двумя катушками бобин с плёнкой.

— Ну что, Саша, замучили они тебя? — дружелюбно спросил тот, кто с бобинами.

— Да нет, — пожал я плечами, скользя по салону, обшитому серой искусственной кожей.

— Менты, одним словом, — улыбнулся говоривший и добавил уже водителю: — Жизни участкового уже ничего не угрожает, поговорить с ним можно будет завтра. Поехали-ка в контору. Саш, ты голодный?

Я был голоден. Всё тело ломило, в придачу разболелась раненная ещё в поезде рука, но больше всего мне хотелось смыть с себя грязь и кровь.

— Мне бы переодеться и кровь смыть, — произнёс я.

— Отставить в кантору! Парень от дроби участкового спас, а они его в машине опрашивают, — выдал он отменив свой же приказ, будто разговаривая с водителем.

— Это сумка спасла. Там дзюдога плотно сложенная, и трансформатор с наручниками лежали.

— Наручники там как тебя оказались?

— Участковый, когда стрельба началась, за ними меня послал. — ответил я.

— Занятная история. Но ты молодец! Благодаря тебе и сотрудник выживет, и Надежда, и преступник опасный ликвидирован, который до этого егеря в Камене-Верховке подстрелил. И сын посла дисквалифицирован, и больше не будет людей ломать. И дело вот-вот откроем по контрабанде.

— Егеря — не факт что он, — выдал водитель.

— Костя, а кто ещё? Спорим на дежурство, что Дмитриев когда оклемается нам эту тайну раскроет? — удивился первый. — Кроме того, у них в «Уазике» милиция нашла рыбы на небольшую деревню и динамита на целый Дон.

Так вот он — «контакт» Сергея Сергеича. Напрямую в КГБ угодили найденные мной таблетки и используемая ампула. И вот почему Березин схватился за оружие: он боялся, что всплывёт предыдущий эпизод с рецидивом и при обыске мал-лей найдёт у него и динамит, и рыбу, и ружьё.

— А трансформатор тебе в сумке зачем и сейчас наручники где? — спросили у меня снова.

— Я ж в техникуме учусь, хочу намотчиком на завод устроиться, вот тренируюсь. А наручники уже забрали сотрудники милиции.

— Там же только женщины работают? — спросил у меня водитель «Волги» игнорируя информацию про наручники.

— Почему? — в ответ спросил у него тот, кто со мной заговорил первым.

— Моторика, говорят, другая нужна — женская, и пальцы тоньше. — ответили ему.

— А что, для героев нельзя наматывать трансформаторы побольше? — спросил с улыбкой первый.

— Не знаю, уточню, — пожал плечами водитель «Волги».

— Надо сделать так, чтобы парня взяли! На полставки, на четверть, на одну восьмую — но взяли. Пусть хоть медь там девкам подносит, но чтобы работа у него была.

— Есть. Будет сделано, — кивнул водитель.

— Саш, смотри: ты сегодня уже много сделал, и у нас даже запись твоего разговора с подполковником есть. Если что-то понадобится, мы с тобой свяжемся. Ну а если что-то тебе нужно будет — ну, там, в крайнем случае, шпиона там на производстве увидишь — ты дай нам знать через Сергеича. Мы во всём поможем, по возможности.

— Спасибо. Как я могу к вам обращаться? — спросил я.

— Товарищ майор, — широко улыбнулся первый.

— Товарищ майор, мне бы в Ворон попасть до завтра. На пары. Уже сегодня.

— Сейчас в «Динамо» поедем, там примешь душ, переоденешься, и сотрудники милиции тебя отвезут, — не переставал излучать доброту и доброжелательность первый.

Я осознавал, что меня вербуют и внедряют туда, куда я и сам хотел попасть. Но выявлять недобросовестных работников в цехах или шибко болтающих в столовых я не буду. При всём уважении к важности и нужности ИХ профессии. Я им не Виктор Суворов. А будут давить — уволюсь. И делайте со мной что хотите! Хотя, наверное, у них там и так полно ушей и глаз. Но я — точно не барабан. А борец! А случай с Сидоровым — это совсем другое!

— Тебе же сейчас 16, скоро 17, тринадцатого августа, да? — продолжал товарищ майор.

— Да, — наугад согласился я, совершенно не помня дат в паспорте Саши Медведева.

— А там и 18. В военкомате скажи, что хочешь в погранвойска — там возражать не будут!

— Спасибо, я пока не решил, где хотел бы служить, — мягко ответил я.

— Рода войск нам все нужны, рода войск нам все важны! Но стоит выбрать именно те, где ты принесёшь максимальную пользу Родине. Хотел бы ты, Саша, пользу большущую Родине приносить?

С-сука, — подумал я. Не пошёл приносить большую пользу в той жизни — насильно заставят в этой.

И я, промолчав, несколько раз медленно кивнул, как собачка-игрушка, на панели у маршрутчиков. Потом как-нибудь выкручусь.

— Вот и прекрасно! Люди с твоими талантами везде нужны и везде могут приносить большую пользу советскому народу! Ну, хорошо, тебе добраться до общаги!

Он протянул мне руку — всё время поездки разговаривая со мной полубоком — и я почувствовал крепкое рукопожатие. Такое бывает, когда много работаешь с каким-то железом: рука становится жёсткой, не гибкой. В отличие от умения товарища майора говорить.

— Спасибо, товарищ майор! И вам доброй ночи!

Меня выпустили из машины у зала «Динамо», где уже стояла милицейская «Жигули». Меня встречал Сергеич: он крепко пожал мне руку и показал мне, где у них душ. Он что-то говорил, что-то общее, звал на турнир в конце месяца в Курске, приехать посмотреть.

Я кивал и шёл в душ, и лишь когда холодная вода из лейки стала горячей, мне чуть-чуть полегчало. Грязный пиджак и штаны угодили в сумку к простреленному трансформатору, и из чистого оставалась только синяя дзюдога, которую я и надел.

Попрощавшись с Сергеичем, я сел в милицейский экипаж и уже через полчаса был на КПП в Вороне. Сотрудники мне пожелали удачи, и, пройдя контроль, я попал в город, а спустя двадцать минут хода добрался до общаги.

Стоя возле проходной, я постучал. Раз, другой, третий. Дверь упорно не хотела открываться.

Ну что, никогда не говори «никогда». И, обойдя общежитие, я заметил одно горящее окно на втором этаже — как раз возле водопроводной трубы. И, взобравшись по водопроводной трубе, я постучал в окно 205-й комнаты.

— Здравствуй, брат! Рад тебя видеть снова! Залезай, дорогой! А чё в кимоно? С тренировки? Слушай, синее — шик! Продай, брат, а? — встретил меня Армен Мухатарян, открывая своё окно.

— Ты мне скидку обещал, — напомнил я ему.

— Сделаю, брат, теперь двадцать копеек для тебя будет! Армен слово держит!

— С ЗП отдам, Армен! — ответил я и, пройдя через его комнату, направился на свой этаж, игнорируя вопрос о продаже синей дзюдоги.

Поднявшись на свой этаж, я открыл ключом дверь и, зайдя в комнату, услышал женский визг с кровати Генки.

— Саш, ты что ли? — спросил меня из темноты Гена.

Он был на кровати не один.

— Я, Ген, — выдохнул я.

— Я думал, ты уже не придёшь сегодня. Слушай, будь другом, можешь погулять с часик?

— С чего вдруг? — удивился я.

— Ну, я не один тут.

— Ген, я так замотался, что меня сейчас вырубит. Так что я вам мешать не буду, как и видеть, кто там с тобой.

— Ну что? — прошептал Гена кому-то на ухо. И, видимо, получил даже какой-то ответ. Но я уже снимал кеды, носки, куртку, штаны от ГИ и, сложив их на стул, завалился в койку лицом к стене.

Раскачивающаяся скрипучая соседняя кровать успокаивала меня ещё бы. Столько всего в эти сутки случилось… И провалился в сон.

На следующее утро я еле встал — и то потому, что девочка, ночевавшая у Гены, очень быстро спешила уйти, чтобы не попасться мне на глаза. Я пошёл на пары в техникум, собрав всё, что нужно, в дырявую сумку. И каково же было моё удивление, когда посреди первой пары в аудиторию зашли сотрудники милиции и при всех объявили, что Саша Медведев, рискуя собственной жизнью, помог ликвидировать банду браконьеров и даже оказал помощь раненому сотруднику милиции и женщине, ставшей их жертвой. Меня вызвали к доске и наградили грамотой, какой-то полковник пожал мне руку, и всё это — под удивлённые взгляды преподавателя, восторженные аплодисменты группы.

— Я хотел бы, чтобы все вы, учащиеся Вороновского приборостроительного техникума, брали пример с Александра. Спасибо тебе, Саша, от лица всех служащих внутренних дел Воронежской области! — а на этих словах полковника у всех должен был случиться диссонанс.

Они-то Сашу Медведева знали и помнили совершенно другим. А тут — первая пара и явление Христа народу. Далее полковник, по крайней мере на словах, проявил надежду, что я после обучения и армии смогу вступить в их ряды и дальше бороть преступность, так как именно моё увлечение борьбой сделало возможным все мои вчерашние подвиги.

Когда они ушли, в аудитории ещё некоторое время стоял гул. Пока преподаватель не взяла слово и не озвучила свои мысли, что от меня такого не ожидала и, наверное, всё-таки из меня получится человек.

Вопрос о лишении меня стипендии, а уж тем более об отчислении, больше не стоял. Оценки сами собой начали выравниваться — причём я особо для этого ничего и не делал. Меня, такое ощущение, просто перестали валить. Однако далее я и сам старался пары не прогуливать, ежедневно посещая секцию у Кузьмича и боксируя с пацанами по выходным на стадионе «Старт», попутно тренируя не только удары руками, но и удары ногами, коленями и локтями, что для них было тоже в новинку. Занятно было, когда я отдавал студоргу Светлане простреленный трансформатор, а она, покрутив его в руках, сообщила, что может попробовать порекомендовать меня на должность намотчика вечерней смены. И дела в целом пошли в гору. Иногда нас с Геной Кузьмич привлекал на погрузку куриц и яиц, получая за такие смены хоть и небольшую, но такую важную денюжку.

Итого, вопрос по деньгам больше не стоял так остро:

15-го числа я получал стипендию — 45 ₽,

20-го числа месяца был мой аванс как намотчика — 14 рублей ровно, а полную заработную плату — обещали дать 5–10 числа следующего месяца — это ещё 14 рублей 75 копеек. Уж не знаю, сколько я ставки занимал — неужели и правда ⅛.

20-го же, как грузчик-упаковщик, я получал ещё 30 рублей.

Из странных новостей: после одной из пар ко мне в общежитие приехали родители Саши Медведева — мама и папа, но не одни, а с уже знакомым мне участковым, которому за бой у того дома дали лейтенанта и медаль «За отвагу». Участковый рассказывал Сашиным родителям, какой я молодец и как прикрыл его, раненного, сумкой, а потом пожал мне руку и подарил синюю кожзамовскую сумку с надписью «Спорт».

Мама плакала, папа удивлялся, а я сидел в проходной общаги и не помнил их. От родительских денег я тоже отказался, сообщив, что теперь самостоятельный. А для себя решил, что иногда буду навещать их, играя роль сына, и не буду противиться встречам с их стороны, чтобы они не ощущали себя брошенными. Всё-таки Саша Медведев был их единственным сыном, и что-то мне подсказывало, что даже я со своим формализмом буду им сыном лучше, чем Саша в его время. Печально, но что сделаешь.

Из ещё положительного: в зал к Кузьмичу мы провели и туалет, и душ. Правда, пришлось выложить стену в один кирпич и замаскировать душевую под шкаф с одежными крючками, у которого, как в купе, отодвигалась задняя стенка слева и справа. Да, душевая получилась на одного человека, но это было много лучше, чем ничего. Трафик к бабе Вале решили снижать постепенно, пока не узаконим изменения в зале.

В том же зале со мной начали считаться, и даже с Дулатом вроде как поближе стали. За неполный месяц мои физические показатели выросли: вес — на пять кг мышечных, и того теперь я был — 65 кг, но всё равно я себе казался худым при росте в 183 см. Показатели на турнике — с минус одного подросли до семи, брусья до восьми повторений.

И вот в один из дней, как раз после зарплаты, 24-го июня, в пятницу, Кузьмич, как всегда, собрал нас после тренировки он вдруг предложил скататься на Кубок Курской области — тоже в качестве зрителей, как всегда обещая договориться с каким-то «Динамовским» залом о совместной тренировке. С вороновскими динамовцами Кузьмич почему-то не дружил.

В этот же вечер мы рванули туда: автобусом до Колодезной, электричкой на Воронеж, поездом на Курск — благо тот был совсем недалеко. Не дальше, чем Новосибирск от Томска.

И снова была тренировка в зале «Динамо», и снова всё цивильнее, чем у нас. Ну ничего, Кузьмич и Ко ещё всем покажут. А на следующее утро мы уже были в спортивном комплексе «Спартак». В этом красном здании и проходил Кубок Курской области.

* * *

— Дарова, Сань! Пойдём, я тебя кое с кем познакомлю! — позвал меня Павел, крепко пожав мне руку, когда мы пересеклись в холле. Вчера его не было на открытой тренировке.

— Привет! Пойдём! — согласился я.

— Слушай, а ты, кажись, набрал, да? — окинул меня опытным взглядом товарищ по команде из Воронежа.

— По юношам до 68 теперь могу выступать, — улыбнулся я.

— У меня тут друг выступает в до 71 по мужикам.

— Сам не стал заявляться? — спросил я его.

— Не, тренер говорит, что нужно больше насмотренности, и в следующем году можно будет попробовать на зональных соревнованиях отобраться, выиграв Центрально-Чернозёмный регион. Я по юниорам пойду — 18–20 лет. Ты же можешь попробовать по старшим юношам — в 16–17.

— Тренер фигни не посоветует, — улыбнулся я. И мы с Павлом вошли в разминочную зону.

Тут было полно народа. Дети уже отборолись и даже наградились, а на разминочном ковре разминались, как селёдки в банке, совсем уже взрослые ребята.

— Вот, Саш, это мой друг — Дима Лукьянов! — мы подошли к парню в белой куртке с красным и белым поясом.

— О, дарова, Паш! Привет, я Дмитрий! — привстал с накатывания плеч светловолосый, буквально с пепельными волосами, крепкий парень.

— Саша, — поздоровался я за руку.

— Вот, поработайте с ним. У него подход к борьбе другой. Только физикой его не дави! — произнёс Павел, когда мы с Димой пожимали друг другу руки.

— Я с радостью, — ответил Дима. — У тебя куртка с собой?

— Всегда с собой! — бодро ответил я, кладя сумку и начиная переодеваться.

Надев свою синюю куртку с установленными заплатками изнутри, я принял свою боевую излюбленную «левую».

— Прикинь, мне на прошлом турнире подарили дзюдогу, я Саше эту подогнал, а тем же вечером какой-то дятел в него из ружья шмальнул.

— Ужас! — произнёс Дима не придав значения истории с ружьём, словно это была выдумка Паши и спросил у меня: — Ты готов?

— Готов! — выдохнул я, и наша игра началась.

Борьба за захваты, угроза выводами из равновесия, подсечки — и я даже пару-тройку раз условно «улетел». Дима выдергивал меня на бросок, останавливая тягу, когда мои ноги отрывались от ковра. И всё на таких скоростях, что я бы мог только позавидовать Пашкиному другу. Но в какой-то момент я имитировал верхний захват за ворот, и, когда руки Димы пошли его срывать, резко рухнул вниз, скользнув в ноги. Однако спортсмен успел вставить свою правую руку между собой и мной. И это правильное решение. Но я скользил на коленях дальше, закручиваясь под его ногу — туда, где защитной руки не было, — и, оказавшись сзади, подбил ногу ашибараем и, запрыгнув на Диму со спины, сомкнул у него на шее удушающий замок.

— Неплохо, но я бы бросал оттуда подсидом! — похвалил меня Дима, похлопав меня по удушающей руке, чтобы я отпустил хватку.

— А есть сетки уже? — спросил Павел у Димы.

— Да не, тут они просто вызывают категорию и всё.

— Парни, щас семьдесят первый будет! — словно услышав нас прокричал кто-то в судейском костюме из дверного прохода.

— О, моя! Спасибо за разогрев, Саш! — поблагодарил меня Дима.

— Мы на трибунах будем за тебя болеть! — пообещал Диме Павел.

И я, быстро переодевшись обратно в гражданское, вместе с Пашкой пошли на зрительские места. Там я заметил и Сергея Сергеича, который спокойно сидел, словно обычный зритель, и смотрел схватки. Свободных мест было предостаточно. Как и в Воронеже, тут было два ковра — точнее, площадки с татами для дзюдо — и небольшие трибуны в три этажа стульев с проходами между ними.

— На татами номер один приглашается: первая пара мужчин веса 71 кг — Дмитрий Лукьянов, «Динамо», Курск, и его противник Сергей Сидоров, «Трудовые резервы», Москва! — разорвал помещение огромного зала подзвученный колонками голос судьи-информатора.

Сука, как? — вспыхнул мой молчаливый вопрос. В своём непонимании, как это возможно, застыл и Павел, и даже его тренер, сидящий недалеко от нас, приоткрыл рот.

Всё, что я знал и слышал, всё, что обещали мне представители КГБ, оказалось недостоверным. И на татами действительно вышел тот самый Сергей Сидоров, вот только с бритой головой, впалыми синяками под глазами и ещё большим мышечным пампом под курткой. Сверху на чёрный пояс был надет белый, пальцы его рук оказались тейпированы пластырем. А суровый и немного безумный взгляд смотрел исподлобья на другую сторону площадки, куда уже выходил друг Павла Дружинина. Сергей вернулся. Вернулся злее, жёстче, безумнее.

Глава 20

Я рвать вас всех буду!

Эти двое сошлись в центре татами, и в этот раз Сидоров не медлил. Его первый успешный захват сразу правой после обманного левого словно удар вылетел в сторону грудины Дмитрия, и казалось, зал вздохнул вместе с Димой, когда он пропустил его. А следующий за ним бросок был молниеносный — словно Сидоров делает выход на подхват одной-единственной рукой, и вот оно: докручивание корпуса, натягивание соперника на себя и скручивание к полу.

Время словно замедлилось. Я ощутимо увидел, как Дима Лукьянцев цепляется за куртку соперника, и они оба летят дальше, падая на спину Димы. Их веса сложились, а Сергей Сидоров перекувырнулся через своего соперника и, встав на борцовский мост, резко развернулся давя на соперника грудью. Зал охнул, а когда затих, то до нас донесся крик нижнего спортсмена.

Рефери показывал оценку «Иппон». Но Диме было не до проигрыша — он вопил под весом верхнего спортсмена. А Сидоров уже поднимался0 после команд «ямэ» «соемаде» чуть медленнее, чем должен был бы. По старой наигранной привычке он протягивал руку побеждённому, но тому было и не до руки тоже.

— Ключица, похоже, или ребро, — произнёс я себе под нос.

Вот только сомнения были: от какого действия — от жёсткого взятия захвата или от падения особым образом с последующим накатом.

И вот ещё один спортсмен уходил с татами покалеченным. Сломанная ключица — это плохо. Ключица — это минимум шесть месяцев реабилитации.

«Как ты это делаешь⁈» — крутилось у меня в голове. — «Дима-то явно умел падать и падал сотни, если не тысячи раз».

И я встал.

— Ты куда? — спросил меня Павел.

— Да так, перекинусь парой слов с победителем схватки! — бросил я.

И я пошёл в коридор, где должен был пройти Сидоров. Он появился, выходя из зала — сосредоточенный, хмурый. Такое ощущение, что даже после такой травмы он не получил удовлетворения от своей схватки.

— Эй, ты чё творишь, а! — начал я.

Но передо мной из ниоткуда возникли два крепких человека в спортивных костюмах, не пропуская меня к Сергею. Снова наблюдательность Саши Медведева меня подводит, но это начинает уже походить на мою серьёзную проблему, если я всё буду замечать в последний момент.

— Ты кто? — спросил меня Сидоров.

— Я тот, кто спрашивает у тебя, зачем ты калечишь парней⁈ — строго произнёс я, но моя суровость не возымела никакого эффекта, ну не страшно я выгляжу, что с этим сделаешь.

— Не понимаю, о чём ты. Парни… — И эти двое, оттеснив меня, дали коридор Сергею.

— Эй! Я слышал твой разговор с твоим отцом в Воронеже! И про советских людей и про страну. Ты это всё специально делаешь! — прорычал я на эмоциях.

Вне себя был и Павел. Но в отличии от меня, он стоял позади меня со сжатыми кулаками и пыхтел носом.

Сидоров, остановившись, обернулся и, сделав шаг к нам, наткнулся на спины тех, кто его охраняли — а может, спасали всех остальных от него.

— Мне тут по секрету нашептали, — начал он, — Что какой-то пацан из «Динамо» меня подставил, какой-то местный вундеркинд…

— Слышь, я всё про тебя знаю, и ты ещё легко отделался! — прокричал я ему.

— Легко? — он усмехнулся. — Как я понимаю, это ты был, да? И ты же спёр мои вещи из раздевалки?

Я не ответил. Меня переполняла ярость.

— Так вот знай. Теперь я не просто заявляюсь на турниры. Я буду делать так, чтобы в первых кругах вставал с динамовцами! Власти моего отца, который тоже на вас зол, на это хватит. Я рвать вас всех буду, пока вы не закончитесь — светло голубые!

— Слыш! Мы можем с тобой прямо сейчас один на один выйти на голых кулаках! — прорычал я.

— Вот будешь иметь моё положение, тогда и поговорим. А пока, динамовцы, я вам обещаю, что не успокоюсь, пока вас обоих и вообще всех вас не заставлю страдать за то, что вы сделали! — с этими словами он обернулся и пошёл прочь, а следом за ним и два его — то ли телохранителя, то ли конвоира.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что слышал его разговор с его отцом? — спросил меня Павел.

— Я Воронеже слышал, как этот психопат говорил, что ненавидит всё советское. А теперь вот ещё и «Динамо».

— Да похеру! Чего он там ненавидит — я его порву на татами! — прорычал Паша.

— Он и раньше был дикий, потому что употреблял всякое. А теперь он ещё и осторожен, потому что знает, что мы знаем. — Я покачал головой. Меня медленно, но начало отпускать от нервного разговора.

— Значит, встретимся с ним ещё!

— И к этой встрече надо очень хорошо подготовиться. У нас будет шанс только на ковре, потому что от всех других бед его батя-посол отмажет без особых трудностей. — произнёс я.

* * *

Я вернулся на трибуны и, подойдя к Кузьмичу, который сидел рядом с Сергеичем, сказал:

— Товарищи тренера, я поехал в Ворон, тренироваться!

— А как же насмотренность, Саш? — спросил меня Кузьмич.

— Фёдор Кузьмич, Сергей Сергеевич, я, походу, уже насмотрелся. Я натренируюсь и гада этого достану на ковре! — решительно проговорил я.

— На ковре он очень опасен, — выдохнул Сергеич. — Дима на Чернозёмной-центральной в том году в тройку входил, а тут — секунды, и иппон с травмой.

— У меня всё есть, чтобы его уложить. Просто надо тренироваться больше и больше физики. Фёдор Кузьмич, вы же не против, если я параллельно другие утренние секции буду посещать без отрыва от наших с вами тренировок? — спросил я.

— Ну что с тобой сделаешь, я не против, — вздохнул он.

И попрощался с тренерами рукопожатием, а потом и с ребятами, кто был тут, я взял сумку и пошёл на выход.

На душе снова скребли кошки. Тварь вернулась меньше чем через месяц и уже совсем по-другому мыслит, но всё так же калечит людей.

После 13-го августа Саше Медведеву будет семнадцать, и я смогу вызваться к этому уроду на ковёр. Но полтора месяца на подготовку — это очень мало, даже если бы у меня была чудо-дрянь как у Сидорова — мало. Однако можно попробовать раскрутить метаболизм, чтобы я не помирал от трёх тренировок в день.

И тут в мой разум постучался вопрос: а почему Серёга Сидоров не выступает по другим видам, кроме дзюдо? Ну там — САМБО схоже, или какая-нибудь классика? А потому, дошло до меня, что уровень физики в других видах выше, и потому что в дзюдо он непревзойдённый мастер, пускай и с чёрной душой, а там его просто «сожрут». Хотя сам он использует приёмы американского рестлинга, где не получается переиграть техникой.

По прибытии в Ворон надо добавить тренировки не только с боксёрами, но и с греками и вольниками — как там их называют в эту эпоху? Классическая и вольная борьба, по-моему.

25 июня, суббота, выходной день который уже клонился к вечеру. И я топал в сторону автовокзала, хмуро созерцая виды этого чудесного города. Я шёл по улице Дзержинского, вокруг была зелень травы газонов и счастливые, улыбающиеся люди, а мимо меня тёк неспешный трафик разноцветного, отечественного автопрома. Завернув на Ленина, я подумал, что не стоит так себя накручивать, а просто надо больше тренироваться и подойти к решению задачи аннигиляции Сергея Сидорова как к чему-то обыденному. Мне почему-то показалось, что если он хотя бы единожды кого-нибудь не победит, то сломается, сожрёт себя сам, учитывая уровень его внутренней истерии. А значит, программа-максимум будет выполнена даже в случае, если он с кем-то на татами просто не сможет ничего сделать. Но лучше, конечно, наказать уродца.

Пока я шёл, я успокаивался. Не зря же говорят, что работающие мышцы выделяют антидепрессанты. И, пройдя всю Ленина, я вошёл в парк Пионеров, по центру которого разместилась Курская областная филармония.

Я замер. Впереди меня стоял синий холодильник на колёсах с надписью «Мороженое» и нарисованными снежинками. Над холодильником был квадратный зонт. За холодильником приветливо торговала девушка в белом, а к холодильнику уже стояла очередь из детей.

«О чём ты думаешь!» — укорил себя я. Там же сахар, а сахар вреден. Не так, как алкоголь, не так, как газированный алкоголь с сахаром, но вреден.

И в шутку я смирившись, что я безвольный сладкоежка, встал в очередь, рассматривая написанные на картоне ценники:

Молочное — 9 коп.

Эскимо — 22 коп.

Пломбир — 20 коп.

Ленинградское — 22 коп.

Лакомка — 28 коп. и возле него надпись «закончилось».

Эх, печаль-беда — может, я его и хотел… Но очередь шла бодро, и я успел подслушать, что рассказывает детям девушка о мороженом. Из собранных в наличии «Ленинградское» было с орешками, но в шоколаде — не люблю шоколад. А вот пломбир был без шоколада и в стаканчике, но без орехов. Вот так всегда, большой, но за пять, маленький — зато по три — вспомнилась мне шутка, как раз из этого времени.

Для себя я определился, что именно буду брать, и стоял в очереди, спокойно наблюдая, как улыбчивая светленькая девчонка в белом халате и колпаке, слегка старше моего возраста, продаёт детям их лакомство. Сколько у меня уже не было девушки? Как бы падение тестостерона не произошло от такой сублимации со спортом.

Как откуда ни возьмись, появились два аморала словно с советских фильмов про басоту, словно волк из «ну погоди», ожил и стал человеком раздвоившись: кепки, тельняшки, заправленные в штаны и руки в карманах, сутулость и папиросы у одного во рту у другого за ухом.

«Ну нет же! Пожалуйста, не заставляйте хоть вас-то учить уму — разуму!» Но они упорно к этому стремились и пройдя всю очередь, обдав всё окружающее пространство сигаретным и пивным перегаром.

— Дорогая, дай-ка нам по мороженке! — обратились они к продавщице.

— Слышь, дядя, куда без очереди! — окликнул их снизу конопатый и рыжий малец лет одиннадцати, стоящий через два человека передо мной.

Классный парень. Инстинкт самосохранения, правда, отсутствует. И, не дожидаясь, пока развяжется самоуправство, я вмешался.

— Пацаны, а давайте вы реально назад встанете и не будете на людей бычить!

— А то чё? — спросили с ходу у меня.

Я ещё давно-давно для себя решил, что не надо начинать разговор, если нечего ответить на вопрос «И чё?».

— Бросок через плечо! Вот «чё»! — произнёс я, выходя из очереди к ним.

— Ребята, не надо! Давайте я вам продам! — решила решить конфликт бескровно девушка.

— Вот! А девушка говорит, что продаст! — сообщил один из них мне.

— Ты плохо слышишь, или алкашка ум затмила? Я сейчас головой тебя в газон воткну, а потом и его. Люди начнут орать: «Милиция, милиция!» Девушка, которая мороженое вам хочет продать, бесконфликтная, в обморок упадёт. Но вы этого не увидите, потому что головами будете под землёй, червей кольчатых наблюдать!

— А если я тебе сейчас в брюхе дыру проделаю⁈ — спросил у меня тот, кто подошёл к холодильнику первый.

— То погремуха у тебя на зоне будет, снеговик, потому что ты будешь единственным отморозком, который порезал кого-то за мороженое! — нашёл что ответить я.

— Складно! — широко улыбнулся первый. — Ты с какого района такой?

— Я не местный. — покачал я головой.

— Так вот, не местный, тут у нас так не принято разговаривать. — выдал он но я его перебил.

— Вот ты отбитый. У вас в городе сегодня проходит открытый кубок по дзюдо, и вы бычите на незнакомого человека со спортивной сумкой. Ты что реально хочешь головой газон вспахать?

— Ну что, не местный, на диалог ты уже наговорил! Пойдём отскочим⁈ — предложили мне с улыбкой.

— Мальчики, не надо! — взмолилась девушка. — Я продам вам мороженое.

— Ты не понимаешь, эти два альфа-самца у себя на квадрате никого страшнее себя отродясь не видели, — пояснил я девушке. — И сейчас они пытаются этот образ поддерживать. Но они об этом пожалеют, когда через трубочку питаться будут третий месяц подряд.

— Ну давай, считай, уболтал! — усмехнулся тот кто со мной говорил. И они вдвоём пошли дальше по парку в сторону красного здания филармонии.

— Мужик, уважаю! — протянул мне руку мелкий пацан.

А я, улыбнувшись, пожал его маленькую ладошку, произнеся:

— Береги себя, тоже.

— А ты вставай впереди меня в очередь, — не растерялся с любезностью парень.

— Хорошо, — улыбнулся я, в душе радуясь, что обошлось без драки, которые, если честно, изрядно так подзадолбали. — Пломбира, пожалуйста.

— Двадцать копеек, — грустно сообщила мне девушка и, открыв правую дверку холодильника, запуская туда блестящие щипцы.

Я положил мелочь на тарелку, которую она использовала вместо кассы.

— Не грустите, всё будет хорошо! — пообещал я.

— Зря вы вмешались. Это казацкие. Второго не знаю, а первый — это Вова Шмель, — проговорила она.

— Почему Шмель? — улыбнулся я.

— Потому что с шилом ходит, как с жалом.

— Креативно. — скривил я лицо опустив уголки губ вниз.

— Что, простите? — переспросила она.

— Говорю, спасибо за заботу и рассказ.

И, получив свой пломбир, я направился дальше по парковой аллее, идя мимо здания филармонии. Надо же, как я угадал с первого раза из далека, что это она и есть!

Что-то изменилось во мне с момента, когда я закрылся той сумкой. Я в этой эпохе меньше месяца, а всякая дрянь словно пчёлы на мёд лезет на меня и лезет. А может, это мой персональный АД? Но тогда за что? За Чеченскую? Или за то, что я, обладая своими умениями в прошлом, не пошёл служить закону и порядку?

Пломбир расплывался на языке. Да, я ощущал там сахар, но вместе с ним ощущал и насыщенную жирность этого продукта — не подделку какую-то, а реальный товар, которого достоин советский человек.

И, проходя мимо памятнику стоящему Ленину, до моих ушей донёсся почти разбойничий свист.

«От-лич-но.»

То, что меня будут ждать, я почему-то был уверен. Но то, что отморозков окажется трое, а не двое, меня удивило.

Один спереди — тот самый Шмель, двое сзади. Классика гоп-стопа.

— Дарова, пацаны! — улыбнулся я, ускоряя шаг.

В фильмах герой обычно что-то жизнеутверждающее говорит преступникам. Но я, слава всем богам мира, не в фильме, да и чё говорить. Съезжать на базаре «по понятиям» очень и очень не хотелось. Хотелось толику справедливости в этом несправедливом, но светлом мире с пломбиром по двадцать копеек и единственной заботливой продавщицей на весь СССР!

На вид я хлипкий, но борзый — это ещё дембеля в поезде отметили. И потому, меня сначала будут «грузить» на то, почему я не прав и как хорошо бы было мою вину загладить.

А я сквозь на Шмеля насквозь, а перед глазами на мгновение мелькнуло лицо Березина и его двустволки. Шмель же тем временем вынул из кармана давно желающее подышать воздухом шило.

— Ну чё, фраерок?.. — начал он и не успел закончить.

БАМ! — глухой удар правым локтем в челюсть после накладки левой ладонью на его руку с шилом.

И челюсть вменилась внутрь, прямо под острым углом. Я резко развернулся, пока нокаутированный Шмель ещё падал на землю.

— Чё, мрази? Перспективы через трубочку жрать мозг будоражат?

Они ещё не поняли, что случилось, что их основная боевая единица уже лежит. А я уже бежал на них, сбросив сумку на асфальт.

— Ты чё, паре?.. — не договорил правый, и мой оверхенд — удар через руки — прилетел ему в подбородок сверху вниз, как доктор прописал.

Третий шагнул на меня — как раз тот, что присоединился к группе только что. И, на моё удивление, прыгнул и, развернувшись в воздухе, пнул меня в живот ногой.

— Ки-йя! — прозвучало в парке.

А я, отлетев на пару шагов, убирал руки от живота, но уже со следами подошвы на рукавах. Эх, надо было ловить ногу, но рефлексов хватило лишь на советскую боксёрскую защиту, что уже хорошо.

— Уааа! — заскулил их третий, вставая в низкую стойку с опорой на заднюю ногу. Это было максимально комично. Крепкий брутальный парень в кепке-хулиганке и полосатой майке встаёт в кокутсу-дачи.

— Ну, каратист, — улыбнулся я. — Ну погоди!

Глава 21

Дело принципа

— Если нет у нас удачи, сядем в стойку киба-дачи! — улыбнулся я.

С этим хреном надо защиту головы держать во время сближения. А не сближаться с ним нельзя — дистанционщик перестреляет на своей дистанции, и поминай как звали. Интересно, какой стиль у любителя каратэ — шотокан, киокушин, годзю-рю? А, щас узнаем!

На выдохе я совершил боксёрский подскок и выбросил в голову хулигана джеб — лёгкий удар левой рукой, а тот отклонился назад корпусом и головой, оставляя свою переднюю ногу как раз для моего лоу-кика. И я со всей своей дури, всеми своими шестьюдесятью пятью килограммами вкрутил свою голень в его бедро.

И нога каратиста подкосилась, а колено согнулось внутрь.

— А, сука! — выкрикнул он.

— Не «а сука», а «Осс»! — выдохнул я, пробив в эту же ногу удар передней своей ногой на подшаге — тоже боковой, инсайд-кик.

— А! — застонал противник.

— Вот! А Гичин Фунакоши по кличке Шото от ударов ниже пояса бы не скулил! — и по его округлившимся глазам я угадал, что его стиль «Шотокан».

А собственно, тут гадать и не надо было: шотокановцы не защищают ноги от ударов — ведь у них туда не бьют; киокушиновцы не защищают голову от рук и сами держат руки на груди по причине отсутствия ударов руками в голову; ну а годзю-рю не шибко-то распространено в наших широтах.

И самое лучшее, что мой противник смог сделать, — это поменять стойку с левосторонней на правостороннюю, и тут же получил от меня ещё один лоу-кик.

— Уважаю настойчивость! Но вот стойку лучше не менять, а атаковать первым, иначе и её отобью! — и мои слова возымели результат.

Длинным шагом ко мне противник выкинул в мою сторону двойку «левой — правой» — так называемый «рен кизами гьяку цуки».

Даже крик «ки-йя» был, уважаю традиционщиков!

Бил он не так быстро, как бы мог сделать на здоровых ногах, но тоже хорошо. Вот только я уже шёл к нему в ноги своим борцовским проходом и, зацепив за его бёдра руками, я выдернул чела вверх и, крутанув перёд грудью, обрушил его о землю, но безопасно — по спортивному. Специально подкрутив хулигана так, чтобы тот приземлился не на голову, а на холку спины. В динамике броска поймав себя на мысли, что прикоснувшись к его одежде теперь тоже пахну сигаретами и семечками.

Ломать гоповатого спортика не хотелось — я же не Сидоров, — однако парень всё равно клюнул затылком о землю и больше не поднялся, потеряв сознание. Что ж с вами делать, если вы падения не учите? Чувствуешь — полетел, ну прижми подбородок к груди, выдохни весь воздух и лети спокойно, потом подумаешь, что с соперником придумывать.

— Виталя десять лет занимался айкидо, и гопникам в подворотне успел сделать только поклон, — выдохнул я, осматривая поле боя с тремя нокаутированными.

Как вдруг до моего уха донесся свист, и я повернул голову в сторону свистящих: ко мне бежало целых два сотрудника милиции с собакой, а следом за ними спешила девочка — мороженщица в белом халатике.

Спасатели, получается. Как бы мне побои не пришили за это вот всё, но и бежать не вариант — от ментов-то убегу, а вот от собаки… от собаки нет.

И я примирительно поднял руки вверх.

— Товарищ младший сержант, обратите внимание: у того с челюстью шило в руках, — коротко произнёс я, когда пёсель — немецкая овчарка, принялся меня обнюхивать при полностью натянутом поводке.

— Это они к людям приставали в парке, — пояснила девушка. — Парень не при чём.

— Если бы не шило, неизвестно, кто тут ещё пострадавшим оказался бы, — выдал младший сержант окидывая взглядом поле боя.

— Товарищи сержанты, — обратился я к сотрудникам, — мне бы домой доехать, а судя по вашему настрою, я тут надолго.

— Смотрите, гражданин, либо они на вас напали, и тогда надо писать заявление, либо они очнутся и напишут на вас сами, — рассказал расклад сержант с чёрной папочкой и рацией висящей в сумке на кожаном ремне через его плечо.

— Сержант, это ж дворовые походу, они с вами сотрудничать не будут! — попытался вразумить их я.

— А ты, значит, им сочувствуешь, что писать заявление не хочешь! — ответил мне милиционер с папкой.

— А я тороплюсь шибко. — покачал я головой взглянув на свои часы «Молния», что куплены были с первого аванса от зарплаты намотчика.

— Ну что ж, у тебя, парень, выбор был. Предъявите ваши документы! — потребовал у меня сержант.

— А представиться согласно уставу? — уточнил я.

— Ах, ты ещё и умный? — спросил у меня с упрёком милиционер.

— Я что-то не понял? Такое ощущение, что не эти черти меня гоп-стопнуть хотели, а вы.

— Хочешь по уставу — будем по уставу! Сержант милиции Гаврилов, предъявите ваши документы! — прикоснулся пальцами ладони сержант к козырьку фуражки.

— Александр Медведев, член спортивного общества «Динамо» Воронежской области. Паспорт в сумке, — показал я на сумку, лежащую на асфальте.

— Доставайте, показывайте, — потребовал сержант, и я пошёл к сумке и полез доставать из неё паспорт.

— Товарищи милиционеры, это они ко всем приставали, а он вступился! — взмолилась девушка.

— Не беспокойтесь, гражданка, разберёмся, — кивнул сержант, принимая из моих рук паспорт. — Медведев Александр Борисович, 13.08.1966 года рождения, город Ворон Воронежской области. Что же, плохо, гражданин Александр Борисович, ездите по городам, бьёте людей.

— Никак нет, товарищ сержант, я остановился посмотреть, почему люди лежат, подумал, что солнечный удар, наверное, им бы в больницу! — на ходу собрал я небылицу.

— Шутите… Ну ладно, пройдёмте-ка в отделение до выяснения!

— Никак нет не шучу, товарищ сержант! И показания мои не изменятся, мало того — они подтвердятся с показаниями вот этих вот ребят, когда они от солнечного удара отойдут. А вас командование за оставление людей в опасности по головке не погладит!

— Ты ещё увольнением нам пригрози! — усмехнулся младший сержант.

— Да нет, что вы! У вас настоящие преступники лежат, а вы человека забираете, потому что он на вокзал спешит.

— Билеты есть? — спросил у меня сержант, убирая мой паспорт в свою папочку.

— Нет, не успел купить.

— А может, и не хотел покупать? Гастролируешь по городам и людей избиваешь — надо бы тебя на розыск проверить!

— Ну, товарищ милиционер, это он нас защищал, — взмолилась девушка.

— Разберёмся. Октябрь — третьему пешему, — проговорил сержант, зажав тангенту переносной рации «Виола-Н».

— Слушаю тебя, Пеший три, — раздалось ему в ответ.

— Нужна скорая и экипаж в парк Пионеров, как понял.

— Что у тебя там, Пеший три?

— Тут трое пострадавших и подозреваемый без регистрации.

— Ну, вы серьёзно? — развёл я руками, бросив взгляд на девушку. Она же закрыла ладонями лицо, а на глазах появились слёзы.

— Понял, ожидайте, — ответили по рации сотрудникам.

— Уважаемый, предупреждаю, что в случае попытки побега к вам будут применены спецсредства и боевые приёмы борьбы! — выдал мне сержант.

— У вас на вас троих единственный, кто бороться с преступностью может, — это пёс, — произнёс я.

— Ну всё, друг, на пятнадцать суток ты себе уже наговорил! — улыбнулся сержант.

— На основании чего? Твоего, сержант, желания? А хочешь анекдот? Почему двое ментов идут на патрулирование с собакой? Потому что кто-то же должен думать за этих двоих! А хочешь ещё ответ? Потому что собака в экстренной ситуации — единственная, кто примет за них волевое решение!

— Шутки шутишь? Вон у того, походу, перелом челюсти, а это 108 УК — до 8 лет.

Тем временем положенные мной гопники начали подниматься: первым пришёл в себя Каратист, потом второй, застонал и Шмель.

— Здравствуйте, граждане! — обратился к ним сержант. — Мы задержали вашего обидчика, нужно заявление, чтобы он ответил по букве закона.

И как раз, к месту моего задержания уже спешил ещё один пеший экипаж, и бригада скорой помощи в размере двух медработников с носилками в руках.

— Ох, ё, Шмель, ты как? — спросил второй у поднимающегося гопника.

— Я с-шука этого га-за у-ою! — начал шепелявить он.

— Заявление писать будете? — спросил у них сержант, и тут Шмель увидел всю картину: меня, девушку и кучу сотрудников.

— Ш-со? — переспросил он непонимающе.

— Ну, заявление, как этот гражданин напал на вас и нанёс вам побои из хулиганских побуждений или, может, с умыслом вымогательства у вас денег.

— Ты, начальник, чё-то путаешь, — сообщил сотруднику второй. — Мы его знать не знаем. А кто нас уделал — мы не видели: сидели на лавочке, на товарища Ленина смотрели, и вот получили удар сзади, далее не помним ничего.

— А ты, значит, за всех троих отвечаешь?

— Я предполагаю, гражданин начальник. — выдал Второй.

— Хорошо, тогда поступим по-другому! Вас всех троих я оформлю за попытку вымогательства, а шило вон то — приложим к делу, как оружие.

— Какое ес-сё с-шило? — спросил Шмель и наступил на оружие, покатав его стопой по асфальту. — Это? С-той-ли? Первый раз-с ви-сшу!

Он говорил и было видно как ему тяжело справиться с болью, но как и положено лидерам он крепился и говорил.

— Вы возьмите и проверьте — отпечатков на шиле полюбому нет. Не Шмеля это пёрышко, — бодро заявил второй из их банды.

— Ясно, значит, вы все с одной банды. Девушка, будете свидетелем?.. — он не успел сказать чего именно, а девушка уже замотала головой.

— Я ничего не видела совсем, и мне работать надо — мороженое растает! — и заторопилась в сторону холодильника, у которого её уже ожидала стоящая длинная очередь.

— Ясно, все вместе — в отдел поедете!

* * *

В РОВД нас троих — меня, Каратиста и Второго — доставили на экипаже; Шмеля увезла скорая с подозрением на перелом.

И вот мы стояли в сине-белой комнате разборов со столом у стены и парой стульев на которых трудились сотрудники милиции заполняя какие-то бумаги, пока на нас не вышел дежурный с четырьмя звёздами на погонах.

— Кто тут гастролёр? — спросил старый пузатый капитан, смотря на нас и видя что ответа нет, переспросил, — Я спрашиваю: кто не из Курска?

— А… я не отсюда, — сделал я вид, что не понял первой части вопроса.

— Фамилия, имя, год рождения, место прописки?

— Медведев Саша, 13.08.1966, город Ворон.

— 66-й… это тебе сейчас сколько?

— Шестнадцать, — проговорил я.

— Краюшкин совсем офонарел! — прошипел себе под нос дежурный. — А вы чё… Погодите, я вас знаю — вы же из казацких? Чё молчите, или вы пучковские?

— Пучковские — чморифаны, — выдал Второй.

— Так и знал — значит, казацкие. Вы все чморефаны, понял⁈ Что пучковские, что казанские!

— Это ваше личное субъективное мнение! — ответил Второй.

— Молчать! А ты, гастролёр Медведев Саша, что в Курске делаешь? И где твои документы?

— Я на турнир по дзюдо приехал — посмотреть.

— И что, до тебя докопались, и ты одному из них лицо решил сломать?

— Никому я лиц не ломал, я уже сказал сержантам, что шёл на вокзал, ел мороженое и увидел, как ребята лежат на асфальте. Я подошёл, чтобы оказать им первую помощь и вызвать скорую, однако тут меня опередили товарищи сержанты с собакой.

— Опередили как? — не понял капитан.

— Вызвали скорую. А документы мои у сержанта в папке.

— Ясно… Так, троица, претензии есть друг к другу? — спросил дежурный.

— Да нет, гражданин начальник, мы даже не знакомы с дзюдоистом, — ответил за нас всех Второй.

— Ну тогда валите отсюда все! Кроме тебя, Медведев!

— Добрый ты сегодня, гражданин начальник! — поблагодарил его Второй, и они с Каратистом медленно пошли на выход из отдела, а Каратист ещё и хромая, смотря на меня злыми глазами. На прощание Второй обернулся и, посмотрев на меня дружелюбно, сказал: — Пока, Саша Медведев, дзюдоист из Ворона, ещё увидимся!

«Пам-пам — новые враги!» — мелькнуло у меня, и всё благодаря отсутствию информационной гигиены капитана.

А капитан подошёл ко мне почти вплотную и хмуро спросил:

— Хочешь, я расскажу тебе, как всё было?

— Давайте! Паспорт-то мой всё равно у сержанта. Без него я отсюда уйти не смогу.

— Ты стоял за мороженым в очереди, и тут подошли эти трое, или даже самый мелкий из них, и начал лезть вперёд очереди. Ты сказал ему или им, чтоб они встали в конец, слово за слово и они просто ушли, а потом подкараулили тебя в парке у памятника Ленину и предъявили за базар. Так?

— Ну, так, — кивнул я.

— Потом ты их раскидал, а одному даже сломал челюсть. Знаешь, чего я понять не могу — почему ты заявление отказался писать? Ты же не при делах их бандитских, это сразу видно!

— Я, товарищ капитан, на автобус спешил, а сержант настоял на том, чтобы я писал заявление, иначе он встречный материал на меня за побои соберёт.

— И ты не согласился из принципа?

— Получается, так.

— Вот что я тебе скажу, Саша: казацкие этот спектакль с мороженым уже раз шестой разыгрывают, если не больше — каждый раз разные люди, судя по описанию потерпевших. Не удивлюсь, если девочка с ними в доле.

— Девочка вряд ли — она сотрудников привела на помошь.

— Хорошо, что она не при чём. Хоть какая-то информация. Но ты-то — нормальный парень, ты же не по понятиям живёшь? А эта банда людей терроризирует, и вот такой случай — хотя бы одного из них посадить, у него же шило было, да?

— Товарищ капитан, я заявление писать не буду по причине принципиальной позиции, сформировавшейся в ответ на наглость со стороны вашего сержанта, а не потому, что я жалею или боюсь бандитов.

— Понятно, — выдохнул капитан.

И как раз в этот момент в РОВД зашёл патруль из тех самых сержантов и собаки, пешком только сейчас видимо добрались.

— Краюшкин, бегом ко мне! — рявкнул капитан на вошедшего, и сержант в два прыжка оказался возле капитана.

— Документы Медведева где?

— Вот, в папке, — засуетился сержант.

— Давай сюда! — потребовал капитан и, открыв мой паспорт, показал его в открытом виде. — Сколько лет твоему гастролёру?

— Шест-надцать, — заикнувшись, посчитал сержант понимая, где просчитался.

— А какие у тебя были основания доставлять сюда несовершеннолетнего? Был заявитель?

— Тот с челюстью, же.

— Он тебе что сказал? — спросил капитан у сержанта.

— Что не знает, кто на них напал, но это же очевидно.

— Что очевидно, Краюшкин? Что ты вместо вооружённых бандитов мне несовершеннолетнего спортсмена привёл — единственного, кто смог этот порочный круг с гоп-стопом на мороженом прервать у памятника Ленина⁈

— Я думал…

— Думать, Краюшкин, не надо! Надо законы наши знать! Завтра не меняешься — я твоему командиру роты подскажу на ушко, что у тебя проблемы с пониманием статей о доставлении несовершеннолетних в ОВД! Ты меня понял?

— Так точно, — печально выдал сержант, не смотря на меня.

— Тогда кругом! И шагом марш отсюда! — скомандовал капитан, но тут вмешался кинолог.

— Товарищ капитан, а шило одного из банды у нас, — я его подобрал, — показал младшой капитану грязное оружие.

— Ох, с-сука, как вы до сержантов-то дослужились⁈ А ты, будешь сдавать процедуры изъятия вещдоков! А также критерии холодного оружия.

— А что с ним не так? — не понял мл. сержант.

— Это с тобой что не так! Шило это не холодное оружие, а инструмент, пока им, к примеру, не угрожают потерпевшему — вот тогда инструмент становится орудием преступления, подлежит изъятию и протоколированию. В вашем случае потерпевший кто? Вот этот парень, который в отказ идёт, что ничего не видел и ничего не было? Короче, идите работайте, балбесы! А тебе, Медведев, я рекомендую как можно скорее из города уезжать.

— Почему? — не понял я.

— Потому что если ты не хочешь заявление на этих троих писать, то они-то тебя за челюсть их корефана по головке не погладят.

— Я разберусь, — кивнул я, забирая у капитана предложенный мне жестом мой же паспорт.

— Если передумаешь — бумагу и ручку я тебе найду! Свободен!

— Есть, быть свободным! — отчеканил я.

И, на этой холодной ноте диалога я подобрал свою сумку направившись к выходу. Однако, когда я вышел на вечерний воздух Курска, я вдруг заметил стоящую в отдалении через дорогу группу парней — их было пятеро, двоих из которых я сегодня уже бил. Они стояли и наблюдали за крыльцом РОВД и, увидев выходящего меня, бодро двинулись мне навстречу.

Глава 22

Бег на истощение

Ну не дальновидно, ребята, поступают. Другой бы взял и в РОВД обратно пошёл, а там уже бы и дал показания на всех и вся.

Хоть бы подкараулили меня чуть подальше, чтобы у меня выбора не оставалось. А так — буран возможностей: хочешь — сражайся, хочешь — беги, хочешь — иди обратно к ментам. Три варианта крайностей, словно треугольник равносторонний.

«А спорим, вы такого ещё не видели?» — Улыбнулся я своей задумке. Посмотрев направо и налево.

Направо был город с его огнями и крупной дорогой метрах в 250, налево — примерно на таком же расстоянии — тоже дорога, но за ней лес.

Пойдёт.

И я пошёл налево, оглядываясь на бандитскую группу. Всё в рамках жанра погони: они быстрее — я быстрее, они перешли на бег — я перешёл на бег. А бегают ли дворовые пацаны так же фанатично, как я каждый день по утрам? А пьют ли они витамины, игнорируя алкоголь и сахар, заботясь о белках, жирах и углеводах?..

Момент истины настал, когда я только перешёл на лёгкий бег, а вот они сорвались на спринт, планируя меня догнать на короткой дистанции. На их стороне этого забега — отсутствие сумок, как у меня на плече, а на моей — упражняемость и знание своей особенности: хороший «взрыв» на беге на короткие дистанции и плохая выносливость на долгих.

— Стой, с-сука! Хуже будет! — завопили мне вслед, но я прибавил темп, как раз чтобы оторваться от них на безопасное расстояние и снова перейти на лёгкий бег.

Парни отставать от меня явно не хотели, а вот Каратист плелся сильно медленнее прочих — ну, да, на отбитых ногах шибко-то не побегаешь.

Передо мной возникла дорога, какие строят, чтобы был объезд вокруг города, чтобы весь трафик не шёл через жилые районы, а за дорогой — лес.

— Стой, ссыкло! — снова кричали мне вслед, но я, перебежав дорогу, направился бегом вдоль леса. А когда парни стали отставать, вообще остановился и, повернувшись, поставил ноги на ширине плеч и принялся делать наклоны, сумку положив перед собой.

— Чё надо, бедолаги⁈ — прокричав, спросил я их, разминаясь, группа из четырёх остановилась, изрядно запыхавшись.

— Сюда, иди! — прозвучало мне в приказном тоне.

— А-то чё⁈ — спросил я, добавив: — Догоните — и тогда мне капец?

— Кабзда тебе, чертополох! — ответил один из них, крепкий, большой, кудрявый, видимо, кто-то из старших, раз может такими словами раскидываться.

— Казацкие, чморефаны! — вспомнил я, что говорил капитан, и тут же это прокричал.

— Ты чё, чёрт, там базаришь⁈ — произнёс ещё один старший, гладковыбритый, с переломанным носом и, видимо, от этого гнусавивший.

— Атлетизм у вас — говно, я вам скажу! Чё за мной гонитесь-то⁈ — поинтересовался я.

Такой разговор на расстоянии пятидесяти метров меня забавлял.

— Ты Шмелю зачем челюсть сломал⁈ — предъявили мне.

— За дело! — ответил я.

— Ну иди, попробуй мне сломай! — выдал тот, Гнусавый, у кого был переломан нос.

— Погоди, братуха, ещё не время! — Посмотрел я на свои часы. Моё дыхание почти восстановилось.

Восстановилось оно частично и у группки дворовых пацанов, и они пошли на меня. А я взял свою сумку, повесил её через плечо и пошёл спиной назад.

— Стой, чё убегаешь, как баба⁈ — окликнули меня.

— То есть я, по-твоему, должен против четверых драться? — удивился я.

— Да по#, иди сюда, раз на раз выйдем! — уговаривал меня Гнусавый.

— Не, не время ещё, чморефаны! — ответил я.

— Ну гад, кабзда тебе! — и они снова сорвались на бег.

Побежал и я, а когда почувствовал что меня догоняют, добавил темпа, чтобы оторваться от них на 50 метров. Вскоре парни устали и остановились, а я снова положил сумку и начал наглядную растяжку уже в позиции тройной ширины плеч.

— Чёт не вывозите меня, парни? Может, сперва потренируетесь⁈ — подколол я дворовых.

— Так ты убегаешь, как баба! Иди сюда, говорят тебе! — не унимались четверо; тот, кого я сегодня уже бил, выглядел хуже всех, хотя и все четверо выглядели запыхавшимися.

— Как ноги, пацаны? Ещё не забились? Смотрите, завтра шибко болеть будут!

— Ну клоун! — выдохнул кудрявый. — Только болтать и можешь!

— А ещё я быстрее вас бегаю на короткие дистанции и у меня лучше с выносливостью, как с общей, так и со специальной. — констатировал я факт.

— Это. Может, нахер его? А-то будем гоняться за ним всю ночь, — произнёс один другому.

— За Шмеля спросить надо! — ответил ему.

— А сам Шмель за себя спросить почему не может⁈ — окликнул я говорящих.

— Слышь, ты молчи там, тёлка! — ответили мне.

— Чмо-ре-фа-ны! — буквально пропел я им.

— Иди в очко! — отмахнулся лысый с переломанным носом.

И тут я понял, что клиент «почти» дозрел, взяв сумку и медленно пошёл к ним.

— Смотрите, пацаны, Шмель ваш за дело получил! И остальные двое тоже — за дело! — начал я говорить.

— Ты откуда такой наглый? — спросил Кудрявый.

— Он с Ворона! Медведевым Сашей зовут, — проговорил тот, кого я ещё в парке пионеров окрестил Вторым.

— Ты, Саша, не по понятиям поступил! — принялся увещевать мне Кудрявый.

— Меня в ваших понятиях нет и не будет! — ответил я.

— Ну значит, ты гнида беспонтовая! Сейчас за свой беспредел ответишь! — и с этими словами Гнусавый побежал на меня, но я был быстрей и сорвался с места «вдаль», делая так, чтобы лысый чувствовал, что вот-вот меня настигнет, но никак не мог достать. Остальная троица тоже побежала, но отстала от «двойки лидеров» весьма прилично, и когда я услышал, как Гнусавый сбавляет темп, я резко развернулся, сбросив с плеча сумку.

Клиент дозрел — решил я.

И я, замахнувшись правой, готовил свой сюрприз. Гнусавый как раз поднял свои руки на голову, чтобы защититься от моего бокового, а в правой руке у дворового бойца блеснул кастет из тёмного металла. Чел явно занимался боксом, или славился уличным бойцом, но фактор усталости от бега на рваные дистанции дал о себе знать, и он просто защитился, тем самым закрыв себе обзор. А я пнул промеж локтей восходящим ударом ноги — каратисты назвали бы его «май гери джодан», а я назвал бы его удар прямой ногой в подбородок.

Получился глухой хлопок, и лысый пропустив тяжелейший тычок в нокаутирующую зону завалился на спину, сложившись в коленях, словно карточный домик. А я подошёл ближе и не спеша снял с его ослабших пальцев кастет.

Свинец, самостоятельно изготовленная поделка, простая и эффективная для ломания голов — красота!

— Виталя! — воскликнули сзади. Кудрявый бежал, задыхаясь, а за ним — ещё один, и совсем отстал Второй.

— Виталя спит! — выдал я, идя навстречу Кудрявому.

— Слыш⁈ Ты с кем в Вороне общаешься⁈ — начал Кудрявый, но я уже подходил к нему для удара.

Джеб угодил прямо в нос хулигану, и тут же из обоих норок хлынули красные струи.

— А, ссука! — заскулил тот, жалея своё лицо, закрывая его обоими ладонями.

И я пробил правой в корпус, как раз кастетом, от чего Кудрявый свалился на асфальт и принял позу эмбриона.

— Ты в натуре, чё беспределишь! — воззвал ко мне Третий из старшиков, а тем временем Второй остановился, видя, что картина избиения очень уж сильно напоминает то, что случилось в парке пионеров.

— Я по-вашему не особо понимаю! — солгал я. — Вот у меня теперь кастет появился, это как в шашках до конца поля дойти! Я с ним теперь могу вас в два раза эффективнее рубить!

— Ты гадина, тебя же потом найдут⁈

— И догонят? Как вы? И накажут? Снова, как вы⁈ — спросил я, видя, что Третий не собирается на меня бросаться, хотя он и спрятал руку в карман, тяжело дыша. — Знаешь чё?

— Чё? — спросил он.

— У Шмеля тоже было шило. А в первый раз ваших было трое, а в этот раз вас было пятеро. Два лежат, каратист ваш где-то полкилометра назад отстал от нашего марафона. Остались только вы на растерзание-е, парочка простых и озорных ребят!

Конечно, они не знали эту песню, конечно, группа «Мумий Тролль» появится на широких экранах только в 2000-ные, но у меня улучшилось настроение после потерянного на соревнованиях и в милиции дня.

И я, вернувшись к сумке, надел её на плечо.

— Короче, передайте Шмелю, что я, типа, извиняюсь за челюсть, но он сам виноват — с шилом на меня наехал. А за спарринг спасибо! Старшие ваши очнутся — передайте, пусть спортом занимаются лучше. Кастет я изымаю, как сувенир!

И я пошёл по этой улице в сторону города. Эти двое — Третий и Второй — даже и не думали меня останавливать. По пути я встретил и каратиста: он спешил к своим, хромая, на другой стороне улицы. Увидев меня, он хотел было перейти дорогу, но я в шутку сел в низкую стойку с опорой на заднюю ногу и, сложив кисти рук в режущие грани «не снимая при этом кастет», — и он, увидев это, ещё быстрее поковылял в сторону своих. Благо с этой позиции их было прекрасно видно.

Кастет — холодное оружие, ё-маё! Поймают с ним менты — не миновать беды. Однако, возможно, бег на истощение и с ними сработает. Что-то мне подсказывает, что не все сотрудники милиции готовы к труду и обороне…

Я шёл, иногда спрашивая дорогу у гуляющих у леса парочек. Оказалось, что улица, по которой я бежал и тем самым изматывал гопоту, прямиком может привести меня к автовокзалу, который был почти пуст — ещё бы, суббота, вечер. И, купив билет до Воронежа, я дождался своего автобуса и, сев в него, поехал домой. Каких-то четыре часа — и я прибыл на автовокзал, и уже оттуда выдвинулся привычным маршрутом автостопщика до Колодезного. И через два часа с двумя пересадками я был уже в Вороне и проходил КПП.

В общагу я снова не успел, и снова пришлось лезть по трубе в 205-ю комнату. А поднявшись на третий этаж, я замер: у моей комнаты стояла рыженькая девочка в клетчатом платьице и туфлях и хмуро сложила руки перед собой.

— Привет, Рыжик! — поздоровался я.

— Привет, — недружелюбно ответила она мне. — И я не Рыжик, у меня имя есть.

— Анюта, кажется? — вспомнил я.

— Ты ещё и не помнишь! — фыркнула она.

— Да помню, помню. Шучу просто. Просто у всех спортсменов плоские шутки, знаешь почему?

— Ну почему?

— Потому что плоские шутки отлично укладываются в наши квадратные головы.

И хмурую маску на её лице тронула улыбка.

— Ань, а что ты тут стоишь⁈ — перешёл я к главному.

— Да Женя забрала ключи от комнаты и свалила к твоему Генке! И они там вдвоём — и не открывают.

— Вот она, женская дружба, да?

— И не говори, — произнесла она. — О, у тебя же тоже ключ есть, да? От вашей комнаты?

«Вот он шанс», — подумал я и немного слукавил для всеобщего блага:

— Нет, мой тоже внутри.

— Ну тогда надо стучаться! — с серьёзными намерениями заключила она и уже занесла свой маленький кулачок над дверной гладью.

— А ты до этого не стучалась? — спросил я.

— Шутишь снова? Я уже полчаса долблюсь.

— Может, погуляем по ночному Ворону? — спросил я её.

И она серьёзно так посмотрела на меня, заставив моё сердце чуть быстрее биться. Сумел ли я отбелить Сашину репутацию меньше чем за месяц?

— А как мы выйдем? Дверь-то закрыта в общагу.

— Пойдём, что-нибудь придумаем! — и я оставил сумку у порога комнаты, втихаря от Ани спрятав кастет в карман штанов.

Украсть из сумки не украдут, а вот комендант Надежда Юрьевна внутрь обязательно заглянет — не со зла, просто работа такая. И если кастет найдет — быть беде. Затаскают по товарищеским судам, с вопросами-распросами, из комсомола попрут, куда меня после случая с браконьерами почётно приняли. Я как бы не видел в этом смысла — скоро-то всё равно случится то, что случится, — но студорг Света сказала, что с комсомольским билетом проще на работе будет и вопросов меньше. Как будто деньги некомсомольцам не нужны? Вон Армен тот же, как пашет — в три смены!

Спустившись к 205-й, я постучался в комнату.

— Здравствуй, Саша, брат! Анюта, здравствуй! — разглядел он нас через дверной глазок и на всякий случай выглянул за дверь, когда открыл. — Чем могу помочь, ребят?

— Погулять хотим, а ночь на дворе, — пояснил я цель нашего визита.

— Не говори ничего, заходи, дорогой! — гостеприимно предложил Армен. — Сервис, брат, только для тебя и Ани, брат!

И полез под кровать, и, достав оттуда коробку, вытащил моток лестницы — такие висят в школах возле шведских стенок, только длиннее несказанно.

— Эксклюзив, брат! Рубль за двоих — туда и обратно!

— Идёт, — кивнул я, залезая в карман и оставляя у него на столе рубль.

Армен спустил лестницу и даже подал руку, чтобы Анна взобралась на подоконник.

— Береги руки, чтоб о стену не ударить, не раскачивайся, лестница крепкая, выдержит! — произнёс он, цепляя один конец верёвочной лестницы за батарею.

Мы держали её вдвоём, чтобы она не раскачивалась, пока Анна спускалась вниз. А потом полез и я.

— Смотри, брат, есть комнаты свободные — 2 рубля ночь, — прошептал он мне на ухо, подмигнув.

— Понял, — кивнул я ему и спустился следом.

Городские фонари уже давно зажглись, растягивая наши тени по асфальту. Анина рыжая чёлка вздымалась под порывами ветра, пахнущего рекой и бензином. Она была налегке, в своём клетчатом платье, и вдруг толкнула меня локтем:

— Давай к озеру, там фонари на АЭС горят — красиво!

Её голос звенел, как монетка, брошенная на стекло. Настроение, испорченное Женей — той светленькой, с которой встречался Генка, — сошло на нет.

Июньская ночь обещала быть тёплой. И я не особо переживал, что и я одет легко, и Анна.

— Смотри, — она схватила меня за рукав, — вон в магазине «Часы» свет горит! В том самом, где я взял свою «Молнию».

В единственном освещённом окне часового магазина маячила тень мастера.

Аня засмеялась:

— Представляешь, он там с 1975-го сидит. Все часы чинит…

— Все профессии нужны, все профессии важны, — пожал я плечами и спросил: — Расскажи про себя?

— Так ты вроде про меня и так всё знаешь? Сколько у Перекреста в гостях зависали.

— В квадратных головах спортсменов не много информации задерживается, так что давай, как в первый раз, — попросил я.

— Ну а что рассказать? После 8 класса пошла в техникум, хотя мама и хотела, чтобы я, как и она, была буфетчицей. У меня в школе по литературе тройки были, а вот по физике — отлично. Учительница и посоветовала «технарь». Выиграла конкурс — было 2 человека на место.

— А почему в школе не осталась?

— Семья небогатая, не то что у тебя, а в техникуме стипендия, а после — гарантированная работа.

— Ну, я с тобой в одном «технаре» учусь, так что семья — не семья, человек себя делает сам. Всё равно. — поддержал я разговор.

— Ребята шутят, что после того как тебя головой о ковёр стукнули, ты сильно изменился. Это правда? — спросила она.

— Правда, отчасти. Я и тот, до ковра, — буквально разные люди.

— Это хорошо, — опустила она взгляд.

— Почему? — спросил я.

— Тот Саша грязнулей был и уродом тупым, даже руки пару раз распускал, когда выпьет. А сейчас ты вон идёшь со мной и даже под ручку не пытаешься взять.

— Может, они грязные? — улыбнулся я. — Саша же грязнулей был!

— Да нет, твои изменения все видят! Ты не пьёшь, не куришь, к девушкам не пристаёшь, на субботники ходишь, а ещё говорят, что ты выигрывать стал людей на своём САМБО.

Так, значит, у Медведева с Анной Тарасенко было не очень приятное прошлое. А вот «не пьёт, не курит, девушками не интересуется» — тревожный звоночек. По крайней мере, последнее надо исправлять.

— Может, я ищу ту самую? А не пью, чтобы алкашка ум не затуманивала. Предлагаю начать с чистого листа — нам с тобой?

— А, ха-ха, прекрати. «С чистого листа»! У нас с тобой и не было ничего. Я бы с тобой прежним никуда бы не пошла! — засмеялась она.

— Ну, значит, хорошо, что я не прежний, — улыбнулся я, подавая Анюте правый локоть.

— Но это ничего не значит! — наигранно сурово сообщила она мне и обняла мой локоть своей рукой. — Слушай, а ты крепче, чем раньше.

— Ну дык, с мужиками мокрыми обниматься на коврах — станешь тут слабее.

Она смеялась, а я вёл её смотреть на огни ночной АЭС, как будто мы что-то там не видели ранее. Советская девушка, комсомолка, почти спортсменка и совершенно точно красавица — под ручку с отбитым спортсменом Сашей Медведевым, с отмученным у братвы кастетом в кармане. А ещё Армен — жук, раззадорил фантазию с его услугами за два рубля…

Глава 23

Охота на Медведя

Озеро отражало ярко-алые огни на трубах АЭС, которые отсюда, с этого расстояния, казались крошечными, будто булавочные головки, воткнутые в тёмное бархатное полотно ночи. Семь усечённых конусов — дымовых столбов — стояли в два ряда, а ещё два, повыше и массивнее, виднелись чуть поодаль. Они смотрели на Ворон своими немигающими алыми «глазами», холодными и равнодушными, словно ощущая что справедливо являются частью великого и мощного сооружения великой и такой же Великой и мощной страны.

По периметру станции тянулся ослепительно белый забор — говорят, там двойная сетка «рабица», колючая проволока в несколько рядов, а между ними — вспаханная полоса земли и узкая тропа для солдатских патрулей с овчарками. Говорили ещё, что собаки там злые, приученные бросаться прямо в горло без лая — молча, но это, конечно, могли и приврать. Какой пёс сможет устоять перед тем как облаять свою добычу?

Мы постояли на берегу минуту-другую, потом пошли вдоль воды. Всё вокруг было пустынно — слишком пустынно для субботней ночи. Может, просто уже поздно? Или люди здесь привыкли не шляться по берегам возле станции по ночам?

И тут я вспомнил то чего еще не случилось другой город, другую станцию — Чернобыль. Ту, где случилась беда. Дату я позорно забыл — только месяц и год крутились в голове: апрель 1986-го. Можно, конечно, написать анонимное письмо в «компетентные органы» — но что это изменит? Разве они поверят какому-то анониму? А что, если… Может ли история этого времени пойти как-то по-другому? Или она уже пошла — просто мы этого не знаем?

— О чём думаешь? — спросила Аня, подбирая прядь волос, которую ветер швырнул ей в лицо.

— О будущем, — честно ответил я.

— О том, как на Марс полетим и победит коммунизм? — её губы дрогнули в улыбке, но глаза оставались серьёзными.

— Да уж, мечты мечтами, а я вот считаю, сколько свиданий нужно, чтобы девушку поцеловать, — нарочито задумчиво протянул я, наблюдая, как её зрачки расширяются при свете фонаря.

— И сколько насчитал? — она прикусила нижнюю губу, но усмешка прокралась в голос.

— Ну, с одного — мало. Решит, что я ветреный. Или сама испугается, что я её не такой посчитаю. Десять — вроде нормально, но вот загвоздка: если на десятое целуемся, не будем ли мы потом ржать, что девять раз мёрзли зря?

— Одни вопросы в твоей голове, а ответов нет? — Аня покачала головой, и рыжий хвост её волос лёг на её плечо. — Эх, Саша, Саша… Удары головой о борцовский ковёр не во всём помогают, да?

— В познании загадочной женской души — точно нет, — я сделал серьёзное лицо, пытаясь изобразить улыбку кончиками губ.

— По-моему, на третьем — в самый раз, — неожиданно деловито заявила она, а потом вдруг расцвела в своей улыбке, от которой у меня перехватило дыхание.

— Тогда вопрос: если будущее предрешено — будь то третье свидание или, скажем, 1986 год — зачем ждать? Почему бы не изменить всё прямо сейчас?

— Не, до 1986-го я гулять точно не буду, — фыркнула Аня. — Я ж за это время в старуху превращусь!

— «И гуляли они два года и восемь с половиной месяцев…» — пафосно продекламировал я.

— Как раз мне восемнадцать будет! — подхватила она, и в её глазах вспыхнули озорные огоньки.

— А мне двадцать стукнет. Если, конечно, через год в армию не заберут. К твоему совершеннолетию как раз вернусь.

— Правда, что спортсменов всех в Афганистан отправляют? — в её голосе прокралась тревога, и пальцы невольно сжали мой рукав.

— Говорят, только добровольцев. Да и война скоро закончится, — поспешил я успокоить её.

— Откуда знаешь? — Аня прищурилась.

— Предчувствие, — пожал я плечами, зная, что не смогу объяснить, откуда мне известно про вывод войск в 89-м.

— Я бы тебя дождалась, — она произнесла это так небрежно, будто говорила о погоде, но её рука вдруг потяжелела на моём локте.

— А я бы для тебя вернулся живым, — вырвалось у меня, и перед глазами мелькнули не мои, а чужие воспоминания — Чечня, девяностые, разваливающаяся страна…

— Холодно… Пойдём назад? — Аня прижалась ко мне, и её шёпот обжёг ухо тёплым дыханием.

Я бережно взял её под руку, и мы зашагали к общаге.

— А ты после техникума чем заниматься планируешь? — спросил я, чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей.

— В Воронежский политех поступать. А через три года, как закончу, попробую в воронежский НИИ устроиться, — её голос звенел уверенностью.

— Это ж 1989-й выйдет? — быстро прикинул я.

— Ага. А ты в 89-м чем заниматься будешь? — она наклонила голову, и фонарь высветил золотистые искорки в её глазах.

— В двадцать три? Да я так далеко… — я замялся, ловя себя на том, что впервые задумался о мирном будущем. — Отслужу, вернусь к своей рыжей девчонке, которая так и не дала себя поцеловать… Мир передо мной будет — как раскрытая книга. Может, в спорт вернусь, если в армии не сопьюсь. Или в милицию. А то и в ДЮСШ тренером устроюсь — ещё не решил.

— Выходит, всё твоё будущее вокруг одного поцелуя крутится? — Аня лукаво приподняла бровь.

— Я предпочитаю жить сегодняшним днём, — тихо сказал я и, наклонившись, заглянул ей в глаза так близко, что увидел, как её зрачки расширились.

— Пришли! — вдруг оживилась она, выскальзывая из-под моей руки, когда мы остановились у знакомой водопроводной трубы, ведущей к окну 205-й комнаты.

Подняв с земли мелкий камушек, я метко швырнул его в стекло. Через мгновение в проёме показалась курчавая голова Армена. Наш коммерсант молча кивнул и спустил верёвочную лестницу, которая замерла в воздухе ровно между нами — как нерешённый вопрос, как непрожитое будущее, как тот самый несостоявшийся поцелуй.

— Я, Саш, хочу на тебя ещё посмотреть. Месяца не прошло, как ты головой о ковёр ударился да в комсомол вступил. Не хочу ошибиться в тебе, — тихо сказала Аня.

— Ну тогда ждём третьего свидания, — усмехнулся я, чувствуя, как от её близости теплеет даже в этот промозглый вечер.

— Тогда нужно уже сейчас думать о втором, — её глаза блеснули лукавством, когда она, забравшись на первые две ступеньки верёвочной лестницы, неожиданно прикоснулась губами к моей щеке. — Аванс, чтоб ждалось лучше.

Первый поцелуй в щеку в этом теле — в этом времени — вызвал настоящий гормональный взрыв. Сердце забилось так, будто пыталось вырваться из груди, дыхание участилось, а серые стены общаги вдруг показались ярче. Даже прохладный ветерок теперь ощущался не как осенняя сырость, а как бодрящее, почти весеннее дуновение.

Я замер, давая Ане подняться, и только потом полез следом, по дороге слушая расшаркивания Армена — те самые, что позже назовут «скриптами софт-скилов» в учебниках по психологии и продажам.

Когда я оказался наверху я обнаружил, что Ани тут уже нет и тоже собирался уходить, но наткнулся на печальный взгляд хозяина комнаты.

— Не грусти, брат, — хлопнул он меня по плечу. — Она просто девушка слишком порядочная, хоть и весёлая. Потом всё получится, брат!

— Уже всё получилось. Не парься, — я ответил тем же жестом, но Армен, кажется, понял меня неправильно.

— Ай, красавчик! — его глаза округлились. — Только надо было не где-то, а у меня! Я же комнату для вас приготовил!

— Не, не в том смысле, — поспешил я поправить. — Мы на пути ко всему, что может получиться…

— А… — протянул Армен, и на его лице появилось понимающее выражение. — Ты молодец, что не торопишься. Лучше у меня в комнате, чем абы где! Анюта — девушка приличная, с ней по красоте надо!

— Я разберусь как-нибудь, — постарался я завершить этот неловкий разговор.

— Э! В любви все методы покорны! — уверенно заявил Армен.

— Уверен, что фраза так звучала? — усомнился я.

— Конечно, брат! — Армен широко улыбнулся. — Как и то, что ты ещё ко мне в гости зайдёшь!

— Ара, ты спишь когда-нибудь? Или клиенты для тебя — всё? — не удержался я от вопроса.

— Я сплю в перерывах. А люди — моё всё!

— Понял тебя: за деньги — да, да? — поддел я его.

— Зачем за деньги? Я добро людям несу! — возмутился Армен. — Двадцать копеек или два рубля — что это за деньги? Брызги, а не деньги! А любовь и добро — вечные, брат!

— А ты всё можешь достать за бабки? — перевёл я разговор.

— А что нужно, брат? — в его глазах загорелся деловой интерес.

— Начни тут у себя кофе угощать или чаем — в пластиковых складных стаканчиках, как в Сочи. По цене стаканчика с накруткой за кофе и сахар. Многим бы зашло.

— Опасно, брат! — Армен понизил голос. — Можно под 154-ю загреметь.

— Ну тогда жди 1988-го, — пожал я плечами.

— Зачем? — не понял он.

— Может, что-нибудь изменится, — бросил я на прощание и вышел в коридор, где Анны, конечно же, тоже не было.

Поднявшись на свой этаж, я открыл дверь ключом и, раздевшись в темноте, плюхнулся на койку. Кожа на лице всё ещё помнила тепло её прикосновения, а в ушах звенели слова Армена о «методах в любви». За окном шумел ветер, предвещая перемены — и в погоде, и возможно в чём-то большем.

Утром, собираясь на стадион, я заметил прядь светлых волос, свисающих из-под одеяла на Генкиной кровати. Ребята спали, обнявшись — настоящая идиллия. Только в семнадцать лет можно спать в обнимку с девчонкой и не испытывать никакого дискомфорта. В сорок же уже хочется отдельную кровать, желательно огороженную стенкой и дверью с шумоизоляцией, я уже молчу про пятьдесят.

Надев дешевый спортивный костюм «Адидас» — вторую мою покупку с зарплаты после часов — я взял походный рюкзак защитного цвета. Туда сложил паспорт, деньги, ключ и новенькую опасную игрушку — кастет. «Отмутил на свою голову, — подумал я, — теперь прячь его от всех. Выкинуть что ли?» Добавил вторую футболку — знал по опыту, что во время бега первая вымокнет насквозь, а переодеться будет проще, чем вонять потом по дороге в общагу.

На часах было девять. В воскресенье в закрытом городе я точно никого не встречу. «Ну и хорошо, — подумал я, — добегу до стадиона и нормально потренируюсь в одиночестве». Но на проходной меня уже ждал Дима Ларионов.

— Дарова, — поздоровался я.

— Привет, — хмуро кивнул он.

— Ты чё тут? — спросил я.

— Да поговорить.

— Ну давай поговорим, — согласился я.

Мы вышли из общаги и направились к «Старту» — нашему привычному месту для тренировок, но Дима зачем-то завернул в тупик и остановился вздохнув, облокотившись на стену.

— Короче, ты, Саш, вчера в Курске был? — начал Дима, избегая моего взгляда.

— Ну да, только ночью приехал. А что? — насторожился я.

— У тебя проблемы. Большие.

— Больше, чем две недели назад с участковым и браконьерами? — улыбнувшись я вспомнил перестрелку у дома с черёмухой.

— Походу, да. — с нотками обречённости произнёс Дмитрий.

— Ну и что случилось-то? — не понял я.

Дима нервно оглянулся, прежде чем продолжить:

— Короче, я вчера у старших подслушал. Сначала даже не понял, что о тебе речь. А потом Григо такой и говорит: «Мол, позвонили пацаны из Курска, сказали, есть у вас там такой Медведев Саша. Дзюдо занимается. Вот он пацану правильному челюсть сломал и старших побил. Они его гопнуть хотели в парке, а он их, говорит, раскидал, шестерых. Ещё кастет, шило и тридцать рублей денег забрал».

— Кто такой Григо? — переспросил я, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.

— Старший за городом смотрит, — пояснил Дима. — Так вот, Григо сначала улыбнулся, мол, Медведь норм пацан, значит. «Пусть, говорит, бреются казацкие!» А ему Болтай возьми и скажи, что о тебе в газете даже писали, как ты участкового от пули спас и преступника опасного задержать помог.

— Не от пули, а от дроби, — автоматически поправил я, отмечая про себя, что среди блатоты у меня появилось имя «Медведь». — Да и там некого было задерживать — его мал-лей сам завалил. И про деньги врут казацкие, не было там денег, а шило менты изъяли у Шмеля.

— Не суть. Пацаны покумекали: ну, браконьер из проткнутых был, беспределил после отсидки — хрен с ним. А вот то, что Медведь казацких раскидал — это как бы их проблемы, и помогать им никто не станет. Но и тебе, как вороновскому, тоже не помогут — потому что ты типа активист.

— Кто? — нахмурился я.

— Ну, в комсомоле и ментам помогал с теми же браконьерами. — пояснил Дима сленговое слово.

— Братух, я в комсомоле для галочки, сам знаешь. А браконьеры девку на трассе щемили и егеря ранили. И получили они по заслугам, как и казацкие.

— Сань, я же тебя не осуждаю — твоя жизнь. Я предупредить хотел. — покачал головой Дима.

— О чём? О том, что казацкие у своих тридцать рублей замышили и на меня свалили, а те решили на меня охоту объявить? — усмехнулся я.

— О том, что казацкие тебя заказали.

— Чё, прям убить хотят? — я попытался улыбнуться, но вышло криво.

— Не, вроде не хотят. Говорят, надо тебя изловить и вывезти за периметр города. Там уже спросить, как с гада. Нашим сначала предлагали тебя самостоятельно наказать, но наши в отказ пошли. Как я понял, Григо сказал: «Хотите ловить Медведя, ловите, помогать вам не будем, но и мешать не станем».

— Как то быстро всё… — удивился я.

— Они из Курска сюда позвонили, — пояснил Дима. — Тот собрал всех основных прямо ночью.

— Где? — не понял я.

— В боксёрском зале Дворца спорта. У Григо там дядька сторожем работает.

— Понял. А ловить-то как будут? Город-то закрытый?

— В город проникнуть это они смогут. Деньги говорят в общаг надо было отнести, а ты их типа сам гопнул, поэтому такой расклад.

— Забавно всё это.

— Ага, обхохочешься. — не согласился Дима.

— Ясно. Спасибо, что предупредил! — поблагодарил я боксёра.

— Будь осторожен, они теперь про тебя всё знают. О технаре, о птицефабрике, о цехе — везде будут искать. Я бы на твоём месте из города в Воронеж уехал. Есть к кому?

— Спасибо, Дим. Есть к кому, — кивнул я.

— Ну тогда пока. — протянул он мне руку.

— В смысле, ты тренироваться не будешь сегодня? — не понял я.

— Если меня с тобой увидят, мне предъявят. Всем запрещено за тебя вступаться, чтобы непонятка между пацанами не вышла. И да, Саш, это наши отказались, а другие могут и согласиться.

— Понял. Держи если что в курсе и береги себя, Дим. — улыбнулся я.

— Конечно. Ты тоже, Саш! — Он крепко пожал мне руку, снова оглянулся по сторонам перед тем как выйти из тупичка и быстро зашагал прочь.

— Дела… — выдохнул я, глядя ему вслед. В голове уже строились планы: сначала тренировка, вечером птицефабрика. А кастет в рюкзаке внезапно стал ощущаться весомее.

«Так, что мы имеем?..» — рассуждал я, шагая к стадиону, где еще не сошёл утренний туман, цепляясь за сектора трибун. «Экскомьюникадо и всякие кровавые охоты, конечно, важное дело, но тренировка есть тренировка. Без неё — никак.»

Я начал медленный бег по дорожке, синхронизируя дыхание с ударами обуви по резиновому покрытию, пока мысли продолжали раскручиваться:

«Казацкие, получив люлей, свалили на меня свой долг перед эфемерным „общаком“ — типичная гопническая логика. Теперь им нужно сохранить лицо, вот и придумали „справедливое возмездие“. Городские стремящиеся в преступные застенки, хоть и пошли в отказ, но всю информацию о моих передвижениях слили — вороновский — не вороновский, а тараканьи игры превыше всего.»

Я ускорил темп, чувствуя, как мышцы ног наполняются приятным жжением.

«Где меня будут ловить? Первое — на выездах. Для этого им нужен свой человек в секции Кузьмича… Допустим, такой у них есть. В закрытый город они вряд ли проникнут, но могут нанять кого-то, кто не подчиняется Григо. За те же тридцать рублей, что я у них типа отобрал. По девяностым я хорошо помню: людей прессовали и за меньшие деньги.»

Резко сменив направление, я сделал серию ускорений по прямой.

«Напугать? Поставить на счётчик? Нет, после моих последних приключений этот номер не пройдёт. А вот „спросить как с гада“ — то есть, переводя на нормальный русский, покалечить — это запросто. Особенно если делать это „по понятиям“, с соблюдением всех дурацких ритуалов их криминального балета.»

Я остановился, чтобы перевести дыхание, и вдруг осознал абсурдность ситуации:

«Вот так, блин! Пойди на принцип — не напиши заяву на гопарей — и получай проблемы на ровном месте!»

Подойдя к турникам, я повисев с пару секунд начал подтягиваться, с каждым движением чувствуя, как нарастает решимость.

«Саша Медведев, тебе страшно?» — мысленно спросил я у себя на манер Карлсона. «Мне — нет. Я только начал налаживать твою жизнь, по капле выдавливая из тебя грязнулю и мажора. И позволить кому-то сломать эту хрупкую конструкцию? Нет уж.»

Последний рывок — и я соскочил с турника.

«Мне ещё Серёже Сидорову, этому маньяку, сидорову козу на татами показать.»

Поймав себя на мысли, что я тренируюсь под тревожными мыслями усерднее обычного, я за долгое время ощутил себя… живым. И эта странная смесь опасности, адреналина и ясности цели была куда приятнее, чем серая безопасность моей прошлой обыденной бытности.

Как там сказал Джон Уик? «Если за мной придут все, я убью их всех!»

В моём случае, я воткну их всех. Я ж борец!

Глава 24

Куры и гимн

А так, сегодняшнее воскресеное утро 26 июня 1983 года было таким же, как и всегда. Я возвращался со стадиона, стараясь не думать про казацких, зная, что вечером будет тренировка у Кузьмича для «своих». Солнце уже грело, но в воздухе еще витала утренняя прохлада — идеальное время для пробежки, но я уже сегодня отбегал.

Я наблюдал появляющихся на улицах граждан, ощущая, что отсутствие смартфонов делало всех немножечко свободнее. Никто не скролил бесконечную ленту новостей, никто не делился мемами и смешными видосами. А доступ к любой информации в этом времени требовал серьёзного и вдумчивого созерцания телевизора, прочтения газет, слушания радио, а для особо пытливых умов читательского билета в библиотеку. Никаких персональных компьютеров, никаких социальных сетей, никакого быстрого и дешевого дофамина, из-за которого детям из моей прошлой жизни так тяжело было заняться чем-то действительно полезным.

Но были и минусы, например: «Вот как экстренно собрать людей по тревоге в той же милиции без средств связи?» — размышлял я, поймав себя на том, что перешагиваю через трещины в асфальте. «Кстати в армии был такой вопрос в тесте на вменяемость, перешагиваете ли вы через трещины?» И если призывник отвечал да, то это говорило о наличии у него навязчивых состояний.

«Звоночек мне, что ж.» — выдохнул я и продолжил мысленно рассуждать.

Как собрать роту милиции по тревоге без мобильных устройств? Да просто. Командир роты звонит командирам взводов у кого есть телефоны, те обзванивают всех, кто доступен, а остальных оповещают лично — заезжая к каждому домой и стучась в дверь, крича: «Ваня, в отделе тревога!»

А жулики «по месту жительства», те же казацкие или вороновские? У них каждый вечер собрание в условленном месте. Вон у вороновских — зал бокса при дворце спорта, на вахту которого и позвонили с вестями обо мне…

«Надо было попробовать сбежать от ментов и их собаки», — мелькнула мысль, и я поймал себя на том, что снова думаю об этих отморозках. Рука непроизвольно потянулась к рюкзаку, где лежал кастет — мой «сувенир» из прошлой стычки.

«Надо сменить тему. Давай-ка подумаю о еде», — решил я.

Мне, кстати, повезло переродиться в Вороне — снабжение тут было на порядок лучше, чем в других городах. Сегодня выходной, а значит, гастроном работает по сокращенному графику: с 9:00 до 18:00, с перерывом на «санитарный час» с 14:00 до 15:00.

Как раз успею до санитарного часа. Подойдя к магазину, я толкнул тяжелую дверь с вытертой до металла стальной ручкой окрашенной в белое. Чтобы окончательно отвлечься от дурных мыслей, остановился на пороге, вдохнув густой, плотный запах, витающий в воздухе — не тощий, стерильный дух капиталистических супермаркетов будущего, а настоящий, сочный аромат еды. Он обволакивал, проникал в легкие, щекотал ноздри — свежее мясо, копчености, ржаной хлеб, соленая рыба. Я шел вдоль прилавков, и каждый шаг открывал новые чудеса советского гастронома.

Молочный отдел встретил меня рядами бутылок с молоком, закрытых фольгой. Они соседствовали с треугольными пакетами кефира и молока — теми самыми «пирамидами», как их называли в народе. Лично я не любил заморачиваться со сдачей бутылок, поэтому всегда выбирал пакеты. Пусть молоко в них было другого вкуса и хранилось меньше, зато выкинул и забыл. Хотя многие студенты, особенно из общаги, экономили — мыли бутылки и сдавали, получая свои 15 копеек.

Правее располагался сырный прилавок. Сыры, как им и положено, были с дырками и желтоватой корочкой, аккуратно разложенные на деревянных досках. Я равнодушно прошел мимо — этот продукт никогда не вызывал у меня особого восторга. «К пиву?» — мелькнула мысль, но я тут же отмахнулся: «Так я теперь не пью».

Далее шел прилавок с консервами и соленьями, от которых исходил кисло-пряный дух. Сегодня я тоже прошел мимо, хотя бочковые огурцы выглядели заманчиво.

В углу магазина, под слабым светом люминесцентных ламп, стояла стеклянная витрина с кондитерскими изделиями. Эклеры с заварным кремом, корзиночки, стилизованные под курочек на гнезде, песочные кольца с повидлом — все это выглядело настолько натуральным, что даже странно. Никаких «аналогов молочного жира», никаких «идентичных натуральному» ароматизаторов. Хотя сахар присутствовал везде, а он мне, как и алкоголь, не товарищ.

Но главная цель моего визита находилась дальше — мясной отдел. За прилавком, опираясь на здоровенный чугунный блок для рубки мяса, стояла знакомая продавщица в белоснежном накрахмаленном колпаке. Ее жилистые руки с коротко остриженными ногтями могли бы послужить эталоном для любого начинающего спортсмена. А перед ней… перед ней было настоящее мясо, не напичканное химией. Свиные туши с толстыми прослойками сала, говяжьи вырезки темно-бордового цвета, куриные замороженные тушки с синей печатью «М2» — мясная курица второго сорта. Она была настолько синюшно бледная, что могла бы сыграть в Игре престолов, тоже мне — не первый сорт. Настолько не первый, что в любой момент может ожить, взглянуть на меня холодными голубыми глазами и пойти в атаку, словно ходок под предводительством Короля Ночи. Хотя глаз у курицы, как и головы и лапок уже, конечно же не было. На отдельном лотке красовались субпродукты — печень, почки, рубиновые сердца.

Дальше располагалась колбасная витрина. За слегка запотевшим стеклом лежали сервелаты — плотные, тяжелые, с жировыми прожилками. «Докторская», «Московская» — все те сорта, которые уже стали легендами.

Но настоящим царем запахов был стоящий далее рыбный прилавок. Сегодня мне не к нему.

— Выбрал что-нибудь? — спросила продавщица, вытирая руки о фартук.

«Почему, если я молод и выгляжу как студент, со мной можно не здороваться?» — промелькнула мысль. «Но я вас всех перевоспитаю личным примером», — решил я и вежливо ответил:

— И вам доброго дня. А курица охлажденная есть первого сорта?

— Первый сорт разобрали, — ответила она, постукивая пальцами около разделочной доски. — Эту бери, она не хуже.

— Охотно верю, но нет, спасибо, — покачал я головой.

Я ей не верил. У нас в Вороне, блин, своя птицефабрика, а эту льдинку нужно еще размораживать — как раз к третьему свиданию с Аней оттает. Она решится на поцелуй, а я пожарю курицу… Звучало как план вечера, для пары за тридцать, но что поделать — реалии советского общепита.

«Так, но если откажусь от нее — откуда брать сегодняшнюю порцию белка? Опять гречку варить?» — размышлял я, окидывая взглядом прилавок.

Мой мозг автоматически начал анализировать цены:

Замороженная курица — 1 рубль 35 копеек за килограмм, говядина — 2 рубля, свинина — 1 рубль 80 копеек и это грудинка с костями, а шейка и того — 2 рубля 80 копеек.

О колбасах я даже думать не хотел — «Докторская» стартовала от 2 рублей 20 копеек за тот же килограмм.

Говядину долго варить, со свининой на ребрах столько же возни, сколько с курицей. Да и запах вареной свинины мне никогда особо не нравился.

— Эх, дайте вашу замороженную курицу, — наконец выдохнул я, смирившись с неизбежным.

Продавщица мясного отдела смахнула со лба седую прядь, выбившуюся из белоснежного колпака. Ее жилистые руки, покрасневшие от постоянного холода морозильных витрин, привычным движением выдернули из груды мерзлых тушек одну курицу — бледную, покрытую инеем, с торчащими в стороны ножками, будто она и после смерти пыталась убежать.

Она швырнула тушку на весы с железным подносом. Стрелка дрогнула, качнулась и замерла на отметке «1 кг 200 г».

— Рубль шестьдесят две копейки, — отрезала она, сгребая курицу с весов.

На прилавке уже ждал лист оберточной бумаги — грубой, серой. Курица шлепнулась по центру, и ловкими движениями продавщица запеленала ее в упаковку.

— Держи, — протянула она мне сверток, затем оглядела мой рюкзак. — Газетку дать, чтоб не протекло?

Я положил на прилавок рубль шестьдесят две копейки и принял сверток. Он был холодным, влажным и твердым, как камень. Бумага тут же покрылась мокрыми пятнами, но держала форму — продавщица завернула «конверт» на совесть.

На обратном пути я заглянул в молочный отдел и взял треугольник молока за тридцать копеек — чтобы восполнить водный баланс после тренировки. Выйдя из гастронома, я сразу же приступил к его вскрытию. На верхнем шве был тот самый предательски маленький белый язычок, который в теории нужно было аккуратно потянуть вверх. Но, как обычно, в девяти случаях из десяти он просто отрывался. Сегодня я не стал испытывать судьбу — просто откусил угол пакета зубами.

Поставив треугольник на подоконник уличной витрины, я положил рядом свою покупку — ледяную тушку, напоминающую холодное сердце Снежной Королевы. Достав из рюкзака бутыль с витаминами, я принял одну драже и запил молоком. А убрав витамины обратно, столкнулся с дилеммой: можно положить курицу за спину, но тогда она будет леденеть позвоночник, а можно нести в руках — но тогда ладони замерзнут, да и молоко пить будет неудобно.

Выбрав второй вариант, я допил молоко стоя перед гастрономом, глядя на свой «трофей». Пустой пакет отправился в рюкзак, а я, взяв курицу, двинулся в сторону общаги, периодически перекатывая сверток из руки в руку, чтобы не отморозить пальцы.

«Что-то у меня явно есть от Саши Медведева», — размышлял я, чувствуя, как холод проникает через бумагу. «Костюм купил, часы купил, а теперь экономлю на еде». Спишем это на юношеские гормоны, когда хочется всего и сразу.

Парадокс ситуации заключался в том, что я работал на птицефабрике, но не мог оттуда брать курятину — все было строго подотчетно. Как, впрочем, и в цехе, где я наматывал трансформаторы. На обоих предприятиях на выходе был личный досмотр, а с ворами в СССР разговор был короткий.

«Увольнение по статье "за хищение социалистической собственности», — мысленно перечислял я возможные последствия. «Исключение из комсомола. Штраф в тройном размере — около 4 рублей 50 копеек за эту курицу. И позорное собрание перед всем коллективом». До уголовного дела по 89-й статье «хищение госимущества» вряд ли бы дошло, но если бы поймали с парой тушек — могли и нарисовать, хрен сотрешь.

«А за трансформатор могли бы и вовсе расстрелять или, для острастки, вздернуть на медной проволоке прямо в цехе», — поймал я себя на этой шутливой мысли. «Значит, витамины и молоко дошли до мозга». Саше повезло — у многих людей непереносимость лактозы, а это тело переваривало молоко прекрасно. Оно, наверное, в хорошем смысле офигело от нового хозяина — не пьющего, не курящего, да еще и спортом занимающегося.

«Сюрприз-сюрприз, тело. Я еще и закаляться начну — посмотрим, как ты запоешь!» — мысленно пообещал я себе. Решил, что с завтрашнего дня буду обливаться холодной водой после пробежки. Для бокса нужно было прикупить гантели — раскидываться с ними во время бега, раз уж Дима отказался со мной тренироваться «по пацанским понятиям». Да и к местным боксерам идти не хотелось — раз уж они решили, что помогать ментам — это для «активистов» и «краснопузых». Еще и придумали мне кликуху, хотя я в их мире вообще не существовал.

«Ну е-маё, опять зациклился на этих уличных разборках», — с досадой подумал я.

Даже перекидывание ледяного свертка из руки в руку не помогало отвлечься. «Надо быстрее приготовить эту ледышку, поесть и поспать перед тренировкой». А вечером, скорее всего, ждала смена на фабрике. Потом понедельник — пробежка, занятия в техникуме, тренировка, цех с трансформаторами… И так до следующих выходных.

Войдя в общагу, я поднялся на свой этаж. Открыв дверь комнаты, увидел неслыханное — Генка еще спал, причем без Жени, той самой светленькой девочки, подруги Ани, которую за глаза называли «Лампочкой».

«Ну, поехали», — подумал я.

«Несправедливо как-то — кто-то и еду добыл, и потренировался, а кто-то дрыхнет». И в лучших традициях Дона Корлеоне и его «конской головы», я засунул сверток с курицей под одеяло к спящему Гене.

Встав посреди комнаты, я торжественно положил правую руку на грудь словно американский футболист и запел:

— Союз нерушимый республик свободных

— Сплотила навеки Великая Русь.

— Да здравствует созданный волей народов

— Единый, могучий Советский Союз!

— Славься, Отечество наше свободное,

— Дружбы народов надежный оплот!

— Партия Ленина — сила народная

— Нас к торжеству коммунизма ведет!

— Ты че, блин, офанарел⁈ — взвыл Гена, вскочив на кровати. Его голый торс нащупал морозную свежесть курятины. — А-а-а, сука, что это⁈

— У меня к тебе важный вопрос есть! — выкрикнул я, в то время как пакет с мороженой курицей с грохотом упал на деревянный пол.

— Ты что, выпил с утра⁈ — не понял Гена, потирая глаза.

— Почему у Жени кличка «Лампочка»?

— Сука! Ну нельзя же так пугать — гимном! И что это за дрянь на полу⁈

— Варианты ответа: А — «Золото партии», Б — замороженная курица на обед, — предложил я, больше ничего не придумав.

— Выбираю «золото партии»! — фыркнул Гена. — А Женька — «Лампочка», потому что у нее отец Илья. «Лампочка Ильича», понял? Ты что, только вчера с Курска приехал?

— Ты знал, что меня за глаза «Медведем» кличут? — продолжил я пытать гену вопросами.

— Ну, знал.

— А че молчал?

— А ты в поезде на миелофон отреагировал так, что я с твоими новыми талантами решил лишний раз не провоцировать. — Гена зевнул и потянулся. — И, судя по курице в постели и утреннему гимну, твоя болезнь после удара в Тамбове прогрессирует.

— У нас в комнате радио нет, и на кухне тоже, — сказал я. — Может, под гимн веселее просыпаться на тренировку будет?

— Саш, ты его на кухне сам втихаря сломал! — возмутился Гена. — И говорил как раз обратное — мол, нафиг этот гимн каждое утро слушать!

— Дела… — многозначительно протянул я.

— Забыл, да? А я никому тебя не сдал, а ты мне курицу под бок и гимн орать! — обиделся Генка, все еще не до конца проснувшись.

— Ген, ее надо как-то разморозить, — серьезно сказал я.

— Берешь на кухне раковину, затыкаешь тряпкой, заливаешь горячую воду, — снова обрел чувство юмора Гена. — Туда кладешь курицу и тихонько напеваешь ей на ухо свой гимн.

— Личный гимн Саши Медведева? — уточнил я.

— Сань, делай что угодно, только дай поспать еще полчасика.

— Добро победит зло, — кивнул я на прощание.

Подобрав сверток и закинув рюкзак под кровать, я направился на кухню. Технология была проста: сначала «купание» ледяного свертка, потом кипячение воды, добавление соли, разделка тушки и собственно готовка.

Сняв часы, я взял тряпочку с раковины, прополоскал ее и, заткнув слив, наполнил раковину кипятком, спасибо, что пока не отключили. Осторожно опустил туда курицу. Кухня постепенно наполнялась людьми: кто-то жарил яйца, кто-то варил макароны. Со мной здоровались, интересовались, что я буду готовить из курицы — суп или что-то еще. Я уклончиво отвечал, что «мы» пока не определились и подождем, пока курица сама решит, кем ей стать. К счастью, раковин было несколько, и другие студенты могли мыть посуду, не дожидаясь, пока я закончу свои манипуляции.

Не дожидаясь полной разморозки, я разделал тушку ножом, затем забросил все в кастрюлю и поставил на плиту. Заведя будильник на тридцать минут, я встал на стражу у кастрюли — студенты народ любопытный, и каждый заглядывал, интересуясь, почему я варю суп с утра. В конце концов я устал отвечать и просто нумеровал вопросы: «Братух, ты шестой, кто спрашивает про суп!», «А ты седьмой!»

Когда время вышло, я вернулся в комнату с двумя вилками.

— Вставай, проклятьем заклейменный! — громко провозгласил я, кажется, цитируя Пушкина. Поставив кастрюлю на стол, я положил вилки перед Геной и собой.

— Ты че такой бодрый сегодня? — насторожился Гена, садясь за стол.

«Если бы ты знал, — подумал я, — меня тут гопники на ножи собираются поднять, девушка обещает быть взаимной начиная с третьего свидания. И как бы тебе объяснить, что нужно написать начальнику службы безопасности Чернобыльской АЭС, чтобы к 1986 году все десять раз проверили?»

— Физкультура и спорт снимают депрессию и уныние! — бодро ответил я.

— Сань, за курицу спасибо! — Гена взял вилку и полез в кастрюлю.

— В следующий раз будет рыба в постель, — пообещал я.

— Ты смотри, Саш, — пригрозил Гена, — у меня есть спички, а у тебя есть пальцы на ногах — раз уж ты так спортом увлекся. Ночью как предложу тебе велосипед.

— Я буду долго гнать велосипед, в глухих лугах его остановлю!.. — процитировал я начало песни улыбаясь и откровенно валяя дурака.

— Нарву цветов и подарю букет той девушке, которую люблю… — продолжил Гена, затем прищурился: — Слушай, а ты не влюбился случайно?

— Я? — удивился я.

— А то чем еще объяснить твой сегодняшний задор? Вроде не пил с утра.

— Всё может быть, всё может статься, машина может поломаться, родная может разлюбить… но бросить пить? Не может быть! — продекламировал я.

— Странно слышать такое от трезвенника, — пробормотал Гена с курицей во рту.

Я вытащил из кастрюли ножку. «Влюбился? Да не…», — сказал я себе мысленно. «Просто хорошее настроение после витаминов и утренней пробежки…»

Или… не дай бог, да?..

Глава 25

Фото со стены

А после курицы у меня был запланирован отдых. Вообще, сон днём нужен всегда — так сказать, голову надо переключать. Вот только в будни фиг поспишь из-за учёбы, а потом, в будущем, из-за работы. Когда-то давно я услышал, что пятнадцатиминутный дневной сон повышает работоспособность на тридцать процентов, и старался использовать этот лайфхак — жизненную хитрость, по-нашему, — в любом удобном случае. Дайте солдату точку опоры и он ляжет спать с борцами и вообще профессиональными спортиками тоже самое. Еда, сон, тренировки — не жизнь, а монастырь Шаолинь.

Молодость всё прощает, конечно. Но если я хочу суперрезультата, то должен делать то, чего никто не делает. Пить витамины, питаться правильно — 4–5 раз в день мелкими порциями, главное, чтобы белки, жиры, углеводы были в правильных пропорциях. Не употреблять всякую заманчивую дрянь типа тортиков и спиртного и не стрессовать. Тогда-то тренировки — двухразовые или трехразовые в день — станут мало того что возможными, они станут эффективными. Спортсмена делает коллектив из хороших спарринг-партнёров, хороший тренер, психологическая устойчивость, генетика и деньги. Последнее — самое важное. Не в плане купаться в золоте, как тот Скрудж МакДак из «Утиных историй», а тупо не думать о том, что я буду есть, где я буду жить, голодны ли мои близкие. Короче, думы о том, как заработать, убивают спортсмена. Будь моя воля, я бы тупо тренировался, а не целил бы вечерами иголкой с медной ниткой в ушко микротрансформатора через систему из увеличительных линз и не работал бы упаковщиком на фабрике. Даже спортсмены, которые берут тренировать группы ради денег, резко теряют в показателях, что уж говорить о тех, у кого спорт — не целевое ремесло…

Две работы, учёба и одна тренировка в день, а из питания — мороженая курица, ради готовки которой приходится целый цикл шаманских танцев с бубном исполнять. Как тут зональные соревнования выигрывать? А уж отобраться на Союз и подавно с таким графиком невозможно.

Конечно, Серёжа Сидоров рвёт всех и вся. Он же не работает и тренируется минимум по два раза в день, плюс хавает американские таблетки и колет себе разное. Он конечно себе тем самым дико вредит, а его психика расшатана до уровня разбалованной девочки лет четырнадцати. Но когда обычный спортсмен собирает семь тренировок в неделю — это двадцать четыре в месяц, и это без выходных, с неизбежным выгоранием. А Серёжа делает десять в неделю, два раза в день с отдыхом в выходные, и того сорок в месяц. Получается неутешительный счёт: Двадцать четыре против сорока — и какой-нибудь задолбанный рутиной работяга из «Луча-Энергии» выходит против отдохнувшего маньяка-мажора с неоткрытым послужным списком на рабочих местах. Немудрено, что Серёга их рвёт всех и будет рвать. Кто бы не рвал?

«Папа, я тебе мщу за то, что я снова в СССР!», — спародировал я его у себя в сознании. Посмотрел бы я, как ты, дружочек, вагоны поразгружал с утра до вечера пятидневку, а потом бы пошёл бороться в зал без раздевалки. Инфантильный американец! Отечественное зерно, выращенное на тлетворной почве сытости за чужой счёт.

Ладно, хорош о плохом думать, надо отдыхать и, на этой мысли я громко произнёс:

— Я спать, Ген. Я раздобыл еду, я приготовил, а с тебя — помыть посуду и сделать так, чтобы курица из общего холодильника не ушла своим ходом в сторону желудков наших соседей.

— Тогда её нести в общий холодильник не надо, вечером доедим. В смысле, ты спать? — ответил мне Генка, доедая варёный окорочок.

— До вечерней тренировки у Кузьмича нужен сон. А-то не спрогрессирую, — пояснил я.

— Ну тогда я отлучусь, увидимся вечером.

— Закрой меня на ключ, — попросил я.

А сам завёл будильник на часах, лёг на кровать, накрылся тяжёлым одеялом и, положив свёрнутую в трубку футболку на глаза, чтобы дневной свет не будоражил мозг, попытался заснуть. Затемнение важно для выработки мелатонина, без которого восстановление будет неполным. «Потом шторы сюда куплю плотные», — подумал я.

Интересно, как Армену удаётся тут комнаты сдавать на часы — сутки? В доле ли комендант Надежда Юрьевна в части прохода через его комнату после закрытия общаги и сдачи комнат, к примеру, уехавших студентов, в аренду другим студентам? А если такая возможность неофициально, но есть, можно ли мне поселиться отдельно и сделать комнату прямо под себя? Со шторами, с турником на стене, с холодильником и конфоркой, с телевизором, наконец?

Однако зарплаты на ⅛ ставки намотчика и ¼ упаковщика для всех моих желаний объективно мало… Размечтался. Телевизор и свой холодильник? Ты, Саша Медведев, себе курицу первой свежести позволить не можешь!

Завтра пойду яиц куплю. Яйца — это чистый белок, если их отварить, а вот желток — это жир, которого можно не более шестидесяти грамм в сутки. Среднее яйцо — пятьдесят грамм, а примерно 10% массы яйца составляет скорлупа, и того полезного веса — сорок пять грамм, из них примерно в равной процентной пропорции — белки и жир. Раньше я взвешивал на электронных весах: к примеру, два очищенных яйца — это 100 грамм, и там получалось по тринадцать граммов белка и одиннадцать с половиной грамм жира. Ну вот и получается: если взрослому спортсмену нужно от одного грамма белка на килограмм желаемого веса, то мне для моих желаемых «семидесяти» надо минимум 70 грамм чистых белков в сутки. А с учётом того, что более 24–30 грамм за один приём пищи не усваивается, надо делать три приёма минимум.

Куда-то меня мои подсчёты завели не туда. Пересчитаем в яйцах, чтобы понять, сколько их нужно съесть в день. Итак, нужно семьдесят грамм, исходя из 70 кг моего желаемого спортивного веса. Семьдесят делим на тринадцать — получается пять с половиной, и умножаем на два, чтобы получить количество яиц…

Вывод: Одиннадцать яиц надо съедать мне в день порциями по четыре яйца, чтобы закрыть белковую потребность. Причём столько жира, сколько есть в 11 яйцах, мне не нужно, поэтому последние три яйца я буду есть без желтка.

А теперь, сколько по деньгам мне это всё выйдет: Яйца в гастрономе — от 90 копеек до рубля, рубля двадцати. Итого, с учётом ежедневной необходимости, мне надо тратить примерно тридцать рублей на яйца в месяц. Ну, приемлемо. Главное — тут в змею-яйцееда не превратиться от такой диеты. Осложняло всё то, что в этом времени, просто не существовало росписи на обратной стороне продукта его подробной пищевой ценности. Придётся ориентироваться на память прошлой жизни: Яйца проще считать, грудку тяжелее есть — шибко «сухая», гречка приедается, хотя с маслом — «топ», а от постоянного приёма бобовых можно кличку «Медведь» сменить на кличку «Скунс», или более обидное — «Вонючка».

Как же сложно без гаджетов… Но решено: завтра — день яиц, послезавтра — я на гречке, а ещё через день — снова шаманизм с замороженными курицами. Так победим!

И только я начал немного проваливаться в сон, сработал мой будильник на часах. Хладнокровному механизму всё равно, что мой мозг решил вдруг посчитать нужное количество калорий и дневную норму яиц.

Завёл на 15 минут? Получите — распишитесь!

Пришлось заводить заново, ещё на 15 минут.

На этот раз я применил технику засыпания из йоги: старался убрать все мысли и следил за дыханием, а если точнее — за струйками воздуха, «кислорода — О₂», втекаемыми в нос и обогащающими мои лёгкие, и выдыхаемыми обратно в виде «углекислого газа — СО₂».

Занятный факт: в атмосфере основную массу занимает азот, он же «N₂», — примерно 78%, однако он не участвует в обмене веществ, просто вдыхается и выдыхается. Кислорода же всего 15–17%, а потерянные 4–5% — это углекислый газ, продукт клеточного дыхания других существ. Поэтому так важно спать в проветренном помещении. Как-то спускаясь утром на пробежку, я услышал, как работает радио на втором этаже: после гимна Союза диктор попросил открыть форточку и только после этого торжественно начинал утреннюю зарядку. Учёные Советского Союза что-то знали об этом. Но судя по тому, что регулярно утром со всей общаги бегаю только я, всем тут до физкультуры и спорта как-то до лампочки. Хотя должен отметить, что общество в 1983-ем в целом более здоровое, чем в 2025-ом. «Фастфуд — проклятая быстрая еда», — перевёл я в своём сознании гнусавым голосом.

Звонок будильника потревожил меня снова, не дожидаясь, пока я уйду в сон.

— А-а-а-а! — прорычал я. Методы йоги не дали своих результатов: то калории в мозгу крутятся, то процент вдыхаемого кислорода! Я сегодня посплю или нет⁈

«Дулат из зала с жёлтым поясом, приди в мою комнату и задуши меня, чтобы я хоть выспался».

И тут в дверь постучали.

Отлично! Я ждал тебя! Хоть бы киллер казацких!

Я отложил футболку с глаз, сначала сел, потом встал и, накинув на тело ту самую футболку, которая лежала на лице, впрыгнул в штаны — не голым же открывать.

И открыл. На пороге стояла Аня.

— Привет, — улыбнулась она.

— Привет, — вздохнул я.

У Ани с собой ни биты нет, ни троса, чтоб меня вырубить. И в отношениях мы с ней не в таких, чтобы просто лечь спать вдвоём. Третье свидание ещё не наступило, и всё такое… И третье свидание — это только поцелуй. Хотя я могу в рамках аванса предложить ей просто поспать в обнимку в одежде. Рискованно, можно быть посланным на три Советских буквы, а можно и поспать. Я же без задней мысли, но она об этом не знает, очень и очень зря! Так предложить, или нет?

— Я не вовремя? Ты какой-то замученный. — спросила она меня.

А я поймал себя на мысли что смотрю на её одежду, снизу вверх: Коричневые сандали, на низком каблучке, с переплетёнными ремешками. Юбка — «солнце» — алая, с белыми горошинами, будто рассыпанными чьей-то небрежной рукой. На блузке цвета молодой листвы наискосок расползлась кружевная прорезь кармана — хитрый фасон видимо самоделка подсмотренная из журнала «Работница».

Она переступила с ноги на ногу, и я увидел, как мелькнула полоска голой кожи между юбкой и сандалиями — ровно три пальца, не больше. По всем советским меркам — прилично. По меркам нашей общаги — дерзко.

— Мучаюсь, — ответил я, натягивая улыбку. — Заходи, будем фиксировать второе свидание.

— Я думала, может, мы погуляем? Женя с Геной вон умотали в Воронеж на аттракционы.

«Мы с тобой никуда не хо-одим!» — вдруг всплыла у меня в голове стандартная женская претензия из будущего, над которой шучено-перешучено не одна сотня стендап-шуток.

— Генка — жук. Мне ничего не сказал. Ну поехали, чем мы хуже! Щас только оденусь.

— Ха! Я ж говорила — все вместе поедем! — улыбнулась Аня, смотря в сторону, откуда тут же раздался весёлый смех.

— Только ты могла Медведя из спячки вытащить! — бодро заявил Генка, и я выглянул. За дверью были и Женя, и Гена.

— Пр-ровокаторы! — прорычал я в шутку и пошёл одевать костюм.

В спортивном удобнее, на повседневку надо ещё один купить со следующей зарплаты.

В левый карман положил паспорт, пропуск, ключ, деньги без кошелька. А в правый… Я посмотрел на рюкзак и секунду думал над тем, взять или не взять? Тут опасная вещица может принести больше неприятностей, чем пользы. И, свинцовый кастет поместился у меня в правом кармане куртки костюма.

Я как бы не суеверен, но раз с утреца меня предупредили, то пару месяцев надо с собой поносить. Жаль, что на завод и фабрику нельзя, но в закрытом городе мне опасаться нечего, а вот на выезде… Тем более с девушкой.

Да, среди пацанских законов был такой, что если ты идёшь с девушкой, то тебя нельзя трогать. Но со мной они могут поступить не совсем правильно — я ж мента сумкой от дроби укрыл, и у меня на стене в общаге даже пара грамот висит.

Я посмотрел на стену. Я сам не хотел вешать по причине скромности еще из прошлой жизни, но Надежда Юрьевна настояла и даже рамку под них нашла.

Грамоты были выполнены в красных цветах, словно герб и флаг Союза, на каждой был Ленин, смотрящий куда-то направо, и звезда с серпом и молотом снизу. А в центре, печатными буквами, напечатанными печатной же машинкой, было повествование, на первой от УВД:

ПОЧЁТНАЯ ГРАМОТА

Управление внутренних дел исполнительного комитета Воронежского областного Совета народных депутатов

Награждается

гражданин Медведев Александр Борисович

студент Вороновского приборостроительного техникума

За мужество и самоотверженность, проявленные при задержании опасных преступников

В ночь с 5 на 6 июня 1983 года на окраине совхоза «Масловский» Воронежской области, рискуя собственной жизнью, вы вступили в схватку с вооружёнными бандитами, оказавшими ожесточённое сопротивление сотруднику советской милиции. Ваши решительные действия предотвратили гибель правоохранителя и способствовали обезвреживанию преступной группы.

За проявленный героизм, гражданскую сознательность и верность социалистическому долгу объявляется благодарность и вручается данная грамота.

Начальник УВД Воронежского облисполкома

генерал-майор милиции В. И. Сысоев

г. Воронеж, 1983 год

А рядом — ещё одна, но уже от комсомола:

ПОЧЁТНАЯ ГРАМОТА

Воронежский областной комитет ВЛКСМ

Награждается

комсомолец Александр Борисович Медведев

студент Вороновского приборостроительного техникума,

группы 11/83, первого курса.

За мужество и самоотверженность, проявленные при защите социалистической законности

В ночь с 5 на 6 июня 1983 года на окраине совхоза «Масловский» Воронежской области с риском для жизни ты помог милиционеру в задержании вооружённых преступников, активно сопротивлявшихся аресту. Благодаря твоему мужеству удалось избежать гибели сотрудника органов правопорядка и обезвредить опасную группу.

Твой поступок является образцом высокой гражданской сознательности, смелости и верности заветам Ленинского комсомола. Он достоин подражания всему молодому поколению Воронежской области.

Решением бюро Воронежского обкома ВЛКСМ тебе объявляется благодарность с занесением в личное дело. Твой героический пример будет представлен для обсуждения на собраниях комсомольских организаций области.

Секретарь Вороноского обкома ВЛКСМ

Чумаков Е. Н.

Печать с аббревиатурой ВЛКСМ и подпись с датой: июнь 1983 года.

Мало того, напротив вахты можно было видеть моё фото на доске почёта, а студорг Света написала статью в стенгазету. Карикатуры на меня и Генку убрали, кстати. Позже туда на стену поместили и вырезку из газеты об этом подвиге.

Короче, теперь меня знали все в лицо в моём городе: как спортсмена, комсомольца, а теперь ещё и среди пацанов пойдёт слух, что я — Медведь — отмороженный мастер единоборств, способный раскидать группу гопников и забрать у них общаковские деньги.

Я, Генка, Аня и Женя спускались вниз и проходили мимо тех самых досок, на которые мы уже и перестали обращать внимание. Но я, так как, думал об этом, всё-таки бросил взгляд в сторону. На доске почёта над табличкой «Александр Медведев» почему-то исчезла моя фотография. Причём сорвана небрежно, без зачистки с доски почёта канцелярского клея. Понятное дело — могли и специально снять, но тогда бы сняли и табличку с фамилией и клей зачистили.

И мой тревожный мозг, который не дал мне сегодня уснуть, выдал неутешительный вердикт: фото не просто кто-то снял. А снял для кого-то, кому нужен пример того, как я выгляжу. И хоть бы это оказалась какая-нибудь стеснительная девочка — «сталкер» — тайно влюблённая и решившая забрать себе мою фотку. Однако я был склонен предполагать худшее.

Что ж, быстро работают пацанчики! Теперь у казацких или тех, кого за мной направили, есть моя фотография…

Глава 26

Слово комсомольца

Снова КПП, снова автовокзал на станции Колодезной.

Мы перемещались между этими точками со студенческим смирением и юношеским упорством, под непрерывный девичий смех. Женя, кстати, была одета почти так же, как Аня — только цвета другие: жёлтый верх, зелёный низ, и немного выцветшие. Гена широко улыбался и без остановки шутил, поддерживая настроение. Кажется, я наконец понял его жизненную философию и перестал мучить требованиями о посещении ежедневных тренировок. Парень ходит к Кузьмичу три раза в неделю — и ладно. Не всем же быть чемпионами…

Время было без четверти четыре, а нам ещё предстояло купить билеты на автобус до Воронежа. В том же бодром духе мы зашагали в здание автовокзала и встали в очередь. Ничего здесь не изменилось с моего последнего проезда — разве что лица. Люди были другие, но с тем же привычным недовольством в глазах. К счастью, дело не дошло до открытого бунта: вторая касса открылась как раз вовремя, и очередь ускорилась в два раза.

Пока мы ждали, я краем глаза заметил, как один из таксистов, кучковавшихся во дворе вокзала, отделился от своей троицы и направился к таксофону. Бросив в монетоприёмник две копейки, он приложил трубку к уху, облокотившись на стекло будки.

Всё это не имело для меня никакого значения — ровно до того момента, пока его блуждающий взгляд не нашёл меня сквозь широкие вокзальные окна. Пара коротких фраз — и он положил трубку, возвращаясь к своим.

Паранойя это или нет, но лупить таксиста при всех, выворачивая его карманы в поисках своей фотографии, — не лучшая идея. Мало того что скандал, так ещё и с вызовом милиции. Забавно будет, если он вообще ни при чём. Но на всякий случай будем считать, что здесь каждый работает на врага.

Могли ли ему вручить моё фото и сказать: «Увидишь этого парня на вокзале — звони по такому-то номеру»? Вполне. Всё равно он тут целыми днями торчит.

«Ну что ж, поиграем в вашу игру, недоделанные вы „гангстеры“», — подумал я.

— Девчонки, подержите очередь, — бросил я, — Ген, на пару слов.

И отвёл товарища в сторонку, ближе к туалету.

— Слушай, у тебя не будет пятёрки до зарплаты? — сразу спросил он.

— Братан, ты хочешь сказать, что везешь Женю в Воронеж вообще без денег? — удивился я.

— А как я ей откажу? — пожал плечами Генка.

— Это эпик-фейл, — покачал я головой.

— Чего? — не понял он.

— Провал, говорю.

— Ну, у тебя же оставались… — взмолился товарищ.

— У меня-то оставались, но чем питаться будем до ЗП? — спросил я.

— Да придумаем что-нибудь.

— «Что-нибудь» — это рожки без масла, да? — усмехнулся я.

— Ну, а чем не еда?

— Короче… — Я полез в карман и вытащил две пятёрки и трёшку. — Это наши последние деньги — тринадцать рублей. Обратно либо автостопом, либо быстро-быстро отдыхать, чтобы успеть на электричку.

— У меня тоже есть четыре с полтиной, — обрадовался Гена. — Так что на обратную дорогу хватит.

— Ладно, слушай. Сейчас едем в Воронеж, но я высажусь раньше. Встречаемся в горсаду.

— Зачем? — Гена искренне не понял.

— Мне по пути надо кое-куда заскочить, не хочу вас таскать туда-сюда.

— Кое-куда, туда-сюда, всё еще не понятно, но ладно. — Он кивнул, и я сунул ему в ладонь пятак.

— Теперь у нас поровну денег, — сообщил я ему.

— Я отдам, — пообещал Гена.

— Да забей, не в деньгах счастье.

— Вот такой Медведев мне нравится!

— Тот, что снова не считает деньги? — я усмехнулся, и мы вернулись к девчонкам.

В жёлтом автобусе мы расположились сзади, успев урвать сидячие места, там, где больше всего укачивает. Девчонок посадили вперёд, а сами сели позади. Они Аня и Женя были такие смешные и весёлые, веселился и Гена, а меня медленно накрывал адреналин, плюс немного начало потряхивать, так всегда бывает, когда идёшь на бой, особенно на бой сложный, с превосходящим противником и лучше экипированным. На моей стороне первый ход, на моей стороне и то, что встречать меня будут в людном месте, а значит, всякие дистанционные орудия труда типа цепей и палок просто не будут привезены в Воронеж. Но ножи, заточенные спицы от мотоциклов и кастеты никто не отменял.

Спрашивать, как с гада, могут начать сразу на вокзале, а могут отвести за угол ближайшего дома и там предъявить. Будет ли у гопоты огнестрел? Ну, надеюсь, что нет. В любом случае, обо мне они знают больше, чем я о них, вероятнее всего, они слегка так офигели, когда им порассказали о моих последних приключениях. Но делать нечего, предъява о потерянных деньгах кинута, назад сдавать нельзя — потеряют авторитет, и теперь они группой, скорее всего, ждут меня на автовокзале или, не дай бог, на первой остановке в Воронеже, чтобы ссадить меня с автобуса.

Чего мне не хотелось бы, так это впутывать девушек и Генку. Значит, делаю первый ход! Белые начинают и выигрывают! Сегодня за белых будет играть спортсмен, комсомолец, неудавшийся техник, бывший алконавт и разгильдяй.

В голове прозвучала фамилия и имя, как будто её объявляет коверкая диктор американской лиги UFC: Халиксан-н-ндр-р-р Мхед-уеде-у!

— Девчонки, Ген, я скоро! Встретимся в горсаду, — произнёс я вслух и, подойдя к водителю автобуса, попросил меня высадить.

— На остановке, — грубо ответил мне водитель.

«Треснуть бы тебя боковым», — подумалось мне, но вслух я сказал другое.

— Друг, меня тошнит, высади! Я сам дойду, а то в салоне всё тебе измараю!

— До вокзала пять минут не дотерпишь?

— Не, друг, не дотерплю, — выдал я, делая рвотное движение в сторону водителя.

— Сука! Стой, щас! Выходи! — автобус остановился, и я выбежал на улицу, однако побежал я не в кусты, а напрямую к стоящему неподалёку автомобилю такси.

И, заглянув в окошко к водителю, произнёс:

— Дружище, до автовокзала срочно за рубль!

— Срочно — за два, — выдал таксёр.

«Вот хапуга, поди целый день тут стоит, ворон считает».

— Добро! — быстро согласился я, потому что не было времени торговаться, и, сев, попросил его ещё раз: — А можете раньше автобуса того приехать?

Это было странно, но, передав таксёру трёшку, я буквально вдавился в спинку сидения. И на этих пяти минутах ощущал, что если меня не укачало в автобусе, то запросто может укачать в такси.

Доминик Торетто воронежского разлива довёз меня действительно раньше, но сдачи с трёшки так и не дал. Жук, конечно. Оданко некогда с ним спорить. И я вышел из машины перед самым вокзалом, перед уже хорошо известным зданием буквой «П», и мне уже знакомыми постулатами «МИР! ТРУД! МАЙ!» на её ножках.

У вокзала никого не было, неужели паранойя моя «кинула» меня на трёшку? Хорошо, что таксиста в Колодезной не побил за телефонный звонок. Успел обругать я себя.

Однако когда я подошёл к окнам вокзала, заглянув внутрь, то от того, что я прав на моём лице расползлась широкая улыбка. А вот они, мои дорогие, сидят в зале ожидания! Ожидают, нервничают.

Тут были все, кого я уже бил и видел в Курске, не было лишь Шмеля. Кудрявый, Гнусавый, Каратист, Третий и Второй.

— Вниманию встречающих! На платформу номер три прибывает автобус из Колодезного, — проговорил женский голос в громкоговоритель. Встречающие, видимо, попросили.

Я вошёл в здание вокзала, хлопнув дверью и громко крикнув:

— Добро пожаловать в Воронеж! Басота!

Все взгляды этого общественного места были устремлены на меня.

— Опа! Сам пришёл! — выдохнул Гнусавый.

— Отскочим-побормочем! — громко повторил я и выбежал из вокзала.

«Интересно, второй раз на марафон поведутся?»

Погоня по канонам «Берегись автомобиля», и я, как Юра Деточкин, убегаю, а меня, соответственно, догоняют! Тем самым, я увожу долбодятлов от девчонок и Гены.

И я, обернувшись, отметил, что хищники бросились вдогонку их жертвы. Из здания вокзала выбегала великолепная пятёрка без вратаря, расталкивая людей на входе, бросая им что-то на своём, на гопническом.

Такой «Волк и Заяц» по-современному, вот только у меня теперь нет отягощающей сумки, да и прошлое поражение ребятам здоровья и бегового умения не прибавило.

За эти полмесяца я прилично так понял Воронеж, по крайней мере, знал, где тут основные объекты спорта, где основные улицы и как быстрее всего добраться до окраин. И вот я бежал по проспекту Московскому, мимо трёхэтажных сталинок и пятиэтажных хрущёвок, зная, что через всего каких-то семьсот метров мои ноги вынесут меня на говорящую о моей ситуации улицу Беговую. Почему не свернул на 45-й Стрелковой Дивизии налево? Я хотел быть уверен, что мы с пацанами побежим по неосновным улицам, где меньше всего возможных милицейских патрулей. Но ребята остановились, не добежав и до поворота на Беговую, лишь пересекли перекрёсток 45-й Стрелковой и Московского проспекта.

Остановился и я, обернувшись. Ну нет, рано же ещё! Мы же на достаточно людной для наших дел улице.

И я пошёл к ребятам, видя их раскрасневшиеся лица, видя и то, как они попрятали правые свои кисти в карманы дешёвых спортивных костюмов, совсем как у меня.

— Парни, я не могу один за вас всех бегать! — прокричал я, находясь в метрах тридцати от них.

— Слышь, мы знаем, где ты живёшь! — выкрикнул Кудрявый.

— И что вам это даёт⁈ — улыбнулся я. — Неужели вы про меня не спросили у пацанов?

— Краснопузый, ты чё, думаешь, если ты спортсмен и с ментами трёшься, то тебе всё можно? — спросил меня Гнусавый.

«До 1991 года, как минимум», — подумалось мне.

— Я тут слышал, я ТИПА у вас тридцать рублей увёл⁈ — спросил я.

— А хочешь сказать, что не так? — спросил в ответ Второй, тот из младших, того, кого я положил после Шмеля.

— А ты сам это видел⁈ — вкрутил контраргумент я.

— А чё, скажешь, что менты забрали? — спросил он же.

— Менты подоспели как раз, когда я вашего Каратиста положил. Шарить по карманам они бы мне не дали, а после, вашего Шмеля по скорой увезли, и он в себя уже пришёл. Так что фуфло ваша предъява.

— Если ты не при делах, то чё убегаешь? — спросил Кудрявый.

— А вы чё, беспределите? Каждый раз вас больше, чем один?

— Слышь, где ты тут беспредел увидел⁈ — воскликнул Гнусавый. — Кастет мой кто отмутил?

— Кастет — трофей, он мой по праву выигранного боя у превосходящего меня противника. Следующий раз костюм у кого-то из вас заберу, так что готовьтесь в Курск в трусах ехать! Ну что, дальше побежали⁈

Бегать за мной никто не хотел. Странно, я уже разогрелся. В настроении появилось что-то разбойничье, снова адреналин, но уже в смеси с дофамином.

— Короче, давай спокойно, побазарим без бега! — высказал предложение Кудрявый.

— Слово пацана? — усмехнувшись, спросил я.

— Слово пацана, — подтвердили на той стороне.

— Я вам не верю, но как комсомолец даю вам шанс. Старший ко мне, остальные на месте!

— Морда автоматная! — высказался Гнусавый.

— Погоди, — шикнул на него Кудрявый.

Они стояли у перекрёстка и приходили в себя, а Кудрявый шёл ко мне. Вот, наконец, то я понял, кто из этой пятёрки главный. Он был выше меня и крепче, худощавый, но жилистый, слегка сутулый, на лице под глазами синяки.

— Ты отвечаешь за свои слова, что у Шмеля денег не брал? — начал он.

— Честное комсомольское! — ответил я, чем породил кривую улыбку.

— И чё ты хочешь сказать, что Шмель — крыса? И что я тебе, краснобрюхому, поверю? — спросил у меня Кудрявый.

— Да мне похеру, поверишь ты мне или нет! С вашими крысами сами разбирайтесь. Я говорю, как было. Бабла я не брал. Хотя оно не ваше и не какого-то общака, а отмученное у простых людей.

— Это не твоё дело, чьё оно. Кастет верни, а со Шмелём короче, мы ещё поговорим. И если ты нам насвистел, на себя пеняй! — выдал Кудрявый.

— Смотри, я щас вас всех могу раскатать в одно лицо, как раз с этим самым кастетом, прям наглушняк! Может, пока менты едут, и костюм сниму — вон, к примеру, с Гнусавого.

— Не надорвёшься от отдачи? — холодно спросил он.

— Чё, в тридцать лиц к КПП Ворона приедете?

— Надо будет — и в Ворон приедем! — пригрозили мне.

— Ты херово представляешь, то, с кем ты говоришь. Пацаны не рассказали, почему меня вам не выдали?

— И почему? — усмехнулся Кудрявый.

— А потому что все знают, что я чужого никогда не возьму, а если меня давить — горло вырву с корнем!

— Свистишь, сука мусорская! — С этими словами Кудрявый схватил меня за правую руку, а в его ударной руке блеснул нож. — Пацаны, бей его!

Удар ножом в корпус не дошёл до своей цели — я перехватил его руку на излёте.

И для другого бы всё тут и закончилось: оставшиеся четверо достигли бы его и напихали бы ему полный рот волосатых мозолистых ног. Но я, дёрнув Кудрявого на себя, как я никогда не делал на борьбе, скрутился к нему спиной и ударил бедром по обоим его ногам.

Подхват под две ноги — какой спортик его пропустит? А вот не спортик, как выясняется, запросто. Наши массы сложились, и я прилетел на грудину Кудрявого, а Кудрявый рухнул на спину и голову. По инерции я перекувыркнулся через обмякшее тело, вставая на ноги, и получил выбор: изматывать четвёрку дальше или атаковать.

— «Слово пацана» говорите⁈ — прорычал я, выламывая руку Кудрявого и забирая из неё небольшой нож-складник.

Первым возле меня был оказался Гнусавый. Всё тот же состав — нападающих у сборной Курска по гоп-стопу.

Но нож был и у меня. Я показал ему своё новое оружие, а потом достал из кармана ещё и кастет, застёгнув молнию на кармане.

— Краснопузому — не канает! — прорычал в ответ Гнусавый.

— Тогда все поедете назад голые и в гипсе! — сообщил я ему и приготовился к бою.

Нож на нож — страшный сон любого здравомыслящего человека, и ещё трое на подходе. Я сделал выпад, угрожая прямым ударом, и, крутанувшись вокруг своей оси, нанёс удар с разворотом, но уже другой рукой. Так называемый «бэкфист» кастетом не дошёл до своей цели. Гнусавый поднял руки — в правой из которых было его оружие, — и мой удар прилетел, конечно же, в блок. Но его же лезвие чиркнуло его по лицу, оставляя глубокую царапину на ухе, виске и немного макушке, из которой тут же брызнула кровь.

А я рванул от них в сторону Беговой улицы. Третий и Второй остановились у Гнусавого, остановился и Каратист.

— Сюда иди, сука! — зарычал Гнусавый, и прикрикнул на своих пацанов, — А вы чё стоите⁈

Резать братву что-то не хотелось. Я почему-то ощущал, что стоит мне забрать хотя бы одну жизнь — повторится моя судьба из прошлой жизни… Тогда была Чечня, а тут, походу, будет Афган, а потом, если выживу, — ещё и Чечня.

Третий из старших шагнул ко мне, а я встал в широкую левостороннюю стойку, чтобы сражаться с ещё одним ножевиком, осознавая: если они будут наступать, то снова придётся немного поизматывать их бегом.

— Вы чего делаете⁈ Милиция! — завопил женский голос из окна хрущёвки.

— Миха, пойдём! — окликнул Второй Гнусавого. — Потом этого хера поймаем!

— Милиция!!! — завопила женщина из окна.

А я сделал шаг вперёд на Третьего. Челночный прыжок вперёд, чтобы сразу отпрыгнуть назад, — и нож Третьего из старших прорезал воздух. А я рукой с ножом сделал накладку на его вооружённую руку и криво ударил его в голову — не ударной частью кастета, а пальцами сбоку — и Третий обрушился ко мне под ноги.

— Вас оставалось только трое! — проговорил я, шагая к ним.

Но тут издалека раздался пронзительный свист милицейского свистка. И это подействовало на пацанов, которые ринулись в пространство между домами. А я склонился над Кудрявым и вложил в его пальцы его нож, а в другую руку — кастет.

— Это тебе, чтоб в особом месте тебя научили за базар отвечать, — буркнул я, замечая вдали бегущих сотрудников.

И тоже рванул в застройку, чтобы снова не рассказывать сотрудникам, что я не верблюд.

На бегу размышляя, что я «имею» по итогу боя: Кудрявый — минус, Третий — минус. Сейчас их примут с оружием. А как ребята узнали, что взял билеты именно до автовокзала, а не до какой-то другой остановки Воронежа? Видать, тот таксист спросил у кассирши. Надо будет его проучить.

Да и парни из Курска тут где-то квартировались — где-то, куда можно позвонить и предупредить, что Медведев едет в город, а потом перезвонить ещё раз и сказать, до какой остановки.

Избавившись от оружия и преследователей, я нашёл горсад это было не сложно над ним кружило «чёртово колесо». И немного побродив там, нашёл Гену с двумя девушками. Губки одной из них были надуты, словно шарик. Ещё бы — я взял и исчез. Однако от Аниных предъяв я как-нибудь уж отболтаюсь — второе свидание как-никак.

— Саш, у тебя правая рука в крови, — шепнул мне Гена.

— Спасибо, — кивнул я.

И пока девушки покупали сахарную вату в этом людном месте с каруселями, я пошёл к фонтану и «умыл» там руки, сполоснув заодно и лицо. Надеюсь, я этих отморозков больше не встречу. А со своим Шмелём пусть сами решают.

* * *

За эту неделю я часто вспоминал тот вечер — вечер, наполненный девичьим смехом и кровавым боем с приезжей гопотой. С которой, кстати я поступил, по моему мнению, максимально мягко. Правда, мы с Геной потратили почти все деньги и на тренировку к Кузьмичу в тот вечер не успели, зато успели на фабрику. Успели потому, что я подошёл к тому самому таксисту в Колодезном и заказал поездку к КПП, а по приезду вывел его поговорить.

Всё оказалось так, как я и предполагал: кто-то из воронежских дал ему мою карточку, пообещав поддержку в сложных вопросах, если он, увидев меня, позвонит по номеру. Итого, после апперкота в корпус я забрал своё фото — на котором с другой стороны был номер.

С таксистом я, кстати, за поездку расплатился по счётчику — я ж не грабитель. А, позвонив с таксофона по номеру, был удивлён: на другом конце взяли трубку и официально ответили:

— Дворец культуры имени 50-летия Октября. Концертный директор Брустицев Николай Петрович.

Это же тот мужичок, который у себя в кабинете устроил раздевалку для Сидорова, — вспомнилось мне. Он-то как связан с казацкими? — возник у меня вопрос после того, как я повесил трубку. Фотку я свою вернул на стену — вдруг кому-нибудь ещё понадобится.

А через неделю на моё имя пришло письмо от Павла Дружинина, которое я распаковал аккурат утром до моей пробежки:

«Саш, я его нашёл! Сергеич запрещает мне с ним драться, но я заявляюсь от другой команды. Эта тварь будет на турнире по САМБО в Воронеже. Приезжай 3 июля в ДК Кирова болеть за меня! Посмотришь, как я порву эту Сидорову мразь! Твой друг Павел!»

Чё он, блин, делает⁈ Неужели не понимает разницу в борцовском классе⁈ — вспыхнуло у меня в голове и второй вспышкой пришло осознание, что 3 июля 1983 года, это уже сегодня!

Продолжение доступно по ссылке:

https://author.today/reader/450909/4185967

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Я – борец! Назад в СССР

Content

Я — борец! Назад в СССР.

Глава 1 Чайный мастер

Глава 2 Поезд домой

Глава 3 Проводница

Глава 4 Первая кровь

Глава 5 Ворон

Глава 6 Большой путь начинается с первого шага

Глава 7 Новые связи, старые нитки

Глава 8 Обещание

Глава 9 Сон на ковре и тренажер на дом

Глава 10 Чисто мужские дела

Глава 11 Воронеж 1

Глава 12 Тяжело в учении…

Глава 13 Кубок

Глава 14 Откровение маньяка

Глава 15 Удар из под ковра

Глава 16 Что не дает покоя ногам

Глава 17 Вина в вине

Глава 18 Цена закона

Глава 19 Слова и реальность

Глава 20 Я рвать вас всех буду!

Глава 21 Дело принципа

Глава 22 Бег на истощение

Глава 23 Охота на Медведя

Глава 24 Куры и гимн

Глава 25 Фото со стены

Глава 26 Слово комсомольца

Nota bene