Саша Хеллмейстер

Ловушка для Крика

Внутренние иллюстрации – Nicta

© Хеллмейстер С., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Плейлист

00 | Second Chance – Darkhaus

01 | You Can't Take Me – Bryan Adams

02 | Heart-Shaped Box – State Of Mine

03 | Hard Drive – Griffinilla

04 | Who Taught You How to Love – King Dude

05 | Dangerous – Perturbator, Kabbel

06 | Stripped – David Pataconi

07 | Join Me in Death – Hit Crew Masters

08 | Thy Sleep Shall Be Sweet – Efisio Cross

09 | Red Death – Brann Dailor

10 | Invincible – Nitroverts

11 | Lie To Me – Chris Isaak

12 | Run To You – Bryan Adams

13 | You & Me – Memphis May Fire

14 | To the Moon and Back – Mason Watts

15 | Love to Hate – Battlejuice, Power Rob

16 | Suffer – Hurts

17 | Ride the Lightning – Warren Zeiders

18 | Fainted (Slowed) – Narvent

19 | Sweater Weather – RhythmRebel

20 | Lose Your Heads – YONAKA

21 | Self Control – Ruin Of Romantics

22 | Bad Bad Bad – Temple Balls

Пролог

Скарборо. Штат Мэн. 21 октября 2020 года

Коридоры центральной больницы Скарборо были пусты: ночью всё здесь замирало до поры до времени, пока не наступал час планового обхода и проверки пациентов, особенно таких, как пациент в палате эф-четырнадцать – тяжелораненый. Его прооперировали в другом штате, здесь же он являлся объектом пристального врачебного наблюдения и радовал своих докторов тем, что быстро шёл на поправку.

Полы были уже чисто вымыты, посетители – давно выпровожены, с пациентами тоже полный порядок, а потому дежурный персонал мог расслабиться: следующий обход по графику не раньше трёх часов: теперь поспать бы, пусть и недолго…

Пациент в той самой палате, отключённый от кардиомонитора уже сутки, тоже был погружён в дрёму, но беспокойную. Под голубой больничной рубашкой он весь вспотел. Кожа лоснилась и поблёскивала в слабом свете ночника; тёмно-каштановая коса, убранная на подушку, упала ему на плечо. Он рвано, поверхностно дышал, крепко сжав левую руку в кулак. Под закрытыми веками заворочались глазные яблоки. Он двигал ими, будто смотрел вправо и влево, не пробуждаясь. Затем напрягся всем телом. Пошевелился под тонким пледом. Издал тихий, болезненный стон. Там, в мире грёз и кошмаров, его потревожил вороний грай, резкий и острый, будто осколки. В этом тревожном сне он снова видел, как его кромсают ножом в лесу, под набухшей жемчужиной нью-джерсийской луны.

Удар за ударом; его плоть раскраивали на лоскуты. Лезвие хищно погружалось в тело и пило его кровь. Казалось, лезвие было живым и пульсирующим. Оно хотело ещё, и ещё, и ещё…

Виктор Крейн метался в постели, когда что-то влетело в окно – бам! – и с глухим стуком ударило снова.

Бам!

И тогда он вздрогнул и проснулся, весь в холодном поту.

Стояла глубокая ноябрьская ночь. Деревья за больничным окном, казалось, закоченели, покрылись тонким инеем. В коридорах была такая тишина, что Вику чудилось – умер целый мир, и только он очнулся от вечного сна. Он устало провёл рукой по лицу, желая стереть лекарственный морок, когда…

Бам.

Ему не приснилось. В окно снова ударили. Тогда он медленно повернул голову на звук.

Тьма за стеклом была непроглядной бездной. Она, казалось, дышала, будто огромное затаившееся чудовище. Вик, слабо придерживаясь за железную ручку больничной койки, встал. За ним от капельницы протянулась прозрачная тонкая трубка; Вик сделал шаг к окну. Он не совсем понимал зачем: стук пугал его.

Но Виктор Крейн привык смотреть туда, где страшно.

Ноги почти не держали: он слишком ослаб. В мутном после сна разуме кошмары из потустороннего мира подсознания казались плотски ощутимыми и реальными, и он, стараясь унять бешено колотящееся сердце, навалился на узенький подоконник, чтобы подавить желание как можно скорее вернуться в кровать и забыться новым тяжёлым сновидением. За окном, кажется, ничего не было: только пустота и тьма, которые смотрели на него и пугали больше, чем любые монстры и чудовища. Вик не понимал, почему по его плечам пробежали мурашки, как от предчувствия чего-то злого… И, когда он прислонил смуглую ладонь к холодному стеклу, всматриваясь в вязкую ночную мглу, похожую на пролитые чернила, из этой мглы выступила потрескавшаяся, старая маска убийцы с кровью, въевшейся в щёки, подбородок и губы, с ножевидным рисунком под глазами, с ремнями по обе стороны, прижимавшими маску к лицу под капюшоном. Она слегка улыбалась уголками чёрных губ, почти как живая.

По ту сторону хрустальной зыби к его руке убийца приложил свою, в чёрной перчатке, и постучал по стеклу бритвенно-острой рукоятью охотничьего ножа.

Вик сглотнул. Он пристально смотрел на маску убийцы, а она смотрела на него. Он склонил голову вбок, вправо: маска, будто в насмешку, отзеркалила его движение. Вик убрал руку от стекла. Убийца по ту сторону окна убрал руку с ножом, а затем медленно поднял кулак и стукнул им по раме.

«Открой мне», – безмолвно потребовал он.

Виктор Крейн едва покачал головой. И тогда маска заговорила с ним сама.

«Я сделал бы это с тобой прямо сейчас, – сказала она, не размыкая чёрных губ. Голос доносился так тихо и был таким глухим, что Вик едва различал слова. – Если бы не одно обстоятельство. Ты же знаешь, о чём я говорю? Да, ты знаешь… маскот[1]. Или нет?»

Виктор Крейн тихо сглотнул: дёрнулся его кадык. Свежие раны, только начавшие затягиваться, разнылись, напомнив о себе. Убийца выдержал паузу, наблюдая за своей жертвой. Цвет его тела слился с цветом ночи, и казалось, весь мир за окном и был его телом, а он сам – бездной и тьмой, и у тьмы этой, невообразимо громадной и беспредельной, оказалось ужасающее лицо.

«Ах, она тебе не сказала, – насмешливо произнёс Крик. – Она не доверила тебе свой маленький секрет?»

– О чём ты? – прошептал Виктор Крейн.

«Всё тебе скажи, – ответила маска. Убийца под ней улыбался. – Знаешь, завалить такого полуживого зверя, как ты, сейчас проще некуда, только тогда я стану ей навсегда врагом… А я этого не желаю. Убить тебя – значит потерять её. А я, так уж вышло, привязываюсь к людям, которые мне дороги. И стараюсь их не разочаровывать».

Вик уставился в пустые глазницы маски. Под ними совершенно точно не было видно глаз. Его охватил страх – больший, чем он испытывал за себя. Лесли? Эта тварь по ту сторону ночной пустоты говорит о Лесли? Либо это так, либо он сошёл с ума. Из самой глубины его груди поднялся горячий ком: он обжёг лёгкие, развернулся огненным цветком у самого сердца, опалил горло и вырвался наружу вместе с хриплыми словами:

– Ты её не тронешь.

«Кого не трону? Твою Лесли? Или мою? – удивилась маска и вдруг улыбнулась ему. Там, под плотно сомкнутыми пластиковыми губами с потрескавшейся от времени чёрной краской, Вик увидел ряд мелких, острых, хищных зубов, и ему стало дурно. – Время идёт, Кархаконхашикоба. Дыши, пока дышится. Живи, пока живётся. И не старайся изменить будущее: его предопределило прошлое. Ведь они во всём виноваты сами».

Вик медленно сделал шаг назад. Он неотрывно смотрел, как убийца поднял руку, затянутую в перчатку: большая ладонь легла на его маску, и пальцы обхватили её, будто паучьи лапы. Сердце у Виктора Крейна заколотилось сильнее прежнего. Во рту стало сухо. Убийца стянул её с лица и опустил руку, и из-под капюшона на Вика взглянула…

…пустота.

Тот, кто охотился за ним и убивал в Скарборо, застыл на целый миг – сгустившийся мрак, сама тьма древнее библейского ада, бездна, посмотревшая в ответ, – а потом отступил обратно в пелену ночи и растворился в ней, словно его и не было.

* * *

Чак Делори был опытным сталкером, но не ожидал, что преследователь окажется настолько шустрым. Он перепрыгнул с крыши на крышу и выдохнул. Здесь, между домами, было порядка двадцати – двадцати пяти футов, и вряд ли даже этот приставала за ним последует. Но человек в чёрном прыгнул очень легко эти двадцать грёбаных футов, будто каждый день такое проворачивал, и вгляделся в полумрак. Лицо его было скрыто капюшоном, и сперва Чак не заметил под складками в его тени маску. А когда к нему повернулось белое бесстрастное лицо, разукрашенное чёрными поблёкшими полосами и совсем свежими – алыми, прошедшими под глазами и по подбородку, Чак похолодел и, попятившись, бросился бежать.

Убийство на рассвете. Как поэтично.

Крик обожал вид на утренний Скарборо, а отсюда он был чудесным. В этом старом долгострое на западе города он хотел покончить с одним из тех оставшихся в живых людей, которые давно должны были примерить деревянные костюмы. Они это заслужили, но правосудие вряд ли настигло бы их. А значит, это сделает он – своими силами.

Крик смотрел в спину парня в зелёной куртке: тот был неплохо подготовлен физически. Страх добавлял ему скорости. В два прыжка он забрался на недостроенный этаж и исчез среди балок и внутренних перегородок, пробегая сквозные помещения с пока что не возведёнными стенами. Но зря он надеялся сбежать. Крик с весёлой улыбкой перемахнул следом и помчался параллельно беглецу по внешнему узкому выступу здания. Здесь не было ограждения и перил, просто полоска бетона вдоль окон по левую руку, а по правую – обрыв высотой в семь этажей, вполне достаточный, чтобы кто-то не такой дьявольски ловкий упал и свернул себе шею.

Крик бежал за своей жертвой. Ветер свистел в ушах и почти сбивал с головы капюшон. Никто не знает, что Чак Делори здесь. Никто не придёт к нему на помощь. Есть только он и его убийца, и верный нож в руке – тоже неизменный свидетель чужих смертей. А разве нужен кто-то ещё?

Крик знал, что в Скарборо до сих пор установлен комендантский час. Хотя в Санфорде было хорошо сработано с этой сволочью Колчаком, но Чак был не из тех, кто соблюдал правила и закон. Крик хорошо знал каждый его проступок, большой и малый, потому был и судьёй, и присяжной комиссией, и обвинителем. Адвокатов ублюдкам не положено иметь! Он развеселился ещё больше и обещал себе, что прикончит Делори, и с этого момента разматывающаяся ниточка клубка будет крутиться так быстро, как только сможет, потому что дальше копам некуда бежать и нечего отрицать, а ещё им придётся снять свои покровы, обнажив всю гнилую суть – свою и своих хозяев, которым они по-настоящему служат.

Откос заканчивался, бежать дальше было некуда. Розовое небо словно в отместку казалось слишком прекрасным, чтобы сорваться и погибнуть – и Крик вспомнил руки Лесли в ту ночь, когда он встал перед ней на колени. Внизу живота остро потянуло, глаза заволокло дымкой от острого желания. Это было некстати, но он ничего не мог с собой поделать. Тогда он быстро посмотрел вбок, и в голову ему пришла чудная мысль.

Через секунду перед лицом Чака, как от взрыва, разорвалось стекло, брызнув осколками, и в окно влетел убийца. Он прыгнул на Чака Делори и повалил его на грязный бетонный пол; ловкий, как кошка, оседлал, заломил руки за спину и защёлкнул на них пластиковые наручники. Всем своим немалым весом он придавил Чака к полу так, что тот не смог двигаться, и обратил к нему жуткую маску, похожую на лицо покойника. Она была разукрашена чужой кровью. Под глазами – старые бурые пятна крови, на губах – свежая алая полоса… Потом – бум! – Крик ударил Делори в нос, и тому почудилось, что в его лице что-то взорвалось.

– Нет, б… б-бостой! – в ужасе завопил Чак, сильно гнусавя. Из сломанного носа хлестала кровь.

– Ты недавно слышал примерно те же самые слова, – шепнул хриплый голос под маской.

Крик больно впился пальцами в череп Чака и сжал так, что Делори подумал, что у него раскололась пополам голова. Он застонал и забился под убийцей, но тот не отпускал.

– Ты был на моём месте, кусок дерьма, и не остановился. Свою судьбу ты предрешил уже давно. Что ты плачешь? Разнюнился, сучонок? У всех действий есть свои последствия, но тебя этому не учили, жалкий ты кусок дерьма?

Чак Делори не понимал, о чём именно он говорит, и оттого дрожал ещё сильнее: он не понял, за что умрёт, потому что поводов для самосуда над ним было много, соразмерно его грехам и преступлениям. Он насиловал и грабил. Он убивал… чаще тех, на кого укажут и за кого заплатят. Крик вперился в него взглядом. В прорезях маски глаза были тёмными, как грозовое небо, скрытое тучами.

– Но знаешь… – продолжил яростно убийца, и у Чака затряслись поджилки. – Я буду не так жесток, как ты. Ты прострелил ей лёгкое, избил до неузнаваемости и после изнасиловал, а у меня даже при себе нет пистолета. Ты побледнел, дружок? Понял, о ком я? Взгляни на меня. Смотри. Смотри.

Он сел на бёдра Чака, провёл ладонью по его кудрявым каштановым волосам. Зубы Чака отстукивали дробь. Он предвидел, что с ним будет, – и забился, и завыл, пока его не ударили по уху кулаком. С него на щёку тут же потекла кровь.

– За-мол-чи. Я тебя пока ещё не выпотрошил. Чего ты испугался? Всё будет быстро. Чик – и ты труп, не то что она: мучилась четыре часа, пока твой подельник вытаскивал ей зубы наживую. Пока вы сдирали с её пальцев ногти. Пока кололи иглами в уши и загоняли иглы в живот и груди. О, а вот это мне нравится.

Он вонзил свой обычный охотничий нож в пол близ его головы – всего в паре дюймов, и Чак от страха вскрикнул, – а потом вынул из специального крепежа на ноге складной хороший нож с узким острым лезвием. Чак попытался лягнуть, но притих, когда Крик прислонил острую грань ножа к горлу. Он с усмешкой наблюдал, как Делори набрал в лёгкие воздуха, тяжело задышал и вдруг завопил что есть сил:

– БОМОГИТЕ! Бомо…

– Ш-ш-ш, – Крик покачал перед его лицом пальцем и щёлкнул по носу. Чак тотчас заткнулся. – Не нужно кричать, тебя всё равно никто не услышит. Ты подписал контракт со смертью, когда уехал в Огасту. А теперь смотри. Смотри внимательно, тут как в шатре у фокусника, следи и наблюдай. – Он показал лезвие, элегантно поигрывая им между пальцами. Оно порхало, как серебряная стрела молнии, из одной руки в другую. – Как думаешь, куда прилетит?

Крик легко перехватил нож правой рукой и всадил его по самую рукоять под грудь Чаку, а затем одним рывком сломал, оставив лезвие в ране.

– А-а-а-а-а! Уб-лю-док!

Вой был нечеловеческим.

– Нет приметы хуже, чем сломанный под рёбрами нож, – равнодушно улыбнулся Крик.

Он отбросил рукоять в сторону, слушая стоны и рыдания человека, не желавшего умирать. Чак бился под ним до последнего, даже когда Крик рывком вынул из пола большой охотничий нож, высекая лезвием искры о камень, и приложил к паху своей жертвы.

– Брошу, – сквозь боль взмолился Чак Делори. – Божалуйста, долько не это!

– Не – что? Дорожишь своими яйцами или стручком? Давай выберем, что оставить. По считалочке.

– Уболяю, – прорыдал Чак. Слёзы бежали из-под его век, расчерчивая дорожки на грязном лице. – Оставь меня в бокое.

– Чёрта с два, сука!

Крик медленно поднял его футболку лезвием и срезал брючный ремень. Затем сделал длинный неглубокий надрез на коже ниже живота: там всё густо поросло тёмными волосами. Стройку огласил новый вопль, и маньяк мрачно хмыкнул:

– Ты настолько омерзителен, что тебя даже потрошить противно, ублюдок. Хотел бы сказать: чего ты разнюнился, как девчонка, но я не грёбаный мизогинист и не стану оскорблять женщин, сравнивая с тобой. Считай, сегодня ты выиграл лотерею: даю тебе шанс, глядишь, и выживешь. Хочешь жить, Чак Делори? Отвечай поскорее, у меня мало времени.

И тот, рыдая и с пеной на губах, образовавшейся от криков, полных боли, проговорил, едва ворочая языком:

– Зах-хочу… одбусти бедя…

Крик с безмятежным наслаждением углубил надрез в паху, отчего Делори завопил. Плоть медленно расползалась, нож не торопился сечь, живот и ниже жгло от сильной боли. Убийца в белой маске с безжалостно сомкнутыми чёрными губами глядел двумя безднами вместо глаз. А потом сказал:

– Ты знаешь, я влюблён в женщину. В молодую женщину. Она моложе, чем была Селия, но у той на руках был ещё маленький ребёнок… которого вы убили!

– Божалуйста, де дадо, – всхлипнул Чак.

– Нет-нет, не беспокойся, это хорошая история; это поучительная история, – спокойно продолжил Крик. – Так вот, я влюблён, друг мой, и знаешь? Моя девочка учит быть великодушным, где надо и не надо, и доверяет мне. Она всегда делает усилие над собой. Следит за благородством души, понимаешь ли. Считает, каждый имеет шанс на спасение. Это библейская тема, по типу покайся – и воздастся. Я хочу ей соответствовать. Тоже сделать над собой усилие. Быть, знаешь ли, лучше.

Он молниеносно выбросил руку вперёд и схватил Чака за горло. Другой разжал его плотно сомкнутые губы. Чак не знал, что будет дальше, но догадывался – ничего хорошего. Он попытался укусить Крика и снова стиснуть челюсти, разводимые силой, но тот был куда сильнее:

– Так что была не была. Если выдержишь то, что я тебе уготовил, так и быть – отпущу на все четыре стороны. И даже не стану преследовать. Представляешь – никогда больше не появлюсь у тебя на горизонте. Веришь в это? Нет? Ладно, тогда ответь на другой вопрос. Ты в курсе, что нож при себе иметь необязательно, когда дело касается языка? Язык вырвать голыми руками очень непросто. Так мало кто умеет. Но не переживай! Тебе повезло! Я один из редких знатоков этого старинного искусства.

Чак выпучил глаза и яростно забился. Тогда убийца вскинул кулак. Один удар – и перед глазами поплыли звёзды с американского флага: с мускулистой руки истязателя на чёрную футболку Чака натёк пот. Крик ласково похлопал Делори ладонью по щеке и продолжил:

– Ты же знаешь, мой хороший. Убивать и калечить – тоже работа. Думаешь, треплюсь зря? Вообще, я не любитель трепаться, но знаю, что ты теперь никуда от меня не денешься. И хочу потянуть время, чтобы ты лежал и думал, как Селия, когда же тебе будет очень, очень больно. Я покажу, как это делается. Так умеют лишь те, кто часто свежует туши и с мясом… ну вот таким, как ты… хорошо знаком.

Он рассмеялся и раскрыл Чаку рот пошире. Тот пытался сомкнуть челюсти. Крик с силой их раздвинул.

– Я мог бы вырезать в твоём языке дырку, просунуть туда крепкую леску или верёвку и подвесить тебя к во-о-он той балке…

Он ухмыльнулся, указав пальцем на потолочную перекладину. У Чака от ужаса по загривку пробежала дрожь, и он вперемежку с рыданиями застонал. Крик отмахнулся:

– Но подумал, что это чересчур. Леска быстро его оборвёт, и дальше всё будет неинтересно. Так пытали своих пленников мафиози или боевики ещё лет десять или двадцать назад… Но я же не такой, как они. Я борец за добро и, мать вашу, сука, справедливость. Без пяти минут чёртова почти-что-Сейлор-чтоб-её-Мун!

Он крепко схватил Чака за кончик языка и зажал его большим пальцем на уровне нижней губы, а потом проник рукой глубже в рот и надавил на корень. Чак едва не сблевал, инстинктивно рванувшись вперёд.

– Тихо-тихо, все рвотные массы держим при себе, – предупредил Крик, – будь спокоен, я сделаю всё быстро. Некоторые дилетанты тянут с этим долго, нередко приходится работать двумя руками…

Боль, когда он рванул язык на себя, невозможно было описать. Если бы Чак мог, сказал бы: когда его резали ножом, боль была размером с прибрежную гальку, а сейчас – с астероид. Чака словно пронзило раскалённым железом от висков до груди. Всё онемело и снова вспыхнуло, разожглось мучительным очагом. Крик тянул, тянул и тянул язык. Под челюстью стреляло, рот стал кровавым месивом, полость наполнилась слюной, окрашенной в багровый цвет. Плоть всё же надорвалась. Треснула подъязычная кость…

Вопль, полный нечеловеческих мук, огласил стройку с такой силой, что Крик отпустил Делори и нанёс ему короткий удар в челюсть, сразу сворачивая её.

Со стоном тот ненадолго провалился в беспамятство. Сквозь полусон он слышал треск, чувствовал рывок. Кость дёрнуло, челюсть стала нарывать, лицо превратилось в пламенеющий ад. И снова – рывок, рывок, рывок, осторожный, по чуть-чуть, и плоть отделилась от плоти, а рот наполнился тёплой солёной кровью, которой Чак едва не захлебнулся, когда она пошла в горло.

Со свороченной челюстью он не мог больше даже вопить: просто мычал и стонал, чувствуя, как каждый зуб взрывается маленьким болезненным вулканом и боль отдаёт стреляющей судорогой в переносицу. Лицо у него стремительно отекло и онемело, как при уколе ледокаином у стоматолога. А потом в руке у Крика, в чёрной перчатке, он увидел довольно большой красный влажный ошмёток. Это и был его оторванный язык.

Чака обуял ужас, слёзы потекли из глаз. Случилось необратимое: теперь он навеки искалечен. От шока он даже забыл о своей боли, и она ощущалась глухо, будто звуки, доносящиеся из-под воды.

– Какой длинный, – заметил Крик и бросил за плечо свой страшный трофей. – Посмотрим теперь на кое-что другое? Быть может, оно будет чуть покороче… надрез-то я уже сделал.

Когда страшная догадка, что сейчас произойдёт, пронзила Чака, он рванулся наверх всем телом, не желая сдаваться без сопротивления. Но маньяк уже взялся за нож и с размаху всадил лезвие в его колено. Он приколол Чака к полу, как бабочку булавкой. Гортанный горловой рёв не остановил его. Крик спокойно спустил с жертвы спортивные штаны и боксёры, холодно разглядывая скукожившийся, обмякший от пыток и страха член.

Чак часто дышал, доживая последние минуты своей жизни, испытывая ужас и безнадёгу от своей страшной кончины и смаргивая слёзы, которыми глаза жгло от боли и страха. Он не знал, что его спрятанный труп найдут местные ребята, которые порой приходили на старую стройку, чтобы порисовать граффити, выпить пива и спрятаться от взрослых, – здесь, изуродованным, зверски убитым, оскоплённым. Но это произойдёт через неделю после его смерти: а пока… пока Крик, размяв шею и хрустнув костяшками пальцев, бодро сказал:

– Ну что ж, эта штучка не такая здоровая, как твой болтливый язык. Управимся побыстрее?

Глава первая. Рамона

Скарборо. Штат Мэн. 28 октября 2006 года

– Что скажешь, Вик? Пойдём туда вместе?

Он неторопливо качнул головой. Что сказать Рамоне – белой девочке из приличной семьи, дочке врача и юриста, его старой подруге, его первой любви?

Вику было семнадцать, и он ни черта не знал, как ответить правильно. Рамона – его ровесница, рыжеволосая бестия с волнистой копной роскошных кудрей и мягкой улыбкой, – кажется, в отличие от него уже понимала, что он скажет, потому что положила ладонь ему на щёку. Вик растерялся.

Он всегда терялся, когда ему задавали такие вопросы, потому что знал: ничего хорошего от этого не жди. В Скарборо было мало детей, которые хотели бы играть с плохо одетым смуглым мальчиком Виктором Крейном. Родители смотрели так, словно он был грязным, вшивым или заразным. Иногда он слышал: «Господи, Энди, Тедди, Джон, Джордж или Френк, или бог знает кто ещё, не подходи к нему: в чём, чёрт возьми, у него руки?» Вик мог бы ответить, в чём. Чаще – в пыли: он лазал везде, куда можно было залезть. А ещё – в синяках, ссадинах и царапинах, и не только руки. Он частенько ходил битым. Его колотили и ровесники, и ребята постарше. Иногда и взрослые прогоняли из продуктового или хозяйственного магазина. Бывало, он ходил за покупками один, если бабушка чувствовала себя дурно. И бывало ещё, возвращался с пустыми руками, растерянно выкладывая из нашитого кармашка за пазухой рубашки деньги, до которых дело не дошло. Тогда Адсила Каллиген тихо ругалась на цалаги[2], и Вик опускал взгляд, но запоминал каждое изощрённое грязное выражение. Она ругалась со всеми. Со школьным советом, с продавцами, с хозяевами магазинов, с водителем автобуса, который частенько пропускал остановку у озера Мусхед, просто не доезжая до неё, и Вик вынужден был бежать в школу на своих двоих и, конечно, часто опаздывал, а потому получал от учителей нагоняй. Здесь, на клочке земли чероки, которых местные жители пытались выгнать из Скарборо, но так и не смогли, остались только старики, а их дети и внуки разлетелись, словно птицы; покинули старые трейлеры, натыканные посреди леса, будто сигнальные флажки на егерской охоте. Вик часто думал, что это место похоже на кладбище, только вместо надгробий – трейлеры: «Хобби» и «Табберты», симпатичные «Джейко» и купленные через бог весть сколько рук «Клаусы». Автодома-развалюшки – прицепы, которые уже никогда и никуда не поедут, так же как и их едва живые хозяева, покинутые целым миром.

В школе у Вика тоже не клеилось, и с годами всё стало только хуже. Ребята дразнили его. После спортивных занятий мальчишки дружно воротили от Вика носы, когда он появлялся в раздевалке. Пахло от него точно так же, как от каждого пацана, вымотанного на футбольном поле или после пробежки, но ему громко говорили, что он воняет, потому что воняют все индейцы – так говорили взрослые. Когда он заходил в душевую, ребята разворачивались и напоказ покидали её. Даже проказа не заставила бы их бежать прочь с такой же прытью. Когда Вик в старших классах стал квотербеком[3] в школьной команде по футболу, ему частенько советовали «намылить задницу получше и отскоблить всё своё дерьмо». Вик был смуглым и загорелым, и он знал, что от шутки с дерьмом страдали все латиносы и чёрные в школе. Но он не был просто мексиканцем. Он был индейцем. Красной тряпкой для быка. Существом бесправным и ещё более презираемым.

С Виком мылись только ребята вроде Рори Джонса: он был близоруким «четырёхглазым» занудой в толстых очках в роговой оправе. Или Дад Тейлор, местный дурачок с фермы за городом, неспособный связать нескольких слов в простое предложение. Вик страдал в такой компании. Он старался быстро намылиться, смыть с себя пену и покинуть душевую, потому что боялся подцепить от них смирение своей чёртовой судьбой неудачников, будто заразу. Сам он не считал себя неудачником.

Если кто-то всё-таки общался с Виком нормально, к делу подключалась компания Палмера. Старший сынок шерифа, Люк, со своими ребятами не давал ему прохода. Люка бесил Виктор Крейн со своей дурацкой косичкой, со своей мерзкой надменной бабкой, со старой холщовой сумкой с аккуратно подшитым ремнём, в которой он носил школьные принадлежности, с непокорным гордым взглядом, хотя он нищеброд и красный ублюдок, – бесил до такой степени, что он не мог не травить его. Если и был у Вика самый главный враг, так это он. Люк Палмер. Вик готов был клясться: отстань от него Люк, и отстали бы все, но легче было поверить в инопланетян или второе пришествие, чем в это. Ненависть между ними год от года росла и крепла. Если и была в мире стабильность, так только в том, что Виктор и Люк ненавидели друг друга стабильно сильно. Они дрались почти каждый день, и Вик в средней школе ходил постоянно битым. В старшей он, как нарочно, вымахал за первое же лето и стал особо выделяться среди ребят ростом. Худощавый и нескладный прежде, дразнимый за это в шестнадцать, он вдруг стал рослым и жилистым. Из длинного и носатого его лицо стало длинным, носатым, но интересным. Девчонки иногда посматривали на него по-особенному. Что уж говорить о Рамоне Монаган, с которой он проводил почти что каждый день.

Рамона была для Вика всем. Уж если нашлось чего хорошего в его не самой простой юности, так это она: маленькое рыжее солнышко, тёплый лучик. Она переехала в Скарборо из Нью-Йорка, когда Вику было двенадцать. В свой первый же день подошла к нему в столовой, опустила поднос на его стол и села рядом, точно её место всегда было рядом с ним. Она с интересом спросила, индеец ли он, и не стала смеяться, когда он с вызовом ответил дрожащим голосом: «Да». Кажется, проронила только – «круто» и предложила прогуляться по городу после школы, быть может, Вик знает какие-нибудь прикольные места. С тех пор они были неразлучны.

Маленькой она не обращала внимания на слухи, которые о нём ходили, и не понимала дурацких шуток о нём. На косые взгляды и сплетни закатывала глаза, считая дикостью, что можно гнобить человека за его цвет кожи и происхождение. В школе все любили её: и учителя, и одноклассники, и она была из категории крутых ребят и дружила со всеми, но с ним – особенно. Родители устраивали ей регулярные головомойки: им не нравилось, что она спуталась с Виктором Крейном. Ясно почему. Он жил небогато, с ворчливой старухой, которая вела себя так горделиво, точно была ни много ни мало индейской королевой. Ходили слухи, что там, на индейской земле, торгуют наркотой и палёным алкоголем. Вик мог бы ответить, что старики, которые остались в трейлерах, заняты совсем другими делами, и у них нет лишних денег на наркотики, разве на дешёвое пиво, но этих людей было не переубедить. Он знал, что всё было немного иначе. Это у чёрных дилеров в промышленном квартале Скарборо можно было купить травку или чего похуже. Но в чём-то скарборцы из благополучных районов всё же были правы. Индейские ребята, не успевшие сбежать к лучшей жизни, которая их, собственно, нигде не ждала, на крохи заработанных денег спивались и кололись наркотиками, потому что знали, что будет дальше.

Ничего хорошего.

Так или иначе, Рамона Монаган и Виктор Крейн подружились. Оба были слишком упёртыми. Оба оказались нужны друг другу. Никто не смог этому помешать. Это был факт, который предстояло принять как данность – и в школе это приняли, пусть и с неохотой.

Благодаря Рамоне Вик держался и каждый день находил повод чувствовать себя счастливым, даже если это было очень маленькое и хрупкое счастье. Разумеется, он с первой встречи по уши влюбился в Рамону, потому что иначе не могло быть с мальчишкой, которого все до этого дружно ненавидели.

Когда Чеза Наварро, его семнадцатилетнего соседа, вытащили из петли фиолетовым, с запавшим языком и мокрыми штанами – перед смертью он обмочился, – а потом похоронили, Вик благодарил Рамону за то, что она была рядом, и у него не было ни единой мысли поступить, как Чез, который бросил школу ещё в средних классах и старался никуда не выходить за пределы индейских территорий. Он не выдержал того, что выдерживал Вик. Он очень устал быть тем, кем был, и долго дёргался в петле, прежде чем сломал себе шею. Старик Тед Наварро не плакал на погребении. За всю жизнь у него не осталось слёз, и он мучительно тёр сухие заплывшие глаза платком, надеясь выжать вместе с влагой хоть каплю внутренней боли. Но она была запечатана так глубоко, что он не стал бороться с ней. Набрал камней в карманы старой куртки, зашел в Мусхед[4] и там остался. Чез был у Теда один: сын работал в Бангоре на металлургическом заводе и пять лет назад свалился в раскалённую печь. Говорили, он был пьян, потому так всё и случилось. Кто-то видел, что к печи его толкнули, но сказать, что он напился водки, было гораздо проще. Потому что он был индеец, а они, как знали все белые, много пьют.

И вот Вику и Рамоне исполнилось по семнадцать, и тем октябрём они пришли на пляж. Это было их место. Рамона знала: родителям очень не понравится, если узнают, что она снова тусуется с Крейном, но разве ей было до них дело? До них – нет, но до другого человека, который очень ей нравился, – вполне даже…

Она бросила рюкзак на песок и попробовала залезть на парапет. Вик положил свой рюкзак рядом. Он не мог ни в чём ей отказать: он любил Рамону. Она это хорошо знала и, Вику казалось, этим его чувством в последнее время вволю пользовалась. Он не возражал. Она была одной из самых популярных старшеклассниц – и его лучшей подругой, хотя все из её компании считали его кем-то вроде её диковатой собаки или личной тени. Вот только она ему – больше, чем просто подруга, снизошедшая из жалости до такого маскота, как он.

– Ну пойдём, – настаивала она. – Там будет весело.

Вик помог ей взобраться на парапет. Она держалась за его руку и до забавного важно шагала, пока холодный ветер трепал её волосы и красивый бежевый плащик. Вик улыбнулся. Он не мог сказать ей «нет», когда она была такой смешной.

– Затея т-так себе, – всё же признался он, сунув руку в карман мешковатой вельветовой куртки.

– Ты с ними говорил? Ты с ними был в одной компании? Они тебя знают лично?

– Нет.

– В том и дело, ворчун. Как ты можешь сказать, что тебе что-то не нравится, пока не попробовал это? – рассудила Рамона. – Тебе полезно общаться с кем-то, кроме бабушки.

Она подошла к краю парапета. Вик со вздохом подхватил её под бёдра и поставил на песок, заметив:

– И тебя. П-плюс в школе мне хватает о-о-общения.

– Я говорю про нормальное общение, Вик, и нормальную компанию.

Они побрели по пляжу. Рамона закинула руку ему на талию и медленно шагала, утопая в песке. Вик задумчиво смотрел себе под ноги. Они дошли до старого топляка, и Вик сел возле него первым, прислонившись спиной к когда-то размокшей и вновь высохшей коре, ставшей жёсткой, как наждак. Рамона сморщила нос.

– Я в юбке. Ты не против…

Вик знал, что она сделает это, но всё равно его бросило в жар. Раньше они были детьми, и симпатия между ними была детской, но теперь оба выросли, и что-то зрело между ними в последние несколько недель. Что-то особенное. Он чувствовал это, мучительно-сладко, до боли в костях, и кивнул. Рамона шутливо, совсем как прежде, оседлала его колени, раздвинув ноги в складчатой юбке, и пристально посмотрела в смуглое лицо.

– А ты туда п-пойдёшь?

Рамона улыбнулась. Вик помрачнел.

– Хочешь, чтобы я гуляла только с тобой? Нет, Шикоба, прости, у меня другие планы на сегодня.

– Дразнишься, – упрекнул он. – Как т-тебе не стыдно. Я же буду б-беспокоиться, я совсем н-не знаю т-тех ребят.

Рамона сощурилась. Осеннее солнце бликами играло на её веснушчатых щеках. Она поправила воротник старой куртки Вика, невозмутимо отряхнула от песчинок его джемпер на груди. Оставила там ладонь. Вик поднял на неё взгляд. Он делал вид, что спокоен, но Рамона слушала удары его сердца и знала, что это не так.

– Мне совсем не стыдно, – шепнула она и наклонилась к Вику.

Он не отстранился и не вздрогнул: миг, когда она потянулась к нему и коснулась губ, он запомнил навсегда. Рамона прикрыла глаза, Вик не стал. Он видел её бледные перламутровые веки, видел выпуклые глазные яблоки под тонкой кожей. Чувствовал запах кардамона и гвоздики от кожи, и таким же по вкусу был их поцелуй. Рамона, его Рамона, доверчиво прижалась к груди и запустила пальцы в его тёмные гладкие волосы. Между его прядей они казались тонкими и фарфоровыми. Когда она отодвинулась, её губы были розовее обычного.

Вик молчал, разглядывая её лицо так, словно видел впервые. Каждую веснушку, и рыжие брови-полумесяцы, и светло-зелёные колдовские глаза. Вздёрнутый нос и приоткрытые пухлые губы. Это был его первый поцелуй с ней, не считая тех, что она дарила ему раньше на каждое Рождество в щёку, когда они обменивались подарками, и он не понимал, как она могла достаться ему. И даже не удивился бы, если бы сейчас из-за бревна кто-нибудь выскочил с воплями: «Это розыгрыш!» В последнее время она отдалилась от него, они перестали часто видеться после школы. Он много работал на спортивную стипендию, чтобы потянуться следом за ней в колледж, а она проводила всё больше времени со своими новыми друзьями. Но теперь, в эти несколько недель, всё изменилось.

– Тебя хватил удар? – усмехнулась Рамона. – Или ты так удивлён?

– В-второе, – сказал он коротко, потому что не мог совладать с голосом и сдал бы себя с потрохами.

– Тогда удивлю тебя ещё больше.

И она снова его поцеловала. Этот поцелуй был совсем другим. Она раскрыла языком его рот, сжала волосы на затылке. Вик забыл всё, чего боялся. Теперь и он смежил веки, крепко обнял Рамону за талию, и его ладони скользнули на бёдра девушки, прижав до стона крепко к себе – почти с отчаянием. Рамона вздрогнула, когда он легко закусил кончик её языка и вобрал его глубже. Она не ожидала от него такого. Она думала, что знает его как облупленного и он на это не способен.

«Был у него кто-то до меня? Или всё же нет?» – промелькнула у неё мысль, и она упёрла ладонь ему в грудь и мягко отстранилась. Его тёмно-серые глаза лихорадочно блестели, словно он был болен.

Болен ею. И наконец узнал свой диагноз.

– Ну что, – шепнула она, погладив его по скуле большим пальцем, – и ты отпустишь меня туда одну?

Вик мягко обнял её и покачал головой. После того, что случилось, он не мог так поступить, и Рамона знала это.

– Тогда вместе?

«Вместе». Какое хорошее слово, и как приятно оно звучало. Лицо Вика просветлело, и он кивнул. Рамона поцеловала его щёки, рассмеялась и слетела с рук.

Этот день Вик провёл рядом не со своей подругой, а, возможно, с любимой девушкой. Они много говорили, и всё было, как и прежде, хорошо, за исключением одного. Она теперь принадлежала ему, а он – ей, и Виктор Крейн, кажется, впервые так долго улыбался, радуясь, что всё в его жизни сложилось.

Почти.

* * *

Ветер крепчал, и Вик знал: ещё пара часов – и быть дождю. Он грозил излиться из мрачного неба, низко нависшего червлёными закатными облаками. Вик, волнуясь, сжал руку Рамоны в своей. Он шагал за ней и озирался, хорошо зная эту часть города. Его небезопасную часть. Чувство, что он опять делает что-то не так, поднялось из глубины живота, и он почти физически ощутил боль, которая будто скрутила желудок. Но Рамона вела его всё дальше к западному Скарборо, туда, где отстраивался солидный новый район и где целая улица была несданным замороженным объектом.

Близ трейлера, в котором в пересменок когда-то собирались строители, тусовалась молодёжь. Охраны здесь всегда не хватало. Ребят шугали, если заставали на этом месте, но всё бесполезно. Слишком большая территория для патруля: дорогую стройку остановили, зарплаты задерживали, а охранников нанимали очень неважных, так что парни и девушки большой шумной компанией частенько собирались там, чтобы отдохнуть, пообщаться, выпить пива, покурить и посмеяться над общими шутками.

Делать всё то, чем Вик никогда прежде не занимался.

– Не волнуйся так, – ласково улыбнулась Рамона, – расслабься. Всё хорошо.

Вик нервно улыбнулся. Он был начеку, и не зря – даже сглотнул, когда они с Рамоной спустились с шоссейного съезда и увидели три большие железные бочки, в которых горело яркое оранжевое пламя. Вокруг него были чёрные тени, много теней. Вик тревожно присмотрелся и понял, что это всё люди.

– Эй, Клара! – обрадованно помахала Рамона, и какая-то девушка махнула рукой в ответ.

Некоторые ребята повернулись, чтобы разглядеть, с кем она пришла. Вик услышал тихие смешки.

Он окончательно понял: прийти сюда – очень плохая идея, и остановился.

– Рамона, п-пошли домой, – попросил он почти с мольбой. Она потянула его следом. – Рамона?

Он взглянул на ребят. Парней было больше, чем девчонок. Он прикинул: порядка двадцати человек… Рамона выразительно изогнула бровь и повернулась к нему.

– Хочешь – возвращайся домой, я пойду одна, – сказала она и подмигнула.

Вик сжал челюсти, опустил глаза. Он не мог так поступить. Рамона упрямая. Что вобьёт себе в голову, то и сделает.

– Ладно, – буркнул он и поплёлся следом.

Они подошли. Свет от бочки выхватил из полутьмы длинную фигуру Вика, осветил его бронзовое лицо. Он быстро осмотрелся и выдавил очень тихо: «Привет», пока все здоровались с Рамоной. Она обнялась с одним парнем, с другим и ещё с какой-то девчонкой. Вик удивился. Когда она успела стать здесь своей? Может, в те дни, когда он потел на футбольном поле, она гуляла с этими ребятами? Почему тогда не рассказывала ему об этих друзьях?

Потому что вы отдалились друг от друга, мягко подсказал внутренний голос.

– Эй, Майки! – Рамона обняла за шею одного из крепких высоких парней.

На вид он был старше неё и Вика: наверное, уже студент. Чёрные волосы зализаны назад по моде, под курткой – футболка и распахнутая джинсовая рубашка. Он с хмурым видом переместил сигарету в уголок рта и процедил сквозь зубы:

– Привет, крошка. А это кто такой?

– Мой друг, Вик. Я вам о нём рассказывала. Мы учимся вместе.

– Ага, тот самый клёвый парень, – сощурился Майк, затянувшись.

Ребята вокруг него рассмеялись. Слово «клёвый» Майк произнёс как-то нехорошо, с насмешкой. Он протянул Вику руку и стиснул ладонь до резкой, острой боли. Было чувство, что Вик попал в железные зубы капкана, как в ловушку. Он взглянул Майку в лицо и сразу опустил взгляд. Его жизненного опыта хватало, чтобы понять: ловушка это и была. Голос разума очень просил свалить отсюда, и как можно скорее. Но был и другой голос, тот, что беспокоился за Рамону и верил ей. В нём и была проблема.

– Что ж, располагайся, – сказал Майк. – Выпьешь?

– Нет, с-спасибо. – Вик отказался от пива и сунул руки в карманы.

– Он не будет, – улыбнулась Рамона. – Он спортсмен, идёт на стипендию, все дела.

– Помним, помним.

Вик посмотрел на неё. Когда и почему она говорила о нём с этими людьми? Их лиц он почти не разбирал, они были для него мутными тенями где-то на периферии зрения. Вик чувствовал нутром, что здесь опасно и ему нужно уходить. Он знал, что наживёт неприятности, с той секунды, как пришёл. В таких местах парням вроде него не место.

– Не похож ты на белого, – тут же сказали ему.

Вик не посмотрел в лицо говорившего. Только сейчас он заметил на нём тёмно-зелёный свитер с поплывшей от времени надписью «Стипендия Аркетта».

– Ты каким из этих будешь? Сиу? Навахо?[5] – спросили у него.

На лице Вика появилось насмешливое выражение, но показывать, что он тихо вскипает, было нельзя. Он спрятал подальше страх и гнев, а потом бросил:

– Могавк[6].

Майкл покачал головой и после затяжки бросил окурок на землю, растоптав его подошвой.

– Могавк? Ирокез, значит. А о Битве тысячи убитых знаешь?

О господи, опять. Вик посмотрел в огонь. Одно и то же. Почему всегда с ним приключается эта ерунда?

– Читал.

– Читал, – ухмыльнулся Майк. – Эта глава в учебниках называется «Разгром Сент-Клера». Там была реальная бойня, чувак.

– М-может быть. Но меня т-там не было, – хрипло сказал Вик и добавил, не сдержавшись: – Чувак.

Рамона почувствовала странное напряжение между парнями и что-то лениво бросила про «сменить тему», но Майк качнул головой:

– Что тогда, что сейчас – одна хрень. Все красные – головорезы. К ним спиной поворачиваться нельзя, понимаешь, о чём я? А то. Конечно, понимаешь. Ты живёшь на озере?

– Какая разница, – тише буркнул Вик.

– М-м?

– К-какая разница, говорю.

– На озеро не пройти просто так, – вмешался парень в бейсболке, из-под которой торчали русые кудри. – Ваши старики постоянно нас оттуда гоняют.

– Не гоняют, если н-не делаешь какого-то д-дерьма.

– Заикаешься, парень? – перебил Вика Майк. – Врождённое?

Вик чувствовал в каждом вопросе подвох. Этот парень всё искал его слабые места. Пытался уколоть и подкопаться. Вик поморщился. Какого чёрта, чего он здесь ждёт? Пока его не поколотят? Он буркнул Майку «да», чтоб тот отвязался, и шагнул к Рамоне.

– П-пойдём отсюда, – тихо сказал он. – Мне здесь не нравится. П-пожалуйста.

– Брось, Вик, – ответила она так, чтобы слышали все. – Сейчас будет самое веселье.

– П-просто…

Он обвёл ребят глазами. С первого взгляда ясно, это не его компания. Он всегда обходил такие стороной, был осторожен, тогда какого чёрта пришёл сейчас? Вик знал, какого: у чёрта были рыжие волосы, чёрта звали Рамона. Он ещё уговаривал себя, будто она не специально привела его сюда. Пытался себя убедить, что она просто не понимает, какими могут быть последствия. На деле же Вик чувствовал, что его ждёт большое разочарование, и обмануть себя не получалось, пусть он был бы рад.

– П-просто ч-что? – нарочно заикаясь, громко переспросил Майк.

– Просто дождь скоро будет, – растерянно ляпнул Вик первое, что пришло в голову. И покраснел. Дебильная отговорка, он и сам понял.

Кто-то что-то сказал про «человека дождя». Ещё один парень, с бородкой, посмеялся, что среди них есть теперь шаман и метеопредсказатель. Вик уже побагровел, но промолчал, хотя ответить хотелось – и ответить грубо… Но их было много, а он – один. Это помогло снова прикусить язык.

Это, а ещё знакомые лица, появившиеся из темноты.

Например, лицо Люка Палмера, который донимал его больше всех и был нападающим в команде по футболу, где Вик играл в надежде получить чёртову стипендию в колледж.

Люк усмехнулся, обошёл горящую бочку стороной. Он поигрывал бутылкой с тёмным пивом, которую держал в руке. За ним из-за чужих спин вышли другие ребята из школы: всех он прекрасно знал, а главное, они знали его. И кажется, сейчас ему должно бы полегчать, что он не один среди незнакомцев… но в момент, когда он встретился с Люком взглядом, понял: без драки точно не обойдётся. Бежать уже поздно.

– А перестрелка при Вундед-Ни в семьдесят третьем? – всё не унимался чёртов знаток истории, закурив новую сигарету. – Эй, красный. Ты, наверно, много чего знаешь от своих обезьян из резервации, так каково это было – убивать таких, как я? Вы же нас до сих пор ненавидите.

– Я н-ничего не знаю, – пробормотал Вик. Всё его внимание теперь занимал Палмер со своей компанией. – Я необразованный д-дикарь, п-помилуй, куда мне.

– Что ты сказал?

– Скучно, смените тему, – потребовала блондинка в короткой юбке, кинув окурок в бочку.

Рамона молчала, задумчиво разглядывая пивную бутылку в своей руке.

– Вот как? Никто из ваших, хочешь сказать, не был там? И никогда не делал ничего плохого против белых, а?

– Майки, угомонись.

Вик с облегчением понял, что не всем хотелось слушать эту ерунду, но большинство заскучало, а Вик их, получается, развлекал. Тогда Палмер подошёл к Рамоне так близко, что коснулся её спины своей грудью. Вик тотчас подобрался, сжал руки в кулаки. Преображение вышло моментальным. Ему хватило бы секунды, чтобы оттолкнуть Люка, но Рамона откинула голову тому на плечо.

– Привет, Люк.

Вик тогда ничего особенного не почувствовал: только ледяную пустоту, а ещё – обречённое спокойствие; в тот миг он хорошо понял, как чувствует себя человек, которому выстрелили в грудь. Он никогда бы не подумал, что два простых слова могут убить. И что ещё хуже – получается, Палмер не случайно здесь оказался. Он смотрел на Вика в упор и пялился своими холодными змеиными глазами, растягивал полные губы почти в оскале. Он положил руку Рамоне на талию и стиснул её в тугое кольцо. Без слов сказал Вику, что девчонка принадлежит ему, а весь концерт на пляже был разыгран специально, чтобы идиот Крейн припёрся один-одинёшенек к недругам на чужую территорию и забрёл подальше от оживлённой части города.

Но как же так. Столько лет… Вик ни черта не понимал. Ему стало горько и обидно. Он посмотрел Рамоне в глаза, но не увидел там ничего знакомого, никакого тепла, никакого участия. Взгляд был чужим и насмешливым. Таким, как она когда-то глядела на его, Вика, врагов. Но в какой момент всё изменилось? Когда он успел ей надоесть? Что такого сделал, чтобы заслужить это? В груди ныло от боли, и Вик вспыхнул и огрызнулся, выместив свою злость на Рамону на Майке:

– Если на то п-пошло, вы сами за каким-то чёртом пришли на эту землю, куда вас никто не звал. Вы здесь чужие, сколько бы н-ни твердили п-про американскую исключительность. И вы тоже убивали нас, в-вы отняли у нас всё…

«Даже мою подругу, – горько добавил он про себя. – Мою единственную подругу».

– Прямо всё? – спросил Люк.

Ребята грохнули со смеху. Вик обозлился, его лицо потемнело, и то, с каким запалом он заговорил, вдруг заставило их заткнуться:

– Да. Всё. Это ты живёшь в грёбаном б-богатеньком д-доме. Твой папаша получает оклад и премии, у н-него на накопительном счёте лежат д-деньги на т-твоё поступление в колледж, и т-твоя единственная забота – на какую тусовку сходить и какую девчонку уложить в постель. Какая из них станет в этот раз твоей с-сучкой? Д-догадайся, Рамона.

Люк переменился в лице. Рамона склонила голову набок, посмотрев с любопытством. В её глазах блеснуло что-то нехорошее, и Вик отвернулся. Ему стало стыдно, что он так её назвал, но грудь жгла ревность, и он продолжил, хотя голос дрогнул:

– Т-ты хочешь стипендию ради престижа, а я хочу ради того, чтобы н-не жить, где живу сейчас. А живу, кстати, на земле резервации, в маленьком д-доме с одной общей комнатой. Туда не ездит даже ч-чёртов школьный автобус! По выходным я собираю на свалке за городом лом. За него н-неплохо дают, если ты белый, но если ты индеец, дают в-вполовину м-меньше денег, а если возмущаешься, говорят – катись к дьяволу, п-парень. Они т-так делают, п-потому что я красный, и если думаешь, что мне это нравится, то глубоко ошибаешься.

Кто-то снова рассмеялся. Счёл его долгую речь забавной. Но всё смолкло, когда Вик побледнел и шагнул к Палмеру ближе. Он игнорировал Рамону, точно её не было между ними – хотя она была, и это распаляло ещё больше.

– А ты, – тихо сказал Вик, не сводя пристального взгляда с посерьёзневшего Люка, – ты отобрал ещё и её. И я н-никогда этого не забуду.

Он отвернулся, сунул руки в карманы джинсов и медленно обвёл ребят глазами, видя в отсветах костра их улыбающиеся лица. Так улыбаются те, кто принадлежит стае и чувствует за собой её силу. Вику было больно, и он знал, что сделал большую глупость. Но он дружил с Рамоной так долго. Он думал, что в этом жестоком и несправедливом мире она – его лучший друг. Его маленькое личное солнце. И он не мог уйти просто так.

Сутулясь, Виктор Крейн направился было прочь с пустыря, но остановился и внезапно повернулся, посмотрев назад. Рамона перестала улыбаться. Она знала: у Вика есть своя чаша терпения, и только что она переполнилась.

– Ты пойдёшь со мной? – прямо спросил он, пристально глядя на Рамону. Он дал ей последний шанс вновь стать «его».

И хотя она так поступила с ним и заманила сюда, хотя она предпочла ему Люка, предала его, как бы он хотел услышать «да». Какой-то частью себя он ждал, что она одумается, возьмёт его за руку, и они уйдут отсюда вдвоём, потому что здесь ему не место и добром это не кончится. Он бы простил её. Он бы обязательно сделал это! В жизни случается всякое. Она не могла быть такой сволочью, как эти типы, она не могла сама до такого додуматься. Наверняка это всё задумал Палмер, да, он… он ведь каждый раз подтачивал их дружбу и его любовь к ней, он ошивался вокруг Рамоны, пока Вик корпел на подработке или выкладывался на футбольном поле.

А ещё пять лет рука об руку не выкинешь так сразу. И Вик с болезненной надеждой ждал её ответа. Кто-то рассмеялся. Рамона сузила глаза.

– Нет, – презрительно бросила она.

Так звучал голос предательства.

Вик отвернулся, медленно моргнул. Ну и хорошо. Позади него засвистели, но его это вообще не задело. На душе и так было слишком скверно.

И пусть он боялся поворачиваться спиной к целой толпе, но был зол. Злее, чем мог себе представить. Он удалялся прочь от блёклого и кривого, как клякса, пятна фонарного света, сглатывая обиду и стараясь не думать о том, что произошло. Это было так мерзко и так нелепо, что он хотел уйти – и всё. Просто уйти. Просто…

– Говорят, вас не зря зовут редишами[7], – громко бросил Люк.

Виктор Крейн с досадой прикрыл глаза, замедлив шаг и наконец остановившись. Люк Палмер затянулся, взяв почти прогоревшую сигарету у Майка, и швырнул окурок на землю – так далеко, что почти попал в Вика. Тусклая искорка с шипением упала у самых его ботинок.

– Знаешь же почему?

Вик сжал челюсти. Он знал, потому что часто слышал о себе это слово, плохое слово, брошенное вскользь, мимоходом, как о плешивой собаке. Но отвечать Люку не стал. Много чести.

– Редиш – это не только цвет кожи таких ублюдков, как ты, но и в принципе одна интересная штука, связанная с историей, – пояснил Люк, взвесив в руке бутылку с пивом, и небрежно оттолкнул от себя Рамону. Она недовольно поморщилась, но послушно отошла в сторону. Ребята вокруг притихли, вслушались. – Дело было давнее. В то время индейцы жутко обнаглели. За их грабежи, мародёрство и набеги правительство обещало вознаграждение: неплохие деньги за каждого пойманного ублюдка. Они ценились не живьём – попробуй довези их до участка; они хитрые, как дьяволы, отвернись – сбегут или тебя самого прирежут. Потому с них на месте сдирали кожу.

– Прямо живьём? – хмыкнул кто-то из темноты.

– По-всякому. Говорят, у них высокий болевой порог, так что любую боль стерпят, – деликатно уклонился от ответа Люк и с улыбкой прибавил: – Кстати, у нас есть на ком это проверить.

Кругом зароптали.

– Ну залечил.

– Да уж…

– Ерунду порешь, брат, – недобро сказали некоторые ребята.

Но были и те, кто поддержал его, засмеявшись, и Вик совсем не удивился – людям чужды чужие страдания, он только вздрогнул и сжался, когда мимо него пролетела бутылка с пивом, вдребезги расколовшись о землю.

В животе от страха сжался какой-то маленький противный червяк, но Вик постарался не подать виду, что испугался. Тогда кто-то бросил вторую бутылку.

Пиво плеснуло на него, бутылка разбилась ещё ближе – и он шагнул назад и бегло осмотрел ребят. Сколько их выступило ему навстречу? Восемь? Чёрт. Некоторые из них были пьяны, другие – из компании Палмера – ненавидели его.

– Э, пинто![8] – обращаясь к Вику, зачмокали они губами, прямо как лошади. Это оскорбление и значило пятнистую лошадь, такую масть ценили индейцы. – Пинто, пинто, иди сюда. Подойди, пинто, мы тебя не обидим. Мы тебе дадим немного выпить, если будешь хорошим пинто. Мы тебя угостим.

Вик попятился. Он понял, что боится их. Боится их всех. Сердце гулко забилось: он же здесь совсем один. Никто не знает, куда он ушёл вместе с Рамоной. А если и узнает – что дальше? За него некому заступиться.

Третья брошенная бутылка стала сигналом к наступлению.

Люди – странные создания, повинующиеся общим инстинктам и желаниям быть как все, в массе своей подавлять то чужое и инородное, что посмело существовать, нарушая привычную систему. И Вик был тем, кто её нарушал.

За пару секунд, что он мешкал, бутылка попала прямо в него. Вик едва успел прикрыться – она, брошенная с сильным замахом, разбилась. В плече возникла острая боль, и Вик почуял, как по руке течёт кровь.

А дальше пивные бутылки швырнули сразу двое, и никто их не остановил.

Вик припал к земле на колено, сжался и крепко обхватил руками голову. Знал, что не успеет отскочить или убежать. Битое стекло зазвенело по асфальту, пьяная молодёжь гулко шумела. Не все получали удовольствие от этой выходки. Кто-то сразу ушёл, кто-то не стал участвовать в травле, кто-то даже хотел остановить этих восьмерых, впрочем, безуспешно, – однако Рамона была там. Она смотрела на Виктора Крейна неотрывным долгим взглядом. Его одежда и волосы уже были насквозь мокрыми и провоняли дешёвым пивом. Рамона равнодушно глядела и думала, когда их дружба стала такой неважной для неё и как так вышло, что они друг от друга отдалились и он ей стал безразличен – в тот ли момент, как Люк Палмер два месяца назад после вечеринки у себя дома, куда Вику Крену было не попасть, дал ясно понять, что она ему нравится, очень сильно нравится? Или когда мать в сотый раз после очередной ссоры раздражённо крикнула, что от индейского мальчишки одни беды и что она хлебнёт с ним проблем, и Рамона наконец устала получать за него нагоняй? А может, когда ей самой надоел его вечно спокойный, вечно печальный взгляд? Взгляд затравленной собаки, которую пинал кто ни попадя. После того как Люк дал ему хлебнуть воды из бассейна, Вик стал заикаться. Казалось бы, та, прежняя, Рамона его пожалела бы… но эту, уже взрослую, Вик вдруг начал страшно раздражать.

Рамона не могла назвать того дня, когда всё точно решила и согласилась привести Виктора Крейна сюда. Но этот случай должен был стать её пропуском совсем в другую жизнь. Жизнь, где она могла быть вместе с Люком: он ей нравился, он подавал большие надежды.

Улучив миг, когда перестали швырять бутылки, Вик осторожно посмотрел между пальцев – и тут же близ него разбилась новая бутылка. От неожиданности он разжал руку, и осколки брызнули в лицо, а следующая бутылка попала прямо в голову. Его оглушило так, что он опрокинулся ничком и замер, словно мёртвый, на земле.

– Вот чёрт! – воскликнул кто-то. В голосе был испуг. – Он что, помер?!

– Ты с такой силы залепил! Может быть.

– Пойди посмотри!

– Сам иди! А если он труп?!

В тишине было слышно, как ветер треплет языки костра из бочки с мусором… а потом Вик подскочил, и ребята от неожиданности остолбенели. Пошатываясь, не помня себя от боли и обиды, ослеплённый своим страхом, не чувствуя стекающей на лицо крови из разбитой головы, он помчался прочь отсюда, бросив всё: и своих врагов, и Рамону, и проклятый трейлер за спиной.

– И мы его просто так отпустим? – разочарованно спросил Эдди Уиллоу, один из «Пум».

– А сам как думаешь? – усмехнулся Люк, с места пускаясь рысью. – Кто хочет развлечься?..

Вик понял по топоту ног: его преследуют. Он посмотрел через плечо и выругался. Проклятье! Теперь их девять! Бегут, улюлюкают, свистят вслед. Голова раскалывалась, из-под волос на лоб текла полоска крови. Он обернулся снова и разглядел среди бегунов Люка, Эдди, Тейлора, Майкла… последний был не слишком трезв, но это не мешало ему быстро двигаться.

Вик понял, что зря разглядывал их, когда споткнулся о лежащую на земле балку и боком полетел по склону неглубокого строительного котлована, кувыркаясь и переворачиваясь на земле. Наконец, он упал в самом низу, подняв тучу пыли: всё тело болело, проволочившись по жёсткой почве и камням. Теперь весь он был в синяках, порезах и ссадинах. Откуда-то сверху, кажется, очень далеко от него, послышался рой чужих голосов. Вик раскашлялся и, едва приподнявшись на локтях, дрожащей рукой ощупал себя, чтобы понять, всё ли в порядке. На миг его лицо накрыла тень. Он поднял взгляд и оторопел. Ему почудилось, это была тень огромной паучьей лапы, как душное напоминание ночного кошмара, который он всё никак не мог запомнить, но видел почти каждую ночь – паутина, в которой он бьётся, стараясь спастись, но всё без толку… Вик встряхнулся, и всё пропало. То была тень строительного крана.

В некоторых местах из вывороченной строительными ковшами земли торчала арматура: жутко повезло, что он не упал на неё, иначе – конец. Но от мыслей о везении Вика отвлекли:

– Эй, маскот!

Он застонал. Маскот – спортивный термин, символ и талисман команды, но когда так говорят об индейце, все знают, что имеют в виду нечто бесполезное, лишнее и ненужное. Короче говоря, пушечное мясо. Так его звали на каждой чёртовой тренировке, на подработке, на школьном дворе. Всюду. Он ненавидел до глубины души эту кличку.

– Маскот! Эй! – Люк стоял наверху котлована и махал рукой. – Крейн! Ты, ворона задохлая, оставайся там, сейчас мы к тебе спустимся… только никуда не убегай!

Ребята расхохотались. В темноте их голоса звучали особенно жутко, отдаваясь эхом от стен котлована. Вик утёр порванным рукавом куртки кровь со лба и, тяжело дыша, посмотрел на компанию. Парни искали способ спуститься по сыплющейся земле не кувырком, как Вик. Они смеялись и улыбались, они шутили и улюлюкали. Их улыбки были хищными и злыми. И Вик понял, что его непременно поймают и тогда не пощадят и не отпустят. Его идут бить, и бить будут больно и долго.

Бедро и плечо сильно болели. Он покачнулся, подошёл к склону и задрал подбородок вверх: ему по этой круче так быстро не забраться. Вик растерянно опустил руки. Его охватили слабость и дрожь, и он вспомнил, как ребята из команды по футболу в прошлом году налегли на него со всех сторон, чтобы он погрузился в бассейне под воду, с головой погрузился – и начал тонуть. Они держали его силой, даже когда он закричал там, в ядовито фильтрованном голубом безмолвии, и из его рта вырвались крупные пузыри.

– Смотри! Он боится. Ему страшно! – вопили они прямо сейчас, но Вику казалось, что они говорили всё то же в день, когда его топили.

– Да не бойся, пинто, мы просто немного поиграем с тобой!

– Не убегай, костяной томагавк!

Что-то заставило Вика снова посмотреть вверх, но теперь – на огромное двадцатичетырёхэтажное здание, ещё не сданное строителями, с краном, где стрелка отходила ко второму недостроенному корпусу. Тогда в его голову и пришла опасная мысль. Другого варианта всё равно не было. Он побежал к невысокому ограждению, перекрывающему вход внутрь, и, подпрыгнув, ловко уцепился за край стального забора, перемахнув через него. Правда, с забора он слетел уже кубарем, потому что оступился.

– Краснокожий! Погоди, ты куда так улепётываешь!

– Стой, трус!

Их было девять на одного, и Вик плевать хотел на их издёвки. Он бежал, потому что очень боялся боли и хотел жить. Вход был заперт, но дверь показалась ему хлипкой. Вик решительно взлетел по ступенькам и с силой ударился плечом в единственную преграду к спасению… И вынес дверь.

БАМ! – она слетела с петель. Вик прыгнул через ворох чёрных проводов, скупо выдохнул, щадя дыхание и горевшие лёгкие, и буквально взлетел на пролёт второго этажа, чувствуя, что ребята уже перелезли через ограждение. Они были очень близко.

Ещё несколько секунд – шум их голосов и топот ног гулко раздались в пустом строящемся здании. Местные говорили, что власть имущие в Скарборо отмыли на нём кучу денег. Вику всегда было на это плевать, а сейчас – подавно. Он пробежал по пустому коридору, подёргал одну из многочисленных дверей, но она была заперта. Он в отчаянии продолжил дёргать ручки в поисках места, где спрятаться, но в коридоре всё было как на ладони. Голоса становились громче. Тогда он выбежал на лестничный пролёт и помчался ещё выше.

Вдруг в окна полыхнула такая яркая молния, что на миг стало светло как днём, а затем дом содрогнулся до основания от гулкого раската грома. Вик испуганно вздрогнул и посмотрел вниз. На него в ответ взглянули искажённые бешенством лица, которые он посчитал пугающе одинаковыми, почти нечеловеческими:

– Ау-у-у-у-у! Улепётываешь, сучий сын?

– Спускайся, маскот! Потолкуем!

– Вот он!

Его охватил страх загнанного животного. Боль в висках отдавалась пульсацией, а сердце стучало с такой силой, что запросто могло выпрыгнуть из груди. Вик летел вверх, вверх, вверх, не разбирая дороги. Преследователи гомонили и торопились. Люк был в числе первых, как и Майк.

Задыхаясь, Вик остановился на восемнадцатом этаже и упал на перила грудью, устало глядя через один лестничный пролёт вниз на Майка. Тот оскалился. Стала видна чёрная щербинка между передними зубами. Майк сплюнул на пол:

– Ты заколебал драпать. Я думал, будешь как нормальный парень драться с нами, но нет – ты трус и ничтожество. Ты такой, да?

Не в характере Вика было убегать. Он покачал головой, отчаянно глядя на Майка, будто умолял его: «Прошу, оставь меня в покое. Одумайся». Весь этот год, особенно как Крейн из заморыша вырос, превратившись в крепкого парня, его жизнь была адом. В школе его колотили не переставая. Он знал, что ему никто не поможет, и пытался терпеть, потому что драться с ними всеми один уже не мог – и не очень-то умел.

Что он сделал бы им? И что сделает против девятерых?! Его сил не хватит, как бы ни хотелось размозжить им головы о камни, чтобы они больше никогда его не преследовали. Не двигались. Сдохли, мать вашу, сгинули! Все они!

Скрипнув от досады зубами, он поплёлся ещё выше, отчаянно стремясь к конечной точке, но не представляя, что будет делать дальше. Он шёл как сомнамбула. Первый всплеск адреналина прошёл, и стало хуже. Ему разбили голову, и он, задыхаясь, подумал, что грудь уже не выдерживает таких надрывных ударов сердца. Рана на виске пульсировала, она казалась живой и тёплой.

Оказавшись на двадцать четвёртом недостроенном этаже, Вик посмотрел в огромный разлом в стене – там бушевала буря. Молния расчертила небо: сначала хлестнула одна, затем другая и третья, похожие на серебряные трещины, расколовшие чёрные тучи. Гром рокотал, и лил дождь, ровный как стена. Вик в панике посмотрел на зияющую дыру вместо окна и строительный кран, примкнувший к зданию. Стрелка протянулась между двумя корпусами и, озаряемая молнией, вся блестела от дождя и стонала от порывов ветра.

И за спиной даже в этой какофонии Вик услышал резкий звук взводимого курка. Он медленно сглотнул, поднимая руки на уровень груди.

– Обернись, – грубо сказал Люк.

На лице его было выражение торжества: наконец-то он прищучил эту индейскую скотину. Наконец-то загнал его в угол. Как же этот ублюдок его бесил. Вик медленно повернулся и увидел, что Майк целится в него из травматического пистолета.

– Хватит уже бегать, маскот.

– Теперь ему некуда бежать, – глумливо заметил Эдди. – Разве что из окна прыгнуть. И сплясать нам перед этим.

– А что, это мысль! – откликнулся Майк.

Без сомнений, он был пьян; возможно, даже более пьян, чем остальные незнакомцы. Трезвой там была только компания Палмера. Лицо Вика лоснилось от пота и крови. Он сглотнул ком в горле, глядя на то, как Майк мотнул чёрным дулом:

– Эй, рэднек. Покажи, как ты умеешь плясать.

Остальные пытались отдышаться после гонки за чёртовым Крейном – а быстрый он! – или улыбались, опьянённые не только алкоголем, но и охотой. Всё это было для них игрой без последствий, где нужно поймать и выпустить внутреннего зверя на одного маленького мерзкого индейца, которого ненавидели их родители и почему-то ненавидели они сами. Потом грянул выстрел, и двое ребят отшатнулись назад, мигом протрезвев.

Пистолет стрелял резиновыми пулями, и одна такая больно впилась Вику в ногу, когда он замешкался. Он громко закричал и согнулся пополам, схватившись за ляжку. Дружки Палмера рассмеялись, за ними неловко потянулись остальные. Захохотав, Майк прищурился и прицелился, а потом опять спустил курок.

Он палил по ногам, и Вик, хотя ногу страшно жгло и он почти её не чувствовал, смешно высоко подскочил, как Хитрый Койот из мультиков Луни Тьюнс: другого выхода всё равно не было. Он почти ничего не видел: перед глазами плыли мушки, разбитая голова была залита кровью. В волосах блестели бутылочные осколки. Майк выстрелил ему под подошвы ботинок. Вик снова подпрыгнул и вскрикнул от страха, а потом отступил к самому краю этажа, туда, где спину ему вылизывал ветер, а внизу дышала тёмными объятиями пропасть. Но даже это его не пугало так сильно, как безжалостные люди напротив.

– А теперь повыше возьми, – сказал Люк, и Майк хмуро взглянул на него. – Чего ты пялишься? Их же кастрировали в восьмидесятые. По программе принудительной стерилизации… Жаль, что твой папаша под неё не попал, слышишь, Крейн?

– Нет, это уже слишком, – поморщился Тейлор.

– Не слишком! – вмешался Люк. – Да эта обезьяна спит и видит, как бы засадить свою штучку моей девчонке, Тей! Ты думаешь, мне это нравится?

– Я так не думаю, – твёрдо сказал тот. – Но…

– Значит, мы позволим маскотам трахать наших женщин, да? Жить в нашем городе? Ходить с нами в одну школу, а потом на одну работу? Хочешь, чтоб он потом наплодил такую же шваль? Меня это всё достало. Он наглый грязный засранец. Он почти животное. Хуже, чем животное.

– Да, это так, но…

– Погоди ты со своим «но». У меня есть пушка покруче. Погляди.

Люк сунул руку в карман джинсовой куртки, и оттуда показалась воронёная сталь. Вик медленно поднял на Люка Палмера глаза. С брови на пол капнула натёкшая кровь. Другая капля попала на ботинок. Вик сощурился, зная, что Люк уговорит Майка выстрелить, и после этой ночи он, Виктор Крейн, позавидует вздёрнувшемуся Чезу Наварро.

– Отстрели ему всё к хренам собачьим, Майки, – сказал Люк. – Не твоими резиновыми пульками, а вот этим.

Майкл сглотнул, не решаясь взять пистолет, но не в силах отвести от него взгляд, совсем как зачарованный. Вик сжал руки в кулаки; в голове его всё звенело, и он понимал: Люк Палмер провел между ними черту невозврата.

Их голоса донеслись до него как сквозь вату. Все его чувства обострились. По спине пробежали мурашки. И боли – что в ноге, что в голове – он теперь совсем не чувствовал.

У каждого человека есть свой предел. Каждому дана мера терпения, и, кажется, к тому моменту он свою исчерпал.

Дождь хлестал так, что с куртки и волос текла вода. Молнии полосовали небо, гром сотрясал воздух. На сердце у Вика тоже было неспокойно, и вдруг он почувствовал: эта буря была не просто так ему ниспослана.

Воздух напитался озоном, горечью асфальта и свежестью, пахнущей сыростью и холодной водой. Майк медлил, занеся руку над пистолетом.

– Возьми пушку, – хладнокровно приказал Люк Палмер.

Вик спокойно сморгнул с века дорожку собственной крови, сосредоточившись на падении дождевых капель, доносимых порывами ветра и кажущихся серебряными брызгами; на стоне хрупких стен, качаемых ураганом; и на скрипе стрелы…

И тогда он вспомнил.

Было у него одно преимущество: то, что отличало его от белых. Всё это время он не признавал в себе того, кем родился. Он всегда говорил о себе так тихо, что едва слышал собственный голос. Глядясь в зеркало каждый чёртов день, он мечтал срезать эту смуглую кожу и эти длинные волосы. Он был бы рад скальпировать себя, снять свою шкурку и надеть другую. Ту, в которой жить будет попроще.

Но пришло время всё изменить.

Майк взял пистолет у Люка и нацелил его на Виктора Крейна. Люк улыбнулся, медленно кивая ему. «Давай, – молча подначил он этими кивками и отступил назад. – Сделай это. Сделай – потому что краснокожий ублюдок этого заслуживает».

В тот момент Вик, сталкивавшийся с ненавистью и небрежением целую жизнь, вдруг понял, как выглядит нечеловеческая жестокость.

– Бам, – прищурившись, сказал охваченный чувством непререкаемой власти над чужой судьбой Майкл и спустил курок.

Ещё одна пуля взвизгнула и отрикошетила от стены чуть левее Крейна. Эта пуля была не резиновой, что привело в восторг всех, кто его травил и гнал, как зверя. Но Виктор Крейн больше не прыгал, не увертывался, не плясал. Он лишь холодно посмотрел на Майка, Эдди, Люка и других, на все эти радостные, озарённые азартом лица, до которых ещё не дошло, что они хотели натворить.

И, развернувшись, он коротко разбежался и прыгнул прямо на кран. Обошёл кабину по внешнему краю, по узкому откосу шириной меньше чем полстопы, с такой лёгкостью и быстротой, что кто-то выкрикнул вслед:

– Мать твою!

– Ничего себе…

Люк скрипнул зубами и выхватил у оцепеневшего Майка пистолет. Он подскочил к краю пропасти и дважды выстрелил по убегающей в дождь фигуре. Ему не повезло. Промазал! Косой дождь прикрывал Вика Крейна, ветер заслонял его ливневой пеленой. Вик не бежал: летел, не боясь сорваться. Он знал, что гонка продолжилась. Только теперь это гонка не на жизнь, а на смерть.

И тогда Майк подался следом. Он часто лазал по заброшкам и был неплохо подготовлен физически, так что перескочил кабину, пусть не так легко, как Вик, но умело, и помчался за ним. Он достал из кармана куртки простой складной нож с чёрной рукояткой.

Вслед ему кричали: «Не надо, остановись, вернись, ты сорвёшься…», но он не слушал. Его обуяли азарт и гнев. Он гнался за призраком, в которого превратился несущийся по стреле индейский парень, набравший внушительную скорость, и предвкушал, как схватит его за плещущую по спине косу и обреет, изобьёт, сделает из его лица кровавую кашу, размозжит ему голову, раздавит яйца, превратит нос в осколок посреди физиономии. А потом сможет утолить нечеловеческую ярость внутри себя. Что будет после, Майк даже не думал.

Им овладел свирепый инстинкт охотника.

Они летели по качающейся мокрой и скользкой стреле, не боясь сорваться. Вик был уверен в том, что делает. Его охватило странное чувство: будто когда-то он уже бежал так, только не здесь, не в этом месте, не в этом времени. За его плечами тоже выл ветер и били молнии. Он услышал, как Майк закричал, пытаясь заглушить дождь:

– Когда догоню, сволочь, – зарежу!

Но двигался Вик не как до этого, на стройке. Что-то придало ему сил. Бег стал техничным и ровным. Он заметно ускорился, и, разогнавшись по сужающейся стреле, где места в ширину хватало только для одной ступни, посмотрел вниз и не дрогнул от страха. Он знал, что сегодня не сорвётся.

И, разбежавшись, Вик на вдохе затаил дыхание и оторвался от стрелы. Он прыгнул так сильно, как мог, оттолкнувшись ногой от края, и только спустя секунду запоздало понял, что летит…

Пропасть накрыла его своими объятиями. За спиной раздался нечеловечески страшный крик, но Виктор Крейн не испугался. Его ничто больше не пугало с того самого дня.

Время, казалось, растянулось и замерло. Дождь летел в лицо, и Вик почувствовал невероятную лёгкость в самой глубине груди, там, где глубоко и ровно билось его сердце. Даже если бы он упал, он был бы всё равно счастлив.

В той пропасти было не меньше семнадцати футов в длину и около ста тридцати в высоту. Вик видел перед собой обрывистый балкон строящегося дома, ещё ничем не огороженный, и ударился о него грудью. Удар был жёстким. Воздух вытравило из лёгких, Вик громко застонал и заскользил пальцами по скользким от дождя кирпичам… но что-то подсказало ему, что нужно не только цепляться пальцами, но извиваться всем телом и ползти выше, подтягиваясь дюйм за дюймом.

Виктор Крейн – маскот Вик, чёртов рэднек и красный дьявол, заика-Вик и ублюдок – прыгнул со стрелы крана на дом. Он схватился за торчащую из пола арматуру и едва вполз на безопасную площадку, тяжело дыша и скользя глазами по стреле и вокруг себя. А где Майк?..

Медленно, точно начиная понимать, Вик поднялся и встал на самый край. Он выпрямился и опустил взгляд. Далеко внизу, на изломе, неестественно вывернув руку и ногу и угодив на несколько острых арматур, лежал его преследователь.

Притихшие загонщики на соседнем доме смолкли, затравленно глядя на своего разбившегося товарища, проткнутого металлическими штырями. Смерть прошла по касательной и не задела больше никого… пока что. Но теперь все они посматривали и на Вика с омерзением, ненавистью и… страхом.

Вик Крейн своей вины не чувствовал.

Он поднял спокойный, холодный взгляд от тела, пронзённого арматурой, словно копьями, и молча усмехнулся, глядя в лица тех, кто его травил. Он с наслаждением заметил даже через такое расстояние, что все они, и даже Палмер, отпрянули от края, и тогда распрямил плечи, хотя всё тело страшно ломило от боли. Блеснувшая молния озарила его высокую фигуру. Он подставил лицо дождю и улыбнулся.

С этой минуты он понял, кем был.

Он был избит и вымотан. Впереди его ждало полицейское разбирательство, и он ещё не знал, что весь остаток этого года проведёт в исправительной школе для трудных подростков, потому что гибель Майкла Уолша признали несчастным случаем и смертью, случившейся по неосторожности, но тем не менее косвенно виновным обозначили его, Виктора Крейна. Он не знал, что в той школе его начнут лупить так жестоко, что он будет мочиться кровью. Не знал, что научится драться отчаянно, по-уличному, с бешенством дикой кошки. Не знал, что словами можно не ранить, а убить, а безразличием – размазать по стенке. Но ни разу больше никому Виктор Крейн не плакался и не доверял, и, вернувшись в Скарборо, прошёл мимо Рамоны, точно её не существовало в его жизни. Именно там, вдали от дома, понял, что грубые, нелюдимые, асоциальные ребята, попавшие в исправительную школу, на самом деле были такими же, как он. Многим из них точно так же однажды не повезло. Первому же скарборскому задире Вик отбил всякую охоту приставать к себе. Он врезал так, что к нему ещё месяц боялись подойти, а если били, только сколотившись в группу – и то с опаской. Мало кому хотелось лечь на больничную койку с сотрясением мозга, которое Вик гарантированно устраивал своим обидчикам.

Вик не знал, что жизнь покатилась ещё быстрее под откос в ту самую минуту, когда ветер рвал его одежду и волосы. Но барахтаться было хуже, чем тонуть – и той ночью он молча развернулся и ушёл прочь, растворившись в темноте недостроенной высотки.

* * *

– Убит мужчина. Белый. Тридцать восемь лет. Рост – шесть футов два дюйма. При нём найдена карнавальная белая маска и два охотничьих ножа «Кершоу 7100»: и на том и на другом – следы крови. Их отправили в лабораторию на экспертизу. Убитый подвешен на цепи к крюку люстры, предположительная причина смерти – перелом шейного отдела позвоночника. При нём – документы на имя Чарльза Колчака и полицейский жетон штата Мэн, город Скарборо. Господи Иисусе…

Гостиницу оцепили, натянули чёрно-жёлтые ленты. Патрульный, проговорив всё это в рацию, вытер губы тыльной стороной ладони, а затем прошёл от машины обратно в дом и, встав рядом с напарником, внимательно посмотрел на покойника. Внушительной комплекции, мускулистый, с узким лицом, кажущимся хищным даже после смерти, этот Чарльз Колчак определённо не казался просто жертвой.

– Ты представляешь себе, какой силы должен быть человек, который вздёрнул его тушу на балке под потолком? – задумчиво спросил патрульный.

Офицер оторвал взгляд от документов и мрачно добавил:

– Лучше спроси, что Колчак забыл в Санфорде с оружием и маской. Она подходит по описанию под того паршивца, которого ищет Палмер. Как его там…

– Крик. Салли из скарборского отделения говорил, этот ублюдок называл себя так. Палмер, конечно, всё отрицает.

– Да, чёрт бы его побрал.

Они вышли из номера, спустились по лестнице и через холл оказались на улице. За жёлтой лентой стояла машина – некстати заблокированная фургоном службы доставки «Федекс» и мопедом здешней пиццерии.

– Да уж, – поёжился офицер. – В этом деле предстоит разобраться, только вряд ли дело заведут. На Крика не завели же.

– Откуда имя-то узнали?

Напарники переглянулись. После увиденного очень хотелось закурить, но на службе не полагалось.

– Он написал его кровью на телах тех сосунков, которых первыми завалил. Хотел, чтоб о нём заговорили, паскуда. Думал, наверное, стать суперзвездой. А шериф ему всю радость обломал. Надеюсь, у нас будет здесь тихо и этот говнюк не добавит работы.

– А что, если он и есть тот скарборский убийца? – патрульный кивнул себе за спину, в сторону висельника, возле которого трудилась оперативная группа. – Допустим, он сбежал из города, а его нашли и вздёрнули свои же. Там много чего творится… – он поёжился. – Кто его знает, может, продался кому-то другому. Вся эта хрень из-за денег. Или из-за очень больших денег.

– Всё может быть. Если хочешь знать моё мнение, так оно и было, и вряд ли эта гнида работала одна. Не зря их шериф лютует: не хочет, чтоб правда выползла наружу. Когда среди его парней завелась такая гнида, он это мог приказать и всё сделал правильно, даже если… – Офицер понизил голос и не договорил то, что и так было ясно: «Даже если копы его и прикончили». – Иначе было бы плохо абсолютно всем. Сам подумай: что скажет общественность? Полицейский слетел с катушек и убивает простых горожан. А может, ему кто заплатил и он убирает свидетелей. В городишках вроде Скарборо это может привести к очень… нехорошим последствиям.

– Несомненно.

– Ты же знаешь, какие деньги там отмывали? – понизил голос офицер. – Говорят, бандиты из Бангора с ними даже не поделили что-то.

– Кто знает, может, это сделали и они. Когда ты продаёшься, случается всякое, знаешь ли, и я предпочитаю в это дело не лезть.

– Вот-вот.

Это были, конечно, только догадки. Запрос из Санфорда в полицейский участок Скарборо был отправлен спустя два часа после обнаружения тела. Он был сделан приватно, без огласки, но слухи поползли уже наутро. И в Скарборо начали говорить, втайне и шёпотом, что убийцу по прозвищу Крик – которого шериф так тщательно скрывал от догадывавшихся обо всём жителей – видели в Санфорде и, кажется, нашли.

Мёртвым.

Глава вторая. Вечеринка на пляже

Но я не верила, что он был мёртв. По городу расползались слухи, а мне до них – никакого дела. В жизни появилось много странностей, начиная с того сна, оказавшимся настоящим настолько, что наутро, убирая вместе с матерью вороньи трупы в чёрный пакет и ужасаясь их количеству, я подумала – как хорошо, что в том кошмаре он был со мной рядом.

Нет, он не мог погибнуть в каком-то Санфорде, тривиально пойманным в петлю. Сплетники шептались: повесили копа. Копа с маской убийцы в кармане пальто. Никто из них, вероятно, кроме полицейских, которые знали явно больше, чем говорили открыто, не догадывался, что Крик не просто психопатичен: он мстителен, и это происшествие – его рук дело. От собственных мыслей было странно и страшно, но я чувствовала, что он жив. Я не хотела, чтобы его нашли, и не хотела, чтобы убили, хотя и понимала: если это случится, правосудие свершится молча, никто не откроет газетчикам и горожанам правду. Как говорит наша доблестная полиция? «Никакого убийцы нет: нужно свести все факты в одно общее дело, чтобы объявить, что в Скарборо появился свой маньяк, а мы такими сведениями не обладаем – это вам не голливудский фильм и не „Ганнибал“, ребята».

Так я размышляла, пока ехала в автобусе в городскую больницу. Я ненавидела больницы. Боялась их настолько, что от одной мысли о них дрожали руки, а во рту всё пересыхало – но желание увидеть Вика Крейна было сильнее страха.

Тем ноябрьским днём, за час до этого, я бросила в рюкзак плитку шоколада для медсестры, которая всегда была очень добра к Вику, и быстро выбежала из дома, пока меня не хватились. Настроение было приподнятым, потому что уже завтра его должны выписать. Я целый месяц ждала, когда с него снимут повязки и отпустят.

В те дни моя жизнь не казалась легче, но стала приятнее прежнего. В школе меня часто обсуждали за спиной. Дафна говорила, слухи ходили о разном, и то были нехорошие слухи. Я старалась осторожничать, но, верно, недостаточно… так что в один из дней мисс Бишоп забрала у меня пропуск с письменным разрешением на посещение больницы, с сочувствием сказав, что директор лично попросил об этом. Другой пропуск мне помогла раздобыть Аделаида Каллиген, но в городе уже шептались, что Виктор Крейн, школьный уборщик и нищий индеец из трейлера, за мной ухлёстывает. Пока эти сплетни не дошли до матери, однако я знала, что однажды это случится и мне будет очень худо, а пока пользовалась моментом и старалась не думать о последствиях.

У меня и без них было полно других тревог.

Несколько раз в палату приходили ребята из лагеря: «красные» несли Вику сладости, фрукты и книжки, но он как-то попросил взять небольшой деревянный брусок и перочинный нож: мы пронесли их втайне. С тех пор Вик любил неторопливо резать по дереву в свободное время. Лицо его в такие минуты было добродушным и умиротворённым, и я любила наблюдать за ним в окно палаты. Стоило зайти, как он откладывал свою работу в сторону. Мы проводили всё отпущенное нам время за разговорами. Вик много спрашивал и мало рассказывал о себе. Ему было интересно, как я жила в Чикаго и как живу здесь. Какие у меня отношения с матерью и сестрой. Скучаю ли я по старому дому. Чем хочу заняться после школы. Мы говорили, говорили и говорили. В какой-то момент я поняла, что речь идет только обо мне, но он морщился: «Чикала[9], я п-просто школьный уборщик, что именно т-ты хочешь знать? „Ваниш“ или „Мистер Проппер?“» – отшучивался, конечно, но меня это не останавливало. Я хотела знать о нём всё, однако он был немногословен.

От системы его отключили две недели назад. Он пришёл в норму поразительно быстро. Доктора удивлялись, что у Вика невероятно выносливый организм. Он шутил, что натренировал себя ежедневной уборкой в школе: я могла только молиться и радоваться за него – что оставалось? Так проходил день за днём; ночи я коротала в страхе, потому что Крик может наведаться к Виктору Крейну в больницу и довести до конца то, что не довёл кто-то куда менее упорный и профессиональный, чем он, но было слишком поздно. Даже пожелай я оттолкнуть Вика, он сам не дал бы мне этого сделать. Я первый раз ощутила себя настолько беспомощной, что впервые жила без плана, одним моментом, боясь даже заглядывать в будущее.

Стоял удивительно тёплый солнечный ноябрь. Я оставила куртку в гардеробе и накинула на плечи халат. Затем прошла по коридору к палате и совсем не удивилась, когда увидела там Аделаиду. Она, нахохлившись, сидела в кресле и что-то строго выговаривала внуку, пока тот спокойно дожидался перевязки. Голубая больничная рубашка была сверху расстёгнута, обнажая смуглую гладкую грудь и длинную сильную шею. В его вену на руке был вставлен катетер, подсоединённый к капельнице: Вика до сих прокапывали лекарствами. Оба повернулись, когда я открыла дверь. При виде меня Вик с облегчением выдохнул.

– Наконец-то моя девочка пришла! – провозгласила Аделаида. – Образумь же этого глупца!

– П-привет, Лесли, – сдержанно поздоровался Вик.

– Добрый день, Аделаида, – я подошла к ней и мягко обняла за плечи, метнув на Вика короткий взгляд. Он лишь закатил глаза. Аделаида похлопала меня по руке и тепло обняла в ответ. – Как себя чувствуете?

– Он сведёт меня в могилу! – возмутилась она.

– Она хочет м-моей смерти, – заявил Вик.

Я присела на краешек стула возле его койки и терпеливо стала ждать, пока оба выговорятся. Начала Аделаида Каллиген:

– Предположим, моё желание отпраздновать твой день рождения вполне законное, учитывая, что недавно ты едва не помер. Если не думаешь о себе, подумай хотя бы обо мне. Это, в конце концов, мой последний праздник, а ты эгоист и не хочешь уступить бабушке.

– Что за г-глупости? – проворчал Вик. – Ты п-проживёшь ещё сто лет и повидаешь п-правнуков.

Я промолчала, хорошо зная, что он лжёт ей в лицо. Иногда ложь бывает во спасение, но это явно не тот случай.

– Да от вас двоих дождёшься, – фыркнула она. Вик вскинул брови. Я с улыбкой посмотрела на него. – Что ты корчишь мне рожи, Шикоба? В вашем возрасте мы с твоим дедушкой не вели себя как два старика, оставь нас наедине.

– Так м-мы сейчас и не н-наедине, ба, – парировал Вик.

– А моё мнение кто-нибудь хочет услышать? – подала я голос.

– Бабушка не хочет ничьего мнения! Бабушка хочет праздника! – Аделаида стукнула тростью об пол и нахмурилась. – Но, видимо, о нём думаю только я одна. Пожалуй, ты прав. Пойду, не буду мешать молодёжи.

– Д-да какая из меня м-молодёжь!

Вик цокнул языком и попробовал встать, но Аделаида смерила его взглядом, и он остался на месте. Она выпрямилась, приняв вид оскорблённой добродетели:

– Но ты, мой милый, знай: у тебя жестокое сердце, раз не хочешь напоследок порадовать человека, который тебя воспитал как собственного сына.

Вик громко расхохотался, наблюдая за тем, как Аделаида, поджав губы, медленно пошла к двери. Видя, что манипуляция не удалась, старая индианка совсем разобиделась и больше к нему не повернулась.

– Ба… – он перестал смеяться и кашлянул в кулак, подавляя улыбку. – Б-ба, серьёзно, ну, н-не драматизируй.

Она с гордым видом вышла из палаты. Я укоризненно посмотрела на Вика, и он вздохнул:

– И ты мной н-недовольна, чикала.

Я потянулась к нему и щёлкнула по носу с заметной горбинкой:

– Почему же, довольна. Просто не вижу ничего страшного в желании Аделаиды отпраздновать твой день рождения.

– Он уже давно п-прошёл. – Вик притянул меня за запястье. – И я ни-никогда не праздную.

– Почему?

Он тепло усмехнулся, откинув голову на подушку.

– Не праздную, и всё. Не раздумывай над этим. Я не расстроен, что п-провёл тот день в больнице. П-под наркозом выспался лет на двадцать вперёд.

– Но Аделаида расстроена не только из-за этого. – Я села на край постели и положила щёку ему на плечо, а руку – на живот, устраиваясь удобнее в его объятиях. – Может, расскажешь почему?

– Ну… – он забавно поморщился. – Обычная история, не б-бери в голову.

– И всё же?

– Ей не нравится, что я так живу.

– В каком смысле – «так»?

Он задумался, помолчал немного. Потом неохотно ответил:

– Во всех смыслах. Паршиво, как она говорит. Она н-настаивала, чтобы я уехал в Бангор, когда только вернулся из армии. Там мне п-предлагали хорошую работу.

– Правда? И кем бы ты был?

– Ну…

Он со вздохом взял мою ладонь в свою. На сердце стало тревожно и тепло, когда я увидела их разницу в размерах. На фоне натруженной мужской руки моя казалась почти кукольной, какой-то ненастоящей. Вик ласково погладил мои пальцы.

– Предлагали заработок в одном местечке, может, слышала – «Энтити Корп». В службе безопасности.

Я покачала головой. Нет, не знала о таком.

– Там недурные условия, – продолжил Вик. – Нормальная зарплата, п-приличный соцпакет. Специалист вроде меня был бы н-нарасхват, особенно п-после службы. Но Адсила осталась бы совсем одна, – он опустил глаза. – К тому времени она была серьёзно больна. Мне не хотелось её п-покидать, а нанять сиделку оказалось дорогим удовольствием. Да и она бы отказалась от неё.

– Но ты мог бы заработать там и оплатить услуги здесь.

– Это с-случилось бы не сразу, – помедлив, сказал Вик. – И я не м-мог бросить её. Не хотел, чтобы она оставалась без меня. П-понимаешь? Принял решение.

– А забрать Аделаиду с собой?

– Здесь её земля. – Он явно осторожничал. – Она бы н-никогда отсюда не уехала. Из всех, к-кто жил здесь раньше, остались только мы с ней. Остальных не стало. А если и мы уедем, местные б-быстро приберут Мусхед и землю к рукам.

– Разве это так важно, – усомнилась я. – Земля. Вы могли бы продать её. Выручили бы много денег.

– Продать, – горько сказал Вик и покачал головой. – Чикала. Когда-то наш н-народ умирал за землю, а ты говоришь – продать. Аделаида никогда на это не пойдёт. И я знаю, что не смогу п-покинуть это место потом так же, как она. Я теперь п-привязан к нему. Понимаешь почему?

Я задумчиво кивнула, осмысливая всё, что удерживало Вика здесь, в Скарборо, и постаралась не хмуриться, когда он положил ладонь на мой затылок и поцеловал в лоб:

– Моя ты п-понимающая умница.

Тут в дверь постучали.

– Чёрт.

Вик выпрямился и выпустил меня из рук, а я тут же подошла к сумке, оставленной на стуле, и нарочно зашуршала упаковкой сухофруктов, которую принесла с собой. Мы сделали наш обычный вид «как-ни-в-чем-не-бывало», хотя понимали, что люди многое видят даже за закрытыми дверьми. Но затем в палату заглянули, и у Вика потемнело лицо. Я протянула ему передачку. На руке, что брала у меня пакет, выступили под кожей вены. Вик не сводил с двери глаз, и я тоже обернулась.

– Доброго вам дня, мистер Крейн, – поздоровался высокий мужчина со светлым ёжиком на голове и загорелым, обветренным лицом.

Тонкие губы у него были изрезаны морщинами, но зелёные, удивительно яркие глаза казались очень молодыми: они были глазами хищника – пронзительными, с цепким взглядом. Под халатом я заметила полицейскую форму и металлическую звезду на груди. Так я впервые встретилась с шерифом Скарборо Эриком Палмером лицом к лицу.

Его напарника я узнала сразу. Кареглазый брюнет, волчий взгляд: депьюти[10] Стивенс. Он сделал несколько шагов по палате, сунув руки в карманы халата. Невзначай заглянул тут и там. Мельком посмотрел на меня.

– Здравствуй, Лесли, – произнес он с лёгкой усмешкой. – Как мама? Сестра? Хорошо тогда повеселилась на вечеринке?

Виктор посмотрел на него, и смуглое лицо его стало похожим на холодную, непроницаемую маску. Я повесила на плечо сумку и тихо ответила:

– Всё в порядке.

– Вот и славно, что в порядке. Лесли, – депьюти остановился у окна и взглянул между наполовину опущенных жалюзи, – скажи, ты здесь уже закончила… по школьным делам?

Шериф молчал, но пристально наблюдал за нами.

– Да. Конечно. – Я неуверенно взглянула на Вика.

Он кивнул.

– Спасибо, Лесли. Передавай ребятам большой привет. И спасибо им… за всё. Скоро увидимся в школе.

– Да, Лесли Клайд. Будь добра, оставь нас наедине, – попросил шериф. – Нам нужно кое о чём потолковать с мистером Крейном.

У меня было противное чувство, что он всё знает, обо всём догадывается. Буквально видит, мать его, своими глазами-сканерами сквозь стены.

– Что ж, – спокойно сказал Вик. – Д-давайте потолкуем, шериф П-палмер.

В глазах его был непривычный, недобрый холод. Он сжал челюсти, сел выше на койке и выпрямился. Копы подошли вплотную. Вик нарочно перевёл взгляд на больничный плед, всем видом дав понять: он занял глухую оборону. Предчувствуя новые проблемы, я вышла из палаты и, с нарочитым щелчком закрыв дверь, оказалась в пустом коридоре одна.

Но чёрта с два ушла оттуда.

Я осмотрелась. Никого вокруг. Затем прижалась к полотну близ скважины ухом. Это была обычная дешёвая дверь, почти картонная, но шериф говорил очень тихо, и сначала я могла уловить лишь отдельные фразы:

– Когда пришло время платить… это не было случайностью… лагерь проверили службы… Все помнят тот год…

Вик резко спросил:

– Вы всех п-потерпевших так допрашиваете?

– Вы – не все, мистер Крейн.

– О, спасибо. Чем же я за-заслужил такое в-внимание?

Потом они опять заговорили тише. Я вслушивалась, но тщетно: слов было не разобрать. Наконец послышался тихий смешок, и шериф сказал:

– Стивенс, вы слышали? Это смешно, Крейн. Если ты продолжишь гнуть свою линию, я найду, на что надавить. Например, уточню твоё алиби на момент убийства мистера Пайка, вашего школьного коллеги.

– Оно у меня есть, – холодно ответил Вик. – Вы его знаете, и я его знаю. Я работал в п-полицейском участке, когда был убит мистер Пайк. И работал в школе, когда кто-то убил Кейси Кокс с компанией… Все эти смерти, которые вы так д-долго замалчивали, – вы п-планировали п-повесить их на какого-то н-неудачника типа меня? Или найдёте ещё кого-то, ч-чтобы сказать, что мы д-действовали в сговоре? Тогда к чему шептались у людей з-за спинами? Зачем всё п-покрывали? Скрутили бы меня сразу, да и дело с концом.

– Не заговаривай мне зубы, Крейн. Кто всё это может подтвердить?

Я задохнулась, прижав ладонь ко лбу. Они хотят обвинить в убийствах Вика?! Вика, которого чуть было не убили там, в Бангорском лесу?

– В первом случае – д-дежурная полиция, во втором – завуч и школьный охранник, – голос Вика был хрипловатым и низким и бритвенно острым. Совсем чужим и в то же время знакомым. – Вы н-настолько не д-доверяете своим же сотрудникам, шериф Палмер? Или в-вам просто нужно кого-то обвинить, потому что запахло жареным? Особенно в т-тот момент, когда весь Скарборо гудит, что в Санфорде нашли мёртвого убийцу из ваших? П-поэтому вы и п-помалкивали, не так ли? П-потому что убивали в-ваши люди? Тогда вопрос, за что…

Копы рассмеялись в ответ. Смех был злым, а не весёлым. Вдруг в конце коридора из-за поворота вывернули врач и санитар, и я прислонилась к стене, сделав вид, что роюсь в телефоне. Обсуждая состояние одного из поступивших в больницу с тяжёлой черепно-мозговой травмой, они торопливо прошли мимо, а я вернулась к двери и услышала сердитый голос Эрика Палмера, и говорил он совсем по-другому:

– А это уже не твоё дело, Крейн! Меня не слишком устраивает, если ты будешь об этом трепаться.

– Я н-не из трепливых. Но п-про ваши делишки в Б-бангоре не знает т-только ленивый.

– Закрой рот, говнюк. Хорошо, предлагаю в последний раз: давай решим всё по-хорошему и я отстану от тебя и забуду, что нам нужно искать убийцу и найти его мы можем недалеко от озера Мусхед. Возьми деньги. Знаю, ты нуждаешься, и очень. Твоей бабке они нужны на лечение, например. Забери и уезжай отсюда. Тебе эту землю всё равно не сберечь, а тут только задаток.

Что-то тяжело упало на твёрдую поверхность. Вик молчал.

– Здесь семь тысяч. Бери и заткни свою вонючую пасть. Мы будем добрыми друзьями?

– Да, – тихо сказал Вик. – Б-будем, шериф Палмер.

Неужели взял? Я ощутила неприятный холодный укол выше сердца. Что такого знал Вик, чтобы сам шериф пытался его подкупить?

– Ну же. Что ты. Давай, не стесняйся. Я же помню, Виктор. Всё помню.

– Вот как.

Вик громко хмыкнул. Стивенс что-то начал говорить, но его перебили. Голос у Вика был высоким и чётким:

– Я б-больше не в старшей школе учусь, шериф Палмер, и ваш строгий тон и звезда на груди меня не п-пугают. Как не пугали, в-впрочем, ни-никогда. То, что вы сейчас п-предлагаете, – взятка и соучастие в преступлении, а я не преступник. И в деньгах ваших не н-нуждаюсь, моей бабушке уже не п-помочь: мы давно п-прервали лечение. Так что, считайте, вам не п-повезло. Мы не будем д-добрыми друзьями, потому что вы не успели откупиться.

– Подумай лучше, сынок. Кто знает, может быть, мои ребята не подтвердят твоё алиби. Вспомни-ка, разве ты действительно работал в полицейском участке в ночь, когда прирезали Кейси Кокс с компанией?

– Что вы, шериф, к-конечно. А как же отметка в журнале? К-камеры наблюдения? И потом, разве вы з-забыли? Кейси и её друзей п-порешил какой-то обкуренный ублюдок: так же вы говорили в-всем в Скарборо, не правда ли? А может, они сами друг друга ножиком п-перетыкали.

Шериф молчал. Вик неприятно рассмеялся, и ответом ему была тишина.

– Сами знаете: меня н-не в чем обвинить. Хотя избавиться от м-меня хотите, п-потому что нужно местечко у озера, к-которое вы уже обещали отдать под элитное строительство т-тем ублюдкам из Бангора, да? А ещё я встрял в ваши отношения с сыном… да-да, п-помню, помню.

– Ты не туда полез, мальчик мой, – холодно сказал Палмер. – Да, ты просто оказался не в том месте, малыш. Мне жаль, что ты отказываешься от денег: не знаю, зачем тебе далось это мнимое геройство и кому ты сделаешь легче, но, когда тебя наняли на ферму Лоу и ты услышал то, что слышать было не нужно, у тебя теперь нет особого выбора. Здесь ты мне не враг. Я бы хотел, чтобы ты облегчил нам участь и никто не брал грех на душу. Но, понимаешь ли, с Джонни ты полез вообще не в своё дело. Мы с ним разберёмся дома, без посторонних. И без тебя, сопливый выродок индейской шлюхи и бродяги с севера. А если ты будешь болтать лишнее, я получу ордер на досмотр твоего дома…

– Дома у меня н-нет, – хмыкнул Вик. – И я ни в чём не виноват, так что м-можете хоть котлован под трейлером вырыть и взорвать его к чёртовой матери. Но вот в-вы ответите, шериф, сами знаете, по какой статье. Озвучить перед вашим коллегой или не стоит?

– Я в курсе всего, Крейн, не распаляйся, – предостерёг Стивенс.

– Тогда хорошо. Жестоко и регулярно избивать собственного ребёнка – это срок, для вас, шериф. Конец к-карьеры, а ещё – тюрьма, и если Д-джонни расскажет обвинителю, что такого вы с ним сделали на прошлый Д-день благодарения, клянусь: я п-поеду в Бангор или Огасту с ним, и тогда на парне наверняка н-найдутся ваши биологические следы. Уж мы п-постараемся это доказать.

Я медленно прислонила ладонь к пересохшим губам и отошла от двери, словно она была измазана дерьмом. Не могу поверить в это: собственный отец истязал Джонни. Всё встало на свои места. И почему Джонни так болезненно и агрессивно нападал на всех, кто ему не нравился, и странные выпады на Вика и тех, кто не может ему ответить. У Джонни психологическая травма, но вряд ли он может выместить зло на отце – и вымещает на слабых, пинает лежачего, чтобы заглушить свою боль. Хуже того. Выплёскивает боль на старого врага папаши.

– За ту штуку с к-кислотой я, так и быть, ничего не предъявлю, мы с Джоном всё вы-выяснили, я не в обиде на него. – Вик говорил так безжалостно и зло, что я даже не могла представить выражение его лица. Так, значит, это был всё же Джонни. – И д-даже рад, что п-после этого у нас состоялся разговор. Но т-требую, чтобы вы оставили своего сына в п-покое.

– И как же я должен это сделать? – усмехнулся шериф. – Стивенс, видал? Он ставит мне ультиматум. Знаешь, что такое ультиматум? Это когда либо по-твоему, либо никак. Да уж. Наш команчи серьёзно настроен, Стивенс…

– Могавк, – вкрадчиво перебил Вик. – У индейцев не одно п-племя, они все разные, мистер П-палмер, и люди там тоже все разные. Я же не называю в-вас датчанином или испанцем, мне, в общем-то, всё равно, кто вы. Белая собака на моей земле – она так и так б-белая собака…

Бам!

Шериф куда-то с грохотом впечатал свой кулак. Воцарилась тишина. Потом Палмер яростно сказал:

– А теперь послушай меня, ты, дерьмо Чингачгука. Я – шериф Скарборо, законный представитель власти, и, если потребуется, мои люди докажут, что это ты зарезал всех, кто участвует в деле Крика. Этот неуловимый-мать-его-подонок убил двух полицейских: прямой путь за решётку в камеру смертника, где тебе было место ещё в семнадцать лет. Ты, кажется, забыл, что одно убийство уже висит на твоей совести?

Мои руки стали ледяными, а сердце сжалось так, что я задохнулась и облизнула губы, схватив воздух ртом. Вик – убийца? Этого быть не может. Он не способен. Шериф просто врёт!

– Тебе напомнить, Крейн?

– Нет.

– Ах, нет? Но, ублюдок, я напомню. Майкл Уолш, забыл? Он из-за тебя пролетел двадцать четыре этажа и превратился в бекон на шпажке. Это я, а не ты, индейская мразь, смотрел в глаза его матери, когда сообщал, что её единственный сын мёртв, потому что погнался за каким-то подонком и сорвался со стрелки. Это не ты боялся, что она задохнётся насмерть от горя. Не ты слушал, как она воет у себя дома.

– Майклу Уолшу не стоило т-травить беспомощного п-пацана, угрожая его искалечить. Девять на одного, думаете, это честно? – огрызнулся Вик. – Думаете, его матери сказали о таком? А о том, что он стрелял в меня б-боевыми па-патронами? Нет. Раз Майкл Уолш был ангел, тогда п-почему он упал со стрелки, но не полетел?

– Мудак.

Я услышала хлёсткий звук и не сдержалась, резко открыв дверь. Руки у меня дрожали. Я застыла на пороге. Шериф Палмер резко обернулся, рука его была сжата в кулак. На щеке у Вика багровел след от удара.

– Вон! – рявкнул шериф, багровея.

– Выйди, Лесли, – твердо сказал Вик. – Выйди.

Я помедлила. Стивенс смотрел пристально и внимательно, так, словно я была куропаткой, а он – охотничьей собакой, и хотел здорово цапнуть меня зубастой пастью, только если хозяин скажет «фас». У шерифа на виске пульсировала жилка.

– Лесли, – холодно повторил Вик. – Ты, верно, что-то з-забыла здесь?

Копы слушали и наблюдали, что я сделаю дальше, и я поняла одно: мой поступок вышел опрометчивым, и лучше бы мне сейчас не ошибиться. Вик поднял что-то в руке.

– Да, – тихо сказала я и опустила глаза в пол. – Забыла. Именно. Простите.

Я стремительно прошла к его койке и взяла то, что он протягивал, даже не посмотрев, а затем развернулась и вышла из палаты. Почти бегом я покинула больницу и пошла по аллее к выходу за ворота, с содроганием вспоминая последние слова Вика. Мир вокруг стал туманным и зыбким, он качался, словно я каталась в луна-парке на огромной лодке, похожей на маятник с равномерным движением вверх и вниз. Так же билось моё бедное сердце. Вверх и вниз. Взмывало и падало. Похоже, то, в чём Вика обвинял шериф, было несчастным случаем. Кто-то разбился насмерть по его вине. Хуже того: его травили, загоняли, как дикого зверя, и во время этого погиб человек. Я посмотрела наконец на то, что он мне отдал, и дышать стало сложнее. Это была резная деревянная статуэтка.

Вик вырезал из куска дерева меня.

Я крепко сжала её в руке, вспомнив след от пощечины у Вика на лице и его глаза, полные отчаяния. Сколько всего он пережил? И во что его пытаются втравить теперь? Почему шериф хочет от него избавиться? Из-за земли? Какое дело шерифу до индейской земли у озера? Тело скрутило от фантомной боли за любимого из-за того, что не в моих силах было что-либо изменить. Но пока я шагала в сторону автобусной остановки, у меня созрел план.

* * *

– А гирлянды куда деть? – растерялся Джонни, с трудом пытаясь развернуть длиннющий провод с белыми лампочками.

– Себе на голову их накрути и включи, – посоветовал злой как чёрт Бен.

Он отвечал за закупку продуктов и подъехал на машине прямо к пляжу, ужасно уставший от хождения по магазинам. Единственное, что его успокаивало, – присутствие Дафны. Эти двое в последнее время редко разлучались, так что мы с Дафной почти не оставались наедине. Но в тот день, занятые и свободные, прежде – каждый сам по себе, а теперь, будто команда друзей, сплочённые, все мы собрались на пляже Мусхед ради одного человека.

Вик родился в ночь на тридцать первое октября, в канун Хэллоуина. Месяц назад ему исполнился тридцать один год, но на свой день рождения он едва живым попал в больницу. Поэтому мы с ребятами и Аделаидой решили совместить приятное с полезным и устроить Вику то, чего у него никогда не было.

Вечеринку.

Ребята сколотили прямо на озёрном пляже, недалеко от воды, простенькие деревянные опоры для полога, а к столбам привязали потрёпанные белые занавески, которые Дафна нашла у себя на чердаке. Старый большой стол из дома Аделаиды вкопали в песок, и мальчишки привезли откуда-то раскладные стулья. Джонни притащил из дома дорогое барбекю и с гордостью сообщил, что старший брат даже не хватится его: он вообще готовить не умеет и с ними давно не живёт, и просто купил его в подарок на День благодарения, чтоб было.

Мы с Джесси и Дафной помогали с оформлением простенькими сухоцветами, расставили обычные свечи в плошках и одноразовую посуду. Стояло раннее утро, день обещал быть солнечным. Мы были с пяти часов на ногах и в шесть уже закупились в супермаркете – в целом удачно, несмотря на ворчание Бена. Вика из больницы выписывали в десять, так что нам хотелось успеть подготовиться до его возвращения.

Приглашения на праздник мы отправили матери Вика и мисс Бишоп. Аделаида сразу сказала, что дело тухлое и Селена не придёт, но мы подумали, попробовать стоило. Конечно, нам никто не ответил. Мисс Бишоп извинилась, что не сможет прийти: излишним панибратством она никогда не отличалась и держала дистанцию. Пока мы работали над украшениями на пляже, Бен съездил по нужному адресу за Цейлон и вернулся с ней глубоко потрясённым.

– За собакой присматривала семейка Аддамс, – восторженно заявил он. – Прям один в один. У них дом как готический замок, с башенками даже, в подвале – морг, а на первом этаже – похоронное агентство. Вы в курсе?!

– Да, Аделаида говорила что-то такое. – Я пожала плечами.

Пока Цейлон гонялась по пляжу за палкой, которую ей бросала Джесси, мы с чувством выполненного долга окинули взглядом стол, который был почти накрыт.

Полог, увитый гирляндой и украшенный сухоцветами, красиво развевался на свежем осеннем ветру. Вдоль побережья носилась с радостным лаем Цейлон. У съезда на пляж Бен оставил машину; туда мы сложили спальные мешки и палатки, чтобы в них переночевать возле озера, как ночевали когда-то в лагерных домиках. Мне же поручили самое важное: привезти Вика.

Ровно в десять я была возле больницы и смотрела, как он спускался по широкой лестнице, выложенной гранитными плитами. Я не предупредила, что заеду за ним, и знала, что для него это будет сюрпризом. Так оно и вышло. Поправив сумку с вещами на плече, он уставился на меня, а затем с широкой улыбкой подошёл, подхватил в объятия и крепко обнял, подняв от земли. Вид у него был счастливый.

– Ты как з-здесь оказалась, чикала? Я же н-не сказал, когда…

– Тебя сдал лечащий врач, – рассмеялась я. – Отпусти! Не поднимай тяжёлое, пока рано!

– Ты не тяжёлая совсем, – возразил он, но осторожно поставил меня на ноги и пригладил волосы, накрыв макушку большой тёплой ладонью. – Только лохматая н-немножко. Что случилось-то?

Вик был усталым и бледным. Кажется, он плохо спал этой ночью и выглядел похудевшим. Я поправила воротник его куртки и притворно всплеснула руками:

– Знаешь, сегодня утром действительно пришлось повозиться.

Он тут же посерьёзнел:

– В чём дело?

– Цейлон, – я покачала головой. – Сбежала от семьи, у которой была на передержке. Мне позвонила Дафна и сказала, что видела, как Цейлон гоняет по пляжу вдоль берега.

– Господи, – выдохнул Вик. – Я думал, что-то реально страшное. П-прямо сейчас поеду и заберу эту негодяйку. Я в-вызвал такси, как знал…

За нами приехал белый «шеви»; мы сели на заднее сиденье, и Вик, взяв меня за руку, стал тихонько поглаживать тыльную сторону ладони большим пальцем. Водитель молча покосился на нас. Вик медленно прищурился в ответ. К нам сразу потеряли всякий интерес.

Я с улыбкой шепнула ему:

– Ты, кажется, не такой уж и тихий.

– Да ну?

– Угу. Я думала, мистер Крейн – большой скромник…

– Мистера Крейна не н-надо трогать, – заметил он, – и мистер Крейн б-будет паинькой.

Машина остановилась близ пляжа. Вик помог мне выйти и снова закинул сумку на плечо. Он взял меня за руку и стремительно поспешил на выручку Цейлон, сбежав по деревянным ступенькам к песку.

– Моя д-девочка, совсем без меня с ума сошла. К-конечно, никто её не выгуливает, как п-положено, и вряд ли занимается д-дрессировкой. – Он дождался меня и потянул за руку. – Только бы её сразу найти. Надеюсь, она н-никуда не убежала, и… и какого чёрта?

Он запнулся, когда наконец заметил нашу импровизированную беседку, вокруг которой суетились ребята. Вик понял, что угодил в ловушку, но было уже поздно. Я как ни в чём не бывало пошла вперёд, только перед этим крепко обняла его за талию и повела за собой, чтобы он не вздумал улизнуть.

– Что вы удумали?

– А сам как считаешь?

Дафна заметила нас первой и крикнула, радостно захлопав в ладоши:

– Эй! Они здесь!

Вик растерянно разглядывал накрытый стол, кресло-качалку, которое Бен приволок из домика Аделаиды специально для неё, два ящика с банками содовой, барбекю и пакет с углём. На песке возле Аделаиды, лениво виляя пушистым чёрным хвостом, лежала Цейлон. Завидев нас с Виком, она радостно залаяла и бросилась к нему на грудь, подпрыгивая и пытаясь лизнуть в лицо розовым влажным языком. Вик растерянно терпел собачьи поцелуи – ему доставалось то в нос, то в щёку – и прожигал ребят долгим пристальным взглядом. Дафна, Бен, Джонни, Джесси. Они собрались здесь, чтобы порадовать Вика, и, бросившись к нему, стали крепко обнимать со всех сторон.

– Зачем же… в-вы что… н-не стоило…

– С днём рождения! – выкрикнул Джонни, а мы подхватили.

Аделаида весело вторила нам. Даже Цейлон – и та решила, что все вопят и можно побрехать, пока разрешили, так что залилась весёлым лаем.

Вик прижал ладонь ко лбу, покачав головой. И впервые за этот день улыбнулся так искренно и широко, что мы сразу поняли: ему всё нравится.

* * *

Последний день уходящего ноября выдался таким аномально тёплым, что, когда начало пригревать солнце, мы поснимали куртки и остались в толстовках. Скоро Джесси и Джонни уселись на пледе, который мы разложили возле вынесенного водой чёрного бревна. Они уселись там, играя в карты, и тихо разговаривали друг с другом. Вик подошёл ко мне, наклонился и, обняв за плечи, шепнул:

– Смотри-ка. Спелись.

– Они ещё в лагере спелись. – Я помолчала. Потом, зябко поёжившись, добавила: – Только с чего бы? Палмер был настоящим ублюдком. Но он очень изменился в последнее время.

– Каждый м-может измениться, – спокойно ответил Вик. – И каждый иногда становится ублюдком: смотря чем его д-довести до ручки. Всё в п-порядке.

– Ты не держишь на него зла за раздевалку?

– Лесли. – Он ласково боднул меня лбом в висок. – Если бы этот д-дурачок не отметелил меня, мы бы не п-познакомились. Я благодарен Джонни-чтоб-его-Палмеру.

– О, раз так, мистер Крейн, это всё объясняет!

Ближе к обеду Вик отобрал у мальчишек купленные шницели, не в силах смотреть на тщетные попытки приготовить их. Видимо, он был из тех, кто не терпел, когда на его глазах переводили еду. Он взял сумку-холодильник, поставил её на дощатый стол и велел принести все овощи и приправы, которые мы купили. Затем хорошенько помыл руки, снял куртку, оставшись в тёмно-зелёном джемпере с высоким воротником и молнией на груди, и разложил на гриле шницели и колбаски. Я возилась с продуктовым пакетом, исподтишка подглядывая за ним. Нетрудно догадаться, что готовить он умеет, и очень даже неплохо.

– Нарежь перец, – попросил он, заметив, что я наблюдаю. – И баклажан.

– Кулинар из меня неважный. – Я почувствовала, как кровь прилила к лицу, потому что он легко поймал меня на слежке. Опять.

– С этим ты справишься, – хмыкнул Вик и притянул за запястье к себе. – Давай. Бери нож и работай, чикала: видела «Женщина идёт впереди»? Могавки тоже любят трудолюбивых.

Мы готовили бок о бок, неторопливо разговаривая. Раскладывали колечки овощей на гриле и наслаждались аппетитными ароматами, исходившими от гриля. Смеялись и не вспоминали ни о чём плохом. Даже о проклятом шерифе Палмере, хотя Вик понимал: я слышала почти каждое слово, произнесённое в тот день.

Когда всё было готово, мы в полном составе сели за стол и насладились обедом. Цейлон грызла лакомую косточку и ворчала, довольно хлеща себя хвостом по бёдрам. Дафна уплетала барбекю за обе щёки; Бен уточнил – а разве она не сидит на диете? – и получил затрещину.

После еды Джесси осталась под пологом с Адсилой. Она с интересом наблюдала, как та вяжет, и, позаимствовав крючок и клубок, попробовала научиться. Джонни предложил остальным перекинуться в карты, и мы, расстелив на песке два больших пледа, сев в круг, играли на коробку сливочной помадки, но боролись за неё с остервенением, хотя Джонни и подначивал сыграть на поцелуй. Тогда Бен пригрозил: может статься, что в игре останутся он и Джонни, и тогда они будут вынуждены целоваться. Джонни сразу смолк и согласился на помадку.

Чудесный день, каких было мало в моей жизни, перевалил за половину. Я ни о чём не беспокоилась: наврала матери, что пойду с ночёвкой к Дафне. По случаю дня рождения Вика обман был жизненно необходим: с точки зрения моей матери, школьный уборщик Виктор Крейн из трейлера – сплошной красный флаг, и неважно, каким именно человеком он оказался: с таким, как он, у меня не может быть прекрасного благополучного будущего. Потому я лгала, лгала и лгала напропалую, боясь даже думать, что будет, если однажды попадусь. Я беспечно отмахнулась от этих мыслей: сейчас у меня есть дела поважнее, и от судьбы нужно брать то, что она даёт. Отец говорил: трус умирает всю жизнь, храбрец – лишь единожды.

Очень скоро на рано потемневшем небе показались звёзды. Они светили очень тускло и рассеивали едва заметный слабый свет, готовый вспорхнуть за тучи, как стайка светлячков, но озеро всё равно чутко отражало их в зыбкой ряби, возникшей из-за ветра. Пахло водой и песком. С приходом темноты пришёл и холод, и мы вспомнили про куртки. Вик, поискав в сумке, достал ветровку и чёрную бейсболку: их и нацепил на меня, напоследок шутливо щёлкнув по козырьку. Потом заботливо накрыл пёстрым индейским одеялом плечи Аделаиды. Она мирно покачивалась в кресле и вязала, постукивая спицами и напевая что-то на родном, не знакомом никому из нас, кроме внука, языке.

Мы с Виком сели на старый топляк бок о бок, наблюдая за ребятами. Они разбились по парам, словно так и задумывалось. Бен и Дафна тихо разговаривали и танцевали в тишине. Джесси решила пройтись вдоль полосы прибоя: я проследила взглядом за Джонни. Он свистнул Цейлон и поспешил за ней. Вик устало сгорбился, с прищуром глядя на озеро. Интересно, сколько лет он приходил сюда в одиночестве, чтобы посидеть у воды, помолчать и подумать?

– Спасибо за п-праздник, чикала, – сказал он. – Я не д-думал, что будет так хорошо.

– Я тоже.

Он обнял меня за плечи, привлёк к своей груди и задумчиво положил подбородок на макушку. Помедлив, я призналась ему, взяв длинную каштановую косу и перебирая её в пальцах:

– Только мне неспокойно.

– Что так? – мягко спросил он, очевидно, и так догадываясь обо всём.

Я пожала плечами. Говорить об этом – значило вспоминать плохое и страшное. Из мира грёз, тепла и доброты мне пришлось бы вернуться обратно в реальность. Теперь мне казалось, этот пляж существует вне места и времени, как самое безопасное место в мире. И ещё казалось, стоит покинуть его, как обязательно случится что-то нехорошее.

Могу ли я довериться Вику и рассказать о Крике? Я помедлила, колеблясь, потому что недавно и так едва не потеряла его.

– Что тебя тревожит? Ну же, – он стиснул мою руку в своей. – Я всё п-постараюсь понять. И если ты про ту историю с П-палмером…

Но даже мне было сложно себя понять. Сердце тревожно ёкнуло. Вот сейчас я откроюсь ему, и он сочтёт меня сумасшедшей. А ещё хуже – поверит, и тогда будет в опасности. Конечно, Крик не умер. Жители Скарборо, больше любого маньяка боявшиеся лишиться спокойного уклада размеренной жизни, выдохнули, поверив этому: но я знала, что изловить его гораздо труднее и он точно не тот человек, которого с маской убийцы отыскали в чужом городе. Крик говорил мне однажды, в густой мгле, что убивает только тех, кого сочтёт виновным. Виновен ли Вик? И если да, в чём: только в своей привязанности ко мне или в том, что случилось в его прошлом, за которое так ухватился шериф Палмер, готовый оболгать Вика и сбросить на него всю вину за убийства, если тот не поддастся шантажу и не примет деньги? Где в этом клубке ниточка, которая привела бы меня к правде, понять пока сложно, но одно я знала, как святую молитву: мой Крик не пытался убить Вика Крейна, иначе он довёл бы всё до точки. Мой Крик не оставил бы после себя живых свидетелей. Мой Крик не был продажным копом на побегушках у шерифа Эрика Палмера. Кто бы ни скрывался там, под окровавленной маской, он был злодеем не большим, чем многие люди вокруг.

«Разве что… экстремально справедливым?» – шепнул внутренний голос, и я испугалась этих слов.

Мир сейчас казался таким ярким и прекрасным, что даже воздух пьянил, и я не хотела всё портить. Но нечто незримое уже отравило это место. Я знала, что Крика не поймали, потому что он не был тем человеком, Чарльзом Колчаком. Даже не так.

Чарльз Колчак не мог быть им. И отчего-то это меня ободрило.

– Лесли? – Вик осторожно приподнял моё лицо, взяв за подбородок. Его глаза были такими светлыми и добрыми, окружёнными мягкими лучистыми морщинками от сотен улыбок, которыми он улыбался целую жизнь. Я полюбила эти глаза всей душой… но помнила и другие, обжигающие тёмной волнующей жаждой, голодные глаза хищника. Я ощутила странное волнение в груди. В тот миг мне казалось: в объятиях любимого мужчины я изменяю, вспоминая того, другого, кому обещала отдать себя без остатка.

– Просто думаю, в безопасности ли мы здесь, – медленно сказала я. – И можешь ли ты рассказать мне о том разговоре с шерифом.

Вик с облегчением улыбнулся и крепче прижал меня к груди, покачивая так, словно баюкал.

– Чикала. П-пока я здесь, никто тебе н-не навредит. Будь спокойна. – Он вздохнул. – И пусть п-пройдёт немного времени: тогда я всё объясню. Не хочу п-подвергать тебя хоть какому-то риску, тем более т-ты мне в этом деле не помощник.

– Но я волнуюсь за тебя…

– Всё наладится, – настаивал Вик и мягко растёр моё плечо. – Н-не о чем б-беспокоиться. С шерифом я справлюсь, а убийцу уже нашли, т-так ведь? Поверь. Всё кончилось.

– Да, – солгала я, обняв его за талию и обратив лицо к небу. – всё кончилось.

* * *

Когда совсем стемнело, Дафна и Джесси захватили сумку-холодильник из машины Бена. В ней мы спрятали небольшой торт, отчаянно надеясь, что он не испортился за целый день втиснутым между пакетами с сухим льдом. Мы с Беном тем временем зажгли бенгальские огни, и Цейлон залаяла, сунув любопытный нос к дрожащим в воздухе снопам белых искр. Вик, до этого безмятежно болтавший с Аделаидой, обернулся. Дафна несла торт с зажжёнными свечами. Все мы держали в руках по бенгальскому огню. Вик с удивлением покачал головой:

– Н-ну вы даёте…

Потом Джесси затянула «С днём рождения тебя», и мы дружно подхватили. Цейлон завыла, наверное, думая, что это будет очень кстати. Мы поставили торт на стол перед именинником, чтобы он задул свечи, однако Аделаида категорично придвинула тарелку к себе:

– Нет, нет и нет. Ты глупый и не знаешь, чего конкретно хочешь, так что бабушка задует свечи за тебя.

Тогда мы грохнули со смеху, и Вик, улыбнувшись, смиренно развёл руками. На пляже стало очень, очень тихо, пока Аделаида, повозившись в кресле, улыбнулась самой себе и что-то прошептала. Одно дуновение – и тридцать один огонёк погас. Все захлопали в ладоши, Джонни засвистел; он уселся рядом с Джесси, а после небрежно положил руку на её плечо. Джесси выглядела очень спокойной. Бросив на неё быстрый взгляд, я подумала, что она очень изменилась за последнее время, хотя внешне выглядела как всегда и одевалась так же. Но что-то в выражении её лица и – самое главное – глаз стало другим. Гораздо, гораздо более уверенным. Эта новая Джесси мне определённо нравилась.

Вдруг Аделаида жестом остановила нас и медленно встала. Мы замолчали. За её спиной чёрным зеркалом поблёскивало озеро Мусхед, небо раскинулось беззвёздным покровом над головой. Она казалась уставшей, но очень довольной; волосы, заплетённые в тугие косы, немного растрепались от ветра. Она опиралась на свою трость, налегая на неё всем весом. И, как следует присмотревшись, я поняла, что она выглядела гораздо хуже, чем месяц назад.

Аделаида неторопливо прочистила горло, поправила на плечах шаль и сказала:

– Шикоба, сынок.

Вик быстро поднялся, однако она велела ему сесть, и он сразу послушался, с тревогой наблюдая за ней.

– Я стала уже совсем старой, мой дорогой, – улыбнулась она, и при этом её влажные тёмные глаза цвета озёрных вод мерцали. – Быть может, не такой старой, какими были мои бабушки и дедушки, когда приходило их время, но определённо дожила до того возраста, когда могу сказать депьюти Стивенсу, что он дурак, а потом притвориться, что у меня деменция.

Мы рассмеялись, но невесело. Только сейчас я по-настоящему увидела Аделаиду Каллиген. В суете прожитого дня – и многих дней до него – сделать этого раньше не довелось. Сегодня она нарядилась в своё лучшее платье и бархатную куртку. На плечах был красивый пёстрый платок. На груди и в ушах поблёскивали крупные серебряные украшения. И я поняла, что это торжество мы сделали не для Вика. Она не шутила, когда говорила тогда, в больнице, про себя.

Она знала, что это её последний праздник.

– Я не была так счастлива, как сегодня, уже много лет, да и ты тоже. Не отнекивайся, я знаю. У тебя выдалось так мало солнечных дней, Пёрышко, – её голос задрожал. Она кашлянула и, коснувшись кончика носа тыльной стороной ладони, очень постаралась взять себя в руки и унять дрожь. – Ты всякое повидал. Тебя помотало по свету. Ты взлетал и падал много, много раз. Но никогда не сдавался. И вот теперь – что я вижу?

Она мягко улыбнулась, положив одну ладонь на мою макушку, а другую – на макушку Дафны.

– У тебя появились добрые друзья и любимая девушка. Не делай такие страшные глаза, тут собрались не слепые люди!

Мы рассмеялись, и Аделаида продолжила:

– У тебя есть возможность что-то изменить, прежде всего – в себе, чтобы жить иначе. Не так, как жили те люди, которых рядом с нами больше нет. Я не знаю, как сложится твоя жизнь дальше, сынок. Потому что не увижу этого.

Улыбки пропали с наших лиц. Джонни поставил локоть на стол, спрятал рот под ладонью, буравя взглядом стол. Бен задумчиво опустил взгляд. Дафна молча потёрла щёку.

Вик внимательно смотрел в лицо бабушки. У него немного дрожали губы, но больше он ничем не выдал своих чувств.

– Поверь, я буду счастлива, когда покину этот мир. Потому что тебе было дано нечто очень важное, что нельзя упустить, иначе упустишь самого себя.

Вик медленно моргнул, и из-под ресниц по щеке прокатилась слеза. Во влажных глазах было тускло и темно; он сглотнул комок в горле, незаметно стараясь пережить своё горе, смешавшееся со счастьем.

– За полосой тьмы всегда следует рассвет, а мир не приносит только боль и разочарование. Я рада, что ты нашёл таких людей, как они, и хочу, чтобы всегда держался за тех, кто тебе дорог. Не подводи их, Шикоба. И они не подведут в ответ.

* * *

Ночью ребята остались на пляже, а мы с Виком отвели Аделаиду домой. Идти здесь было не очень далеко. Вик предложил взять такси, но она захотела прогуляться: сказала, что давно не ходила этой дорогой, только одна её уже не осилит. Мы держали её под руки, я справа, Вик – слева, и вот так, медленно и тихо, дошли до домика за ивой. Напоследок Аделаида сунула Вику в руку маленький свёрток в обёртке и шепнула что-то на чужом мне языке. Он молча поклонился, поцеловал её в обе щеки, заботливо обняв за плечи. Запахнул на её груди платок – и, придержав вот так, с болезненным трудом отпустил. Мы смотрели ей вслед, пока дверь в дом не закрылась.

– Пойдём? – только тогда я осторожно дёрнула его за рукав куртки.

– Да. Только забежим в т-трейлер, – сказал Вик. – Возьмём пару одеял и т-тёплый свитер для тебя.

Вик провёл меня по короткой дороге через пролесок, открыл замок в двери старого трейлера ключом и помог подняться по узким ступенькам, подав мне руку. Мы не стали запираться и не включали свет. Чертыхнувшись и стукнувшись головой об откос, Вик наклонился к корзине с бельём и взял оттуда два пледа и свитер. Повернулся ко мне.

– А теперь д-давай вернёмся…

Я молча встала на носочки и, обняв его за шею, притянула к себе. Он выронил пледы из рук и подхватил меня под колени; легко поднял и усадил себе на бёдра. Теперь я смотрела на него сверху вниз, обвив ногами талию. Ладонью я коснулась его горла и почувствовала, как сильно оно пульсирует, словно в нём отдаётся тревожное биение сердца.

От волнения мои пальцы легко подрагивали, но я нащупала на груди молнию джемпера и помогла Вику выпутаться из него. Он остался в простой чёрной футболке; от ткани пахло водой и песком. Я нетерпеливо потянула вверх и её, а потом сняла с него, чтобы наконец коснуться обнажённой смуглой кожи, очень тёмной в слабом свете луны и маленького уличного фонаря под козырьком трейлера.

Он всё ещё был перевязан, и повязка на торсе белела в темноте. Я провела руками от затылка до лопаток, плавно разогревая мышцы и лаская грудь и спину. Припала губами к шее. Поцеловала. Жадно прикусила кожу. Вик коротко застонал и мазнул виском мне по щеке, доверчиво прижавшись.

«Пока охота ведётся на самого охотника, он не придёт. А если и придёт… – мелькнула у меня мысль. Я любила Виктора Крейна и знала, что он меня не отпустит. – Мы ходим по лезвию ножа, но расстаться не можем. Что будет дальше? Всё так запуталось…»

Я положила руки на его грудь и провела до шеи, бережно обняв за длинную сильную шею с выступающим загривком. Мне хотелось большего: когда его ласковый поцелуй стал жарким, я обняла его так крепко, как могла.

– Ляг, прошу.

И он послушался. Трейлер был тесным и маленьким: Вик шагнул к кровати и осторожно опустил меня на прохладное покрывало. Я прошептала:

– Нет… на меня. Пожалуйста.

Мне не хватало тепла и тяжести, хотелось почувствовать вес его тела. Мне нужно было то самое ощущение окутывающей заботы, абсолютной защиты. Я хотела стянуть толстовку, но Вик остановил меня и бережно разложил по подушке мои волосы. Я удивлённо вскинула брови. В ответ он только нежно погладил меня по голове и с улыбкой шепнул:

– Кхеноронкхва, чикала.

Не поняв его, я нахмурилась. Догадка, что значило это слово, конечно, была. Она смущала меня и теснила грудь, и я прислонила ладонь к его лицу, поглаживая губы большим пальцем:

– Ты сказал, что любишь?

Только эти слова все любовники мира говорят с такой нежностью, но всё же я осмелилась спросить, не желая вести с ним жестокие игры бездушного флирта. Это было бы очень нечестно с таким человеком, как Вик. Это было бы нечестно по отношению к тому, что мы пережили вместе и на что обрекаем затем.

Он светло улыбнулся и коснулся моего подбородка:

– В твоём п-понимании – да.

– Что это значит?

Он медленно поцеловал меня в лоб, в кончик носа и горло, запрокинув рукой мою голову и скользя губами до ключиц.

– Это значит, я хочу твою душу, – шепнул он в мою шею и отстранился.

Никогда до этого момента меня не охватывало такое сильное желание, которое охватило тогда, – даже то нездоровое влечение к Крику, даже та опаляющая страсть, которую он мне давал, стала лишь эхом призрачной тяги, которая вторила настоящему чувству, пока что хрупкому, но набирающему силу с каждым мгновением. С Виктором Крейном всё было иначе.

Когда я взялась за ремень его джинсов и быстро скользнула между тканью и пахом, Вик поднял на меня взгляд. В тот же момент я наткнулась пальцами на продольный рубец, рассекающий кожу, и остановилась, испуганно расширив глаза.

– Не бойся, мне не б-больно, – заверил Вик, но убрал мою руку наверх и сплёл с ней пальцы. – Пока подожди. Н-не нужно этого делать. Тебе самой не нужно.

Я крепче стиснула его ладонь:

– А тебе?

Вик усмехнулся. В его небольших тёмных глазах было что-то, что охладило моё желание и заставило вслушаться в его слова:

– А мне д-достаточно т-того, что есть сейчас. П-поверь: твоя жизнь будет беззаботна, пока мы не перейдём некоторую черту. Я не хочу, чтобы ты п-переходила её вот так. И п-потом, мы так до сих пор н-не были ни на одном свидании…

Я рассмеялась и погладила его по плечу:

– А ты хочешь свидания?

– А т-ты нет?

Он едва заметно коснулся моих губ своими. Я успела шепнуть в них:

– Хочу…

– Тогда мы можем считать это за свидание?

– Вполне.

Он повеселел.

Вик оказался прав: это был лучший вечер. Разлёгшись на постели в его трейлере в ночной зыбкой тьме, мы говорили, говорили и говорили. Он неловко спросил, как моя рука: не беспокоит ли после того, как её цапнула Цейлон? Нет, не беспокоит: она давно прошла, ещё в лагере. А не мучают ли его боли после тех ран? Нет, не мучают: теперь всё, кажется, осталось позади – и когда он так сказал, я в это свято поверила. Мы были рядом и разделили тепло на двоих, погрузившись в беспримесно чистую влюблённую радость, и вернулись на пляж спустя пару часов, держась за руки и зная, что больше не разлучимся, – а потом с трудом попрощались и разошлись по палаткам.

* * *

Ночь прошла спокойно: на свежем воздухе мы спали как убитые и проснулись ранним утром, когда над озером Мусхед висел густой седой туман.

Из остатка продуктов Вик приготовил нам завтрак и угостил кофе. Он уже сходил к себе в трейлер и принёс чайник, который разогрел на костре. Все собрались за столом, болтая ни о чём, когда сверху, со стороны дороги, прикрытой деревьями и песчаной насыпью, послышался звук двигателя.

– Кого это сюда занесло, – удивился Бен.

– Даже интересно, – ухмыльнулся Джонни. – Неужели мисс Бишоп решила подъехать?

Мы пили кофе, обжигая пальцы о кружки, когда на песок неторопливо спустилась незнакомка. Яркие рыжие волосы пламенели на фоне пасмурного неба. Она была одета в изящный плащ и небесно-голубой костюм под ним, на сгибе локтя – кожаная сумочка.

– Кто это? – спросила Дафна.

Я заметила, как окаменело лицо Вика, а рука его больно стиснула мою руку под столом.

Незнакомка радостно улыбнулась, точно увидела кого-то, кого давно искала и наконец нашла, и поспешила к нашему столу.

– Вик! – воскликнула она очень громко. – Господи, ты!

Он смотрел так, словно увидел призрака. Дёрнул щекой. И совсем ничего не ответил.

– Сколько лет мы не виделись?! Ты был… Ох, да это неважно. Я заехала к тебе домой, раз уж снова здесь, в Скарборо, и миссис Каллиген сказала, ты на пляже. – Она, продолжая улыбаться, подошла к самому столу.

– Салют, – сухо приветствовал Вик.

– Ну, – бодро сказала Дафна, – нам, похоже, нужна ещё одна кружка.

– Не нужна, – спокойно сказал Вик. На его челюстях заметно выделились желваки. – Т-ты надолго здесь?

– Проездом, – невозмутимо сказала незнакомка. – Вернулась домой, чтобы уладить кое-какие дела. И навестить старых друзей. Например, тебя.

Глава третья. Пропавшие без вести

– К-какими судьбами, Рамона?

Сунув руку в карман куртки, Вик сжал в ней мою ладонь, чтобы согреть, и потянул за собой, прогуливаясь по берегу вдоль воды. Ребята остались позади: они собирали вещи, складывая коробки и пакеты в машину Бена, а Вик предложил мне пройтись до дома пешком, пообещав, что исчезнет, как куперовский могиканин, при малейшей угрозе обнаружения моей мамы Натали Клайд. От такого я заулыбалась, даже перестав досадовать по поводу появления таинственной Рамоны, кем бы она ни была.

Но она шла рядом, неловко улыбаясь и потирая озябшие ладони, – шла, хотя Вику это явно не нравилось. За ночь заметно похолодало, от её губ шел лёгкий пар, и она безуспешно куталась в свой совершенно не согревающий плащ.

– Вот так сразу к делу? И не хочешь спросить, как у меня дела? – неловко улыбнулась она. Вик промолчал. Тогда она всплеснула руками. – Ладно, ладно. Меня сюда привели семейные заботы. Ничего особенного. Кое-какая возня с документами по дому, ты же знаешь, что мама умерла в этом году. Не знаешь? Что ж… увы, так вышло, я не успела на погребение, но приехала теперь и подумала, а как там живёт мой старый добрый друг…

Вик кивнул, спокойно глядя под ноги. Он не пытался ни ответить, ни оспорить её слова. Просто молчал, с виду совершенно непоколебимый, но крайне задумчивый.

– Ты не злишься на меня? – осторожно спросила Рамона, с любопытством взглянув на него. Потом – мельком, но как-то с досадой посмотрела на меня.

Он покосился в ответ.

– А нужно?

– Ну… – она многозначительно помолчала. Я чувствовала, что здесь и сейчас была откровенно лишней, но Вик так явно не думал. – Мы друг другу совсем не чужие люди, а я слишком давно не видела тебя. Сколько лет прошло?

– М-мы раньше учились вместе, – пояснил он мне, обняв за плечо, а затем наклонился и притянул ближе. – Дружили в школе.

– Дружили, – криво улыбнулась Рамона и опустила взгляд. – Да. Притом очень близко.

Интересно, в каком смысле? Они когда-то встречались?

– Чего т-ты хочешь? – не вытерпел Вик.

Мы шли всё дальше по пляжу, оставляя топляк и машины позади. От воды туман сгущался и наползал на берег. В пасмурное серое небо с гвалтом взвилась воронья стая с той стороны озера, из-за крон тёмного леса. Рамона с невозмутимым видом пожала плечами. Она мне не нравилась, и вовсе не потому, что я ощущала уколы ревности, а она была чертовски собой хороша и её с Виком явно объединяло общее, незнакомое мне прошлое: просто есть в таких людях, как она, что-то неприятное и опасное, ядовито-сороконожье.

– Это вопрос очень личный, – намекнула Рамона.

– От Лесли у меня н-нет секретов.

– О, вот оно как. – Она улыбнулась, пристально всмотрелась в моё лицо. От этого изучающего взгляда мне стало не по себе. – А эта Лесли у нас, значит, новая я?

– Нет, – резко осёк её Вик. – П-послушай, если тебе что-то нужно, говори здесь и сейчас. А если т-ты просто приехала повидаться – что ж, мы повидались. Всего хорошего.

Чтобы не смущать ни его, ни её, я отвернулась к озеру, к серебрящейся водной глади, и удивилась, какой густой туман движется с той стороны берега, наползая ровной непроглядной стеной.

– Лесли, – мягко позвала Рамона. – Не могла бы ты на минуту оставить нас наедине?

И пусть мне не нравилась эта идея, но я кивнула, потому что иначе посупить не могла:

– Конечно.

– Т-ты не обязана, – нахмурился Вик.

Я небрежно пожала плечами, сделав безразличный вид:

– Ничего страшного, я всё понимаю. Пойду-ка посижу немного наверху. Как закончишь здесь, подходи, ладно?

Он кивнул, тяжело вздохнув, и отпустил мою руку. Тогда я неспешно поднялась на косогор и по-турецки села прямо на песок, уловив краем уха:

– …это должно остаться в тайне, если ты действительно не хочешь проблем. Мистер Палмер сказал… почему ты не взял деньги? Тебе… пойми, им не нужны лишние свидетели… я беспокоюсь… что ты будешь делать здесь, в Скарборо? Неужели ты действительно решил похоронить себя в этом городишке?

Какой интересный разговор. И как жаль, что я не могу расслышать всего! Ветер донёс до меня обрывки её новых слов:

– Не держись за свою гордость и уступи им. Это славное место, представь, каких оно стоит денег? Или ты хочешь выручить с компании больше? Но больше ты не получишь и только потеряешь время… и не только его: я говорю тебе это потому, что… да, потому что меня попросили. Ты же никого не слушаешь. И если откажешься от денег, сам знаешь, что будет. Чиркнут спичкой, разведут костёр: кто владеет этой землёй? Старуха, которая вот-вот умрёт. И ты… Не разрушай свою жизнь, у тебя всё впереди, и тебе дадут денег на простенькую квартирку где-нибудь в Огасте или Олбани, если скажешь да. Если думаешь, что оплата слишком маленькая, что ж, назови свою цену. Семь тысяч – только задаток. Хотя они могли бы взять всё и бесплатно, поверь, они найдут способ.

– Это н-несправедливо, – резко ответил Вик.

– И что с того? Ты всё говоришь о какой-то справедливости. Много раз справедливо поступали с тобой?

– И это н-не по закону.

– Ты и сам знаешь, кто здесь закон.

Он промолчал и резко выпрямился. Рамона что-то продолжила выговаривать ему, Вик отвечал. Наконец я услышала:

– Сделай это по-хорошему, ты же не хочешь, чтобы с тобой случилось что-нибудь не то? В вашем городе в последнее время люди мрут как мухи. Говорят, это дело рук профи из Бангора, но я скажу по секрету: Эрик Палмер найдёт на кого повесить всё это дерьмо, чтобы под него не начали рыть в управлении…

– Эрик П-палмер мне не указ, пугать меня не стоит, и денег его я не возьму!

Что здесь происходит?! Творится что-то тёмное и очень, очень непонятное: Вика вынуждают продать землю у озера, которая принадлежала ему и Адсиле. Хотела бы я узнать подробности, но не уверена, что Вик расскажет, а расслышать, о чём они говорят, находясь на таком расстоянии, больше невозможно. Я задумчиво прислонила костяшки пальцев к губам. Рамона что-то тихо говорила Вику, эмоционально жестикулируя. Рыжие пряди растрепались у её узкого лисьего лица. Вик сложил руки на груди, с холодным выражением глаз наблюдая за ней, и в тот момент я вдруг подумала, как красиво они смотрятся рядом. Я могла бы легко представить, что они пара. Внезапно, кончив говорить, Рамона шагнула к нему и положила ладонь на его скрещённые поверх груди запястья. Он отстранился и, напоследок бросив что-то такое, от чего лицо Рамоны вытянулось, направился ко мне: песок так и брызгал из-под подошв его ботинок.

– Привет, – хмуро сказал он. – М-мы уходим.

– Поговорили?

Он покачал головой:

– Неудачно.

Затем подал мне руку и помог встать. Мы молча стали подниматься наверх, к деревьям – каждый погружённый в свои мысли. Берег медленно накрывало молочно-белым туманом, плотным и густым, как дым.

– Ты точно ничего не хотел бы рассказать мне? – наконец осмелела я и остановилась.

Вик замер. Он покачал головой и, повернувшись, сжал мои предплечья в ладонях, с тревогой заглянув в глаза.

– Н-не сейчас, чикала. Я обещаю, что в-всем с тобой поделюсь, просто п-пока что мне трудно это объяснить, – он сглотнул. – Это к-касается Адсилы, и я должен разобраться во всём сам, п-понимаешь?

– Да.

– Вот и хорошо.

Вдали шумели и посмеивались ребята. Их голоса тонули в тумане. Рамона поднялась с пляжа к своей машине, беспокойно оглянувшись возле неё на нас двоих. Её волосы на фоне хмурого неба казались ещё более рыжими, чем были на самом деле. Наконец она села в тачку, завела её и укатила отсюда, оставив нас наедине.

Вик был взволнован. От былой весёлости и ласковости не осталось следа: теперь что-то терзало его, но что – непонятно. Я встрепенулась, некстати вспомнив, что во вчерашней суете не отдала подарок, и сунула руку в карман куртки.

– Эй. У меня кое-что для тебя есть.

Вик удивлённо вскинул брови и посмотрел на бархатный коричневый мешочек. Я вложила его в смуглую ладонь и накрыла своей сверху.

– С днем рождения, Шикоба.

– Это… – он помедлил, – … от тебя?

– Нет. От президента Соединённых Штатов.

Он ухмыльнулся, развязал чёрную ленточку и вытряхнул небольшую коробку.

– В упаковке ещё упаковка! Чикала! – он выпучился на меня. – Ты серьёзно п-подошла к делу!

Я пихнула его кулаком в плечо. Вик искренне засмеялся:

– Я восторжен к-как ребёнок. Что там?

– О боже. – Я закатила глаза. – Открой и узнаешь, гений.

У воды Дафна достала смартфон и громко попросила Бена сфотографировать её на фоне озера. Я посмотрела на друзей с высоты песчаной насыпи. Джесси нашла руку Джонни и крепко стиснула её, съёжившись перед густой белёсой стеной. Она повернулась к озеру и тревожно вглядывалась в даль.

Вик приоткрыл коробку и тут же со щелчком захлопнул её. Он серьёзно посмотрел мне в глаза:

– Надеюсь, там не кольцо?

– Прекрати надо мной издеваться! – возмутилась я.

Вик рассмеялся, решительно поднял крышку и тут же присвистнул:

– Вот это да.

В смуглых пальцах запуталась чёрная бархатная лента: на ней медленно раскачивался серебряный ворон, отпечатанный на червлёной монете. Вик посмотрел на меня так, словно я подарила ему золотой слиток.

– Это очень к-красиво, чикала. Я н-не ожидал. Ты сама выбирала?

Я кивнула.

– Подумала, тебе понравится. Если хочешь, помогу примерить.

– Да. П-пожалуйста.

Он поднял косу и наклонился ко мне. От его тела веяло теплом и пахло сырым песком. Я завязала ленточку с кулоном на шее, и Вик с интересом приподнял край монеты, лёгшей под кадыком: я обняла его так крепко, как могла, и он обнял в ответ.

– Спасибо. Правда, с-спасибо. Напоминает мой старый армейский жетон: я потерял его когда-то давно, и мне дали д-другой. Но тот было т-так жалко…

Неожиданно над озером прокатился крик. Это была Дафна – я могла бы поклясться, что она. Мы подняли головы: пустой пляж был почти весь окутан туманом. Плотная стена его двигалась по поверхности озера; он быстро наступал, словно живой. Его дымная полоса застыла на границе песка и воды. Дафна закричала ещё раз там, за этой полосой, надрывно и визгливо, и в голосе её прорезалась плачущие нотки. Мы с Виком инстинктивно взялись за руки.

– Что п-происходит? – нахмурился он и окрикнул: – Д-Дафна?!

Я посмотрела под ноги и увидела, что из рощи на песок наползал туман: мы с Виком стояли у него на пути. А потом, подняв взгляд, увидела Бена: Бена, выступившего из этой пелены, Бена, показавшегося у воды. Он стоял там и тихо хрипел, выкашливая на футболку и песок кровь.

Его грудь пронзила длинная оперённая стрела.

– О мой бог.

Я ощутила, как Вик стиснул мою ладонь в руке так крепко, что до самой кости заломило от боли. Кто-то с тихим плеском шёл там, из тумана, по озёрной воде: тень вместо плоти, вокруг которой клубился густой дым, расщепляясь на отдельные языки, подобные всполохам чёрного пламени. Это был рослый мужчина с платком мексиканской расцветки, повязанным на лице. В руках его был лук, а за плечами – колчан. Волнистые чёрные волосы падали на плечи, укутывая их, точно покрывало.

– Лесли, – Вик больно сжал мои пальцы, – беги отсю…

Но закончить он не успел. Что-то из тумана подсекло ему ноги и уволокло в молочную пелену, вырвало из моих рук с такой силой, что я упала на песок. Вик опрокинулся на спину и пропал, даже не вскрикнув – лишь громко вдохнул, перед тем как раствориться в седой дымке.

– Вик!!! – я отчаянно завопила не хуже Дафны и тут же вскочила на ноги. Меня охватила паника. Я была совсем одна и, хуже того, потеряла Вика. Нет, этого просто не могло случиться! Всё это происходит не по-настоящему, так?!

Дафна выла и стенала, вцепившись в плечи хрипящего Бена: он схватился за стрелу, словно пытался вытащить её из груди – но всё было тщетно. Пёстрое оперение на другом конце выглядывало у него между лопаток, белую майку пропитывала червоточина растущего кровавого пятна. Рослый человек шёл из воды прямо на них двоих, медленно и неотвратимо. Он бесстрастно наблюдал за тем, как Бен упал на колени, согнулся и склонил голову на грудь. Глаза у парня застыли, на лице замерло изумлённое выражение. Безжизненно скрючившись, он коротко вздохнул и больше не шевелился.

Песок брызнул из-под кроссовок, когда я слетела по насыпи и врезалась в Джесси и Джона, застывших с ужасом на лицах. Дафна, отступив от Бена, подбежала к нам, дрожа всем телом.

– Нам нужно уходить, – выпалила Джесси.

– Пока он не убил ещё кого-то… – быстро добавил Джон.

– Тогда чего мы ждём?

– Кто он?!

Мы паниковали не больше нескольких секунд: сразу после бросились наверх. Тень высокого человека скрылась в белой пелене, набежавшей на берег, точно пылевая буря. Я только видела, как он склонился над Беном и легко, точно труп ничего не весил, приподнял его за шиворот и вытащил из тела стрелу. Потом туман поглотил их обоих, а следом – нас, и мы окунулись в него, потеряв направление и застыв на месте.

За моим плечом, справа, кто-то зашептался. Голосов было множество, и все они звучали знакомо. Я резко обернулась.

– …очень голодна…

– …это одиннадцать…

– …неволей иль волей, вы будете мои…

Кто это сказал?!

– Что за чёрт, – шепнул Джон, прижавшийся к моему плечу. В беспроглядном тумане их с Джесси волосы одинаково серебрились, и они стали отчего-то похожи на брата с сестрой.

– Этот урод убил Бена, – шепнула в ответ Джесс пугающе ровным голосом, прильнув к нему. – И я видела в воде…

Она запнулась и покачала головой. Я беспокойно взглянула на неё.

– Что? Договаривай.

– Я видела, – сказала она. – Это. Оно похоже на… огромные паучьи ноги. Там. Из тумана. Торчали, словно телеграфные столбы.

– Я тогда не поверил тебе, – едва промолвил Джонни. – Идиот…

Я же вздрогнула, вспомнив, как что-то большое и сильное уволокло Вика. Это было оно? То, о чём говорит Джесси? Жив ли Вик сейчас?! Нет, если я буду думать об этом, то запаникую. Нам нужно выбираться с пляжа, и поживее!

В беспроглядной молочной пелене переливчато рассмеялись, и смех был женским. Послышался топот множества ног, и я вспомнила о жутковатых сороконожках или пауках. Кто это? Взявшись за руки, мы с ребятами шли в прежнем направлении, но, по моим расчётам, должны были таким образом уже выйти к машинам. Тогда почему мы до сих пор бредём по песку? Пляж не такой и большой. Куда подевалась роща?

– Где Вик? – вдруг спросила Дафна и внимательно посмотрела на меня. Я облизнула пересохшие губы.

– Что-то утащило его, – собственный голос показался мне чужим и холодным. – Утащило туда. В туман.

Подавленно смолкнув, я направилась дальше по склону, увязая в песке. Сказать точно, в каком направлении мы двигались, было нельзя: мы утратили чувство пространства, блуждая в непроглядной молочной пелене. Воздух казался густым, как желе. С каждым вдохом в лёгких скребло, будто кто-то насыпал туда толчёного стекла. Очень скоро мы выдохлись и как по команде остановились.

– Мне страшно, – произнесла Дафна, вытерев ладонью заплаканные глаза. – Я бросила Бена… бросила там…

– Мы его бросили, – отрезал Джонни. – Но только потому, что ничем бы не помогли. Тот человек… просто пристрелил Бена. Из, мать его, чёртова лука!!!

– Теперь уже это неважно. Стоять на месте нельзя, – покачала головой Джесси. – И разбредаться – тоже. Давайте просто пойдём вон туда, видите? – она указала левее меня. – Там что-то есть. Мне кажется, дорога ведёт наве…

Послышался тугой свист, туман набежал на нас, точно живой, и Джесс странно всхлипнула. В следующую секунду она повалилась на песок со стрелой, пронзившей глазницу, из которой по лицу потекла струйка крови.

– Джесси?! Джесс! Нет!

Джонни бросился перед ней на колени, пытаясь поднять, хотя всё бесполезно – Джесс была мертва, как был мёртв и Бен.

– О господи! – повторяла Дафна, испуганно озираясь и пятясь. – Господи боже! Что же это такое?!

Оторопевший Джонни оставил Джесси на песке, и она осталась лежать там. Взгляд её был пустым, на лице застыло удивлённое выражение. Она выглядела совсем как кукла, с которой наигрался жестокий ребёнок, а испортив, грубо швырнул оземь. Джон, сжав кулаки, яростно крикнул в туман:

– Выходи, мразь! Выходи, и я разделаюсь с тобой!

Я услышала свист слева и тут же упала на песок, сбив с ног Дафну. В воздухе над нами что-то почти неуловимо промелькнуло. Джонни повалился рядом, испуганно прикрывая руками голову.

– Что за чёрт?! – задыхаясь, выдавил он. – Он в нас стреляет!

Вдруг земля под нашими ногами содрогнулась, будто по ней шагал гигант: от поступи этой, медленной и зловещей, почва откликалась гулким эхом. Мы переглянулись и, не сговариваясь, вскочили, несмотря на страх погибнуть, готовые к бегству в любой момент. Но что-то, что шевелило туман, отчего он вился клубами и таял, наплывая в воздухе слой за слоем, заставило нас оцепенеть. Увиденное было таким странным и диким, таким невообразимым человеческому разуму, неподвластному столкновению с исполинским существом родом из самых глубин подсознательных воспалённых кошмаров, что мы просто замерли там, где стояли, глядя на огромные паучьи ноги ростом с очень высокие деревья, с пятиэтажный дом. Они терялись где-то там, в молочной пелене, будучи футах в двадцати от нас, влажно поблёскивая гранями хитинового покрытия наподобие того, что покрывает конечности насекомых. У меня перехватило дыхание. Я задрала подбородок и там, в тумане, увидела две оранжевые точки с ровным свечением, плавающие в воздухе, точно светлячки. Они были похожи на автомобильные фары, на тусклые городские фонари, на угли из печи… Свет моргнул, множась и расплываясь шестью пятнами – подобное от подобного. И тогда меня осенило. Нет. Никакие это не фонари: это походило на…

На глаза.

Что-то задело мои волосы по левую сторону: это стрела просвистела в нескольких дюймах от лица. От неожиданности я вскрикнула и попятилась – тогда глаза-фары монструозного гиганта из тумана мигом обратились ко мне.

– Бегите!

Из тумана выплыл тот самый стрелок и нацелился вновь. Тогда – за миг до того, как он выпустил ещё стрелу, – кто-то сбил его с ног и повалил на землю. Пока друзья бросились прочь, я разглядела того, кто напал на лучника, – и всё внутри меня замерло.

Это был Крик – Крик в своей рваной безрукавке и накидке на плечах, в потрескавшейся от старости, как во сне, жуткой маске под глубоким капюшоном. Между ними разразился молчаливый смертельный бой. Крик, оседлав лучника, занёс над ним лезвие, но тот ловко пнул противника в живот и сбросил с себя. Впрочем, оба тотчас вскочили и закружили друг против друга, словно два диких хищника, два страшных зверя, и в тусклых туманных сумерках глаза обоих показались мне фосфоресцирующими точками. Человек под банданой крепче сжал свой лук со стрелой, наложенной на тетиву. Пока она смотрела в землю, как и нож Крика, который тот держал обратным хватом.

Кроме нас троих, здесь не осталось никого. Дафна и Джонни исчезли в тумане, как и гигантские паучьи ноги, просто перешагнувшие через нас. Скорее всего – и я старалась не думать об этом, – исполинская тварь преследовала их. Я должна была тоже бежать, но от страха не могла даже пошевелиться, потому что понимала: рядом с Криком безопаснее, чем без него.

Он бросился на лучника прежде, чем стрела нацелилась на него в ответ. Между убийцами завязалась драка. Крик рассёк воздух полукругом и полоснул ножом по груди стрелка. Тот блокировал удар дугой своего лука. С замиранием сердца я следила, как он перехватил руку Крика с ножом и сжал его запястье, но тот ловко вывернулся и сделал подсечку. Стоило стрелку упасть на песок, быстро перекатившись на колено, как Крик воспользовался секундным замешательством, бросился на него сверху и придавил всем своим немалым весом, нанося один удар за другим – сперва оглушил кулаком, впечатав его в лицо, затем ударил ножом.

Он бил так быстро и яростно, что лезвие стало в его руке похожим на серебряную молнию. Он жестоко и безжалостно кромсал им тело своего врага, наотмашь: грудь, живот, лицо, руки и шею – после такого никто не выжил бы. Но из тумана сверху – там, где в его покровах прятался огромный паук, – шёпотом донеслось:

– Это восемь. Восемь. Встань и забери детей, она голодна. Это один. Один! Он станет таким же… со временем. Пока что он сопротивляется, но дело всегда только во времени. Главное, я нашёл вас. Ты видишь, Паучиха? Она тебе нужна. Бери её, потому что он придёт за ней. Тогда-то капкан и замкнётся. Это пять. Пять!

– Она – моя! – услышала я громкий рык.

С ним Крик яростно всадил в висок стрелка свой нож по самую рукоять, но тот с силой столкнул его с себя – тогда убийца отлетел на дюну и упал на спину в паре футов от меня. Окровавленный и исколотый ножом, лучник поднялся и прямо так, с ножом в виске, безразлично прошёл мимо нас к безжизненному телу Джесси Пайнс. Он схватил её руку и поволок за собой по песку вслед уползающему туману – вниз, к озеру, точно ни одна нанесённая рана не причинила ему вреда. Вокруг нас туман медленно рассеивался.

Лучник с ножом в страшной ране, после которой не выжил бы ни один человек, прошёл до кромки озера и поднял за горло Бена. Он легко взвалил его себе на плечо и поторопился зайти в Мусхед, разрезав своим телом воду. А потом, уходя всё дальше и дальше, растворился вместе с туманом, словно его и не было.

– Ты это видел?! – воскликнула я, резко обернулась к Крику и смолкла.

Он тоже исчез.

Я стала озираться. Теперь вокруг нас был только пляж, ставший по-прежнему небольшим и обыкновенным, и больше – ничего. Неподалеку Дафна и Джонни в ужасе вжимались спинами в машину, глядя наверх. Они держались за руки, но, увидев, что туман сошёл, быстро разомкнули их. Я добежала до воды и сложила руки рупором.

– Вик! – громко крикнула, надеясь, что если он жив, то услышит. В ответ лишь гнетущая тишина. Дафна добрела до меня, положила руку на плечо. От этого жеста всё внутри меня перевернулось. – Вик!!!

– Бен мёртв, – невпопад сказала она и посмотрела на бурый след крови на песке, по которому плескала вода Мусхеда, навсегда смывая кровь и последние следы пребывания Бена на этой земле. – Мы должны немедленно рассказать об этом полиции. Мы должны… Но что именно мы скажем?!

Она подошла к месту, где был убит парень, в которого она влюбилась, и долго смотрела на тёмные пятна у подошв кроссовок.

– Рассказать о чём? – услышала я за спиной, и Джонни, спустившись к нам, выглядел… вполне безмятежно.

– О Бене, – медленно сказала я и сглотнула. – И о Джесси. То, что мы видели на пляже, убило их, и…

– О ком ты говоришь, Лесли? – Джон удивлённо вскинул брови. – И где, кстати, мистер Крейн? Мы наконец-то поедем сегодня домой, а?

Сказав это и насмешливо улыбнувшись мне, словно ничего и не было, он направился к машине, держа в руках коробку гирлянд. Мое сердце гулко колотилось в груди. Я не могла поверить, что Джонни мог так глупо подшучивать: вовсе нет. Кажется невероятным, но он забыл о случившемся кошмаре.

– Дафна, – окликнула я подругу, сжав вспотевшие руки в кулаки. – Дафна! Послушай, Бен…

Она подняла на меня взгляд, утёрла слёзы, посмотрела на руку, а потом словно смутилась, не понимая, отчего плачет. Совершенно спокойная и невозмутимая, она растёрла плечи, прошла мимо меня и хмыкнула:

– Какой? Камминг? Хватит, Лесли, этой шутке уже пара месяцев. Поехали, пока тебя дома не хватились.

В отчаянии я бегло осмотрела опустевший пляж и тёмное озеро, уже не понимая, не схожу ли с ума – и не привиделось ли мне всё это, но Бен и Джесси… Куда подевались они и почему Дафна и Джон не помнят их? Вдруг шагах в тридцати к западу я заметила в рыхлой песчаной дюне движение и бросилась туда. Так быстро я ещё никогда не бежала. Когда мне оставалась самая малость, на локтях из песка медленно поднялся Вик. Он был весь засыпан им и кашлял, а потом, тряхнув головой, едва не упал. В глазах моих от тревоги плыло. Я налетела на него и крепко обняла, рухнув рядом на колени. Где-то вдалеке, за рощицей, за деревьями, Дафна и Джонни громко переговаривались у машины. Никому до нас не было дела.

– Всё в п-п… – он задыхался, продолжая кашлять, и еле ответил: – Всё в п-порядке.

Я не могла ничего ответить, только разрыдалась, и Вик, непонимающе взглянув на меня, обнял в ответ.

– Ты жив, – выдохнула я и прижалась губами к его шее. – Ты жив, боже. Вик. Я чуть с ума не сошла. Мы…

– П-почему ты плачешь? – спросил он и поднялся, отряхнувшись и отстранив меня. – Лесли?

Глядя в его абсолютно недоумевающее лицо, я похолодела. Нет, не может быть, чтобы и он ничего не помнил. Вик вскинул брови. Кажется, у него полностью отрубило кратковременную память и он совершенно позабыл поинтересоваться, как вообще оказался погребённым под песком.

– Бен и Джесси, – тихо сказала я. – Мы их потеряли. Их больше нет. Вик, нам нужно что-то сделать.

Но Вик лишь непонимающе покачал головой и задал единственно важный вопрос:

– П-постой… о ком ты говоришь, Лесли?

* * *

Был полдень, когда ребята подбросили меня до дома и я открыла дверь своим ключом, по-прежнему растерянная, всё ещё изумлённая случившимся. Ни Вик, ни Дафна, ни Джонни ничего не помнили, как я ни пыталась расспросить их о трагедии на пляже, – и вели себя так, словно никогда и не было никаких Бена и Джесси, а память услужливо заменила этих ребят на других. Но как же так? Разве такое возможно?

Не могла же я сойти с ума и не будут же они разыгрывать меня, когда на их глазах убили ребят?

Стоило мне появиться дома, как с порога на меня налетела мама: я сразу поняла, что обман вскрылся, – очень некстати, но так всегда и бывает, ведь беда не приходит одна. Рванувшись ко мне, она выхватила из руки сотовый телефон и спрятала его в кармане домашнего свитера, а затем тряхнула меня за плечо.

– Да что происходит, ма?! – воскликнула я и тут же осеклась, когда встретилась с её взглядом, полным ярости.

– Я не ожидала, что ты будешь лгать мне, чтобы сбежать к нему на ночь, – тяжело проговорила она. – Ты наказана. Ты – под домашним арестом!

– Чёрт возьми. – Меня вдруг охватил гнев. Доведённая до крайности всем случившимся за несколько последних месяцев, я повысила голос: – Мама, мне уже восемнадцать, и твой гнев меня не пугает! Хватит уже. Объясни, в чём дело!

– В моём доме ты живёшь по моим правилам! – вспыхнула она. – И я не позволю тебе превращаться в какую-то шлюху, которая таскается с такими чёртовыми ублюдками, как он!

– Не говори так про него! – ощетинилась я и этими словами выдала себя с головой.

Мама побелела, поджала губы; её лицо, казалось, излучало ненависть и страх. Страх этот плескался в глубине её глаз, и мне было жаль, что она боится – за меня, я понимала, однако всё, что происходило, и так выбивало из колеи. Мне нужно было разобраться сперва со своей жизнью и только после этого бороться за неё.

– Чтобы больше я этого маскота возле тебя не видела. Я позвонила матери Дафны, и она проговорилась, где и с кем ты была. И… Господи, Лесли. Что скажут люди?

– Тебе важно только это?

– Конечно, да! Да! Ведь ты моя дочь, и я имею право знать, что с тобой происходит, потому что сегодня же поеду в полицию и заявлю на него! Он что-то с тобой сделал? Он принудил тебя к чему-то? Что он тебе сказал?

Я вздрогнула, растерянно пробормотав:

– Пожалуйста, не цепляйся к нему. Ничего дурного не было: мы с ребятами просто устроили небольшую ночёвку на пляже. Мам, ну прошу! Не создавай ему проблем: с ним и так обходятся очень жестоко.

– Ах, жестоко? – она недобро усмехнулась. – То, что было прежде, покажется ему шуткой, потому что теперь я не собираюсь спускать дело на тормозах. Он же был там, с вами? На этом чёртовом индейском пляже?

Она была разъярена. Она ненавидела, когда я лгу, и боялась за меня. Пришлось взять себя в руки, чтобы не усугублять и без того ужасную ситуацию:

– Да, с нами, – честно ответила я и терпеливо продолжила: – Но мы были там не одни, а с ребятами.

– С какими?

– С Дафной Льюис. С… – я решила не приплетать Джонни к делу: кто знает, быть может, это сработает против Вика. Затем, поняв, что пауза затянулась, всё же добавила: – С Беном, парнем из моего класса. С Джесси Пайнс.

– Ох, Лесли, ты совершенно завралась, – нетерпеливо воскликнула мама. – Я, к твоему несчастью, знаю твоих одноклассников. Зачем ты всё это придумываешь?

Так вот оно что. Получается, моя мама тоже не помнит этих ребят. Выходит, их как по щелчку забыли все в Скарборо? Все, и даже их родные, с той секунды, как они исчезли в тумане? Думать об этом долго я не могла: мама требовала ответа, и я жалко выдавила:

– Прости, мам. Я солгала тебе, потому что ты никогда бы не отпустила меня с Виком. Сейчас я честна с тобой, насколько вообще это возможно.

Она вспыхнула как спичка и резко взмахнула рукой.

– Конечно, не отпустила бы! Он грязный выскочка. Он никто. Никто! – покачав головой, добавила: – Нам нужно было действительно уехать из этого города. Это моя вина: я притащила вас с Хэлен сюда. Думала, так будет лучше нам всем… и проще, чем в Чикаго. Но ты совершенно отбилась от рук, влипаешь в одну историю за другой и спуталась с каким-то мерзавцем!

– Мама, он не мерзавец! – выпалила я, сжав руки в кулаки. Меня бросало то в холод, то в жар.

– Да неужели?! – она побелела. – Знаешь, что такие, как он, делают с такими хорошими домашними девочками, как ты?! Он окрутит тебя, попользуется как пожелает и в итоге сломает жизнь. Что он может тебе дать, кроме проблем? Господи, Лесли, если ты думаешь, что я старая вредная грымза, пойми – я просто боюсь за тебя! Ты должна думать сейчас об учёбе, о своём будущем, о колледже… да что там, пускай даже о мальчиках! Но о нормальных мальчиках из нормальных семей! Зачем, зачем тебе он?

– Мам, – я беспомощно заглянула в её глаза, надеясь найти в них хоть что-то кроме злости, и увиденное меня поразило: они блестели, совсем как от слёз, и в них был уже не гнев, а боль и растерянность. У меня сжалось сердце. – Мама, ну пожалуйста, прошу тебя. Не плачь. Я не могу видеть, как ты плачешь. Я понимаю, почему ты беспокоишься, но со мной не случится ничего плохого. Вик – хороший человек.

– Все глупые девчонки с запудренными мозгами так говорят, – сказала она горько, покачав головой. – А потом они просто рушат себе жизни. Ну чего ты хочешь? Навеки застрять в этом городишке?

– Я не застряну! Это же не помешает ни моему поступлению в колледж, ни…

Мама усмехнулась, покачала головой и прибавила очень тихо, но решительно:

– Не раздевайся. Мы едем в больницу.

Меня охватило нехорошее предчувствие, и я с подозрением спросила:

– О чём ты?

Она крепче сжала челюсти, будто решаясь сказать что-то, что её мучило, и отвернулась от меня. А когда посмотрела мне в лицо снова, я увидела так много боли в её взгляде, что стало не по себе:

– Мы поедем к гинекологу, Лесли. Я не узнаю тебя: где моя умница-дочка? Где моя девочка? Я должна понимать, что он вытворял с тобой. Я должна знать, что ты не пострадала. И что он не воспользовался тобой. Ты понимаешь, о чём я говорю?

– Он не такой, – я устало покачала головой. – И пока что только с ним обходятся хуже, чем с бездомной собакой. Помнишь то утро, мам? Утро, когда он убирался у нас и не взял денег?

Она вздохнула, отвела взгляд, и вдруг в лице её мне привиделось слабое эхо стыда:

– При чём здесь это?

Я настояла:

– Нет, ответь. Я вижу, что помнишь и что тебе совестно. Почему тогда ты унизила его у меня на глазах?

– Я не унижала. И мне не совестно.

– Правда?

– Да, – она с вызовом взглянула на меня, однако покраснела. – Я всего лишь указала ему его место. Он должен знать его, как знает каждый из нас своё. И то, что вы сидели рядышком на ступеньках и потягивали кофе из наших кружек, не значит, что он стал таким же, как мы. Ты знаешь, как он живёт? Знаешь, сколько получает и что собой представляет? С кем якшается? Что о нем говорят в Скарборо?

– Знаю, – тихо ответила я и сощурилась. – Он живёт в маленьком старом трейлере. И там очень чисто и уютно. Он служил в армии, а в школе был скаутом, как наш папа. Боже, да я не лучше тебя, – в глазах у меня защипало, и я заметила, что мама покраснела ещё гуще, слушая каждое моё слово и не перебивая. – Он столько раз говорил мне об этом, а я не слушала, потому что не думала о нём как о человеке, который хочет быть услышанным! Но нас отличает только одна вещь. Я не хочу, чтобы он так жил, мам. Не хочу, чтобы он видел перед собой сплошь закрытые двери. Не хочу видеть его несчастным. Но я уже видела, как он ел тот завтрак, чувствуя ком в горле: ты подсластила ему горькую пилюлю, правда? Такое не каждый мужчина проглотит, а он глотал всю жизнь. И боль, и обиду, испытывая безнадёгу. И мне страшно за него, потому что он…

Мама хотела сказать что-то, но я выпалила так громко и отчаянно, что с её лица вдруг схлынули краски:

– Он дорог мне!

– Он не может быть тебе дорог! – беспомощно сказала она, разведя руками. – Нельзя любить такого человека, Лесли, если хочешь, чтобы твоя жизнь стала лучше! Чтобы в ней были хоть какие-то перспективы! Ты добрая, ты сильная, у тебя большое сердце, но всё, что он сделает, – утянет тебя на дно, где живёт сам. Такие, как он, могут быть хорошими людьми, и он хороший человек, я не спорю. Но он – один из тех, кто будет только работать на тебя, здороваться по утрам, стричь газон летом и чистить его от снега зимой. И кому-то он будет однажды, может, хорошим мужем, но не тебе; тебе – только мистером Крейном, разнорабочим из маленького городка, в котором ты живёшь до того, как уехать в колледж. Потому что вы с ним из разных миров, и будущее у тебя – другое. Но пока ты так молода, он может добиться того, чего хочет… назвав это в твоих глазах любовью. Он может просто воспользоваться тобой. Я вижу, как он смотрит на тебя.

Я медленно покачала головой, понимая, чего она боится, но неспособная это принять.

– Он не взял то, что я хотела отдать сама… – мой голос задрожал. – И он не такой, как ты думаешь. Он никогда бы не сделал этого. Ты можешь мне поверить.

– Не могу, – тяжело и печально сказала она, и в её глазах я увидела тревогу. – Теперь я не доверяю тебе, Лесли, так что переоденься и сядь в машину. Не заставляй меня повторять дважды.

Тогда что-то во мне дрогнуло. Нутро обожгла ярость, ненависть, боль и стыд, словно кто-то смешал этот коктейль и расплескал в животе. Перед глазами мелькнул Вик, поцеловавший меня в лоб и шепнувший, что пока быть с ним так, как я хочу, слишком рано. И Джесси, глядящая мёртвыми глазами в пасмурное небо. И Бен: за его плечо хваталась, рыдая, Дафна – а потом что-то заставило её забыть парня, которого она полюбила. Нечто тёмное и вязкое, словно кровь, вытекшая из сердцевины зла, поднялось из меня – поднялось до самого горла и вышло наружу вместе с тихим, но твёрдым словом:

– Нет.

Я быстро прошла мимо матери на лестницу, через две ступеньки влетела к себе в комнату и хлопнула дверью, провернув щеколду, а затем, опустившись на пол, привалилась к ней спиной. Спустя полминуты мама задёргала снаружи ручку.

– Лесли?! – Она застучала в дверь кулаком. – Немедленно открой. Лесли! Я не шучу! С тобой всё в порядке?! Нет, ну теперь-то я точно срежу этот замок…

А в голове пульсировало только одно: она не доверяет мне, потому что не считает нужным. Она до сих пор думает, что я не просто её глупая, наивная дочь, хуже – почти что вещь: захотела – распорядилась так, расхотела – иначе. Эта жестокая проверка, спала ли я с мужчиной, была чересчур унизительной, и не только потому, что моя мама Натали Клайд вторглась бы в мою жизнь окончательно: просто то, что принадлежало лишь мне, оказывается, моим никогда не было. Я понимала, чего она боится. Осознание, что нищий, взрослый Виктор Крейн, уборщик из старшей школы Скарборо, ухаживает за мной, а я отвечаю ему взаимностью, было для моей мамы как дыба для грешника… но ещё я думала: потащила бы она меня к гинекологу, если бы я провела прошлую ночь со Стивом Мейхью, например.

Щёки горели от стыда. Откинув затылок на дрожащее дверное полотно, я закрыла глаза и слушала, как она кричит, и кричит, и кричит, и знала, что если прежде моя жизнь была невыносимой, то теперь станет ужасной.

И в этом не ошиблась.

* * *

Озябшими пальцами Дрю провернула ключ в двери: хотя днём было тепло, но в ранних сумерках вместе с седым туманом на Скарборо опустился ноябрьский холод. Словно в одночасье, как по мановению жезла злого колдуна, с северо-запада протянулись тяжёлые снежные тучи. Кутаясь в короткую куртку с поднятым воротником, Дрю быстро прошла в коридор и, первым делом запершись, посмотрела в дверной глазок на дорожку перед домом. Ничего, кроме собственного красного «Форда» на подъездной дорожке, она не увидела и, развернувшись, включила свет.

Но человек в маске уже был там. Он стоял прямо перед ней, и крик застыл у Дрю в горле, скованном спазмом.

Пальцы разжались. Она уронила на пол спортивную сумку с формой для занятий чирлидингом. Тот, кого она так страшилась, тот, кто расправился с каждым из её друзей и, по слухам, ныне был мёртв, очевидно, восстал из могилы, а теперь явился за ней – и медленно прислонил указательный палец к пластиковым губам маски, разукрашенным чёрным цветом. Он велел ей не шуметь, и она покорно кивнула. В её глазах дрожали слёзы. Когда Дрю сообразила, что дома никого нет, иначе на дорожке стояла бы машина мамы или отчима, её охватило глухое отчаяние.

– Ну привет, – убийца склонил голову набок, с интересом разглядывая девушку в прорези маски. – Дрю Браун. В классификации фильмов ужасов ты у нас кто? Неужели думала, что «последняя девушка»?

Она не успела вымолвить ни слова, как он стремительно выхватил нож из портупеи на бедре, бросился вперёд и с размаху вонзил его в правое плечо Дрю. Протащив свою жертву до стены, впечатал в неё, подняв за отвороты куртки. Из груди Дрю рвался вопль, но Крик с наслаждением зажал ей рот другой рукой.

Вопль обернулся стоном, стон перешёл в слёзы. Всхлип нарастал за всхлипом, и Дрю, упёршись руками в грудь убийцы, поняла, что слишком слаба и напугана, чтобы противостоять ему. Она, сломленная смертями друзей за много дней до финала собственной истории, боялась, что он придёт и за ней, но когда именно – вопрос времени. Пытаясь найти любую зацепку своей потенциальной вины, перебрала так много вариантов – там было из чего выбрать, – но задохнулась, когда убийца, стальной хваткой удержавший её у входной двери собственного дома, низко склонился к уху. Дрю ощутила его дыхание:

– Твой единственный вопрос – «почему», я угадал?

Её шелковистые волосы лежали на его предплечьях. Прекрасная и юная, светлая, как солнечный день, Дрю, насаженная на лезвие ножа – почти как бабочка на игле булавки коллекционера, – с тоской смотрела в невыразительное пластиковое лицо маньяка, пытаясь бороться из последних сил. Тщетно! Он навалился всей своей немалой массой. Силы покидали её вместе с пульсирующим потоком крови из свежей раны. Крик, сжав челюсти, с садистским удовольствием медленно провернул в ней лезвие, и Дрю закричала – вновь в его большую ладонь.

– Ты знаешь, что делала много неправильных вещей и была плохой девочкой, – сказал он. – Ты и твоя шайка отморозков, щенячий помёт обеспеченных родителей; люди, которые два года назад довели свою подругу до самоубийства. Ублюдки, ненавидящие тех, кто на вас не похож. Мрази, не погнушавшиеся быстрых денег, закрывшие глаза на преступление. Гниды, недостойные дышать. Один из старых грешков предрешил ваши судьбы. Что ты скажешь в своё оправдание, Дрю Браун?

И он убрал руку от её рта. Тогда Дрю быстро просипела:

– Это была случайность! Мы не хотели. Это была простая шутка. Она не так нас поняла. Мы не хотели, чтобы она сделала это с собой, кто же знал…

– Тот случай меня не касается, – с отвращением сказал Крик. – Я не за него пришёл мстить. Это и многое другое, от чего меня с души воротит – и ваши вечеринки в диком кумаре, и то, что вы делали с другими людьми, и ваше ощущение вседозволенности, и то, как вы изрезали лицо своей подружке в Бангоре шутки ради, и деньги, которыми ваши родители затыкали чужие рты, – всё это дурное начало жизни, не так ли? А ты так юна. И хороша собой. Тихо, девочка, тихо… Не рыпайся, сука.

Тон его стал ласковым. Хватка, напротив, стала жёстче. Он передавил Дрю горло мускулистым предплечьем, подняв её по стене на уровень собственного лица. Девичьи ноги в белых кроссовках отчаянно подрагивали; полупридушенная, Дрю барахталась, прижатая к стенке своего пустого родного дома, который скоро станет её могилой.

– Плевать я хотел на то, как вы гробили свои и чужие жизни, – до тех пор, пока не перешли дорогу мне. Я закрывал на всё глаза, – тон его стал резче и холоднее. – Но всякому терпению приходит конец. Это и стало вашей ошибкой.

Хватая воздух губами, Дрю в отчаянии молотила по его плечам руками, пыталась оцарапать сквозь плотную куртку, впиться ногтями в кожу, сделать хоть что-то, лишь бы высвободиться, – но тщетно. Крик беспощадно продолжил:

– Я долго распинаться не стану, не в моих это привычках, знаешь ли – я джентльмен в своём роде и женщин мучить не люблю. Хотя такая дрянь, как ты, пожалуй, этого заслужила… неплохо было поработать ртом над штучкой депьюти Стивенса? Чего только не сделаешь, чтобы никто не узнал о той аварии, ведь он продолжает тебя шантажировать, верно? А ты, наивная дура, полагаешь, что он обо всём расскажет. Да-а-а… я знаю каждый ваш грешок.

И он тихо рассмеялся.

Глаза у Дрю остекленели. Почти неживая, повисшая в этой железной хватке, она слабо впилась пальцами в предплечье своего убийцы, но продолжала видеть и чувствовать, когда он швырнул её оземь и двумя короткими ударами – в основание черепа и в копчик – обездвижил и парализовал жертву, способную только слабо сипеть от боли, пронзившей позвоночник и занемевшие ноги.

– Я, так уж повелось, страшный эгоист, и за себя, как и за близких своих, готов люто мстить. Беда ваша, скарборцы, в единственном: на откуп мне вы отдадите кого угодно в надежде, что смерть обойдёт вас стороной. Знаешь, мне это кое-что напоминает. Что же? Ах да.

Дрю слабо дрогнула и заскулила, поджав губы.

– В Новом Орлеане был такой маньяк… по кличке Дровосек.

Крик прошёл в сторону и поднял что-то с пола – что именно, Дрю разобрала не сразу: в глазах всё плыло, и сперва она не могла пошевелиться. Лежа на боку, она огромным усилием воли перевернула пламенеющее от боли тело на живот и, подтягиваясь на руках, поползла прочь, к входной двери, оставляя на дощатых половицах широкий алый след, похожий на мазок гигантской кисти титанического художника.

– Ты не в курсе, кто это? Ну не страшно, я расскажу. Пара минут в запасе у нас есть, пока мы не распрощались навсегда.

Голос его был страшно спокоен, будто он читал лекцию или беседовал с близким другом. Дрю, стон за стоном, ползла прочь от него, но он размеренно шагал к ней, роняя на пол свою густую тень.

– В тысяча девятьсот девятнадцатом году один убийца орудовал в маленьких городах близ Нового Орлеана и нагнал на местных жителей страху: он вламывался в дома и рубил своих жертв топором без разбору; запугивал горожан тем, что восстал из самого ада, чтобы жестоко уничтожить каждого из них. Однажды он отправил в газету письмо с новостью: мол, следующей ночью устроит массовые убийства, непередаваемые по своей жестокости, но пощадит только тех, в чьих домах будет играть джаз. Охо-хо, Дрю, детка. Знала бы ты, что тогда началось…

Он прислонил предмет к стене – это была автомобильная шина, – схватил Дрю за волосы и потянул голову вверх.

– Помо…

Дозваться помощи она не успела: Крик резко ударил её лбом об пол, один раз, затем другой, и, когда она издала лишь бессвязный стон, отпустил волосы и пинком перевернул Дрю на спину. Он сломал ей нос и расколотил лоб, из которого на лицо потекла кровавая струйка.

– Той ночью сотни обезумевших от ужаса людей покинули свои дома и отправились в рестораны, бары и кабаки, чтобы там играть и слушать джаз. Музыканты выходили на улицу, надеясь спасти как можно больше человек и утолить лютую жажду крови Дровосека, которого, кстати, так никто и не поймал. Он навсегда исчез и перестал приводить горожан в трепет очередными убийствами. Полиция его не нашла… да не особо и старалась, а все преступления, чтобы в отделе не было висяков, списали на мафию. И это так удобно. Удобно для всех. Сама посуди. Наши копы погрязли в преступлениях так прочно, что даже не знают, кого им искать, за что хвататься. Я раскидал свиньям жёлуди. Они начали рыть не в тех местах. И из-за них ты умрёшь не так просто, как мне хотелось бы. Видишь ли…

Крик поднял шину. Затем остановился над Дрю, побелевшей так, что кровь на лице стала что гроздья красного терновника на снежном покрове.

– Мне так хочется пустить их по ложному следу. Пусть думают, что всё это творят те воротилы из Бангора, с которыми у копов и их хозяев тёрки. Пусть у них поджилки трясутся от страха при мысли, что это могут быть бандиты из строительного холдинга, с которого они намыли бабла. Пусть хватаются за неправильные ниточки. Когда потянут и колокольчик фальшиво звякнет, они опомнятся, но будет уже слишком поздно…

Он поднял ноги Дрю одной рукой, другой на весу удерживая шину. Затем просунул их в чёрное кольцо, небрежно опустил его на пол, потянулся за канистрой, стоявшей у лестницы. Когда он пролил содержимое из отвинченной крышки, пахнуло бензином: Дрю, держась за свою разбитую голову, жалобно замычала. Она, проваливаясь в бессознательную тьму, слабо сообразила, что её хотят поджечь, и завозилась, но пошевелиться не смогла: Крик оседлал её. Он сел на её бедра и с интересом наблюдал, как Дрю медленно ощупывала окровавленное лицо, с присвистом вдыхая и выдыхая горький воздух ртом. Крик ласково потрепал её за подбородок; затем пару раз хлопнул по щеке. Дрю открыла глаза пошире, будто очнувшись. В ноздрях дрожал странный запах, от которого смыкались глаза, и только тогда она поняла, что это был газ.

Ублюдок включил конфорки на кухонной плите.

– А хочешь, – тихо сказал он, – я открою тебе свой маленький секрет?

Она замотала головой. Говорить было трудно со сломанным носом, и она лишь зашептала что-то похожее на «не надо» в слабой надежде выжить: у неё есть на то мизерный шанс, только если она останется в неведении насчёт его планов.

Крик, ухмыльнувшись, склонился к ней так низко, что между их лицами осталось всего несколько дюймов: достаточных, чтобы разглядеть его в деталях, и недостаточных, чтобы его сняли на камеру, если ею была оборудована прихожая, – и хотя камеры он не заметил, но всегда привык подстраховываться.

Он приподнял маску, упёршись свободной рукой в пол возле головы Дрю. Лица его видно не было ни с какой точки, кроме единственной, прямо перед ним, и Дрю, расширив глаза в ужасе и неверии, булькнула слабое «нет».

Бешено улыбнувшись ей в ответ, убийца спрятался под маской и, стерев кровь со лба Дрю Браун, расцветил алую линию от нижней губы по подбородку своего ложного лица.

– Вот так, – шепнул он, – ты, продажная сука, навсегда останешься со мной. Передавай привет своим друзьям в аду.

Она со слабым стоном вцепилась в воротник его куртки, но он сбросил её руку и встал. Прижав указательный и средний пальцы к чёрным губам, он отправил прощальный воздушный поцелуй – ей, Дрю Браун, лежащей в собственной крови с надетой на бёдра автомобильной шиной из родительского гаража, а затем, вылив прямо на девушку остатки горючего, швырнул канистру в сторону и достал из кармана зажигалку.

Жить Дрю осталось ровно один короткий мучительный вдох полной грудью.

Девушка загорелась за пару секунд и, пылая, словно факел, издала душераздирающий, нечеловеческий рёв. Она каталась по полу, билась в агонии, пока тело поглощал огонь, а в воздухе висел запах горелой плоти, и, не став наблюдать за тем, что от неё останется и как скоро на вызов приедут пожарные после того, как уловят сигнал датчиков дыма с потолка, Крик неторопливо вышел через заднюю дверь. А когда весь первый этаж разнесло взрывом из-за утечки газа и южный Скарборо вздрогнул от страшного грохота – у соседей в палисаднике разлетелись стёкла, – он был уже далеко оттуда.

От подошв его ботинок на заиндевевшем асфальте оставались чёрные следы. От куртки несло бензином, так что ему пришлось добираться до тайника на южной окраине, до надёжного своего места, и там сменить одежду на неприметное чёрное пальто, на котором он поднял воротник. Его спину до сих пор жгло ледяным ветром и жарким пламенем пылающей бездны, в которую он превратил дом Браунов. Под глубоким капюшоном никто не заприметил бы маски; опустив лицо и сунув руки в карманы, он побрёл по городской окраине, с удовольствием слушая, как вдали надрывно плачут сирены. Он знал, что улица Бернистон вся сияет красно-голубыми огнями, как на Рождество, и беспечно улыбался, подставив ладонь под перчаткой первому снегу. Белое на чёрном; хрупкое на сильном. С нежностью подумав о Лесли Клайд, он свернул в подворотню, точно зная, куда пойдёт.

До её дома, если следовать коротким маршрутом и почти бегом, – пятнадцать минут. Крик шёл быстро, но на всякий случай кружил петлями близ нужной улицы. Он бдительно смотрел за тем, чтобы не было слежки. Здесь, на другой половине города, он оказался спустя почти сорок минут, зная, что все силы – полиция, пожарная служба, «Скорая» – будут брошены к дому Браунов и что копы сочтут это не просто актом зверского убийства, а предупреждением.

У соседей его Лесли – брехливая собака, но она знает его запах, а потому лаять не станет. Крик перемахнул через невысокий забор и мягко спрыгнул на лужайку: кудлатый пятнистый пёс, дремлющий на террасе, только взглянул на него, приподняв брови, и, поворчав, отвернул морду.

– Привет, Доджер, – тихо шепнул Крик и, подойдя к нему, помеси бельгийской овчарки и пастушьей собаки, потрепал по большой голове. – Что, парень, тебя выперли из дома на холод? Жизнь несправедлива.

Перешагнув через его длинное тело, Крик бесшумно прошёл по террасе, завернул за угол и уже оттуда, с соседской лужайки, вскарабкался на ветку клена, а после, скользнув среди его голой кроны, покрыл несколько футов одним ловким прыжком. Он ухватился за карнизный свес на крыше дома Клайд и, без труда подтянувшись, взобрался на скат. Оттуда он за несколько секунд оказался у нужного окна. Свет в нём не горел, в комнате была тьма, и, когда Крик заглянул туда, оказалось, что Лесли не лежала в постели: открыв окно настежь, она, завернувшись в пёстрое одеяло, сидела, сжавшись в кресле, зажмурив глаза. Сухой снег порошил половицы у подоконника, падая в комнату белым призраком той тревожной безлунной ночью, и Скарборо словно вошёл в дом и остался в нём, пустив корни в этих досках и стенах и отравив их собой.

Крик оказался перед Лесли быстрее ветра, тише вздоха и опустился у её ног – но она, почуяв, что теперь не одна, молча подняла заплаканное лицо. Глядя в него, глянцевое от слёз и некрасивое от исказившей черты внутренней боли, Крик медленно положил ладонь на её бедро, спрятанное под пледом.

– Кто-то обидел тебя? – низко спросил он, склонив голову вбок.

Всё показалось далёким и неважным. Торжество от удачного убийства, которое пожирало его изнутри, вдруг погасло, как прогоревший бенгальский огонь. Он неотрывно следил за девушкой, которая была ему дорога: возможно, даже стала дороже мести, дороже всего, что он делает. Поджав губы, Лесли тихо опустила взгляд. Когда он взял её руку в свою, даже сквозь перчатку ощутил, какой холодной она была.

– Ты давно сидишь так?

– Может быть. Не помню, – глухо ответила она. – Как только вернулась домой, наверное.

– Зачем открыла окно?

– Ждала тебя.

В её словах была насмешливая горечь, голос дрожал. Крик поднялся и протянул к ней руки, разом приняв всю – небольшую, мягкую, с прохладой в тёмных волосах – в объятия. Он опустился в то же кресло, нагретое теплом её тела, и уложил Лесли себе на грудь. Он пропустил тот неуловимый миг, когда она, пряча замёрзшие ладони под отворотами его пальто, уткнулась лицом в толстовку под ним и, вздрогнув, расплакалась. Крик ничего не спрашивал; опустив ладонь на её затылок, он молча ждал, когда отголоски горькой боли выльются со слезами; а когда она стихла, успокоилась, поднял её лицо, придерживая за подбородок, и сказал:

– Накинь что-нибудь сверху.

Глава четвёртая. Маски прочь

Я обняла его за шею сзади, и он, подсадив меня повыше, взяв под бёдра, насмешливо сказал:

– Держись крепче, детка.

Я обвила его талию ногами, скрестив их в лодыжках на его животе, и затаила дыхание, когда Крик шагнул на подоконник, а затем, ловко выскользнув наружу, ухватился за край крыши и вскарабкался на неё вместе со мной.

Ночной Скарборо дышал зимним холодом, и разница между тем, каким он был утром, и каким – сейчас, поражала: словно между солнечным воспоминанием на пляже и этим заиндевелым замёрзшим городом прошло больше, чем несколько часов. Крик разжал пальцы, и я опустилась на скользкую, покрытую инеем крышу. Тогда он снял пальто и бросил его, чтобы я села поверх, а потом устроился бок о бок со мной. И вот так, вместе, мы – убийца и преследуемая им девушка – молча смотрели на потонувший в сумраке Скарборо.

Странное это чувство: любоваться ночным городом с тем, кто безжалостно его терроризирует. Странное ещё более потому, что рядом с ним моя боль угасала, как пламя свечи, колеблемое ветром: тем ветром Крик и был. От его толстовки исходил тонкий запах бензина. Где-то там, очень далеко отсюда, сквозь поднявшийся снегопад тихо плакали сирены. Подтянув колени к груди и обняв их, я заметила:

– И стоило тебе объявиться, как ты опять кого-то убил.

– Дрю Браун, – спокойно сказал он. – Облил бензином и поджёг. Ты её, кажется, знаешь?

Лёгкие опалило огнём, будто подожгли не несчастную Дрю, а меня, зато рукам стало холоднее прежнего. Мучительно прикрыв глаза и наблюдая за пятнами света, мелькавшими под воспалёнными от слёз веками, я проронила:

– Да, знала.

Крик кивнул. Он был немногословен. Сегодня что-то мучило его, моего страшного, жестокого зверя. Усталость ли это? Тоска ли? Что-то не давало ему покоя, и я чувствовала это, словно мы оба были настроены на одну и ту же волну. Такое случается, когда ты ощущаешь радости и горести очень близкого человека: он мне близок не был, по крайней мере, я надеялась на это – но как он ощутил мою боль, так я ощутила его.

– Это было необходимо?

– Я не убиваю тех, кто этого не заслуживает, – коротко ответил он.

– Понятно. Ты говорил, твоя охота однажды кончится. Когда? – осмелилась спросить я, искоса поглядев на него.

Крик медленно повернулся. Здесь, в чёрной мгле, окроплённая кровью и хранившая следы многих убийств маска казалась как никогда настоящим его лицом, и я вспомнила тот сон и ту ночь, когда она была живой.

– Скоро.

– И что будет после? После того, как перестанешь убивать?

– Что будет со мной, если не попадусь копам, ты хотела сказать?

– Нет. Что будет после всего случившегося с нами?

Он отвернулся, глядя на Скарборо, и я подумала: как часто он бывал здесь? Ведь он же следил за мной. Тогда – сколько раз любовался небом и звёздами с крыши моего дома? О чём думал? Что такого перекипало в его душе, если он решил охотиться на людей, искренно полагая, что они это заслужили?

А заслужили ли? Я не знала. Страх смешался с жалостью, жалость – с отвращением. Я была благодарна за то, что не он пытался убить Виктора в лагере. Ненавидела за всю ту кровь и боль, которые он навлёк на этот город. Боялась, потому что несколько часов назад он жестоко убил девушку из моей школы – ту, которую я хорошо знала, ту, у которой были свои планы на будущее, мечты, надежды, и чью судьбу он так легко сломил. Её любили родители, у неё были близкие друзья, по ней будут горевать… Неужели её вина была настолько тяжкой, что она закончила свою короткую жизнь так мучительно?

– Мы будем вместе. – Крик свысока взглянул на меня. – И, пока живу и дышу, я тебя не оставлю и никому не отдам. И ему не отдам тоже. Хватит с меня наводящих вопросов, детка. – Он устало сгорбился и хмуро бросил: – Я не тот слюнтяй, который не смог даже прикончить его в том лесу. Мне не нужно столько времени, чтобы перерезать Вику Крейну горло, и столько бестолковых ран – тоже. Ты знаешь, почему я до сих пор не сделал этого с ним?

Я опустила глаза на свою дублёнку, накинутую поверх футболки и домашних легинсов: короткий коричневый мех шевелил ночной ветер, на рукава ложились первые снежинки. Выеденная изнутри усталостью, сломленная всем безумием, обрушившимся на меня в последние месяцы, почти безразлично спросила, понимая, что от меня уже ничего не зависит:

– Почему?

Вместо ответа он подался ко мне и приподнял маску. В глубине капюшона я не рассмотрела спрятанных черт, но сегодня, в этот безумный день, и не хотела даже – пусть он останется тем, кем был, человеком с ложным лицом, моим кровавым преследователем. Тёплое дыхание овеяло мои губы, затем мы коснулись друг друга; с поцелуем он медленно пил горечь с них, и, кажется, моя слабость только придавала ему сил.

Он быстро оторвал свои губы от моих губ, но не отодвинулся: притянув себе на грудь, шепнул:

– Если убью, ты возненавидишь меня. Но единственное, чего я не хочу сейчас, – чтобы ты меня ненавидела.

– Словно это имеет такое значение.

– Для меня – имеет. Но я здесь, я жив. И ты снова моя. Ты всегда была и будешь только моей. И я даю тебе немного времени, чтобы это понять и смириться.

Он молча и крепко обнял меня, и я, не сумев сдержаться, в едином порыве обвила руками его шею и уткнулась лицом в его плечо. В благодарности за ту ночь в его страшном сне. За единственный акт милосердия к человеку, которого полюбила всем сердцем. За то, что защитил на пляже… Будто читая мои мысли, Крик пригладил волосы у меня на затылке и, баюкая, мягко сказал:

– И ты не сошла с ума. Там, на озере, их впрямь убило нечто – тех двоих, о которых все позабыли.

– Но как же так? И чем было это? – я отстранилась от него и беспокойно посмотрела в чёрные глазницы. – Той же тварью, что преследовала нас в твоём сне?

– В Скарборо происходит что-то, что пугает даже меня, – медленно сказал он. – У меня много вопросов и мало ответов. Но никакой мистики не нужно, чтобы понять: этот город болен неизлечимой заразой, как и весь этот безразличный мир. Смертью больше, смертью меньше, Лесли: не я здесь самое жуткое зло. И мне порой бывает страшно, – он запнулся, – когда я чувствую, что оно тоже охотится, но теперь уже – за мной. А теперь пойдём, я спущу тебя вниз и уйду. Ведь, возможно…

Он беспокойно взглянул на небо, убранное дымом, и на багрово-чёрную ночь, словно окроплённую кровью. Полная тревоги, я нахмурилась и стиснула его пальцы в своих.

– Возможно, это наша последняя встреча, – прямо сказал он.

* * *

Убийство Дрю Браун было уже слишком громким, чтобы заметать следы, и, хотя шериф Палмер говорил, что полиция во всём разбирается и ситуация на карандаше у мэра, но ему уже не верили. Скарборцы перестали покорно слушать его ложь: я слышала, что говорят соседи, учителя, люди на улице – слухи гласили, что в городе работала преступная группировка из Бангора, все убийства – дело их рук, и гибель Дрю на это указывала, поскольку поджоги и жестокие расправы были их фирменным почерком, а мать Браун много лет работала на мэрию.

Через неделю после нашей с Криком встречи на востоке Скарборо, на заброшенной стройке, нашли искалеченный труп. При нём были документы, его деньги никто не тронул, телефон остался на месте. На лбу было кровью начертано: ублюдок. Убийца вырвал ему язык, а затем оскопил. Эти два органа он поменял местами, отчего парень и задохнулся – его нашли уже синим от нехватки кислорода и кровопотери. В горло ему затолкали отрезанный окровавленный член; в карман брюк заботливо вложили то, что осталось от языка.

После этого жуткого случая, просочившегося в местные новости и освещённого самым безжалостным способом, все в Скарборо наконец перестали делать вид, что ничего не происходит: Крик дотянулся до каждого жителя, напугав даже тех, кого это прямо не касалось, – и город обуял ужас. Одни говорили, орудует маньяк; другие – наёмники, которым кто-то из власть имущих в Скарборо перешёл дорогу, а смерть всех, кто сам или чьи близкие даже косвенно причастны к тёмным делишкам, служит предупреждением. У кошмарной бойни должен быть предел, но казалось, убийца его не видел. Он мог ворваться в любой дом, он мог быть где угодно и кем угодно – и, хотя полиция не делала официальных заявлений, становилось всё более очевидно, что полицейские долгое время скрывали от местных слишком многое. В школе учителя казались нам потерянными и задумчивыми; уроки велись, потому что так было положено, но без энтузиазма. Ученики только и обсуждали новое убийство, припоминая детали смертей своих одноклассников. Несколько дней прошли как в тумане. Поползли новые слухи: ситуация вышла из-под контроля, и руководство в полицейском управлении округа Сагадахок поручило во всём разобраться своим людям.

В тот день миссис Ньюман вылетела из класса и отправилась к директору, предупредив, чтобы мы сидели тихо. Я была в её классе и проследила за ней взглядом, когда это случилось. У неё дрожали руки, я хорошо это видела. Когда миссис Ньюман вышла, а ребята отвлеклись друг на друга, я выскользнула за дверь, взяв с собой вещи, и осмотрелась в пустом школьном коридоре. Каблуки миссис Ньюман стучали за углом. Я последовала за ней и едва не наткнулась на директора: он стоял с другими людьми, чьих лиц я не успела разглядеть, и говорил с ними тихо и сердито.

Я притаилась за углом, едва разбирая обрывистые фразы:

– Это уже психоз. Вы понимаете, что всё это значит?! Я вынужден закрыть школу, пока вы наконец не поймаете этого потрошителя!

– Мы делаем всё возможное.

– Прежде вы говорили, что никакого убийцы нет и у вас всё под контролем! И я был согласен молчать и делать вид, что всё в порядке, чтобы не мешать вашему расследованию, или, как вы сказали… не портить репутацию школы…

– Мы полагали, что его поймали ещё в Санфорде.

– Чёрта с два!

Я очень осторожно подсмотрела из-за угла. Дверь учительской была приоткрыта: там находились директор, наша завуч, ещё пара преподавателей, миссис Ньюман, а ещё – шериф. Шериф Палмер, чтоб его, и не один! Он положил руку на плечо представительного незнакомца в костюме-двойке и дорогом пальто, который стоял справа от него.

– Директор, вы же помните Люка, моего сына? Он прибыл из Огасты по делам компании «Кей-Уэст»: пора что-то решать с этой стройкой…

– Это так, – Люк перебил отца. Голос у него был мягким и приятным, среднего тембра. У ублюдков таких голосов не бывает, но везде случаются исключения. – В следующем месяце я стану полноправным совладельцем строительной компании, где случилось это страшное происшествие, и хочу разобраться в вопросе наиболее детально. Конечно, я позабочусь о городских дотациях, о чём уже уведомил руководство. Мы организуем нормальную работу на стройке либо полностью освободим землю.

– В ближайшее время придётся отменить все дополнительные занятия, но не сеять панику: паникёров сейчас и так хватает… Нужно покончить с этим мерзавцем, кем бы он ни был, – заключил шериф. – И выдать ему письмо счастья с правом на одну инъекцию.

Нет.

Мое сердце беспокойно сжалось. Его не могут поймать. Он не должен умереть! Картина, которая вырисовывалась передо мной деталь за деталью, заставила меня усомниться в том, что Крик убивал только ради жестокости.

Не спорю, он далеко не в себе. Он – кровавый убийца, линчующий по своему усмотрению тех, кого сделал своими врагами. Он настроил против себя целый город. Если его поймают, до тюрьмы он может не доехать. Копы убьют его на месте! Я не хотела, чтобы с ним это случилось. Я не хотела, чтобы его поймали!

– Это меня немного радует, шериф, – устало сказал директор. – Как, думаю, и всех нас.

– Вы же понимаете, что мы не могли так рисковать ходом следствия… – намекнул Палмер. – Я рекомендую вам предупредить остальной преподавательский состав, чтобы учителя не распространяли слухи в стенах школы и за её пределами. И пресекали любые сплетни среди учеников, касающиеся убийств Кортни Кокс, Винсента Тейлора, Лоры Чейз, а также других ребят – ради собственного блага. Остальное уже, к сожалению, не замять. В противном случае, вы сами знаете, мы вынуждены будем прибегнуть к мерам… – он замолчал, а я вспомнила, как он ударил Вика в больнице, и люто возненавидела его в тот же момент. – От мер этих пострадаем прежде всего мы с вами, все мы, понимаете ли. Я уже собрал городской совет, и многие со мной согласились. Не нужно выносить это на всеобщий суд, не так ли? Мы со всем разберёмся сами.

Меня обуял ужас. Так, значит, он в сговоре с некоторыми власть имущими жителями Скарборо? Так, значит, городской совет в курсе всего происходящего? Директор тряхнул руки шерифу и шерифскому сынку, и мне стало почти физически плохо. Они попрощались, и Палмеры направились в мою сторону, а преподаватели исчезли в учительской.

Чёрт, куда деться?! Я бегло осмотрела длинный коридор. Сейчас он был пуст, а двери – заперты. Все, кроме одной.

Недолго думая, я влетела в мужской туалет и, аккуратно прикрыв за собой дверь, спряталась в кабинке. Стараясь двигаться как можно тише, я встала ботинками на ободок унитаза, мысленно моля о прощении бедного Вика, который успел здесь всё дочиста надраить, и похолодела. Шаги стали ближе.

Скрипнули петли, хлопнула дверь. Две пары ботинок застучали по кафелю, мужчины прошли к умывальникам и включили краны. Поток воды забарабанил о стенки. Я глупо взмолилась про себя, понимая: шанс, что это не Палмеры, критически мал. Конечно, это были именно они.

– Не могу предположить, кто убийца. Скорее всего, это не один ублюдок, а те подонки, которым он задолжал крупную сумму, чёртов жадный мерзавец! – Это был шериф Эрик Палмер. Он сделал паузу. Затем, судя по звукам, раздражённо нажал несколько раз на кнопку подачи мыла и мрачно продолжил: – В любом случае работает профессионал. Он не оставляет биологических следов на месте преступления. Ни отпечатков рук, ни следов обуви, ни иной зацепки, кроме того, каким оружием пользуется. Мы знаем только со слов парочки пьяных подростков с той вечеринки, где он прирезал мальчишку осколком бутылки, его примерный рост и комплекцию, и по описанию это чертовски быстрый, здоровый мужик… А если судить по искалеченному трупу Делори, он ещё и шустрый, как дьявол, раз сумел его изловить. Делори я сам знал, лично. Чёрта с два бы он попался какому-то дилетанту. И если бы не Лоу со своей грёбаной фермой, я бы подумал, что он сводит личные счёты, но та земля – лакомый кусок для ребят из Бангора, а папаша Браун состоит в городском совете. Когда мы на него поднажмём, он сломается первым, и тогда…

– Мне надо не о реальном убийце заботиться, – раздражённо сказал Люк, и я услышала в его голосе стальные нотки. Ничего общего с тем обходительным мужчиной из кабинета директора не было. – Сегодня всё в силе?

– Никто ничего не заподозрит, свалим это дерьмо на него, чтобы из управления никто не прикопался. К тому же, когда его не станет, старуха наконец помрёт и земля спокойно перейдёт «Кей-Уэст». Там хорошее место: реликтовый лес, озеро – лакомый кусочек. После такого куша можно оставить чёртов Скарборо и податься на покой. А что до него… Обычное рядовое дело: маньяки часто возвращаются к своим жертвам, чтобы их добить. Парень тронулся умом. Незакрытый гештальт… – Эрик выключил воду. – Даже жалко, убирается он чисто.

Он с шуршанием вытянул из аппарата лист бумажного полотенца, а я похолодела, впилась ногтями в свою ладонь. Вик. Господи. Они говорят о нём. Они хотят подставить его…

Шаг, шаг, шаг. Кто-то из них прошёл к двум первым кабинкам и посмотрел под них, шаркнув по полу подошвой ботинка. Сердце у меня в груди бешено застучало.

Не увидев никого и толкнув первую дверь, Люк внимательнее осмотрелся и продолжил:

– Ладно, с этим всё ясно. Он остаётся сегодня в смену. Маски я купил, это легко: в интернете сейчас куча такого барахла, а этот подонок стал дико популярен. Ты слышал, что о нём говорят в Бангоре и вообще по всему Мэну? Слухи-то расходятся. Всё тайное, знаешь ли…

– Подумать только. Раньше популярными были певцы и киноактёры. А теперь чёртовы маньяки, – усмехнулся Эрик. – Кстати, не думай, что Крейн размяк и стал слюнтяем. Не делай глупостей и не болтай с ним. Парней я предупредил, они быстро с ним разберутся. Он будет что хлебный мякиш и о сопротивлении вмиг забудет.

– Я знаю. В отличие от тебя, знаю. Я его никогда не недооценивал: не то что твои люди.

– Колчак сказал, там было темно, как у чёрта в заднице, и он не думал, что пинто будет так сопротивляться…

Вздох пришлось подавить, я зажала рот рукой и прикрыла глаза дрожащими веками. Теперь, если меня обнаружат, я точно не жилец: только что шериф Палмер случайно раскрыл свою тайну. Коп по фамилии Колчак был тем, кто напал на Виктора Крейна в лагере Мел-о-Ларк.

А потом, как волной, меня охватило облегчение, и мысленно я несколько раз повторила: «Всё же Крик не солгал мне. Это был не он!»

Почему мне стало легче? По многим причинам. Я знала, что он не позволит никому быть рядом со мной, и не представляла, как жить дальше, потому что полюбила другого человека. Но ненавидеть его не хотела, и тем более не хотела, чтобы его поймали и казнили. Ни за что!

Чёрт возьми, мне придётся спасать обоих моих мужчин? Вот же дрянь. А что будет с Виктором потом? Об этом подумаю после.

– Сегодня в одиннадцать, – сказал Люк. – В девять начнётся комендантский час. Учителя разойдутся. Насчёт охраны не беспокойся – её не будет.

Мои руки дрогнули. Я была холодна как лёд. Они придут убивать Вика, пока он работает. Куда мне бежать за помощью? Я сразу подумала об Аделаиде, но тут же отмела эту мысль: глупо, чем она поможет – старуха против шерифа? Бог ты мой, неужели в этом проклятом городе нет ни одного честного человека при власти? Во всяком случае, в полицию мне путь заказан, я никому там не доверяю.

В любом случае я должна предупредить Вика. Пусть не приходит, пусть спрячется, пусть уедет из города – что угодно! Но он должен знать, что этой ночью его щадить никто не будет.

– Тогда решено, – глухо сказал шериф. – С этим выродком давно пора кончать, так пусть хоть послужит делу. Многовато от него шума.

Я подождала, пока они покинут уборную, и решила не выходить сразу. Тихо закрыв крышку унитаза, села поверх неё и зажала рот рукой, стараясь глубже дышать и не паниковать, и не понимая, как выпутаться из этой истории. Казалось, что выхода нет.

* * *

И, как нарочно, Вика тоже нигде не было: он как сквозь землю провалился. Всю прошлую неделю мы виделись в школе лишь мельком, но он постоянно работал, а в коридорах не было никаких шансов уединиться и поговорить. Я пыталась, но он был немногословен. К тому же та история с Беном и Джесси всё испортила! Меня шокировало, что ребят никто не искал – даже родители их не хватились, не то что друзья и учителя. Но должны же были остаться хоть какие-то упоминания о них, записи в школьных журналах, фотографии! Неужели во всём Скарборо не найдётся ни клочка бумаги с их лицами или именами? Тайно проскользнув в учительскую, я не нашла ничего… даже личных дел. Я была настойчива и, узнав адрес, навестила дедушку Джесси – но он ничего не помнил, словно её и не было. Девушку как из реальности стерли.

И так было не только с ним. Бена и Джесси забыли родители, продавцы в магазинах, учителя, друзья, соседи – все, абсолютно все, целый город, кроме меня единственной и… Крика. Казалось, мы с ним просто помешались – тут впору задуматься о собственном душевном здравии. Но худшим было даже не это. Теперь мама заезжала за мной после уроков и забирала, отвозя на машине домой, а после я уходила к себе в комнату и пряталась там до ночи. Но каждый раз, по дороге домой и в школу, она выговаривала мне одно и то же, только разными словами.

В самый первый день моего персонального ада всё звучало ужасно.

– Соседи смеются! Они говорят, моя дочь легла под этого ублюдка. Не хватает, чтобы тебя прозвали индейской шлюхой… – процедила она сквозь зубы, сидя за рулём. Я хорошо помнила выражение её лица. На нём было написано отвращение, будто я села в её чистенький «Вольво» измазанной дерьмом. – Надеюсь, он не идиот и не совал в тебя свою штучку. Иначе я… – она поджала губы. – Я не знаю, что с ним сделаю, но в этом городе он жить не будет. Полиция быстро его отсюда выставит. Я так зла на тебя, Лесли. Господи, так зла!

О, как я ненавидела её в тот момент! Злость душной кислотной волной окатывала меня изнутри. Мама ничего не знала о наших отношениях, но уже запретила видеться с Виком, и не только с ним. Она отсекла меня от внешнего мира и друзей, как когда-то отсекла от тех, кто остался там, в Чикаго, где я была и без того слишком одинока, и всё, что мне оставалось, – ждать, когда это кончится и когда она решит, что я достаточно наказана, чтобы образумиться. И хотя я понимала, почему она делает это – из страха за меня, из-за любви ко мне и потому, что желает оградить безумно высокой стеной ото всех опасностей и последствий неправильных выборов, – но эта защитная стена наконец превратилась в то, чем всегда была: в настоящую тюрьму.

В школе Вик не разговаривал со мной, а после уроков мы не могли видеться. Он получил жёсткий выговор от директора и завуча. Его отчитали и обвинили в приставаниях к учащейся, пригрозив увольнением и жалобой в полицию. И Вик, кажется, хорошо усвоил этот урок и с сожалением опускал взгляд, когда проходил мимо меня, убирал в столовой или выносил во дворе мусор из больших зелёных баков. Он смотрел теперь всегда в пол или в стену сквозь людей и ни с кем не говорил, хотя и прежде никогда не заговаривал с учениками. Но теперь он был не человек – почти функция, и меня охватил страх. Я знала, что Вик не может рисковать своей свободой, иначе кто, кроме него, позаботится об Аделаиде? Понимая всё, я тем не менее не могла этого принять. Я осунулась и ходила тенью самой себя, ждала шанса перекинуться с ним хотя бы словом, но он, казалось, был глубоко погружён в себя – так глубоко, что никого не замечал.

И вот теперь я в полнейшей беспомощности отчаянно искала его повсюду. Его не было в коридорах, во внутреннем дворике и в столовой. Куда он мог запропаститься? Судьба подкинула возможность увидеться после занятий в тот же день. Обождав, когда другие ученики покинут коридор, я вышла в школьный двор и в одиночестве побрела к машине матери – меня ждали на обочине, как обычно, – когда увидела на общей аллее Вика: он развешивал большой транспарант в честь «Ста восьмидесяти лет школе Скарборо» и аккуратно сматывал на газоне остаток верёвки, раскинувшейся среди травы, будто змея. И хотя он меня заметил, но ни разу даже не взглянул: только пялился на свою чёртову верёвку. Я быстро посмотрела на маму: в нашем «Вольво» она говорила с кем-то по телефону. Интересно, хватит мне пары минут, чтобы предупредить Вика, прежде чем она до меня доберётся?

И я решилась, бросившись к нему прямо через газон. Растолкала небольшую компанию школьников, пробилась через них и поспешила навстречу. Незастёгнутая куртка болталась на мне, как флаг на ветру; волосы выбились из-под капюшона. Представляю, какой всклокоченной и бледной я была! Вик поднял на меня глаза и вскинул брови. Он заметно растерялся.

– Лесли? Что т-ты тут делаешь? – он понизил голос. – П-прошу, не подходи ко мне. Тебе может за это п-попасть, и…

Ребята из той самой компании что-то крикнули вслед, а потом рассмеялись. Мне было плевать. Я с мольбой перебила Вика:

– Это тебе из-за меня может попасть, но я по делу. Умоляю, не выходи сегодня на ночную работу. Это очень опасно. Они убьют тебя! Я подслушала разговор.

– Что?.. – он нахмурился. – Ли, о чём ты?

– Тебя хотят убить!

– П-погоди, в каком смысле? Кто? – он осторожно положил ладонь мне на предплечье, и в груди болезненно кольнуло. – Не волнуйся, отдышись. Расскажи, в чём д-дело. П-просто не…

Вдруг Вик изменился в лице и посмотрел мне за спину. Я сразу поняла почему. До меня донёсся новый взрыв смеха. Ребята со стороны потешались, глядя, каким коршуном к нам подлетела моя мать. Она вцепилась в мою руку и больно дернула к себе на глазах у всех. Лицо было злым и растерянным одновременно, и она громко сказала:

– Я же предупреждала, чёрт возьми, никогда больше не лезть к ней, Крейн!

Тогда Вик распрямил плечи и встал во весь свой рост, свысока взглянув на маму. Форменные синие брюки он испачкал в жухлой траве. Под курткой медленно, но высоко вздымалась его грудь: он глубоко дышал, смерив нас обеих таким взглядом, что я отпрянула. Слова застряли в глотке, хотя я многое хотела сказать матушке. Вик посмотрел в её глаза так, что стало ясно: это была последняя капля, переполнившая его чашу терпения.

– М-миссис Клайд, успокойтесь. Пожалуйста, вернитесь в машину. Мы п-просто поговорим.

– Не указывай мне, что делать. – Она упрямо мотнула головой и покраснела, исподлобья глядя Вику в лицо. – Все здесь говорят такие ужасные вещи за спиной у Лесли! И в этом виноват только ты.

– Миссис Клайд, – он был предельно спокоен. – Мы н-не сделали ничего п-предосудительного, чтобы нас осуждать. Я знаю, что н-не нравлюсь вам, но прошу. Не п-поступайте так плохо со своей дочерью п-прямо сейчас. Вы ставите её в неловкое п-положение…

– Это ты ставишь её в неловкое положение. Надеюсь, между вами действительно ничего не было, потому что я не хочу лечить её от какой-нибудь заразы!

Вик остолбенел, стал очень бледен. Он посмотрел на меня, затем на неё. Я не чувствовала собственного тела от охвативших стыда и боли за него. Затем в глазах Вика что-то зажглось: тёмное, непримиримое, пульсирующее, и он тише прежнего бросил:

– Отойдите от меня, миссис Клайд. Не советую вам т-так говорить со школьным сотрудником п-при исполнении. Не советую вообще со мной разговаривать. Вы можете чем-нибудь от меня заразиться.

Он отвернулся от нас. Он отвернулся от меня. Снова наклонился за верёвкой, поднял её с травы и взялся равнодушно наматывать всю длину на ладонь, но я видела, как легонько подрагивали его руки. Больше всего на свете мне хотелось подойти к нему и обнять, больше всего на свете – укрыть ото всех невзгод. Какой же смелой я была там, в спортивной раздевалке; но здесь, когда мне противостояла Натали Клайд, я заткнулась и, поджав хвост, не сделала ничего. И за это возненавидела себя пуще неё. Трусливое ничтожество!

…В машину я села почти неживой. Я всё ещё чувствовала косые взгляды и слышала тихие смешки учеников по сторонам, пока мы шли до «Вольво». Мама хлопнула дверью с водительской стороны с такой силой, что открылся ящик для перчаток. Я машинально закрыла его и отвернулась. Она уселась в кресло. Пристегнула ремень безопасности.

Потом наступила тишина.

– Ты довольна? – вкрадчиво спросила мама. – Этого ты добивалась, м? Меня унизил публично какой-то уб…

– Заткнись, мам. Пожалуйста, просто замолчи. – Я устало прислонилась лбом к стеклу, чувствуя, как в груди разрастается и ноет некая чёрная дыра, и безразлично прибавила: – Можешь и за это меня наказать. Мне всё равно.

Она ничего не сказала: только резко повернула ключ в замке зажигания. Машина завелась, тронулась с места. У меня дрожали руки. Я сунула их между колен и долго ещё смотрела в зеркало заднего вида на школу, стремясь разглядеть Вика, но больше его не увидела.

* * *

Заложив руки за спину, я мерила шагами свою комнату. Матушка решила, что наказала меня одиночеством и своим оскорблённым молчанием, но не понимала, что этим сделала одолжение. За два часа тишины я приняла решение бороться и не собиралась терять Вика. Если мне не удалось обо всём рассказать тогда, сделаю это прямо сейчас. И даже если обстоятельства сложились так, что нам нельзя быть вместе, – пусть! Я не дам его в обиду. Вернусь в школу, найду его, и мы смоемся, потому что иного выхода нет. Звонить в полицию бесполезно: в Скарборо главный – шериф, которому Вик перешёл дорогу.

Но почему вообще его хотят подставить? Спрошу у Вика напрямую, когда мы окажемся подальше отсюда.

Я обулась в удобные туристические ботинки, оставшиеся ещё с тех пор, когда отец был жив и мы ходили в пешие походы, переоделась в чёрные свободные джинсы и водолазку, забрала волосы в хвост и нацепила бейсболку, которую забыла отдать Вику после вечеринки на пляже. Подошла к окну с крепким туристическим тросом, обвязанным вокруг ножки кровати, чтобы вылезти наружу. Видимо, я действительно люблю Вика Крейна, если со своей боязнью высоты решилась вылезти в окошко! Мне вдруг остро захотелось, чтобы здесь был Крик. Мой Крик. Если бы он объявился прямо сейчас, я попросила бы его прогуляться со мной до школы и убить этих дьяволов Палмеров и всех, кого они притащили с собой. Их всего двое, а в Крике таких дьяволов – сотня. Я не сомневалась, что он сделал бы это для меня. И тогда я сделала бы ради него… всё. Всё, о чём он попросит. Я сделала бы даже больше, только бы Вик остался цел.

Но пока думать об этом бесполезно. Мне нужен план, как сбежать из дома, ведь если матушка решит меня проведать и мой побег вскроется…

Вдруг за спиной скрипнула дверь: от волнения упало сердце. Что, если меня поймают с поличным? Одно дело – потихоньку сбежать из дома, другое – вот так, с новым скандалом. А что, если она попробует удержать меня силой? Готова ли я сопротивляться собственной матери? Я резко развернулась, но в дверном проеме показалась вовсе не она, а моя сестра Хэлен. Она внимательно посмотрела на меня. Я держала в руке чёртов тросик, на который раньше мы крепили старую папину палатку, и намеревлась по нему спуститься. Хэлен проницательно заметила:

– Ты не умеешь лазить по канату. Тем более по такому: это легко сделать только в киношках. В жизни ты, наверное, свалишься и что-нибудь себе переломаешь… так что, я подумала, будет лучше выйти через дверь.

– Какого чёрта, малышка? – я залилась краской.

– По твоему лицу, когда мы ужинали, я поняла, что ты собираешься нынче прогуляться, ну и матушка просветила в некоторых вопросах: она, знаешь ли, любит поворчать, – усмехнулась Хэлен, сложив руки на груди. – Ничего особенного.

– Говори потише, она…

– Я накапала маме в чай немного её снотворного.

– Хэлен! – возмутилась я, но не могла не признать, что это было гениальным решением.

– Что? – она невинно закатила глаза. – Ей полезен крепкий здоровый сон. Всё нормально, не смотри на меня так! Она и так принимает его каждый вечер, ну подумаешь, выпила на пару часов раньше нужного! Мы тут не пропадём, а ты… ты иди и, что там дальше по плану, не знаю… помириться с Виком? Надоело смотреть на ваши постные рожи. Я не ошиблась? Ты же хотела сбежать к нему?

– Да, чтоб тебя. Сегодня ты спасла мою жизнь, – всерьёз заявила я и, подойдя к двери, чмокнула Хэлен в лоб. – И не только мою, кстати.

– Беги, – хмыкнула она и сощурилась. – Но помни, ты моя должница.

– На всю жизнь, сестрёнка! Крещу сердце! Кстати…

Замешкавшись, перед тем как выйти, я смерила Хэлен долгим взглядом и спросила то, что давно хотела:

– Перед лагерем я заглянула в твой альбом, малышка, и там увидела одну жуткую картинку… Человека в маске, которого ты нарисовала…

Хэлен, подняв брови, с удивлением слушала меня.

– Где ты его видела?

– Не знаю, – она пожала плечами, потёрла щеку. Она так делала всегда, если была в замешательстве. – Приснился как-то раз… будто шёл по нашему дому. А что?

– Ничего, – эхом откликнулась я и попятилась к двери, хотя сердце укололо от беспокойства. Неужели она видела Крика, когда он приходил ко мне, но приняла это за сон? – Ничего, моя милая. Это и вправду был лишь только твой кошмар.

* * *

Набросив куртку, вылетела из дома и по пустой улице побежала к школе. В такое время автобусы уже не ездили, а нашу машину я бы не рискнула взять, вдобавок я неважный водитель. Асфальт был мокрым и глянцево-чёрным после надвинувшегося на город ледяного дождя. Под подошвами ботинок похрустывал тонкий ледок, сковавший лужи. Скарборо расплывался в туманное ничто по периферии зрения. Всё, чего я боялась, – не успеть, а потому поднажала.

А что, если они пришли за Виком раньше, чем задумали?! И сколько именно их там будет? Они же ясно дали понять, что не будут марать руки: кто-то убьёт Вика вместо них. Они там – лишь контролеры.

Я не чувствовала ног и стремглав летела по улицам. Усталости не было: верно, всему виной адреналин. Очень скоро, быстрее, чем думала, пересекла школьный двор и быстро свернула на газон, под деревья. В школе горело дежурное освещение, и я присмотрелась. На первый взгляд, дверь была заперта, однако уже знакомое мне окно в женском туалете точно придёт на выручку. Я прекрасно знала, что сильно рискую, когда окажусь там, но выбора всё равно не было. Забежав за угол здания, нашла нужное узкое окошко, подтянулась, кое-как поддела лезвием прихваченного из дома мультитула раму, отошедшую с края от узкого откоса, и, скользнув внутрь, спрыгнула на кафельный пол.

В школе было тихо и пусто. Стояла зловещая тишина. Я покинула туалет, где было ещё не прибрано, и вышла в безлюдный коридор. Ради интереса подёргала дверную ручку кабинета истории, но он был заперт. Тогда я завернула за угол.

Там стояли ведро с водой, швабра и метла в специальной подставке. Всё выглядело так, точно Вик совсем недавно был здесь и отошёл на пару минут. Значит, он где-то неподалёку! Вот это удача. До одиннадцати ещё почти сорок минут. Это значит, у нас есть шанс сбежать.

Я прошла по коридору и свернула вправо. Затем двинулась в сторону учительской. Действовать нужно быстро, времени в обрез. Я торопливо шла, придерживаясь за стену, перед тем как зайти за угол, осторожно выглянула…

– Так и знал, что ты придёшь, – послышался голос за моей спиной, и я отпрыгнула к стене, испуганно стукнувшись лопатками о грохнувшую дверцу шкафчика. – Думала, я тебя не заметил там, в туалете?

Шериф Палмер был одет в обычную чёрную куртку. За пояс он заткнул белую пластиковую маску, и она имела очень мало общего со зловещей маской Крика, разрисованной кровью. Я мстительно хмыкнула. Поддельного дьявола никто не боится. Шериф наставил на меня пистолет.

– Давай вместе поищем Виктора? – мягко предложил мне Эрик Палмер и поманил рукой. – Иди сюда.

Презрительно скривив рот, я бросила ему в лицо:

– Пошёл ты.

– Не советую меня злить, – заметил он. – Старших, тем более сотрудников полиции, нужно слушаться, если не хочешь неприятностей, и я сказал: иди сюда, сука.

Мы встретились взглядами. Впервые в глазах человека я видела столько ярости. Столько ненависти. Столько холодной жестокости. Я сделала к шерифу шаг, потому что знала точно, когда увидела этот взгляд: он убивал уже, и не раз, и даже не тех, кто преступил черту закона. Так кто же в Скарборо настоящий убийца?

Открылась дверь в кабинет обществознания, оттуда вышел высокий мужчина.

– Притащи её, Люк, – велел отец сыну.

Да, я не ошиблась. Это был Люк Палмер, и я наконец разглядела его получше. Он оказался приятным молодым человеком с волевыми чертами лица, полными губами и прямым носом, на первый взгляд – ровесником Вика. Светлые волосы типично палмеровского мышиного цвета зачесаны назад. Он был одет в чёрную водолазку и брюки, на груди его я заметила кожаную кобуру, а в ней – тяжёлую рукоять пистолета. У него были отцовские беспощадные глаза, и он толкнул меня в плечо, а потом больно схватил за загривок:

– Пошла.

Палмер-старший вынул из кармана куртки пластиковые стяжки на руки и быстро сковал мои запястья. В затылок мне упёрлось холодное дуло пистолета.

– Троньте меня, и вы оба – покойники, – дрожащим голосом сказала я, конечно, блефуя.

Никто из них и бровью не повёл.

– Мистер Крейн! – спокойно позвал Эрик Палмер, не обратив ни малейшего внимания на мои слова. Я тревожно сглотнула. По крайней мере, Вик всё ещё жив, и они его не нашли. – Виктор. Перестань прятаться. Ты же взрослый человек. Бывший военный. Да и вообще, ты же не бросишь девочку в беде?

– Он чёртов трус, – сказал Люк и толкнул меня в спину рукой. – Бросит, будь уверен. Если встанет выбор между своей шкурой и чужой, я знаю, чью он выберет. – А затем, уже тише, он добавил: – Я думаю, он где-то прячется, но Лайл уже прочёсывает в восточном коридоре, и ещё трое наших… Короче, ничего, мы найдём его, тем более глупая пташка станет неплохой приманкой.

Я поджала губы и промолчала: так, значит, с ними верный шерифу депьюти с четырьмя помощниками. Одну мою выходку мне простили и пока не тронули. Снова злить людей с оружием не хотелось, и я покорно подчинялась их приказам. По пустой школе, погружённой в полумрак, мы медленно дошли до столовой и повернулись к кабинетам, когда за нашими спинами скрипнула дверь и в проёме мелькнула чья-то быстрая тень.

Эрик Палмер молча проследил за ней и указал на неё кивком сыну. Тень, проскользив по стене, скрылась в спортивном зале, и Люк осторожно кивнул, ткнув в мою спину дулом и требуя, чтобы я шла вперёд.

– Шевелись, – велел он. – Ну? – А сам достал телефон и быстро сказал: – Стивенс, дуй к спортивному залу. Этот мудак там.

Как мне и велели, снова ткнув между лопаток дулом, я толкнула дверь и прошла в зал первой. Баскетбольные мячи лежали на своих местах, пол был до скрипа начищен, сам зал украшен белыми транспарантами «Вперёд, Пумы!» для готовящегося футбольного матча с презабавной мультяшной пумой Кэнди с дурашливой моськой. Двери в раздевалки были открыты настежь, и я слышала, что в одной из них в душевых шумела вода.

В самом зале было пусто.

– Держи её, – велел Эрик Палмер.

– Я позвонил Стивенсу: думаю, он скоро будет, – шепнул Люк.

Сжимая пушку в руке, Эрик Палмер прокрался к дверям мужской раздевалки и боком вошёл в неё. Люк тотчас дёрнул меня за локоть:

– Только пикни, поняла? И я вышибу тебе мозги.

Мы ждали. Люк то нервно смотрел на дверь, то озирался. Я затаила дыхание, надеясь, что Вик здесь не прячется, иначе всё будет очень быстро кончено.

Вода в раздевалке прекратила шуметь. Спустя несколько секунд шериф показался в дверях. Люк вскинул брови:

– Ну что там?

– Всё чисто. Никого нет, – хмуро бросил шериф. – Чтоб его, но не мог же он никуда… Ох, чёрт! Люк, берегись!

Палмер-младший обернулся и повернул меня вместе с собой, и тогда мы увидели его. Чёрный силуэт зацепился за дверной откос ногами и прятался сверху, за большим транспарантом «Пумы: команда Скарборо!». Всё это время он выжидал удачный момент и, распрямив торс, резко опустился головой вниз. Один миг – и он метнул нож.

– Люк!

Шериф выстрелил, Люк Палмер выронил пистолет и схватился за плечо, пронзённое ножом. Человек в чёрном легко спрыгнул на пол; пуля шерифа ушла в молоко, а сам он бросился к сыну. Я же схватила пистолет, хотя руки всё ещё были скованы, и отбежала в сторону. Шериф вскинул оружие на Крика. Я в то же мгновение наставила пистолет на Палмера.

И тогда Крик поднял голову. Под капюшоном была его старая и некогда белая маска, потрёпанная больше прежнего. Вдоль подбородка небрежно багровела кровавая полоса. В руке обратным хватом вдоль запястья он держал нож-боуи. Поправив капюшон, Крик медленно направился ко мне и небрежным жестом ткнул указательным пальцем и мизинцем, покрытыми перчаткой, в пистолет:

– Лесли, детка, дай-ка мне его.

– Только дёрнись, – огрызнулся шериф. – И я всажу тебе в лоб пулю, чёртов ублюдок.

– Будь уверен, ты выстрелишь не один, – огрызнулась я. – Не подходите ко мне. Никто: даже ты, понял?

– Даже «ты»? Вот это поворот. – Шериф покачал головой. – Дурно, Лесли, дурно. Так ты сообщница этого ублюдка? Признаюсь, этого я не ожидал.

– Меньше болтай, если не хочешь, чтобы я проделала лишнюю дырку в тебе или в твоём сыне.

– Ну-ну, ты блефуешь, – поморщился Палмер. – Что ты нам сделаешь? Ты и стрелять-то не умеешь. А даже если случится чудо, то выстрел услышат копы, которые уже прочёсывают школу, и что тогда? Вас с этим голубком повяжут. Тебе ведь уже есть восемнадцать, Лесли? Ты готова отвечать за убийства по закону?

– Ты уже пальнул в меня, идиот, – отмахнулся Крик. – Мы оба знаем, что сегодня копы не прибегут до тех пор, пока ты не дашь им отмашку, а те, что здесь гуляют, как видишь, что-то на выручку не торопятся. Где-то там задержался депьюти Стивенс… И местные тоже ничего не услышат: у тебя пушка с глушителем, а жилые дома находятся слишком далеко от школы. Пугай своими сказками кого-то другого, Палмер. Ты это так мастерски делал столько лет.

Он очень осторожно, по шагу, приближался ко мне. Мы оба знали, что на него я не наставила бы пистолет… Может быть. Хотя наличие пистолета автоматически ставит меня в более удачливое положение. И тогда мне пришла в голову прекрасная, пусть и безумная мысль. Быть может, больше не стоит бояться вообще никого? И даже этого сатану в маске, который не оставил мне выбора, кроме одного – смириться с фактом его одержимости?

– Отец, я снял пушку с предохранителя, – процедил Люк, ворочаясь на полу и держась за раненую руку.

– Да, Эрик, – ухмыльнулся Крик под своей маской. – Осторожно, счастливый папаша, иначе она в тебя выстрелит. Бах-бах – хочешь кровавую роспись на всё лицо?

– Она этого не сделает!

– Давай поспорим?

Я стиснула рукоять крепче, с ненавистью скривившись, и перебила их:

– Мне нужно только одно! – Палец дрожал на курке. Держать пистолет на весу, на вытянутых руках оказалось непросто, но никому из них троих этого знать было не обязательно, хотя мне казалось, Крик всё прекрасно понимал. – Отвечайте быстро и четко! Где Виктор Крейн?

– Спроси у своего дружка, – процедил сквозь зубы Люк. – Он наверняка пришил твоего краснокожего ублюдка, так что ты не с тем воюешь.

– Заткнись! – голос у меня стал грубым и сиплым.

А что, если Люк прав? «Я никогда ни с кем не буду тебя делить», – так Крик говорил. Что, если Вик не откликался, потому что уже мёртв? Что, если Крик солгал мне и всё же убил его?

– Не слушай их, детка, – сказал Крик и сделал ко мне ещё шаг. – Отдай пушку. Мы вместе вытрясем из них всё дерьмо, а потом уйдём отсюда.

– Даже не вздумай двигаться.

Вместе с пистолетом я получила некоторую власть над ублюдками, которые решили распоряжаться нашими с Виком жизнями. Во мне накипело до краёв. Злость окрасила мир перед глазами в красный цвет, и тогда я сказала всё, что думала и чувствовала на самом деле:

– Я ненавижу вас всех. Я не хочу ненавидеть тебя, Крик, потому что ты не такой подонок, как они, но ненавижу, потому что с тебя всё и началось. Ты втравил меня в это! Ты сделал мою жизнь адом! Ты преследовал меня! И, клянусь богом, я выстрелю, потому что хочу взять свою жизнь под контроль и не хочу никому принадлежать. Слышишь?! Я больше не хочу чувствовать себя ничьей жертвой!

Крик склонил набок голову. Чёрные глазницы его маски казались непроницаемыми. Глаз в них я не видела. Кровь, натёкшая под них тёмными полосами, была похожа на слёзы.

Крик подцепил маску за подбородок и поднял.

Он всё ещё держал свой нож. И капюшон был на его голове. Но я остолбенела, и руки мои дрогнули. Каштановые волосы упали на грудь, пряди в косе спутались.

Под маской из тени капюшона на меня смотрел Вик. Он холодно улыбнулся и сощурился. Взгляд был ледяным.

– И даже моей?

Глава пятая. Большая охота Крика

Штат Мэн, Скарборо. 3 сентября 2019 года

В половине второго ночи в дом к Аделаиде Каллиген постучали.

Это было третьего сентября: днём ещё стояла запоздалая августовская жара, зато ночью дул холодный, пронизывающий ветер. Аделаида уже давно спала, когда стук стал отчаянным, а потом послышался испуганный голос:

– Миссис Каллиген! Прошу, откройте! Пожалуйста! Господи. Господи, умоляю! Миссис Каллиген!

Девушка у дома Аделаиды задёргала дверную ручку, но та не поддалась. Тогда незнакомка всхлипнула и потянула дверь на себя, снова и снова. Вдали был слышен шум подъезжающей машины.

Нервно облизнув разбитую губу, беглянка выпрямилась и развернулась к старому дому спиной, всматриваясь в темноту. Фонарей на земле резервации не было: девушка напрягла зрение, чтобы понять, в какую сторону побежать – к дому примыкал лес, как вдруг её запястья коснулась чья-то рука.

Незнакомка подскочила на месте и резко развернулась. Перед собой она увидела полусонную, хмурую хозяйку здешних земель.

Аделаида Каллиген запахнула на груди расшитый прозрачным бисером и индейскими узорами платок. Он покрывал её полные руки пёстрыми крыльями. Она окинула незнакомку строгим взором и спросила:

– Что тебе здесь нужно?

– П-пожалуйста, – задохнулась та. – Миссис Каллиген, умоляю! Впустите меня, пожалуйста. Они меня догонят, они меня ищут! Я от… от… ох, святая Матрона… – она прижала ладонь ко лбу и добавила, будто что-то мучительно вспомнив: – Я Селия, младшая сестра Химены. Может, вам знакомо это имя?

Аделаида молча отошла в сторону и пропустила Селию в дом. Она зорко вгляделась в темноту, прежде чем запереть дверь изнутри на щеколду и, с мгновение подумав, – на задвижку. Селия с сомнением смотрела на Аделаиду, словно ожидала, что дверь вот-вот вынесут те, кто был снаружи, или старуха всё же вытолкает её на улицу, но не случилось ни того, ни другого.

– Отойди-ка от окна, – сказала Аделаида. – Не мельтеши.

Селия всё ещё плохо видела в темноте. Перед глазами плыло от быстрого бега. К тому же у неё была разбита голова и она совсем не ориентировалась в комнате, так что сразу споткнулась обо что-то и по шипению поняла, что это, кажется, была кошка.

– Мистер Мяукерс, – сердито шикнула Аделаида и ногой отпихнула кота в сторону, – кыш на кровать!

Она взяла Селию под локоть и усадила в кресло, устроилась на стуле напротив и сложила сухие старческие руки на коленях, оправив длинную ночную рубашку:

– А теперь рассказывай, что стряслось с Хименой.

Селия испуганно подняла на неё влажные карие глаза. Аделаида заметила синяк на её виске.

– Почему вы решили, что с ней что-то случилось?

– Иначе явилась бы ты сюда среди ночи за помощью? Сомневаюсь, – мрачно сказала Аделаида и пригладила седую косу. – Я слишком долго живу на этом свете, девочка моя, и неплохо изучила людей. Уверена, ты впуталась во что-то нехорошее. Вернее, ты или Химена. Но прежде… Дай-ка мне телефон. Вот он, возле твоей руки, на столике.

Селия молча передала Аделаиде недорогой сенсорный смартфон. Та со знанием дела смахнула экран заставки и подняла на неё глаза. Морщин под ними было больше, чем сучков и зарубок на половицах.

– Что? – вскинула она брови. – Не смотри на меня так. Я с удовольствием общаюсь в «Фейсбуке»[11] с подругами из соседнего штата и состою в онлайн-клубе вязальщиц. Я знаю, как обращаться с этой штуковиной.

Селия шмыгнула носом и вытерла его тыльной стороной ладони. На коже осталась кровь. Аделаида заметила это, но ничего не сказала. Хмурясь, она набрала чей-то номер телефона и приложила к уху смартфон.

– Кому это вы? – прошептала Селия.

– Внуку. – Аделаида помолчала, но не дождалась ответа. – Ох, Вик. Наверняка спит без задних ног. Вроде бы он сегодня не в смене… ладно, попробую ещё немного погодя.

Её прервал грубый стук в дверь. Колотил мужской кулак: это было ясно сразу же, хотя тот, кто так хотел попасть внутрь, хранил молчание. Аделаида воздела указательный палец, призвав Селию к тишине. Женщины затаились.

Затем этот кто-то, что был снаружи, пнул дверь, и пыль с деревянной выступающей обналички посыпалась на пол.

Аделаида грузно опустилась на колени и поддела непослушными старческими пальцами одну из половиц. А затем – вторую. Поднатужилась. Подняла доски, подметая косой пол.

Под ним оказалась пустота, в которой Селия могла бы легко уместиться. Девушка со страхом замотала головой, всеми силами давая понять, что туда не полезет. Во всяком случае, одна.

В дверь снова яростно застучали. Бам, бам, бам! – грохотал кулак. Потом дверь снова пнули, и ненадёжная щеколда вылетела из паза. Осталась лишь задвижка, но и её можно было легко сорвать.

Аделаида сердцем чуяла: если Селию не спрятать – быть беде, и пропасть не ей одной, а сразу обеим. Она поджала губы. В тусклом свете выглянувшей луны она была похожа на вырезанный из дерева тотем. Вздернув подбородок, Аделаида прикрыла глаза тяжёлыми, набрякшими веками и неожиданно сильной рукой толкнула Селию в подпол. Та с тихим писком свалилась на землю, ссаднив колени. Аделаида быстро закрыла её досками и, подумав, покрыла половицы пёстрым тканым ковриком.

Стучали всё громче. Аделаида собралась с духом. У неё не было другого выхода. Она пару раз тяжело вздохнула, сжала руки, стараясь унять в них дрожь, и наконец, совладав с голосом, громко крикнула:

– Кто это? Кто ко мне ломится? Немедленно уходите. Я вызову полицию!

За дверью всё стихло. Прошло несколько мучительных секунд. Селия под полом сжалась, закусила губу. От панического ужаса сердце колотилось высоко в горле. Потом она услышала приятный мужской баритон:

– Миссис Каллиген? Это шериф Палмер. Откройте дверь.

Аделаида заворчала, не торопясь выполнить просьбу. Она знала, что никогда никому не открыла бы так сразу, и пыталась делать всё как обычно. Но как обычно не получалось. Она укрывала у себя девушку, за которой охотились копы, и это было хуже, чем просто плохо.

– Так поздно?! А это точно вы, мистер Палмер? – и она сварливо добавила: – Вы же привезли с собой жетон?

– Да, миссис Каллиген, – он говорил сухо, но терпеливо. И Аделаида хорошо знала этот голос. Это действительно был шериф. – Будьте добры, открывайте. Жетон со мной.

Селия затаилась. Она услышала наверху лязг отодвигаемой железной задвижки, скрип входной двери. Затем – дрожащий голос Аделаиды:

– Сперва жетон… Господь всемогущий, мистер Палмер… что вы себе позволяете?!

Селия вздрогнула и сжалась, подавляя рыдания и истерические всхлипы. Она дышала открытым ртом, сжимая пальцы на губах всё крепче. Из-под каштановых спутанных волос на лоб сползла тонкая струйка крови из разбитой головы.

Сверху охнула миссис Каллиген, послышался глухой звук удара и негромкий хриплый вскрик, переросший в собачий скулёж. Не сразу Селия сообразила, что скулила сама Аделаида. Селия переползла левее и всмотрелась в узенькие щели между досок.

– Где она? – жёстко спросил шериф.

Кто-то – один из преследователей – смахнул на пол керамическую лампу. Она с грохотом обрушилась на пол и разлетелась на осколки.

– Кто? О ком вы говорите? Боже, вы мне голову разбили… – мямлила Аделаида.

Там, в комнате, её толкнули в сторону. В её дом вломились четверо мужчин, все без формы, но их лица она хорошо знала. На груди каждого, на полицейских жетонах, в обычное время было тиснение «Служить и защищать».

– О ком вы, мистер Палмер?! – пробормотала старуха. – А… а! Не троньте!

Селия переползла дальше по холодной земле между свай, туда, где в деревянных досках была внушительная щель, в которую она и выглянула. Совсем рядом наступил мужской ботинок. Селия вздрогнула и крепче зажала рот рукой, боясь даже вдохнуть. Она смотрела, как один из мужчин – у него было лицо легавого и коротко стриженные светлые волосы – ухватил миссис Каллиген за косу, сгрёб одной рукой и притиснул к себе спиной. Он передавил ей горло, и теперь она могла только хрипеть.

– Где. Селия. Вильялопес.

Тон был безжалостным, холодным. Шериф стоял напротив и приблизил лицо к Адсиле, но та, как могла, высоко подняла подбородок. Она своенравно раздула ноздри и презрительно посмотрела ему в лицо. В её взгляде больше не было страха.

– Не знаю, – сказала она.

– Старая лживая сука, – сказал один из копов. Он зачерпнул со стола Аделаиды пригоршню фисташек из чашки и принялся деловито очищать их от скорлупы, швыряя ту прямо на доски и разгрызая орехи. – Я видел, мексикоска в эту сторону побежала. И старуха, кажется, успела поболтать с ней о чём-то.

– Но только вопрос, куда теперь делась мисс Вильялопес? – шериф задумчиво опустил взгляд, затем снова посмотрел на Аделаиду. – Вы точно не знаете?

– Нет, – с достоинством, удивительным для сложившейся ситуации, ответила та.

– Подумайте лучше. У нас мало времени. Мы очень занятые люди, миссис Каллиген. И мне бы не хотелось делать с вами все эти неприятные вещи.

Аделаида с мрачным видом молчала. Она знала, скажет – не скажет, всё равно прибьют, а до этого сделают овощем. Сдавать девчонку тогда было бессмысленно и жалко. В миссис Каллиген, в отличие от очень многих из её народа, ещё был жив чёртов внутренний воин.

– Жаль, – проронил шериф и отвернулся. – Малкольм, спроси ты.

Тот, кто держал Аделаиду за волосы, перехватил её за волосы второй рукой, так, что она выгнулась дугой от боли – насколько была способна в своём-то возрасте. Он подтащил старуху к обеденному столу. Селия, привыкшая к темноте, рассмотрела в щель фарфоровую вазу, тарелку с лекарствами и маленькую стеклянную пепельницу. Девушка, из-за которой сейчас истязали невинного человека, впилась себе в волосы ногтями. Оцарапала кожу на черепе. Сама того не замечая, до крови закусила губу. Но страх её был так велик, что она не смела выйти, а если бы и вышла, вряд ли прекратила бы этим истязания пожилой женщины.

Малкольм отпустил Аделаиду и смахнул рукой всё, что было, вместе с плетёной кружевной скатертью, а затем что есть сил приложил миссис Каллиген лбом об угол стола.

От боли Аделаида завыла. Внутренний воин куда-то изошёл в тот же миг. Селия Вильялопес дрожала под полом. Взгляд её метался, а зрачки стали большими и чёрными, как колодцы.

Потом был ещё удар.

Аделаида хрипло, рыдая, закричала, когда боль пронзила череп, возникла в крыльях носа и подбородке, заставила онеметь губы, по лицу расплылась гематома.

– Ещё раз, – терпеливо сказал шериф. – Не артачьтесь, миссис Каллиген, это ни к чему. Мы всё равно узнаем. Где она?

Помощник шерифа лениво прошёл по центру комнаты и выдвинул пару верхних ящиков комода. Потом открыл на кухне дверцу верхнего шкафа и вдруг смёл оттуда посуду. Стопка тарелок, несколько кружек, старый кувшин, ложки и вилки в керамической чашке – всё полетело и, ударившись об пол, разлетелось на осколки. От страха и обиды Аделаида закричала. Голос у неё звучал так слабо, так беззащитно, что у Селии сжалось сердце.

– Нет здесь её, – хмуро сообщил помощник шерифа. – И спрятать негде. У старой кошёлки разве что в сортире утонуть можно, но он и то на улице.

– Раз так, сходи туда и проверь, – бросил шериф и цокнул языком, после чего спросил куда спокойнее: – Так что, миссис Каллиген? Вы скажете мне, где Селия Вильялопес?

– Не знаю, – упрямо прохрипела Аделаида.

Её снова резко дёрнули за волосы и приложили головой об стол. Селия зажмурилась. В ней боролись жалость и страх. Она точно знала, что шериф просто убьёт её на месте, и хорошо, если быстро. Эти ублюдки, эти конченые сволочи продажны насквозь. Она подавила крик и, открыв глаза, увидела, как старуху Каллиген швырнули на пол.

– Ну? – мрачно спросил Малкольм.

Шериф покачал головой. Малкольм молча вынул из кобуры пистолет и направил на Аделаиду. Она дёрнулась и из последних сил подняла дрожащие руки. Она едва могла видеть, смаргивая с век кровь, которая натекала на глаза из разбитой головы.

– Погодите, мистер Палмер. Погодите, я всё скажу. Была девчонка. Я спала, когда она постучалась. Спросила, можно ли спрятаться, я так и не поняла, от кого и кто она такая. Ночь-то уже поздняя. Я сказала, что не впущу. Я не открыла ей, мистер Палмер.

Малкольм резко посмотрел на своего босса. Прошла долгая минута, прежде чем в комнате щёлкнул взводимый курок.

Вдруг шериф опустил руку на пистолет подчинённого, заставив ствол взглянуть в пол, и спокойно сказал:

– Хорошо, поверю вам на слово, миссис Каллиген. В конце концов, кем мы будем, если не станем доверять своим же людям. И потом… – он помолчал и небрежно ткнул носком ботинка осколок чашки. – Если соврали, пеняйте на себя.

Он медленно прошёл там, где под полом притаилась Селия. Она смотрела на чёрные ботинки шерифа, изучая каждую соринку на подошве, каждую морщинку начищенной кожи, и поняла, что, если сейчас её найдут, смерть будет самым лёгким исходом из того, что может произойти. Перед этим её будут пытать, притом ни за что: она была в этом более чем уверена.

– Вам, конечно, ясно, что о нашей встрече лучше помалкивать, – заметил он. – Так ведь?

Аделаида Каллиген не смогла даже вздохнуть, и шериф повторил громче:

– Так?

– Да… – шепнула севшим голосом старуха.

Селия вжала голову в плечи. Руки у неё были ледяными от страха. Здесь она или нет, легавым было неважно. Они всё равно достали бы старуху. Сделали задуманное. Пришли и перевернули всё вверх дном, потому что Селия подбежала к её двери. Пометила дом особой печатью.

Копы вышли на террасу. Только Малкольм остановился у старенького простого холодильника и снял пришпиленную магнитом фотокарточку. Он внимательно рассмотрел её, а потом усмехнулся и, кинув на пол, обернулся к старухе.

– Передавайте привет внуку, – сказал он, впечатав снимок в пол каблуком ботинка, и громко хлопнул дверью, закрывая её за собой.

Миссис Каллиген не вставала и не шевелилась. Очень долго она смотрела в пустоту. Селия хорошо слышала, что машина стояла близ дома, и показаться или выдать себя не могла. Она молила Господа, чтобы эти ублюдки наконец уехали и оставили их в покое. Тогда она смогла бы вылезти из подпола и вызвать «Скорую помощь».

Прошло не меньше четверти часа. Шериф вынюхивал и выжидал, но даже его терпению пришел конец. Машина завелась и медленно отъехала от дома. Селия терпела ещё некоторое время, понимая, что шериф может оказаться хитрой сволочью и просто затаиться; потом, ломая ногти, с трудом подняла половицы сама и вылезла наружу.

– Я сейчас вызову врачей, миссис Каллиген, – испуганно сказала Селия. В разгромленном доме Адсилы она попыталась найти телефон. Свой она оставила в машине, которую бросила на дороге, когда её стали преследовать копы.

– Нет… – прошелестела та. – Сначала – Вик. Позвони Вику. Он придёт.

Голос её был очень слаб. Селия едва могла разобрать, что она говорила. Она подложила подушку под спину Адсилы и продолжила искать, пока не заметила телефон под кроватью.

Долгое время в мобильнике раздавались одни гудки. Селия пробовала снова и снова. Она сидела на коленях возле старухи и не знала, что делать дальше, – оставалось только смотреть, как та угасала, не приходя в сознание. Звонить в «Скорую», подумав, не стала, потому что решила, что так её вычислят копы. Ей в голову не пришло, что те уже роют носом в другом месте. Устало опустив руки на колени, она не знала, что делать, звоня Виктору Крейну и не получая ответа.

Когда начало слабо светать, кто-то прошёл за окнами домика и забарабанил в дверь.

– Бабушка, – позвал снаружи мужской голос. – Ба?

Сначала Селия насмерть перепугалась. Она бы перепугалась от чего угодно, даже если бы форточка в доме хлопнула. Но через секунду или две сообразила, кто это был, встала на затёкшие ноги и кое-как дошла до двери.

Высокий смуглый мужчина с длинным лицом и взглядом исподлобья стоял на пороге. Он враждебно уставился на Селию, потом заглянул за её плечо. От двери хорошо просматривалась единственная комнатка в доме, и он крикнул:

– Каале! – и отшвырнул Селию со своей дороги с такой силой, что та, отлетев в сторону, упала и здорово ушибла бок об край комода.

Он смел её, как торнадо сметает хилое деревце, и подскочил к Адсиле. Из-за его присутствия домик показался ещё меньше. В полутьме комнаты мужчина яростно оскалился. Зубы у него были крупными и белыми. Обнажив их, он стал похож на хищника. Глаза его горели в темноте, как фосфорные плошки.

– Что случилось? – резко спросил он. – Кто ты такая?!

Селия посмотрела на миссис Каллиген, которой внук положил под голову невысокую подушку, и хотела ответить, но не успела. Он шагнул к ней и больно схватил за предплечье, а другой рукой – за подбородок, и стиснул так, что заломило челюсти. Хватка у него была нечеловеческая. Он резко развернул Селию к себе и рыкнул:

– В глаза м-мне смотри! Живо говори, что п-произошло, кто здесь был?!

– Отпусти меня, – вместо ответа произнесла Селия, пытаясь отвести его руки. Это было бесполезно. Она бы ещё попыталась согнуть прутья железной клетки голыми руками, как цирковой силач. У мужчины перед ней были очень тёмные серые глаза. От гнева у него подёргивалась верхняя губа, а черты лица заострились, и выглядел он страшно. Селия напугалась. Он не был похож ни на алкоголика, ни на наркомана. Бедно одет, и куртка на размер больше, чем нужно, но абсолютно нормальный – был бы, без этой гримасы ярости. Тогда Селия вспомнила его имя и шепнула:

– Вик. Вы – Вик? Аделаида говорила о вас. Она вам звонила, но вы не отвечали. И я звонила тоже…

– Я работал, – бросил он. – Ушел в н-ночную смену, телефон сел. «Скорую» в-вызвала?

– Нет.

– Чтоб т-тебя… – ругнулся он и бросил её руки.

Он сильно заикался. Рука у него подрагивала, когда он поднял с комода телефон Адсилы и набрал девять-один-один. Протараторил, насилу дождавшись своей очереди.

«Адрес. Дом. Фамилия. Возраст. Да, упала. Да, несчастный случай. Травма головы? Возможно. Здесь всё в крови. Приезжайте. Приезжайте. Скорее!»

Потом он отключил телефон и посмотрел на Селию. Она поняла, что люди с такими глазами готовы на что угодно, даже на убийство.

– Я видел на земле следы у самого дома. Две машины, четверо мужчин.

«Индеец, что сказать», – восхищённо и наивно подумала Селия. Она не знала, что Вик был бывшим военным и просто наблюдательным человеком. Но проще было сказать – о, Большой Глаз, всё ясно…

– Что им здесь было н-нужно? К-кто это сделал? – тихо спросил он.

Голос стал предельно спокоен, но тон говорил сам за себя. Он в бешенстве, в таком, что готов был, кажется, снова схватить Селию, а затем переломить ей хребет, лишь сомкнув пальцы.

– Шериф, – сказала она и заметила, как Вик отступил. – Я сестра Химены Вильялопес, прошу, только не делайте ничего со мной! Я не знала, куда ещё податься; я не могу вернуться домой и не могу забрать вещи из машины. Я была тут неподалёку, когда меня почти схватили, и вспомнила, что сестра помогла Аделаиде… А теперь Химены нет. Прошу. Я этого не хотела! Не хотела! Я не хотела, чтобы кто-то пострадал!

Вик помотал головой и сел рядом с бабушкой прямо на пол. Он знал, что трогать её до приезда врачей нельзя. Он вообще и пальцем боялся её касаться. Он одурело посмотрел перед собой, а в голове всплыли воспоминания.

«Вот так, – говорила она. Бабушка могла быть очень строгой. Вику, которого мать оставила здесь, в этом старом доме, казалось, что она такая же старая, как эти стены, и совсем его не любит. Всегда смотрит с прищуром, и глаза у неё как у змеи-медянки – умные, холодные и очень, очень хитрые. – А теперь слушай, что надо делать, когда тебя задерут в другой раз».

«М-м-м?..» – худенький смуглый мальчишка с разбитым коленом и синяками по телу сидел на этом самом месте, прижимая к лицу грелку со льдом. Скулу раздуло почти сразу, губа припухла и саднила, но бабушка сегодня даже не наградила его тумаком за то, что плохо дрался. Судя по ссадинам, её это очень даже устроило.

«Просто когда какой-нибудь большой парень, сильнее чем ты, подойдёт к тебе и будет задирать, как сегодня, никогда больше не пасуй и не бойся, – спокойно сказала она. – Будешь мямлить и покажешь, что боишься, – от тебя не отстанут, а только озвереют. На силу нужно отвечать силой… Ты слушаешь, Шикоба?..»

А теперь Аделаида лежала с проломленной головой, и её дом был перевёрнут. Вик поднял взгляд на Селию Вильялопес. В его взгляде не было ничего человеческого.

– Расскажи мне, – хрипло сказал он. И почему-то не заикался. – Расскажи мне всё.

* * *

– Ты просто ублюдок, которому нравится убивать. Вот и всё, – презрительно бросил шериф.

– Да что ты, – возразил Вик и улыбнулся, очень недобро.

– Да, – сказал шериф. – Вспомни две тысячи шестой, сынок. Ты убил парня, а потом скалился у нас в участке. Ты не сочувствовал его матери, когда она плакала перед тобой!

– Не я его убил, – возразил Вик. – Он сорвался со стрелы сам, когда гнался за мной. Я только помог ему сделать выбор, и он оказался неправильным. А его матери я сочувствовал. Она воспитала ублюдка.

– И ты думаешь, что прав? – прищурился шериф.

– А ты думаешь, нет, Палмер? – Вик внимательно посмотрел на него. Зрачки у него в глазах стали маленькими точками. – Это моя правота, так или иначе. Моё возмездие. Вы получили за всё, что заслуживали.

– Мы получили за то, что ты ненавидишь всех нас, – бросил Люк. – И за то, что ты чёртов маскот и неудачник.

Вик медленно перевёл на него взгляд.

– Я ненавидел вас, ублюдков, потому что вы сделали со всеми нами что-то, чего я простить вам никогда не смогу, – тихо сказал он.

– С вами?

Вик подался навстречу, но сразу остановился. Он не терял контроля над собой, но глаза его потемнели.

– Со всеми нами. Как вы это называли? У властей была цель и программа: убить индейца в индейце. И в конце концов вы превратили нас в чёртовы тени себя.

– Хорош, Крейн! – У шерифа налились кровью глаза. – Эту чушь я слышал столько раз от всех таких грязных сволочей, как ты. Почему ты плохо живёшь, хочешь, расскажу? Потому что все вы – хреновы бездельники. Сраные алкаши. Сколько раз я приезжал на эту землю, потому что кто-то из вас кого-то ударил, пырнул ножом, спился, повесился, утопился здесь? Сколько раз мне жаловались местные жители из нормальных районов, а не вашего притона, что на озеро страшно отпускать детей – вы же гоните всех оттуда! Зарабатываете гроши и пропиваете их, мать вашу. А где была твоя мамаша, когда ты попал в каталажку, Крейн?! Не её ли я разнимал с бутылкой дешёвого вина, когда заехал сообщить – миссис Каллиген, ваш сын виновен в гибели мальчика…

– Да, в этом вы мастера. – Вик разозлился и стал страшен. На его лицо легли недобрые тени. – Обвинять и затыкать. Проясни мне, почему эти люди пили? Может, потому, что детишки каких-то ублюдков из нормальных районов жгли их дома по ночам вместе с людьми, которые там спали? А потом ты их покрывал? Потому, что им не давали ссуды в банке и погорельцы вынуждены были ютиться в трейлерах? Потому, что они пропадали куда-то, если не угождали продажному шерифу и продажному мэру, как пропал мой отец? А может, потому, что у моего соседа вздёрнулся внук, не выдержав издёвок над собой в вашей нормальной школе? Или потому, что каждый день жить так, как живём мы, невозможно по многим, просто человеческим причинам? А может, потому, что вы сами сломали нас пополам? Вот только я ломаться не стану. Так я тебе скажу свой маленький секрет. Я тоже презираю их, шериф. Поверь. Сильнее тебя. Потому, что они сдались. – Он мрачно улыбнулся, и по моему загривку поползли мурашки. – А я – нет. Но поверь, моя месть гораздо более личная. Все вы – ты и твои хозяева – перешли мне дорогу, и я не остановлюсь, пока не разворошу ваше осиное гнездо до самой матки.

И тогда я поверила, что эта же улыбка пряталась под маской, когда Крик навещал меня. Он был действительно тем, кто терроризировал Скарборо и округ Сагадахок столько дней. Это на него открыли тайную охоту, полагая, что работает группа профессионалов из Бангора. Это его искали, а он всё время преспокойно жил в своём старом трейлере на проплешине за ивами у озера и посмеивался над олухами-копами. Он пробирался ко мне в дом и пугал до чёртиков. И он был тем, кто резал, сёк, колол, убивал.

Он наводил на меня ужас столько дней. И считал, что имеет право карать и линчевать. Он обманывал меня и притворялся добродушным и совсем не опасным мужчиной. Он был личным кошмаром целого города. Он был моим кошмаром тоже. Человек, которого я искренно любила. Человек с ложным лицом.

По щеке скользнула слеза, обжигая кожу не хуже ножа. Что я испытала в тот момент, когда увидела под маской Виктора Крейна? Облегчение или страх? Как бы там ни было, пистолета я не отдала и рук не разжала, но выпалила:

– Хватит! Ты говоришь, они натворили много дерьма?! Да, это так. Но нельзя просто убивать тех, кто поступает с тобой несправедливо! Ведь есть же закон!

– Да ну? – усмехнулся Вик. За секунду из добродушного его лицо стало лицом зверя. Подобной перемены я не ожидала увидеть. Он помрачнел, исподлобья взглянул на отца и сына Палмеров и прищурился, указав в их сторону остриём ножа:

– Ты думаешь, кого-то из них можно привлечь к ответу за всё, что они сотворили с Адсилой, с тем мальчиком, сыном Химены, или с Селией? Оставим к чёрту все мои личные обиды, но кто бы судил их? Продажные судьи продажной системы; потомки тех, кто отбирал, отбирал, отбирал?! Те, кому мэр и тот, кто покрывает мэра, делают откаты из Бангора, чтоб всё было шито-крыто? Те, кто за деньги разрешил закрыть глаза на зверские убийства! Посмотри на них. Ну же! Я сказал, смотри! – рявкнул он.

Я оцепенела и против воли взглянула на Палмеров. Они с утробным, хищным выражением, совершенно одинаковым на лицах, глядели на Вика в ответ. В их глазах я прочла столько тёмной ненависти, что похолодела.

Эрик Палмер процедил сквозь зубы:

– Тебя ждет укол, сынок. Это билет в один конец без возврата. – И сплюнул на пол.

– Да ты меня этим не напугаешь, – поморщился Вик. – Мне страшнее жить в вашем тихом уютном городке, где в загашнике у каждого нормального благополучного скарборца столько дерьма… Вы жестокие ублюдки. Шаг за шагом вы делали непоправимые ошибки, которые приближали к этому моменту.

– Мы отсюда выберемся и сдадим тебя, маскот, – бросил Люк. – Ты знаешь, что индейцам не дают перед смертной казнью обезбола?

– Да успокойся ты, Палмер, – спокойно ответил Вик. – Мне обезбол никогда и не был положен. Даже когда наживую штопали после той ночи, после всех этих грёбаных осколков от бутылок. Потому что врачи наивно полагали, что раз я краснокожий, то у меня высокий болевой порог, – ты знал? Я – нет, вот и орал как резаный.

– Хочу, чтобы ты мучился, подонок. И сделаю это, будь уверен. Я завершу то, что начал ещё давно. Я знал, надо было тогда тебя пристре… – с ненавистью начал Люк.

Я не выдержала и мотнула головой. Желание выстрелить усилилось:

– Заткнись, ублюдок. Ты ничего ему не сделаешь.

– О-о-о, – протянул шериф, – кажется, получив в руки оружие, ты, жалкая сука, неспособная из него выстрелить, возомнила себя вершительницей судеб? Жаль тебя огорчать, но нет. Сегодня всё разрешится не в пользу твоего дружка.

– За-мол-чи, – я выдохнула. – Или заставлю тебя замолчать.

– Чёрта с два, индейская подстилка. Богом клянусь, он сядет, но ненадолго, – продолжил шериф. Это было форменное издевательство надо мной. Вик же смотрел на него безмятежно. – Это сенсация! Мы-то с мэром думали, тут работает банда из Бангора, но на самом деле поймали этого больного на всю голову засранца. По-настоящему поймали!

– За вами столько косяков, парни, и на руках ваших столько крови, что вы даже толком не знали, кого ловите. Слишком много было кандидатов на роль убийцы, да? К тому же все, кого я завалил, имели подвязки с отмыванием денег: лишние свидетели, родители этих малолетних подонков, которые так или иначе видели и знали, что вы тут творите, – протянул Вик и сощурился. – Но я сотру улыбку с твоего лица. Тот день, второе или третье сентября, год назад – такое помнишь? Химена Вильялопес, приглашённый доктор из госпиталя, пришла в твой дом, чтобы посмотреть, всё ли в порядке с несчастной приболевшей миссис Палмер.

Верхняя губа шерифа дрогнула, и он оскалился не хуже Крейна. Всё случилось за секунду. Вик сказал что-то такое, отчего Палмер взбесился. Вик занёс нож. Шериф поднял пистолет. Всё заняло какое-то мгновение…

Тогда-то я и спустила курок.

Выстрел больно отдался в руки и плечи. Он прошил насквозь, словно молнией. Я оторопела и через эту оторопь видела, что не задела ни на дюйм шерифа, но он отчего-то повалился навзничь. Только спустя мгновение я увидела у него в груди нож.

Тогда Вик метнулся ко мне. Бросок – и вот он выхватил пистолет из рук, а потом крепко сжал моё горло предплечьем, напряг бицепс. Я хрипнула, потому что он перекрыл кислород, и впилась ногтями в его запястье. Вырваться было нереально.

– Тихо-тихо-тихо, – шепнул он, прижав меня к себе. Он не заикался, и я поверила, что этот низкий голос мог принадлежать Крику. – Тихо-тихо, детка. Это чтобы ты не сделала глупостей.

Он уверенно держал пушку, совсем не так, как я. Люк Палмер рванулся было к отцу, но притормозил, когда Крик уверенно направил на него чёрное дуло. Люк знал: он не промахнётся и ни секунды не будет раздумывать. Шериф лежал ничком на боку. Пистолет был в нескольких футах от него, но он и не думал потянуться за ним – только скрючился и поджал к груди колени.

Под ним расползалась лужица крови.

– Дай мне помочь отцу, – яростно потребовал Люк.

– Только пошевелись, и я тебя пулями нашпигую, – обещал Вик. – А ты, шериф, надеюсь, не сдохнешь раньше времени. Слышишь? Я же не всё рассказал.

– Гори в аду, подонок, – прошептал Люк. – Дай ему помочь!

– Подонкам нельзя помогать.

Крик сжал чёрную руку в перчатке на моём горле, и я легко ударила его кулаком по бедру. Дышать было почти нечем. Тогда он чуть ослабил хватку и оскалился. Этот оскал я хорошо слышала в словах, которые он шепнул мне на ухо:

– А ты что скажешь, м? Детка? Хочешь знать всю историю? Хочешь знать, почему Вакхтерон наконец проснулся? Тебе это тоже не помешает, Палмер. Мы, в конце концов, никуда не торопимся. До рассвета ещё несколько часов. А потом ваш скарборский кровавый убийца будет найден.

* * *

Вик терпеливо ждал возле кафетерия. Был пасмурный, хмурый день. Хорошо, очень хорошо, потому что на душе было так же паршиво. Он сложил на груди руки и мрачно смотрел перед собой, вспоминая, как вчера Адсилу увезли в больницу на машине «Скорой помощи». Она ненадолго пришла в сознание, взглянула на Вика мутными глазами. Старыми глазами. Глазами человека, который очень, очень сильно устал. Дыхание было тяжёлым и прерывистым. Вик смотрел в полное смуглое лицо, где каждая морщина была теперь изрезана кровавой полосой. По переносице и под глазами страшной маской расплылась гематома. Тогда Вик едва сдержал свою ярость.

Он прикрыл глаза, крепко зажмурился, потёр рукой переносицу. Он не спал почти двое суток и очень нервничал, но вот заметил, как через дорогу по переходу, постоянно оглядываясь, перебежала Селия. Вик зачесал назад волосы, нацепил простую чёрную бейсболку и, сунув руки в карманы куртки, пошёл навстречу к ней. Он сам велел сюда приехать, в центр, а не шхериться по окраинам: как раз там сегодня их шерстят легавые. Вряд ли они будут всматриваться в лица на обычной улице в десять часов утра, когда вокруг много людей, спешащих на работу и по делам. Вик хорошо знал повадки этих ублюдков.

– Доброе утро, – голос у него охрип.

– Да, – невпопад сказала Селия и нервно осмотрелась. – Может, мы уйдём отсюда? Не хочу задерживаться на виду у всех.

Она крепко сжимала в руке сумочку, в которой уже лежали документы: для неё и для племянника, который остался круглым сиротой и теперь жил у соседки те несколько дней, пока Селия не найдёт хотя бы временное жилье в Бангоре и не свяжется с полицией: так она решила, боясь, что попадётся копам при бегстве из города, хотя Вик советовал взять племянника и дать дёру, пока можно. Вик молча повёл Селию Вильялопес в кафетерий, толкнул дверь и впустил первой. Они выбрали стол подальше от окон и сели друг против друга. Оба заказали кофе: Селия – с молоком, Вик – крепкий чёрный, чтобы проснуться и взбодриться. К тому же он был здесь самым дешёвым.

Вик и Селия были знакомы очень смутно. Она знала его как внука Аделаиды Каллиген, он её – как сестру Химены Вильялопес. Химена лечила его бабушку, сначала по госпрограмме, затем уже через платное отделение. Когда рецидив прошёл и Аделаиде стало получше, деньги на лечение у Вика кончились. Тогда он договорился лично с Хименой и платил ей вполовину меньше необходимого. Откуда-то брались и лекарства, и койко-место, и капельницы, и системы, и вся терапия. Это была взятка, но ему было некуда деваться. Пришлось взять больше работы, чем он думал, но спустя год ада он наконец справился. Химена сказала, его бабушке стало куда лучше прежнего, и отпустила её на поддерживающую терапию. Тогда Вику стало дышаться свободнее. Они с Аделаидой стали строить планы; заговорили о том, что он мог бы наняться в Бангор в охранники, как планировал, и получать получше, чем здесь. И какие в Скарборо перспективы? Грести дерьмо с улиц? Помилуйте, это не для него. Он надеялся, что приведёт свою жизнь в порядок. Он надеялся, что все неприятности позади.

Так что Вик хорошо знал тридцативосьмилетнюю Химену. У неё на руках после развода с пьяницей-мужем остался сын шести лет и младшая сестра двадцати четырёх. Селия была мало похожа на Химену, однако, заглянув в её усталые карие глаза, он уловил общее для Вильялопес выражение, неуловимое сходство.

Селия обхватила свою кружку ладонями, словно хотела согреть мёрзнущие, нервно дрожащие руки. Она с отчаянием глядела в никуда, когда услышала вопрос:

– Почему шериф это с-сделал?

Она с тяжёлым вздохом смежила веки. Повторять всё то же самое, что и в доме миссис Каллиген, было тяжело, но ещё тяжелее – знать, что кошмар с приходом дня не кончился.

– Химена попала под машину. – Селия спрятала лицо в руках. – Но врач в госпитале, который оперировал её, рассказал, что характер её ран не совпадает с теми, которые она получила при аварии. А потом, когда её перевели из реанимационного отделения…

Селия всхлипнула, запустила пальцы в волосы. Вик глядел на неё безо всякого сострадания. В нём жил только гнев.

– …она была так слаба! Она едва могла говорить.

– Послушай, – холодно перебил её Вик. – Успокойся и п-перестань рыдать. Тебе нужно как можно скорее убраться отсюда, но перед этим – я д-должен знать всё, что произошло.

И она рассказала.

Вызов на дом – обычное дело, особенно в частном порядке, в обход регистратуры и за деньги. Деньги были нужны в семье, где мальчишка растёт быстрее, чем сорняк в огороде, и Химена согласилась навестить шерифа и вошла в его дом в четыре часа дня, после того как закончилась её смена.

Дверь открыла молодая красивая женщина со светлыми волосами, убранными в высокий пучок, и пронзительными зелёными глазами.

Химена хорошо её знала. Это была жена Эрика Палмера: хорошо бы вспомнить её имя, но она не могла. Вот же! Безымянная миссис Палмер была в Скарборо тенью собственного мужа. Она почти ни с кем не общалась. У неё не было подруг. Никто никогда не видел, чтобы к ним в дом приезжали её родители. Сколько ей было лет? На вид не старше тридцати семи: они почти ровесницы, но миссис Шериф выглядит куда лучше. Химена прошла в коридор, в большом начищенном зеркале в пол было два их отражения, и она одёрнула платок на груди, который повязала, чтоб немного отвлечь внимание от своей полноты. Муженек её говорил, бывало: «Ничто тебя так не стройнит, дорогая, как отсутствие жира». Он был козёл, но в целом чертовски прав. Как ни маскируй фигуру, до конца спрятать складки на талии и животе не выйдет.

Химена прошла, осмотрелась. Это был чистый, ухоженный, светлый дом: полное отражение своей хозяйки. Лестница, ведущая на второй этаж, устлана светлым бежевым ковром. Господи, либо тут все порхают по воздуху, чтобы ничего не запачкать, либо бедная миссис Палмер до костей стирает себе руки, чтобы поддерживать всё в таком идеальном порядке.

– Сюда, пожалуйста, – жёнушка Палмер повела рукой, указывая на второй этаж. – Эрик в своём кабинете, он вас уже ждёт.

Химена удивилась. При чём тут шериф? Она пришла к его супруге.

– Может быть, мы сразу приступим к делу? – уточнила она у миссис Палмер, но та поджала губы и очень тихо сказала:

– Я не могу решить это сама. Сначала к Эрику…

Химена всю жизнь решала всё сама. Она усмехнулась, но поднялась по крутой лестнице, держась за перила. Она шла мимо множества фоторамок на стене, где были запечатлены члены семьи Палмер, в том числе – старший сын, Люк, которого Химена тоже хорошо знала. Тихий был, кажется, и вроде бы с виду положительный, но на деле – та ещё заноза в заднице. Постоянно цеплялся к младшенькой, к её Селии. Девчонке было четырнадцать, когда он оканчивал школу и обивал порог их дома, да и не только их, откровенно говоря. Не пацан: повеса с жадными глазами, охочими до бесплатной любви и развлечений. От такого ничего хорошего не жди, и совсем ещё ребёнка Селию Химена молила держаться от парня подальше.

– А теперь вправо.

Химена прошла к первой от лестницы двери мимо большого красивого окна в решётчатом плетении. Взялась за ручку, но миссис Палмер её опередила и остановила, внимательно заглянув в лицо. Химена могла поклясться, она была на неё за что-то зла.

Тут обе услышали голос шерифа:

– Входи, Лора. Это ты?

– Да, дорогой, – ответила Лора и открыла дверь.

Мистер Палмер сидел за внушительных размеров чистым письменным столом. На его переносице были тонкие очки, и он внимательно изучал какой-то документ, подшитый в картонной папке, а потом исподлобья взглянул на женщин.

– Миссис Вильялопес, – он отложил папку в сторону, кивнул и вежливо произнёс: – Спасибо, что пришли. Мы вас очень ждали.

– Да, мистер Палмер, знаю. Простите, что трачу ваше время…

– Нет-нет-нет! – покачал он рукой. – Не надо этих глупостей, всё в полном порядке. Хотите что-нибудь выпить?.. Нет?

– Я бы лучше сразу приступила к работе, – вежливо ответила Химена и добавила: – Сестра осталась с сыном, но надолго с работы её не отпустили… Где можно осмотреть вашу жену?

– Прямо здесь и можно, – невозмутимо ответил шериф. Он поднялся со своего места и указал на невысокую кушетку с синей обивкой. – Располагайтесь, здесь вам будет вполне удобно.

Химена слегка смутилась. Она обернулась к сжавшейся, показавшейся ещё более тонкой и прозрачной миссис Палмер, но ничего не сказала. Чужой дом – чужие правила, что поделать. Шериф кивнул ей и вышел, Химене почудилось – неохотно.

Спустя почти что полчаса осмотра и краткого опроса Химене Вильялопес всё стало ясно как день. Она попросила Лору Палмер, молчавшую практически весь осмотр, одеться и выглянула наружу. Шериф стоял у стены. Она пригласила его войти, сама собирала в это время свои вещи в сумку.

– Что я могу сказать, – сказала она. – Мистер Палмер, Лора совершенно здорова. Не стоит беспокоиться о её недомогании: всё это очень легко пройдёт, но я всё же рекомендую понаблюдаться у врача соответствующей квалификации.

– Нужны какие-то лекарства, терапия, лечение? – Эрик выглядел малость обеспокоенным.

Химена пожала плечами. Она хотела домой, очень хотела. Ей здесь так не нравилось. Она посмотрела на шерифа и увидела в его глазах недоброе выражение. Но тогда она подумала – это всё глупость, шериф Палмер всё-таки представитель законной власти и человек справедливый.

– Вовсе нет. Полагаю, всё само собой решится уже через семь, ну, может, семь с половиной месяцев. Конечно, придётся наблюдаться у гинеколога, но это ничего.

И улыбнулась Лоре Палмер. Вот только Лора странно отреагировала на эту улыбку. Судорожно вздохнув, она посмотрела на мужа с опаской. Всё случилось так быстро, что Химена не сразу поняла, как так вышло. Спустя секунду после того, как она смолкла, в челюсть Лоре прилетел тяжёлый мужской кулак.

БАМ!

Ей не впервой было смотреть, как бьют женщин. Но каждый раз, когда это происходило, поражалась, насколько точно мужчины умеют выбирать место и как выстреливают рукой, словно поршнем, чтобы голова несчастной откинулась назад и женщина точно не устояла. Лора покачнулась и едва не упала, но следующий удар – уже коленом – пришёлся прямо в её живот. Лора Палмер, словно захлебнувшись, застонала и ударилась спиной в дверь. Кое-как нашла ручку и, повернув её, выкатилась в коридор.

Химена оторопела, сжала сумку в руках. У неё побелели костяшки пальцев. Промелькнула глупая мысль, что нужно позвонить в полицию. Потом вспомнила, что полицию представляет Палмер.

– Так я и знал. – Шериф наступал на Лору.

Та держалась за живот, но от боли ожила и сдавленно огрызнулась:

– Не трогай меня больше. Никогда. Не трогай!

У шерифа блестели глаза. Он ждал этой новости. Он подозревал, что жена беременна. Ему нужно было только подтверждение. Настоящее подтверждение.

– Вот они, все твои поездки… – он надвигался на неё, как приливная высокая волна. На лицо Лоры упала его тень. Затем он толкнул Лору в плечо. Он был в такой ярости, что оказался не способен себя контролировать. – … поездки к сестре. – Она отступала. Он толкнул снова. – К матери. Все…

Лора вскрикнула, когда он больно ударил её в грудь.

– …мои дежурства… Когда я работал, ты трахалась с кем-то!

Он занёс руку, а опустить не смог. Химена не знала, зачем встала рядом с его женой, выставив вперёд локоть. Она не могла просто так смотреть, но знала, что вступаться бесполезно.

И всё равно вступилась.

– Мистер Палмер, пожалуйста, – сказала она, но Эрик Палмер перевёл на неё остекленевший взгляд и с размаху влепил пощёчину. Из разбитой губы медленно потекла кровь: Химена это сообразила, когда ошарашенно коснулась лица рукой и заметила кровь на пальцах. В голове зазвенело. Она поняла: он после этого не выпустит её живой отсюда. Он явно не понимает, что творит… а может, хуже того – понимает и делает потому, что ему за это ничего не будет?

Химена отступила, вжалась спиной в кремовую стену. Она, ощущая тревогу, глубоко дышала. На её грудь будто села жаба. Как сквозь туман, она увидела, как шериф тряхнул Лору Палмер за воротник блузки, точно безвольную куклу, и та пыталась вяло сопротивляться.

– Грязная. Потаскуха. Грязная. Шлюха. Паскуда…

В такт каждому слову он всё тряс её, пока она не махнула рукой, попав мужу по глазам ногтями.

И тогда он от неожиданности ослабил хватку.

Вскрикнув, Лора Палмер не нашла опоры под ногой и повалилась спиной назад. Она кувыркнулась с лестницы, тяжело упала на ступеньки головой почти что вниз. Послышался дикий грохот. Шериф смотрел на жену, выпучив глаза и бешено вращая зрачками. Он впал в ступор. И только когда всё стихло, он пополз по лестнице вниз, цепляясь дрожащей рукой за перила.

– Лора?! – голос его из злого стал испуганным.

Химена поняла, что миссис Палмер мертва, сразу, как отлепилась от стены и посмотрела вниз. Неестественно вывернутая шея… глаза широко открыты… лёжа на ступеньках, она смотрела перед собой, но уже ничего не видела. Лора Палмер погибла, вот и всё. А шериф, тихонько присев рядом, сжал её руку в своей. Он видел за всю жизнь столько смертей, что не перечесть, но теперь чего наивно ждал? Что его жена воскреснет? Аллилуйя?

Когда шериф поднял на Химену глаза, она тут же поняла, что он спустит её кувырком вслед за жёнушкой. Всё ещё сжимая сумку в руке, она попятилась, пытаясь найти ступеньки на ощупь; но шериф поднялся, и как бы не хотелось поворачиваться к нему спиной, она повернулась и бросилась бежать. Он настиг её у того красивого окна с плетением и обхватил поперёк талии. Она не поняла, как это случилось. День был солнечным и тихим. Улица – пустой. Шериф сжал Химену Вильялопес в крепкой хватке, будто огромный змей, а потом вышвырнул в окно. Вместе со звенящим разбитым стеклом она провела несколько мгновений в пустоте, летя вниз, а потом…

Машина взвизгнула тормозами, вылетев словно из ниоткуда. Красный джип развернулся на перекрёстке. Дальше был долгий свист сбоку, вспышка на солнце, оглушительный звон в ушах и боль в черепе. «Додж» не успел остановиться и принял удар изломанного тела на себя, но те, кто был в машине, не поняли, что тачкой только смягчили падение. Химена смяла собой капот и оставила на лобовом стекле паутинчатую трещину. Джип оставил на асфальте чёрный тормозной след. Женщина, переломанная и посечённая осколками до крови, ещё дышала.

В салоне стихли пассажиры. Ребята, которые только что сально шутили, дымили сигаретой, передавали её из рук в руки и обсуждали, к кому на вечеринку пойдут на выходных, замолчали, как нашкодившие дошколята. За их плечами была не одна грязная шалость, за которую других подростков упекли бы в колонию для несовершеннолетних – в тот год им было только по шестнадцать, а кому-то по семнадцать лет, – но этих откупали родители. Однако случившееся уже было из ряда вон.

Они сбили человека? Они сбили, мать твою, эту женщину!

– Что… мать вашу… это… такое… было? – выдохнула Кейси Кокс, испуганно расширив глаза, и, вздёрнув подбородок, машинально взглянула на окно.

Её подруга, Джулс, облила кофточку пивом. Сжав алюминиевую банку дрожащими пальцами, она громко грязно выругалась. Никто ничего больше не сказал. Только Винсент Тейлор, который вёл тачку друга, сжал руль до дрожи в пальцах.

Пятеро подростков застыли на своих местах, боясь выйти. Джонни Палмер – машина была его – первым выполз наружу и вытянул из кармана джинсов сотовый телефон. Он и вызвал «Скорую». А спустя минуту к нему подлетел взбешённый отец.

Полиция не оцепила место преступления. Окно поставили уже к вечеру. Осколки аккуратно смели. Родителей всех участников аварии, ставших невольными соучастниками и свидетелями умышленного убийства, шериф собрал у себя дома, и каждому было предъявлено то, что те желали бы сохранить в тайне навсегда. Шериф Палмер был в курсе всех дел скарборцев. Он знал все их грязные секреты. И мог уничтожить каждого из них – по щелчку пальцев.

* * *

– Селия знала всё от начала до конца? – тихо спросила я у Вика. – Химена велела обратиться к тебе?

Каждое слово, произнесённое им, было насыщено злобой. Он покачал головой:

– Ничего подобного. Мне пришлось здорово попотеть, чтобы размотать эту верёвочку. Но однажды, рано или поздно, сколько бы она ни вилась, даже ей придёт конец. Селия вспомнила, что я был должен её сестре и служил в армии, и наивно решила, что у меня есть старые связи. Да, она вспомнила об этом, когда увидела, как офицер Колчак отключил Химену от искусственной вентиляции лёгких в реанимационном отделении. Вот так просто. Раз-раз, пару купюр санитару в карман. Раз-раз, коп зашёл в здание, он пришёл служить и защищать! И никаких следов преступления. Управляющий центральной больницей Скарборо не зря получает свой конверт, чтобы покрыть многие ваши делишки, правда, шериф?

Он разжал руки и откинул меня в сторону: я едва не упала. С трудом устояв на ногах, отошла подальше от него и от Палмеров. Шериф слабо пошевелился. Люк буравил Виктора Крейна ненавидящим взглядом.

Вик теперь казался мне далеко не тем, кого я знала и в кого влюбилась. Его лицо обрело резкие, искажённые тёмной яростью черты. Он не выглядел истериком или психопатом. Гораздо хуже. Вик казался абсолютно нормальным… и это пугало меня больше, чем если бы он оказался больным на всю голову.

– Как я узнал, что вы её убили? Есть много способов. – Вик улыбнулся, чуть согнул руку с пистолетом, расслабив её, и пожал плечами. – Травмы после аварии были серьёзными, но она скончалась не из-за них, поскольку главный хирург, мистер Фишер, блестяще и оперативно провёл операцию, так что в старой карте пациентка Химена Вильялопес находилась в стабильном состоянии. Потом карту подменили, а Фишера заставили замолчать. В новом заключении было написано, что она скончалась от внутреннего кровотечения, но я опросил патологоанатома своими методами. Он всё сказал. Как миленький сказал. А потом… чуть меньше чем год назад… пропал. Но вы даже не заметили этого. Упс.

Вик улыбнулся ещё шире, и я вздрогнула. Тень, упавшая на его лицо, исказила черты, изменила их до неузнаваемости. И я подумала, как сильно они похожи на те, которые остались навсегда отпечатанными в окровавленной маске Крика.

– Ты всегда был жестоким ублюдком, – с ненавистью произнёс Люк. – С самой школы. В старших классах ты с такой силой ударил Чарли Чейза по голове подносом в столовой, что вызвал у него сотрясение мозга.

– Все вы заслужили то, что я сделал с вами, – небрежно ответил Вик, делая несколько медленных шагов к Люку. И я заметила, что тот невольно попятился. – И Чарли Чейз тогда полез пощекотать мне рёбра перочинным ножом. Знаешь, я мог бы вогнать этот нож ему в глазницу, но поступил более гуманно. Ты так не считаешь?

Это был уже не мой Виктор. Это был Крик! Беспощадный, бесчеловечный. Повинующийся собственным помыслам человек, способный легко убить. Я узнавала его жесты и повадки. В каждом шаге была скрытая мощь. От него я цепенела, потому что больше не знала, какую игру он затеял сейчас. Где мой милый заикающийся индеец? Где тот, кто носился с нами, как со своими детьми? На лицо Вика легла недобрая тень, словно оно срослось с его маской, убранной на лоб.

– Я был наивным дураком, верящим в слово закона, как в святую истину, и посоветовал Селии Вильялопес обратиться в суд Огасты, сам оставаясь в тени, – продолжил он и посмотрел на Люка, как на навозного жука. – Мы всё обговорили. Всё спланировали. Это, знаешь ли, не так просто, если хочешь переть против копов. Для суда нужны свидетели, но я втайне договорился со знакомым адвокатом в Бангоре, который был братом моего сослуживца: он бы нас принял. Я знал, что к местным властям обращаться бесполезно. Давно прочувствовал на своей шкуре, какие вы продажные ублюдки. Мы с Селией поначалу не были уверены, что именно тогда произошло, и думали, что шериф пытался выгородить сына, причастного к аварии, ведь то, что рассказала Химена, было далеко не такой складной логической историей, которую я вам поведал. Всё пришлось восстанавливать самому по крупицам. Но уже тогда я чувствовал, что здесь замешано что-то гораздо большее…

Он насмешливо взглянул на тело Эрика Палмера, сморщив нос:

– Лора Палмер однажды просто исчезла. Шериф как-то обмолвился, уехала в Теннесси, к матери, но поездка странным образом совпала по датам со смертью Химены. Я взялся за поиск её родных. У Лоры Палмер мать умерла четыре года назад, из Скарборо она прежде никуда не уезжала без мужа. Догадаться было до простого обидно… Тем более я же был невидимкой и четырежды в неделю прибирался в участке. Многое видел и подмечал. Слышал кое-что тут и там. Постепенно пазл складывался. Картинка становилась всё краше. Я вникал в подробности и узнавал, что вся ваша верхушка замешана в таких грязных делах, что никто и никогда не стал бы искать меня, захоти я отомстить: мне пришлось бы встать в очередь. И вы подумали прежде всего на тех, с кем проворачивали махинации с земельными участками по ту сторону Кикапо и на старой стройке. Чтобы поприжать своих свидетелей, ты, шериф, вынудил их стать поручителями в ваших махинациях с землёй, которую вы легализовали с помощью той фирмы, на которую ты, Люк Палмер, сейчас и работаешь.

Вдруг шериф на полу дёрнулся. Он рванулся вверх всем своим раненым телом и выпрямил руку с пистолетом в ней, который прятал за пазухой куртки. И я вскричала:

– Вик, берегись!

Палмер готов был спустить курок, но Вик молниеносно перевёл ствол на него. Грянули два глухих выстрела…

– Нет!!! – взревел Люк.

Пуля шерифа угодила чуть правее, в стену, а Вик, посмеиваясь, пристально всмотрелся в перекошенное от боли лицо Эрика, кровь в горле которого булькнула. Пуля из пистолета полицейского прошила шею, и теперь Палмер-старший обливался кровью, изливавшейся на чёрную куртку брызжущим потоком.

Шериф упал на колени, наложил ладонь на рану, сплёвывая кровь, скопившуюся во рту. Один рывок… Люк метнулся к пистолету, который отец держал в ослабевшей руке, но Вик был быстрее. Он прыгнул ему наперерез и ударил Люка ногой в челюсть так, что тот опрокинулся на пол и несколько секунд вовсе не двигался.

Крик подошёл к шерифу и смерил его долгим, изучающим взглядом. У обессилевшего Палмера клокотнула кровь, и он едва не завалился набок: он умирал в агонии. Из его руки Виктор… Крик носком ботинка выбил пистолет, прокатившийся по гладко начищенному полу. Он не торопился. Только слушал хрипы мучительно умирающего шерифа, медленно повернув ко мне голову, а потом вынул нож из ремня на бедре и подкинул его, играя со своей жертвой. Раз… другой… третий… Лезвие переворачивалось в воздухе, рукоять неизменно оказывалась в его ладони. Он никуда не спешил, даже когда резким движением погрузил лезвие между плечом и шеей шерифа, нанеся боковой глубокий удар. В тени капюшона зажглись тёмные глаза, и он вынул из тела повалившегося на пол шерифа нож. Затем вытер лезвие перчаткой и подошёл к Люку.

Тот привстал на локтях и вздрогнул, взглядом пытаясь оценить расстояние до отцовского пистолета. Сумеет схватить его или нет?

– Ну давай, Палмер, – тихо сказал Вик. – Рискни.

Никогда до этого я не видела такой страшной смерти. Шериф на последнем издыхании медленно полз к Виктору Крейну; за ним по начищенному полу спортивного зала тянулась кровавая полоса, но тот даже глаз на врага не опустил. Шериф был для него уже отработанным материалом, но его жажды крови не утолил. Вакхтерон ждал, что выкинет Люк, подстроив свою жестокую ловушку для них обоих. Я стояла сбоку и внимательно смотрела Вику в спину. Настолько, что заметила опасность, только когда холодное пистолетное дуло упёрлось в мой затылок.

– Убери пушку, мразь, – процедил женский голос у меня за спиной. Я обмерла. Он был мне знаком. Рамона?! Ну надо же! Она больно толкнула меня и рявкнула, обращаясь к Вику: – Живо!

Он обернулся. Смерил Рамону долгим недобрым взглядом и с мрачным видом откинул пистолет в сторону. Тот брякнул о пол. Рамона продолжила, крепко взяв меня рукой за загривок:

– И нож туда же, иначе я прострелю этой суке голову, богом клянусь!

– Спокойно, – холодно откликнулся Вик и завёл руку за спину. Я вскрикнула от боли, когда Рамона жёстче стиснула мою шею и снова упёрлась дулом в голову.

– Без фокусов!

– Какие тут фокусы. – Вик со стальным шелестом бросил нож на пол в паре футов от себя. – Что, довольна теперь, куколка?

– Руки! Покажи руки!

Вик с ухмылкой их поднял и легонько покачал у лица, словно демонстрируя: вот они, крошка, совершенно пусты. Рамона зашипела, как рассерженная кобра.

– Я приехала сюда за Люком, и чёрта с два ты его тронешь. Больной ублюдок.

– Я его не просто трону, куколка, – жутко улыбнулся Вик, и я похолодела, но вовсе не из-за пистолета возле головы, – я его выпотрошу. Как свинью на ферме Лоу, за которой он сюда примчался, капая слюной от жадности… Ты хотел их землю, Люк. И мою – тоже. О-о-очень хотел.

– Заткнись! – прикрикнула Рамона. – Люк, вставай! Ну же!

Люк Палмер осторожно поднялся. Запястьем он утёр кровь с лица и подошёл к отцу, который лежал неподвижно распластанным на животе. Он медленно перевернул Эрика на спину. Всмотрелся в бледные черты и остекленевшие глаза.

– Он мёртв. – Люк, с ненавистью взглянув на Вика, поднял с пола пистолет, к которому шериф в последние секунды жизни так упрямо полз. – Ты ответишь за это, клянусь Богом. Ответишь!

Он наставил на Крика пистолет, но в ответ тот лишь бесстрашно улыбнулся. Люк побледнел.

– Нет, – проскулила я, и Рамона грубо ткнула дулом меня в затылок, приказывая молчать.

Люк Палмер рявкнул:

– Твоё последнее слово, перед тем как ты сдохнешь, мразь. Ну?!

Крик улыбнулся ещё шире. Затем вздохнул и, покачав головой, вкрадчиво сказал за пару мгновений до того, как его пристрелят:

– Вот ты и попался.

И тут одновременно случились две вещи. В тот же миг свет в зале погас и мы окунулись в кромешную тьму. Раздался выстрел, запоздавший на долю секунды. Я лишь услышала громкую мужскую ругань и ещё два выстрела из пистолета с глушителем. Мне стало страшно. Страшно за себя. Страшно за него. Но и его я боялась теперь не меньше, чем Люка Палмера!

Потянулись долгие мгновения, и Рамона тихо спросила:

– Ты попал в него?! Люк?! Ты в него попал?!

В зале включился свет. Я вздрогнула и взволнованно осмотрелась, но Виктора Крейна нигде не было. Только одно тело лежало на полу – тело шерифа, и всё.

Люк рассвирепел. Он пнул пол и стиснул пистолет в руке так, что побелели костяшки пальцев:

– Грёбаный мудак! Чтоб его! Куда он делся?

Ножа его тоже видно не было. Я улыбнулась себе под нос, видя, как смертельно побелел младший Палмер.

– Не кипятись! – резко сказала Рамона. – Возьми себя в руки. Нужно валить отсюда!

– Ты сошла с ума?! – оскалился Люк. – Нас повяжут вместе с ним, повесят двух чёртовых мексикосок и их пацана… и вдогонку всех, кого этот отморозок пришил. Он всё это придумал заранее. Понимаешь?!

– А ты хочешь быть следующим, кого он убьёт, да?! – вдруг прокричала Рамона.

Люк упрямо сжал челюсти. Он подошёл к нам и резко, вырвав меня из рук Рамоны, швырнул на пол. Я угодила прямо в кровь шерифа. Руки скользнули по ней, и я шарахнулась в сторону, дрожа от страха и омерзения. Палмер-младший мотнул головой и наставил на меня пистолет, но Рамона повисла на его руке:

– Включай голову! Пока девчонка жива, у нас есть шанс выбраться отсюда. Пусть она будет нашей заложницей!

– Мы и так выберемся, – пообещал Люк. – И завалим эту тварь. У него нет никаких привязанностей, нет никакой жалости. Не обманывайся. Ничто на этом свете ему не дорого, как собственная жизнь.

Он подошёл ко мне и, взяв за шкирку, резко поставил на ноги. А потом, прислонив к виску пистолетное дуло, больно толкнул коленом в поясницу:

– Пошла!

* * *

Скарборо. 2019 год

Когда Вику было семь, он любил забираться в бабушкин шкаф и прятаться там. В шкафу пахло нафталином, мазью от варикоза и ещё – сладковатыми духами. Вик зарывался лицом в мягкие бабушкины платья и подрёмывал там, прячась от мира и думая, что никто и никогда его не найдёт и не обидит в этом маленьком тёплом тёмном логове.

…Спустя много лет, той страшной ночью, Вика Крейна сломали.

Он не ломался, когда в третьем классе средней школы ему обрезали волосы, сперва притопив в бассейне. Не ломался, когда лупили почём зря. Не ломался, когда мать сказала одним поздним вечером: «Это только на уик-энд, не набирай много игрушек», посадила в машину и отвезла к бабушке. Бросила там, не притормозив, хотя видела в зеркало заднего вида, что худенький долговязый мальчишка бежит что есть сил за её пикапом и кричит, задыхаясь:

– Мама!.. Мама, стой! Куда ты? Мама-а!

И вот теперь это.

«Скорая помощь» увезла Аделаиду Каллиген в больницу три недели назад, после того как шериф Палмер и его амбалы избили её до полусмерти, и Вик остался один. Он пришёл покормить мистера Мяукерса, как обычно; присел на краешек постели, посмотрел на разорённый дом, на нищенскую мебель, на перевёрнутую и разбитую медицинскую систему, за которую он заплатил бешеные деньги с самой последней армейской получки.

Он наткнулся на мину в Ираке в одном из боёв. В прессе это прозвали «Второй битвой за Тикрит», Вик считал, это был филиал ада на земле. Заминировано было всё, даже игиловцы подрывались на своих же минах. Он тогда едва не лишился ноги. Успел отскочить, сам не помня как, да и повезло. Помнил только, что из него вынули много, чертовски много осколков и что врачи сперва говорили об ампутации. Тогда не могло быть и речи о контрактной службе. Но он едва не потерял только ногу: некоторые его сослуживцы приезжали домой в цинковых гробах.

Это было трудное время. В армии он всегда при деле, там он оказался человеком значимым, ценным. На гражданке понял, что оказался списанным и отработанным материалом. Только встав на ноги, присмотрелся к реальности, которая его ужаснула: бабушка стала ещё хуже с момента их прощания. Ей нужна была операция, и быстро. Тогда Вик отдал всё, что ему заплатило за службу государство, и набрал новых долгов. Ему было некуда деваться. И он устроился работать туда, куда брали. Чёртов уборщик, разнорабочий, подручный, газонокосильщик, кем только он не был – за деньги он мог сделать всё и смотрел в землю или сквозь людей, которые ему платили, так долго, что немногие знали, как выглядят его глаза.

И вот – после благополучного врачебного вмешательства, после стольких испытаний, после всего облегчения, что они почувствовали, – одной ночью в дом вламываются легавые. Они избивают Аделаиду, самого близкого, фактически единственного родного человека, и требуют, чтобы она выдала им чёртову девчонку, которую та даже не знала!

Вик вскочил и молча хрястнул кулаком по стене. Это было так чертовски нечестно, больно и несправедливо, что у него затряслись руки. Впервые за много лет. Они так тряслись, только когда его топили в бассейне в школе. Он даже при обстрелах в Ираке не дрожал. Суки! Суки!!! Он зарычал на стену, оскалился и снова вломил ей, будто живой. У его бабули стена была не железобетонная, и доску он малость расщепил, оставил внушительную вмятину, хотя и доска его костяшки разбила, и они были в крови. В нём поднялась и заклокотала ярость, которую он давно сдерживал в себе. Тогда он заплакал и завыл от большого горя, потому что жалел себя, бабушку, Химену Вильялопес и её шестилетнего сына, пропавшего через два дня после того, как мать погибла в больнице, и ещё бедную девчонку Селию, вынужденную бежать от могил родных людей в другой город, чтобы там искать защиты и правосудия. Он их знать не знал, но жалел, как и всех стариков в резервации, окочурившихся из-за таких, как шериф, раньше срока. Вик выл и бесновался. Кот куда-то спрятался и даже не шипел. Он вспомнил всё, что узнал. Как шериф попросил учителя биологии, мистера Пайка, трусливого ублюдка, который встречался с Хименой, молчать о том, как странно та погибла, чтобы делу не дали ход. Как Селия в день отъезда из Скарборо умоляла тех школьников, которые выступили невольными свидетелями покушения на убийство, дать показания и честно рассказать в суде, что было тем днём. Когда они отказались и донесли копам, что к ним наведалась Селия (доносчицами были Дрю Браун, Кейси Кокс и Лора Чейз, но об этом знали все, и только младший Палмер отмолчался и не сказал ни да, ни нет общему решению настучать), копы похитили её племянника прямо на глазах у соседки, которая всё видела и обещала молчать. Никто тогда даже не пикнул, и Вик пока ещё не знал, что спустя два месяца мальчишку случайно найдут на границе с соседним штатом зверски убитым.

И тогда Виктор Крейн перевернул стол. Сорвал занавески. Смёл книги и остатки посуды из буфета, а сам буфет со стеклянными дверцами разворотил так, что изрезал себе руки в кровь осколками. Подлетев к платяному шкафу, пнул его так, что с антресолей посыпались на пол коробки. Тогда одна упала и раскрылась.

Тяжело дыша, Вик резко обернулся к ней и нахмурился. Из коробки на пёстрый индейский ковер выпала странная штука – старая белая маска, потрёпанная, уже совсем непрезентабельного вида. Чёрные ромбы под глазами выцвели от времени. Чёрные же губы были сомкнуты. Они посылали к дьяволу, в них никакого намёка на улыбку. Ножевидный профиль и хмурая складка бровей понравились Вику. Он притих и понял, как сильно болят его бедные разбитые руки, когда на маску с кулака капнула кровь.

Вик вздохнул раз и другой, заставляя себя постепенно успокоиться, и присел на корточки. Он открыл пошире крышку коробки. Оттуда пахло лаймовой водкой и нафталином.

В ней оказалось немного предметов. Засушенный букетик цветов, томик стихов Лонгфелло, старые тёмные очки с целёхонькими линзами, какие-то чеки, женская маскарадная маска и чёрно-белое фото. Вик стиснул его в пальцах, всматриваясь в молодые смуглые лица, кривляющиеся и улыбчивые. На одной из фотографий носатый мужчина-индеец и девушка прижались друг к другу, целуясь. Он придерживал её за подбородок, она пропустила его тёмные длинные волосы сквозь пальцы.

Это были его родители. Селена и Кит. Кит и Селена.

Вик прикрыл глаза, сглотнул и нащупал мужскую строгую маску. А потом вгляделся в чёрные глазницы и плотно сомкнутые губы.

Он бы закричал, да только ему рот тоже как будто зашили. Вот хорошее имя для него. Безмолвный крик. Вакхтерон. То, что он делает вот уже почти тридцать долбаных лет, – молчит, не в силах заорать по-настоящему.

Он уже догадывался, что за тайну прячет шериф в лесу близ болот. Он уже знал, что Селия Вильялопес не добьётся правосудия, которое заслужила. Он уже знал, что всё это плохо кончится, так что ему было нечего терять.

Однажды он вычислил всех ребят, которые были в тот день в машине Джонни Палмера и сбили Химену. Вик прошёл мимо них в городском парке, пока они валялись на лужайке. Он внимательно смотрел в их лица, запоминая каждое выражение, каждый взгляд, каждый смешок. Эти суки улыбались и пили пиво. Вик много насмотрелся на пьяниц и наркоманов за всю жизнь и ненавидел их. Ему хватило одного только взгляда, чтобы понять: они не сочувствуют и не сожалеют. Они остались в этом городе, их будущее обеспечено родительскими кредитками, и кто-то из них вырастет и забудет обо всём, что они сотворили, а Химена лежит в шести футах под землёй, и позже Вик узнает, что её шестилетний сын истерзан и уничтожен из-за них. Они – самые защищённые ребята во всем Скарборо, а такие, как Виктор Крейн, – мусор под их ногами.

Вик вспоминал, вспоминал, вспоминал. Как лупил уродов в своей скарборской школе, когда вернулся из школы исправительной, и как потом лупили его. Жестоко. Злобно. Он их за это не винил: слишком много голов и носов разбил он в ответ.

Как ушёл в армию, чтобы быть кем-то, и был там не просто этим кем-то, а очень даже каким крутым парнем – так о нём говорили сослуживцы. Он был там нужным. Ценным. Своим. Он полосовал шлем узкими «единицами», а потом зачёркивал их. Когда на левом виске места не осталось, он перешёл на правый. Эти кривые единицы, оставленные лезвием складного ножа, означали убитых врагов. Вик много убивал, командование называло его результативным. Он понял, что если бог чем-то одарил его, так это способностями к профессиональному убийству. А когда подорвался на мине и ему едва не оттяпали ногу, молился и плакал каждую ночь до операции, потом менял очерёдность и плакал, и молился, и очень боялся, что ему отрежут ногу по бедро, потому что оттуда вытащили до хрена осколков. Если он станет калекой, Вик обещал себе, что не будет пить, потому что боялся, что станет чёртовым пьяницей от безысходности. Двуногих-то индейцев в штате Мэн не шибко жаловали, чего говорить об одноногом. К тому же с фамилией Крейн из племени людоедов-могавков. Почти сразу решил: если будет одноногим – повесится. Лучше сразу. Прям в больнице. Но случилось иначе, и он подумал, что Бог немножко пожалел его. Оказалось, не всё так просто.

Он смотрел на маску у себя в руке и чувствовал, как из живота поднимается кричащее древнее страшное нечто. Как охватывает его и погружает во тьму. И там ему становится спокойно и хорошо.

Вик поднял маску и приложил её к лицу. Он повёл плечами и взглянул на отражение в треснутом зеркале старого трюмо. Нет ни одного шанса, что всех этих сволочей посадят. Селия Вильялопес сбежала, потому что получила послание – твой племянник мёртв, и поняла: идти против этих людей – всё равно что плевать против ветра. А его любимая старуха Аделаида Каллиген, в которой он души не чает, скоро загнётся, потому что никто из стариков не любит, когда их бьют головой об стол. Самое обидное, она никого никогда пальцем не трогала. В жизни своей, мать вашу.

Но Вик не обманывал себя. Он хотел стать таким не ради неё одной или их всех, а ещё раньше, в ночь, когда бежал от своих обидчиков по стреле строительного крана. И когда устроил сотрясение мозга дружку Люка Палмера в старшей школе. И когда своротил челюсть ещё одному, на глазах у Рамоны, на выпускном. Он хотел, чтоб она знала: эй, детка, я могу свернуть не только челюсть, но и шею любому ублюдку. Бойся меня. Желай меня. Сожалей, что потеряла меня.

Да. Он хотел, чтобы его боялись. Чертовски хотел. Он внимательно всмотрелся в своё отражение, повернул голову набок. Всю его жизнь снова спустили в унитаз за одну ночь. Хотя нет, чего это он. Задолго до того, как он вообще появился на свет, её спустили в унитаз. Так правдивее. Потому что его родители были уже прокляты. В резервацию их запихнули, чтоб они сдохли, потому что это концентрационный лагерь, как ни притворяйся бабушка, что здесь её родная земля. Это ложь. Просто маленький лоскут почвы посреди Скарборо, чтоб было где хоронить индейцев, когда те окончательно сдохнут.

Вик хорошо помнил это самое слово: Вакхтерон. Он поглядел на себя справа и слева, и новое лицо ему очень понравилось. Он решил, что это будет его маска, маска ложного лица, какую вырезали для себя в давние времена все ирокезы. Только их маски были добрыми, а его будет справедливой. Так уж водится, что лицо у справедливости злое и жестокое. И ещё красного цвета здесь маловато.

Тогда он взял кровоточащую руку и ногтями другой руки углубил рану. А потом окунул пальцы в собственную кровь и провёл всеми пятью пальцами под левым глазом.

У индейцев принято рисовать слёзы, чтобы было за что мстить.

* * *

Наши шаги гулко звучали в пустых коридорах. Люк держал меня так близко к себе, что я чувствовала спиной его глубокое дыхание. Он пытался казаться спокойным, но получалось у него плохо. Когда он грубо толкал меня в спину или задевал шею, я чувствовала, какой мокрой была его ладонь. Она слегка подрагивала. Со стороны даже Рамона выглядела решительнее него.

– Нужно вызвать наряд полиции и уйти отсюда, там же есть ваши люди, пусть решают эту проблему, – вот так она сказала, но Люк оставил её слова без внимания, молча подняв указательный палец. Он сам был как грёбаный Тонто-следопыт, над которым потешался.

– Заткнись, – шепнул он. – Ты ничего не слышишь?

Я вслушалась в тишину. В углу коридора капала вода из крана школьного питьевого фонтанчика. В коридорах раздавались редкие скрипы и шорохи. Но это было дело обычное для старого большого здания ночью. Наверное.

– Ничего, – качнула головой Рамона. – А ты?

– Будто бы вибрация от телефона…

Люк резко потащил меня следом за собой. Плечо моё сжал так, что я болезненно выдохнула. А потом ногой в два удара выбил дверь в один из кабинетов. Прям как в китайском боевике с Брюсом Ли, клянусь. В тот момент я подумала: ну и в переделку ты попала, Лесли. Но там…

Боже.

Я застонала, зажмурилась, отвернулась. Там был покойник. Его подвесили к крюку люстры на потолке на цепь, обмотавшую лодыжку. Это был депьюти Стивенс. Я хорошо знала Вика, чтобы понять – этому парню просто суждено было помереть, и он сам нарывался. Он был распахан от низа живота до горла, а внутренности, кажется, полностью отсутствовали, как у вычищенной рыбы. Бледное, обескровленное лицо пялилось на нас. Он теперь был не больше человек, чем смятый картонный стаканчик.

– О… господи… – выдавила Рамона, прижав ладонь к губам, будто её вот-вот стошнит.

– Стивенс, – выдавил Люк. – Лайл… как же ты… Чёрт, красножопый ублюдок!

Стивенс был повинен в смерти ребёнка, так говорил Крик. Он здорово покуражился с депьюти, прежде чем его прикончить. Я перевела взгляд вбок и тут же резко отвернулась, сглатывая подступившую тошноту.

– Он больной урод, – с отвращением выдавил Люк, глядя на большой отвратительный влажный ком из органов, сваленный под грифельной доской.

– Зачем он это делает? – едва слышно спросила Рамона.

– Спроси у его девчонки.

Люк тряхнул меня, но я не издала ни звука. Смысл-то был выступать, всё равно ничего не знала, вдобавок не хотела быть застреленной.

Вдруг в кармане у убитого копа снова завибрировал телефон. Мы втроём от неожиданности вздрогнули. Рамона отмерла первой:

– Что это?

– Звонок, конечно, – раздражённо фыркнул Люк. – И очень вовремя. Куда все вообще подевались? Парней было четверо. Не мог же он всех их…

Он замолчал, будто боялся произносить это вслух, и подтащил меня к трупу. Видит бог, я не хотела туда идти, так что ему пришлось здорово постараться. Кровь стекала по израненным рукам и груди к голове, превращая некогда живого человека в багровый кусок освежёванного мяса. Люк с отвращением сунул руку в карман куртки, пошарил там и вынул смартфон.

Звонили с телефона покойного Эрика Палмера.

Загривок покрылся холодной испариной. Я поглядела в окно, потом еле-еле скосила взгляд на дверь, и тень надежды коснулась меня. Я знала, и они знали, кто на самом деле звонил.

– Не бери, – выпалила Рамона, но Люк уже ответил. Я стояла так близко, что хорошо расслышала:

– Привет, Палмер-младший.

Люк облизнул сухие разбитые губы в крови и коросте. Крепче прижал пистолет к моему виску и зверем прокрался в коридор. Он высунулся со мной наружу, бегло осмотрел коридор и вернулся в кабинет, пнув дверь.

– Что тебе нужно, мразь? – ровно спросил он. – Так доставляет удовольствие зверски убивать людей?

Вик тихонько рассмеялся. А может, он был уже не Вик вовсе, которого я знала, а тот человек, что заставил трепетать целый Скарборо. Этот звонок был не просто попыткой поиздеваться над Люком. Я хорошо знала, что Крик-Крейн где-то неподалёку и наблюдает за нами, и невольно дёрнулась из рук Палмера. Он ругнулся, пережал предплечьем мою шею.

– Тихо, ты! – рявкнул он и бросил в мобильник: – Тебе смешно?! Давай посмеёмся вместе, ублюдок! Я вышибу твоей девке мозги, но перед этим лучше отстрелю или отрежу что-нибудь маловажное, чтоб было побольнее. Как тебе такое?!

– Занятно, – иронично откликнулся Крик. – Я ожидал нечто подобное от тебя. На самом деле, что ещё можно ждать от человека, который позволил своим людям убить шестилетнего ребёнка, а перед этим надругаться над ним? Они тушили о него сигареты.

– Заткнись! – рыкнул Люк и встряхнул меня.

От слов Крика по спине пробежала дрожь. От страха и удушья я захрипела, глаза забегали по учительскому классу. Рамона стояла возле стены и смотрела на меня с упоением. Ей прямо по кайфу было, думаю, видеть, как я задыхалась. И я от всей души пожелала, чтобы Крик добрался до неё и всадил нож в эту рыжую кудлатую голову.

– Если бы та дурная баба взяла деньги, ничего бы не было, – вот что быстро сказал Люк.

– Селия? О… – Вакхтерон цокнул языком. – Да. Ты же пытался договориться с ней, когда она обратилась в суд. Передал деньги, десять тысяч. А потом, когда ей отказали в суде и от неё отвернулись собственные адвокаты, и вы затравили её и загнали в угол, она сама пришла в твою компанию и швырнула их прямо в твою мерзкую физиономию. Что ты почувствовал?

Я почти физически ощутила, как Люк вскипел.

– Отключи телефон, – потребовала Рамона.

Люк этого не сделал.

– Ты вдруг почувствовал, что деньги решают не всё? – Крик снова мягко рассмеялся. – Что есть кто-то, от кого нельзя откупиться? Кого нельзя остановить?

– Откупиться можно всегда. – Палмер встал спиной к стене в углу, так, чтобы на него не напали сзади. – Важна цена вопроса.

– И даже в моём случае?

На несколько секунд воцарилась густая, вязкая, как патока, тишина. Я слышала, как вразнобой бьются наши сердца, а затем Люк хрипло, на выдохе, спросил:

– Сколько?

Сухой смешок пробрал меня до дрожи, и Крик сказал:

– Тридцать один год грёбаной жизни в этом грёбаном Скарборо.

И тут в окно со звоном влетело тяжёлое тело. Стёкла брызнули как серебряный дождь, обрушились мелкими осколками на нас с Люком и прыснули на пол. Люк отвернулся лишь на мгновение, чтобы стеклом не посекло глаза, а Крик уже ловко прыгнул в кабинет и, оказавшись возле Рамоны, притянул её к себе. Люк решительно распрямился, вытянул руку с пистолетом и выстрелил, метясь в убийцу. Это были какие-то две секунды. Я никогда не подумала бы, что за две секунды может столько всего произойти.

Выстрел почувствовали все мы, будто воздух разорвало плёткой. Но Люк с присвистом вздохнул и увидел, что Рамона стоит перед Криком и прижимает обе ладони к простреленной груди.

Крик швырнул Рамону вперёд, и она безвольно повалилась навзничь, упав на пол возле учительского стола. Тогда Люк поднял ствол, чтобы направить к моей голове…

Вакхтерон молниеносно набросился на него и заломил руку с пистолетом вверх. Мужчины сцепились друг с другом, и Люк выпустил меня, чтобы обороняться, – только это было безнадёжно. Я знала, что Люку нипочём не справиться с противником. Крик одним ударом сломал ему нос. Потом резко рванул руку вбок. Сломал и её. Я вздрогнула и отползла к стене, слыша, как громко щёлкнули человеческие кости. А потом Люк Палмер бешено заорал, весь окровавленный, в крепких объятиях человека, которого ненавидел больше всего. Крик сгрёб его за загривок и здорово приложил лбом об стену – раз, другой и третий, и, закончив жестоко избивать, остановился.

Тогда-то Люк и притих. После таких ударов как бы не помер, не то что сознание потерял.

Крик разжал руки, и Палмер-младший со стоном упал ему под ноги. Тогда убийца внимательно взглянул на меня. Представляю, что за жалкое было зрелище. Я вся дрожала, потому что никогда не видела, как он делает из людей отбивную. А он перевёл равнодушный взор на Рамону.

Она истекала кровью и дышала, как собака в невыносимую жару, часто и прерывисто. Тогда Крик подошёл к ней, присел на корточки и поднял бледное веснушчатое лицо за подбородок. Почти что нежно.

Рыжие волосы опутали его запястье. Он смотрел на Рамону, прямо в её глаза, и на миг мне почудилось, что весь мир перестал существовать для него и, кроме них двоих, никого не осталось. Поджав плечи, я испугалась, что Крик убьёт её. И малодушно захотела, чтобы он сделал это…

Рамона изменилась в лице, обняла его запястье, прислонила другую окровавленную ладонь к мощной широкой груди, покрытой чёрной футболкой. Мы с ней знали, что сейчас произойдёт. Но она надеялась до последнего или плохо знала этого мужчину, потому что шепнула, уставившись на него так, будто он был самой большой её любовью в целой жизни. Я вскинула брови, глядя на неё. Мне уже доводилось видеть, что Крик делал с такими, как она.

– Вик. Прошу, остановись.

Вот это актриса.

Он равнодушно слушал её, но хватки не ослаблял.

– Ты же помнишь, как нам было вместе хорошо, Вик, – шептала она. – Во имя нашей старой дружбы. Во имя человеколюбия, ты же не психопат, ты не мясник. Это безумие. Оно должно кончиться. Ты же неплохой парень. Неплохой. Я в это верила. Я и сейчас верю.

Он равнодушно повернул её голову вправо и влево, точно разглядывал Рамону, как редкое насекомое, и она застыла перед ним, с мольбой глядя снизу вверх. Из неё вытекала кровь, из раны справа над грудью, а она на что-то рассчитывала?

Он ласково провёл тыльной стороной ладони по её скуле. Пальцы, покрытые чёрной перчаткой, коснулись пухлых губ, и он чуть приоткрыл их. Он снисходительно посмеивался там, под своей маской. Казалось, он весь излучал презрение, но это видела только я. Рамона была из породы слепцов, потому молча прижалась к его руке губами.

Крик эту руку отнял и напрягся. Рамона взахлёб взмолилась:

– Я была твоей первой любовью, Вик! Мы были лучшими друзьями! Помнишь? Вик, прошу! Я была первой! Я была пер…

Слова застыли на губах, когда он резко вонзил нож ей под грудь, вызвав тихий стон. Он поднял маску, толкнув её наверх запястьем, и диковато улыбнулся Рамоне. Улыбка была вполне осмысленной. И мне показалось, что с другими жертвами он был добр, потому что прятал лицо, но ей мстил по-особому изощрённо. Рамона застонала снова. Вик дважды жестоко провернул нож в ране.

– А я у тебя первым не был.

Он дождался, когда глаза её остекленеют, а дыхание остановится, и откинул уже мёртвую Рамону в сторону, после чего встал и выпрямился. Я замерла на месте: теперь даже пошевелиться было страшно, но он и не взглянул на меня. Перешагнул через труп своей старой подруги и наклонился к Люку Палмеру:

– Ну-ка, герой. Подъём.

Вик взял в кулак его волосы, намотал на кулак и прямо так, за чуб, протащил Люка вслед за собой. Потом бросил его возле учительского стола, подошёл к ведру с водой, в которой мыли губки для доски, и спокойно вылил её на голову Палмеру.

– Кха-кха!

Тот, кашляя, прыснул брызгами и мотнул мокрыми волосами, почти мгновенно придя в чувство. Пару секунд Люк до конца не понимал, что происходит, но, когда всё же понял, Крик поднял его за грудки и припёр к стене. А затем коротко замахнулся.

Нож-боуи пронзил бледную жилистую руку, и Люк закричал. Вынув ещё один нож из-за ремня брюк, Крик впечатал второе запястье Люка в стену и вогнал в него лезвие. Вопли превратились в злые, измученные рыдания; охотник стал жертвой. И Крик покачал пальцем перед скривившимся от боли Палмером, раздвинул коленом его длинные ноги и больно надавил им на пах. Люк, истекая кровью, закричал: «На помощь!» – но не успел договорить, как кулак Крика впечатался в его челюсть.

– Когда ты понимаешь, какая власть сосредотачивается в твоих руках, возникает пьянящее чувство, что ты можешь буквально всё, – мягко сказал убийца, вглядываясь в лицо своего врага. И вдруг он бросил мне: – Лесли!

Я поджала плечи, надеясь, что он обойдёт меня стороной и забудет, что я существую. Но он продолжил. Голос его был холодным, пустым:

– Подай мне ещё нож. Знаешь, где он, Палмер? Я сунул его в ножны на бедре, когда разделывался с депьюти Стивенсом, вашим пособником. А ты мне, кстати, скажи, в полиции Скарборо все истязатели или шериф с ним сошёлся на этой почве, мучая младшего сына? М? Я знаю, что Лайл Стивенс сделал с шестилетним пацаном Роби Вильялопесом, прежде чем утопить в болоте. А перед этим он попросил Дрю, Кейси и Лору подманить мальчишку к себе. И они это сделали.

Люк рванулся вперёд, но завопил от боли и повис на ножах. Голос Крика стал льдом:

– Ну же, Лесли. Я жду.

Я на ватных ногах подошла к нему. Страх, что ему причинят боль или поймают, уже сменился страхом перед ним. Зря я о нём беспокоилась. Нужно было бояться не за него, а его. Я неловко вынула нож из прочного кожаного футляра, стараясь не касаться мощного мускулистого бедра, и протянула рукоять в чёрную руку под перчаткой.

– Спасибо, чикала.

Когда он так назвал меня, я вздрогнула, будто меня ударили, и бесшумно отошла назад.

– Ты думаешь, поступаешь благородно? – скалясь, клокотнул Люк Палмер. Воздух свистел сквозь его зубы. – Считаешь, что мстишь, да? За этих людей? И, убив моего отца и меня, всё это прекратишь?

– Нет. – Крик улыбнулся. – И ты это знаешь. По большому счёту, прямо сейчас мне на всех плевать. Это всё не ради мести. Ну не только ради неё. Понимаешь, – он крепче передавил Люку глотку. Тот захрипел. – Сначала я действительно взбесился, потому что вы творили дичь, и дичь эта по крупице складывалась в беззаконие. А беззаконие меня злит. Знаешь, что полагал твой папаша и такие выродки, как он? Что закон здесь – вы. Порядок – вы. Я пришёл из армии и встал на ноги с навыками достаточными, чтобы работать при должном обучении в полиции или охране. Но твой папаша выкатил то старое дело, когда один мудак сорвался со строительного крана, желая поймать меня, семнадцатилетнего пацана, и прибить – с твоей лёгкой руки. А потом легко спрятал труп своей жены, так, что никто даже не поинтересовался, куда делась Лора Палмер, и так же легко извёл целую семью, заставив всех, кто в курсе этого дела, плясать под вашу дудку. И я понял, что творится. Все кругом беспределят. Но только вы не в курсе, кем являетесь на самом деле. Тупым стадом… а хищник здесь я. И всегда им был.

Люк вздрогнул. Он неотрывно смотрел в смуглое лицо человека, который убил всех его знакомых и близких, и знал, что никто его не спасёт.

– Вы всегда меня боялись. И надо было убить меня гораздо раньше, тогда, на стройке. Потому что теперь я разворошу ваше гнездо.

Он неторопливо поднял нож, который я подала, и не торопился, даже когда вскрыл Люку живот.

И Люк завопил.

– О господи, нет! Нет! Нет! Ублюдок, тварь! – голос его бился и стучал в окна. – Нет! Нет! Умоляю! Нет!

Он молил о милости быстрой смерти и клял своего мучителя. Он требовал пощадить его. Он сулил все возможные блага. Он клялся и божился, что отпустит его, прекратит любое преследование, замолвит словечко перед кем угодно – но пусть только оставит в покое, пусть только уйдёт! Я зажала уши руками и ждала, когда Люк наконец замолчит, а он всё не затыкался, пытаясь откупиться от самой смерти за несколько мгновений до встречи с ней.

Вик наживую вырезал из него внутренности и кромсал Палмера на ломти. Он с удовольствием смотрел, как тот едва держится, чтобы не кануть в бессознательное состояние.

– Пожалуйста… – когда это взахлёбистая ругань сменилась на мольбы? Рот Палмера был окрашен кровью. От болевого шока он не мог потерять сознание. Капилляры в глазах полопались, белки покраснели. – Пожалуйста, убей меня.

Но Крик промолчал.

Я закрыла глаза. Не хотела смотреть, что именно он делал, и не могла двинуться с места. Это было и незачем. Я не питала ложных надежд, что смогу сбежать от него, словно знала: он везде меня нагонит, потому ждала конца.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем вопли сменились хрипами. Потом стали бессвязными агонизирующими стонами. Наконец воцарилась пугающая тишина.

И пришлось взглянуть, хотя я не хотела, на место, где, жестоко истерзанным, Люк Палмер испустил последний вздох. Его убийца сгорбился и устало вытер лоб предплечьем, затем отошёл в сторону. Он оставил искромсанный труп, повисший на ножах. Переступил через Рамону, раскинувшуюся в луже собственной крови, и не обратил на неё внимание большее, чем на мусор на своём пути. Мне стало не по себе.

Крик снова спрятал нож, которым убил Люка Палмера, себе на бедро. Маску он заткнул за пояс: ещё одно его лицо, и я засомневалась, какое из них было настоящим. Убийца медленно подошёл ко мне, буравя долгим, незнакомым мне взглядом.

– Пойдём домой, – сказал он, сплетая свои пальцы с моими, и медленно притянул меня ближе. – Больше нам здесь делать нечего.

Я почувствовала на своей руке кровь: влажную и маслянистую, оставившую отпечаток от его перчатки. И впервые за эту страшную ночь Вакхтерон обнял меня так, как обнимал до этого – крепко и уверенно, хотя чувствовал, как сильно я дрожу от страха перед ним.

* * *

Мы вышли из школы на задний двор. Здесь было пусто и тихо, только переговаривались друг с другом кроны старых платанов. Вик заслонил собой дверной проём, и когда отошёл в сторону, я увидела недалеко от подъездной дорожки полицейскую машину.

Я невольно дёрнулась ближе к его плечу, но он только помахал в темноту рукой. Дэрил вышел из тачки, хлопнул дверью и выдохнул:

– Ну как всё прошло?

– Дело сделано, – спокойно сказал Вик.

Дэрил и Вик… заодно? Я расширила глаза, испуганно отступив назад, но Вик обнял меня за талию и прижал к груди, коснувшись губами лба. Руки у меня похолодели. Они всё ещё были в крови шерифа. Вряд ли Вик не заметил моего испуга.

– Не бойся, Лесли, всё о'кей, он в курсе дела. Хорошо сработал в спортзале, спасибо.

Дэрил понимающе кивнул и посмотрел на меня. Нехорошим был этот взгляд – оценивающий, пристальный, волчий взгляд копа округа Сагадахок, копа города Скарборо. А точно ли Вик может ему доверять?

– С ней-то что?

Я слушала его и его не узнавала. Где тот добряк Дэрил? Где простодушный братец Энтони? Вик не ответил, но бросил вскользь:

– Отвези Лесли домой, чтоб никто ничего не заметил.

– Хорошо. Тогда веди её в машину. Времени терять не будем, сам знаешь, дел ещё много.

Вик кивнул. Посмотрел в мои глаза, отвёл тёмную прядь со лба.

– Лесли…

Он хотел сказать мне ещё что-то, но промолчал. Промолчала и я.

Развернулась, прошла до полицейской машины и села в неё, прислонившись лбом к стеклу и чувствуя, как от усталости ломит ноги и спину. Я бежала сюда, чтобы спасти Вика, но вот он, стоит снаружи с руками в чужой крови. И выходило, что спасать нужно было других от него. Да кто бы знал.

Я зажмурила глаза, чувствуя, как мои щёки очень быстро стали совершенно мокрыми. Пересилив себя, я снова посмотрела в ночную мглу. Виктор Крейн там, под беззвёздным небом, сунул руки в карманы брюк. Он провожал меня долгим пристальным взглядом, пугающе знакомым, каким смотрел под своей маской, а затем расплылся из-за слёз, став туманным силуэтом.

– Поехали, – пробормотал Дэрил, сев за руль.

Я исчезала в тишине и зыбком тумане, и хотя кошмар в Скарборо, кажется, закончился, для нас с Виком всё только начиналось.

* * *

Дэрил Валорски служил в полиции Скарборо, штат Мэн, уже шестой год и понимал, что порой «служить и защищать» приходится, нарушая закон. Это только в кино сладко и гладко: ты коп, значит, до мозга костей честный и законопослушный поборник справедливости. Полиция, которая покрывала мздоимцев, и людей, крышующих местных бандитов, и тех, кто потихоньку торговал наркотой на заброшках и в ночных клубах, – вот эта полиция была большой частью его жизни, единственной значимой частью, и он знал, что Виктор Крейн был по-человечески прав, когда однажды твёрдо сказал: «Мы должны убить шерифа Палмера».

Дэрил согласился с ним не сразу. Сначала он подумал: Вик шутит – ну правда же, кто всерьёз обсуждает такое с полицейским? А может, он пьян? Глаза у него действительно блестели, но этого человека Дэрил знал всю жизнь: если Виктор и был пьян, так только решимостью, граничащей с безрассудством.

– Убить шерифа? – растерянно спросил Дэрил и рассмеялся, пригубив пива прямо из горлышка. Тёмное, как он любит. – Вик, с тобой всё о'кей?

– Лучше, чем ты думаешь, – сказал тот и холодно улыбнулся. – Я уже давно подумываю об этом. Ты только не пугайся, всё случится не так скоро. Я тут прикинул. Около года уйдёт на это.

Дэрил поперхнулся пивом и отставил бутылку в сторону.

– На что на «это»?

– На подготовку, – и Виктор перестал улыбаться. – Вот, гляди. Я тебе сейчас расскажу.

И он рассказал. Всё, от и до. Дэрил рассеянно крутил в пальцах пивную крышку, а сам слушал, притом очень внимательно, потому что знал Виктора Крейна уже чертовски давно и понимал: если тот говорит, что дело серьёзное, значит, дело серьёзное. Он такой, этот Виктор. Лет в двенадцать поспорил с мальчишками, что прыгнет с карьера в Себойс – и что думаете? Сиганул, конечно, прямо с большой высоты. Ребята смотрели на клубящееся вспененное кольцо, оставшееся от него на воде, как зачарованные, а потом отступили от обрыва. Все испугались. Никто бы не переплюнул в тот день сумасшедшего Крейна. Дэрил понял, что за это и за то, что Вик умел держать слово, он с ним и сдружился. И не то чтоб они были прямо лучшими друзьями. В гости с ночёвкой друг к другу не ходили, девчонок вместе не клеили. Но Дэрил мог ему довериться. Уж это он знал.

– Если ты не шутишь… – Дэрил запнулся. – То у тебя будут, во-первых, серьёзные неприятности. А во-вторых, ты себе всю жизнь покалечишь. И я не дам тебе этого сделать. Вик, я же коп.

Виктор помолчал. Закинув каблук ботинка на колено, он задумчиво покачивал носком, что-то прикидывая в уме, а затем спокойно сказал:

– Ты меня не сможешь остановить, – таким уверенным голосом, словно он был ураган Катрина, а не человек.

– В каком смысле? – оторопел Дэрил.

– В прямом, – пожал плечами Вик и глотнул содовой из банки. – Я не шучу. Если ты не со мной, то не будь против меня. Ты знаешь, я такое не спускаю.

– Ты не можешь сказать мне об этом вот просто так, – растерялся Дэрил.

Виктор расслабленно смотрел на закатное небо, цедил содовую, щурясь то ли от последних лучей солнца, то ли от того, что в напитке было слишком много лайма и лимона.

– Сказать – и потом велеть не вмешиваться, – прибавил Дэрил.

– Отчего же? Что, есть законы, препятствующие инстинкту самосохранения?

И Дэрил замолчал. Он многое помнил из детства с Виктором Крейном, не только хорошее. Иногда бывало и плохое. Да. Бывало и очень плохое… Он сглотнул и замялся.

– Ладно. Мы что-то припозднились, – сказал он и встал с кресла-качалки, стоявшей на террасе. – А я выхожу в ночную смену.

– Ну так что? – Дэрил внимательно посмотрел на Вика. – Увидимся в четверг, что ли?

В четверг Виктор замещал старого Джона Пэрриша в полицейском участке и убирался вместо него.

– Конечно.

Дэрил протянул ему руку, и Виктор, не замешкавшись ни на секунду, пожал. Но, когда тряхнул загорелую ладонь Дэрила в своей, по-индейски смуглой, то резко притянул его к себе и сказал так, что у Валорски заледенели внутренности:

– Это останется между нами.

В его глазах было средоточие холода. Дэрилу стало зябко, хотя он сидел в куртке. Зябко стало не из-за сменившегося ветра и не из-за осенней непогоды – нет. Он кивнул, и Виктор выпустил его из стальной хватки.

– Разумеется, – вот так ответил Дэрил.

Теперь он вспоминал это, постанывая от страшной боли. По ощущениям, ему снесли полчерепа железной кочергой, которой он обычно ворочал угли и дрова в камине. Дэрил дрожащей рукой коснулся затылка и ощутил прямо под пальцами в волосах вязко-мокрое нечто. Он посмотрел на руку и остолбенел, увидев, что она вся была в крови, стекавшей между пальцев – так её было много. Он умирал у себя в доме, вернее, в доме своей матери, вот только та уехала в Санфорд вместе с Энтони, его младшим братом. Дэрил на том настоял. Он знал, что в городе орудует убийца, которого он хорошо знает, потому что был его пособником.

Крик. Вакхтерон. Вакхтерон. Крик.

Один человек. Одно лицо.

В гостиной было темно, только с кухни на пол падал квадрат света, и всё. Дэрил лежал на животе возле хрустальной пыли и осколков стекла – того, что осталось от журнального столика. Ну ещё деревянные ножки и толстая рама. И он очень плохо помнил, что произошло дальше.

Да. Последнее, что отложилось в сознании, – как отвёз эту девчонку Клайд, Лесли, домой, а затем вернулся к себе, не разуваясь прошёл в гостиную и решил первым делом набрать номер телефона матери. Он должен был теперь убедиться в том, что с ней полный порядок, потому что она не отвечала ему по телефону, но писала сообщения. А он… он обязан был удостовериться, поскольку после этой ночи всё изменилось. Охоту Крик закончил, а значит, он теперь сможет заняться своим делом, раз сволочного Палмера больше нет в живых. Аллилуйя!

Но только Дэрил вошёл в дом, как ему вломили по затылку настолько сильно, что он опрокинулся лицом вниз на журнальный столик и разбил собой столешницу. И лицо, о боже! Лицо…

Дэрил со стоном коснулся израненных щёк и понял, что его веки, губы, шея и подбородок изрезаны осколками и стекло торчит наружу прямо из физиономии. Почему он не чувствует боли там, а только в затылке? Вот хороший вопрос.

– Бесполезно им звонить, – сказали за спиной у Дэрила. Он слепо обернулся и вытер рукавом глаза, на которые натекло порядочно крови. С рубашки посыпались осколки. – Никто бы всё равно не ответил. Опять.

Свет с кухни очерчивал высокий силуэт, и единственное, что едва можно было разглядеть в темноте гостиной и с ужасным-то зрением Дэрила, – это белое пятно вместо лица и чёрные провалы вместо глаз и рта. Дэрила пробрала дрожь.

– Виктор? – прошамкал он израненными губами.

Человек медленно двинулся вкруговую, не спуская с Дэрила Валорски глаз. Он всё ещё держал в руках кочергу: Дэрил попятился, но почти сразу наткнулся на диван и вынужден был остановиться. Голос у него дрожал, как и руки, но он снова позвал:

– Виктор Крейн?

– Виктора Крейна здесь нет, – тихо сказал голос из-под маски, покрытой свежими алыми и застарелыми цвета ржавчины полосками.

Дэрил знал, что это была кровь, и Виктор её наносил как раскрас. Он знал, потому что видел это своими глазами, когда тот убил детишек в доме Коксов.

«Не надо было соглашаться, не надо было помогать ему», – подумал Дэрил.

У шерифа Палмера и депьюти Стивенса, откровенно говоря, было много плохих и ужасных черт. Но много и хороших. Нельзя быть плохим копом и проворачивать такие дела, какими ворочали они, – как минимум они были изобретательны и подбирали к себе поближе преданных и не очень порядочных легавых. Они подчинялись высокому руководству, и их прикрывали те, кто руководил городом и заведовал его бюджетом, а также одному человеку, который фактически контролировал мэра. Когда Дэрил понял, что страшнее людей, чем эта компания, в Скарборо не найти, он понял также, что надо что-то делать, пока его не пришили и не заставили измараться по макушку в этом же дерьме. И, проще говоря, из двух зол он выбрал меньшее, а там, когда шерифа и его помощника больше не будет, кто знает – новому шерифу может понадобиться опытный депьюти. Дэрил Валорски пришёл прошлой зимой к Виктору Крейну в трейлер и сказал: «Я в деле». Он знал, что тот не шутил и не отказался от своих планов. Виктор был индейцем, он умел мстить. Это было у него в крови. И если уж он не завалит шерифа, то никто этого не сделает. Так подумал Дэрил. И подумал ещё, что его помощь будет кстати.

И вот теперь Вакхтерон – Виктор – размозжил ему череп железной кочергой.

– Вик, – рвано выдохнул Дэрил и приложил все усилия, чтобы ступнёй нащупать проход между диваном и останками несчастного столика. Вышло неуклюже, он едва не упал, но всё же не был теперь в ловушке между мебелью. – Какого чёрта? Что происходит?

Тот склонил набок голову. Будто пума на охоте, медленно пошёл на Дэрила, и тот пожалел, что ещё на входе в гостиную снял кобуру.

– Виктора здесь нет, – снова повторил он. Голос его был глухим, взгляд – непроницаемым. – Есть только Вакхтерон. Хочешь поговорить с ним, Дэрил Валорски, о своих грехах, больших и маленьких?

Он опустил руку, которую держал за спиной, и в ней Дэрил увидел нож. Большой охотничий нож, с чёрной рукояткой, с серебристым гладким лезвием. Дэрил сглотнул скопившуюся слюну и кровь. Он испугался. Вдруг Вик узнал, что он тоже замешан в этом? Вдруг узнал, что это он сознался шерифу в том, где пряталась Селия Вильялопес, после чего её и прижали, а потом убили? Да не может этого быть! Он сам предоставил Вику информацию в том свете, в каком ему было выгодно! И потом, будто у него был выбор!

– О чём ты? – прошелестел он. – О каких грехах, Вик? Мы с тобой были всё это время заодно. Я…

Тот раздражённо дёрнул головой, словно отгонял назойливую жирную муху или комара, звенящего у уха.

– …мы всё это провернули вместе, ты и я, – нервно продолжил Дэрил, прикидывая, сколько шагов было от дивана до высокого комода, где мать хранила всякие мелочи, свою пряжу – она любила вязать по вечерам – и старые журналы мод. Там-то и лежал его пистолет. – Вик. Вик, друг.

– Ты не находил странным, что твои мать и брат не выходят на связь уже очень давно? – задумчиво спросил Вакхтерон из-под маски.

– Я писал им. Они отвечали.

– Отвечать за них мог кто угодно, ты это знаешь, – ответил тот. – Возможно, они сами. Возможно, тот, из-за кого их больше нет.

Дэрил сглотнул вязкую слюну пополам с кровью. Вакхтерон пожал плечами.

– Твой брат кормит червей на болоте, мать – тоже. Ты полагал, что будешь работать на нового шерифа, который меня однажды и накроет? Поэтому отправил брату компромат на Лесли: бедная девочка контактировала с убийцей, но его не сдала. Думал шантажировать меня? – вкрадчиво спросил он и медленно снял с бедра томагавк. Дэрил смертельно побледнел. – Но эта тайна осталась в Санфорде. А тут Скарборо. Как думаешь, нужен на нашем болоте твой труп? М?

* * *

На календаре больше не осталось ноябрьских дней.

Декабрь начался с сенсации: Крик был пойман. Им оказался сотрудник полиции, Роберт Шац. Он устроил форменную резню в школе среди своих, заманив четырёх других копов и шерифа с сыном и его невестой в ловушку, а до этого не единожды был замечен в домогательствах до тех, кого арестовывал, возможно, по поводу и без, особенно тех, кто был в городе проездом. Коллеги отмечали: он часто мучил бездомных животных и вообще был со взрывным и нестабильным характером. Вот только почему-то прежде никто с жалобами на это не обращался.

Улики, отпечатки пальцев на найденном оружии – всё говорило, что это был он. Его тело нашли в доме Дэрила Валорски; судя по всему, между ними произошла жестокая борьба. Шац был застрелен из пистолета с глушителем с близкого расстояния, но перед этим он, очевидно, напал на Валорски и снёс ему полголовы. Валорски отчаянно сопротивлялся и героически погиб, избавив город от убийцы, который терроризировал Скарборо столько кошмарных дней. Когда в местных блогах показали лицо Роберта, я поразилась, насколько безумными были его глаза. Я знала, что у Крика абсолютно здоровый рассудок. Это пугало больше всего, как и понимание: он избавился от сообщника. Каким был предел его жестокости?

В ту роковую ночь мне удалось вернуться домой незамеченной и отмыть кровь с рук. Ложась в кровать, я мелко дрожала всем телом, чувствуя себя соучастницей в этих страшных убийствах. Что мне стоило сделать после всего того, что я узнала? Донести на Вика? Но кому, продажным властям продавшегося города? Так ли он был неправ в своей мести? Кусая губы, я следила за тем, как рассвет расцвечивает хмурое небо. Он перешёл черту бесчеловечности и мог бы оставить многих из этих людей в живых, однако тот мальчик, та несчастная девушка, эти люди, которых истязали перед смертью, и измученная пытками Адсила не давали мне покоя. Я встретила утро в страхе, что за мной придёт полиция и обман вскроется, но ничего не случилось, кроме разве что оповещения о неучебной неделе. Школу оцепили криминалисты, прибывшие из Бангора, дело дошло до крайней меры. Выгораживать его было больше некому: шериф мёртв.

Но время шло, и после страшной ночи моя жизнь, как ни странно, вернулась на круги своя, потому что я наконец перестала быть собой и превратилась в тихую и покорную, ни в чём не заинтересованную, но Очень Удобную Дочь и Очень Тихую Девушку. Постепенно Скарборо зализывал нанесённые ему раны; прошли панихиды по погибшим, а отчим Стива, мистер Мейхью, приняв временный пост шерифа по требованию управления Бангора, быстро организовал порядок в городе. Официально убийца был найден. Неофициально верхушка явно проводила собственное расследование, но на Виктора Крейна никто не думал – как он и планировал, явно полагали, что работали профи, нанятые теми, кто тоже зарился на местную землю и барыши, которые можно было за неё выручить. Я же перестала выходить из дома для встречи с друзьями и проводила больше времени с Хэлен. Стала идеальным ребёнком, что сказать: послушной, но малость неживой. Но будто это кого-то волновало.

Прошло чуть больше двух недель с той ночи, и с Виком мы больше не оставались наедине. Мне казалось, он покинул меня навсегда, и, может, это было к лучшему, потому что я не перестала его бояться.

Не приходил ко мне и Крик.

Восемнадцатого декабря я смотрела в окно на внутренний дворик. Снега выпало мало; злой, холодный ветер трепал гортензии мамы, укрытые специальной тканью, шелестел чёрными обнажёнными ветками деревьев. Я вспоминала, как Вик мёл листву тем утром, когда мы впервые разговорились по душам. Как мы с ним пили вместе кофе. Как разговаривали.

Смогу ли я относиться к нему, как прежде, после всего, что было? И я призналась себе честно. Нет, никогда.

В школе мы изредка пересекались, но он никогда не смотрел на меня и не подходил, будто чувствуя, что меня лучше оставить в покое. Он делал свою работу, я училась и старалась забыть его и Крика. Так мы и жили.

Двадцатого декабря в школе намечался рождественский бал. Двадцать пятого числа город отмечал католическое Рождество. Центральные улицы украсили гирляндами и еловыми ветками, и я вспомнила, что в школьном дворе Вик уже поставил высокую ель и нарядил её. Он же следил за стихийным мемориалом памяти, сложенным горожанами у ворот школы в честь погибших в ней: несли цветы, ленты и свечи, и порой мне хотелось нервно рассмеяться от понимания – настоящий убийца тщательно прибирает на этом месте, буквально – человек-невидимка для местных.

К предстоящему балу ученицы подбирали вечерние платья, а мы с Дафной были оппозиционерками: хотя она не помнила Бена, но чувствовала себя подавленной и согласилась пойти разве что с Джонни, тихим и печальным после случившегося с его семьей. Теперь они много времени проводили вместе и – я надеялась – нашли друг в друге утешение.

Меня на бал пригласил Стив. Сперва я отказала ему. Идти не хотелось вообще, но мама всё же настояла, и пришлось сдаться: я не хотела портить со Стивом отношения, учитывая, какой пост теперь занимал его отец. Мама была приятно удивлена, потому что в последнее время я охладела к Виктору Крейну и покорно согласилась с ним больше не встречаться.

– Когда тебе ещё будет восемнадцать! – мечтательно говорила она. – Моя мать была очень строгой и меня на танцы не пускала. Пользуйся случаем! И моей добротой.

Двадцатого декабря я просидела дома до самого вечера. Зарывшись в плед, смотрела «Шоколад» с Джонни Деппом и Жюльетт Бинош и покручивала в руке серебряного ловца снов, которого носила теперь не снимая. Настроение к танцам не располагало, но до прихода Стива я подкрутила волосы и прошлась по локонам морской солью, чтобы придать им структуры. Сделала лёгкий макияж. Веселиться не хотелось, хотелось уснуть и не просыпаться. Никогда больше.

Я надела облегающее серебристое платье до лодыжек, с открытыми плечами и длинными рукавами, с ниткой жемчуга, повисшей на косточках бёдер, будто пояс, и вынула из шкатулки серьги. Глядя на себя в зеркало, задрала рукав и провела пальцами по тонкому шраму над локтем. Он был как насечка, по которой я помнила вечеринку и наш танец. Это была ещё одна наша ночь с ним.

В дверь позвонили. Я равнодушно взглянула на туалетный столик, пытаясь найти там пару невидимок, когда услышала до боли знакомый голос. В тот миг всё во мне ожило, а сердцу в груди стало тесно.

– Миссис Клайд, – это был Вик.

Господи боже, он. И он совсем не заикался. Ни капельки.

– Извините, что беспокою: время позднее…

– Ничего, мистер Крейн. – Мамин голос был холоден. Обращалась она формально, словно между ними не было той жуткой сцены на школьном дворе, но, судя по отчуждённому тону, держала дистанцию. – Если это по поводу зимней чистки снега, я оплачу всё сразу после Рождества: надеюсь, он уже ляжет как следует…

– Я не по поводу работы.

Мама замолчала. Я вышла из комнаты и застыла у перил, не решаясь подойти ближе. От Вика я видела только длинную тень в нашей прихожей.

– Я бы хотел передать кое-что для Лесли.

– Что? – мама была в недоумении. Она помолчала. Потом спросила: – Что это?

Я прильнула к стене спиной и зажала рукой рот. Я слушала хрипловатый низкий голос, смотрела на тень и не знала, чего хочу. Оставить его. Или остаться с ним.

– Ну это цветы, – неуверенно произнёс Вик. Звучало по-идиотски. Он будто пояснял моей тупоголовой матери, что притащил букет. А что, впрямь притащил?

Господи, что же мне сделать? Спуститься к ним или нет?

– Что вы себе позволяете? – мама, наконец, отмерла. – Чего вы, чёрт дери, хотите?

В коридоре всё смолкло. Стало до одури больно, и я прислонила ладонь к гладкому шёлку своего нарядного платья, потому что чувствовала – вот-вот внутри меня всё же разорвётся сердце.

– Ничего не хочу, – едва слышно сказал Вик. – Миссис Клайд. Я просто принёс цветы. Цветы ей на праздник. Без притязаний…

– Она не хочет вас видеть!

– Простите. Я и не хотел ей показываться.

– Но цветы…

– Можете сказать, они от друга или от вас. Только говорите тише, пожалуйста.

– Я не возьму их.

– Прошу… миссис Клайд. Лесли дорога мне. Я хотел бы просто поздравить её. Ничего больше. Можете даже не говорить, что от меня.

– Она не может быть вам дорога!

– Но это так.

Мама заткнулась. Она оторопела, натурально – и я улыбнулась. Вик заставил её захлопнуть рот! Но ненадолго.

– Вы… Вы… Вы… – она вдохнула воздуха побольше, будто хотела закричать, но вопреки этому прошипела: – Даже не смейте, слышите, Крейн? Побойтесь бога. Она по сравнению с вами ещё ребёнок!

– Я понимаю, вы переживаете, но я её и пальцем не тронул, – сказал Вик.

Меня бросило в жар, когда вспомнилось всё, что он делал со мной, когда был в маске. А он тот ещё лжец.

– Это просто цветы к празднику, миссис Клайд, без намёков. Я своё место знаю, будьте уверены.

– Но я не уверена. – Она была удивительно тихой. Верно, боялась, что я услышу из комнаты, как они говорят, и спущусь. – Уходите отсюда, Крейн, вы пришли не вовремя.

– На сколько же я опоздал?

– На тринадцать лет.

Я услышала негромкий хруст. Гробовое молчание. А затем мама открыла дверь.

– Выметайтесь. Живо.

– Хорошо.

Он сказал это с такой спокойной угрозой в голосе, что я испугалась и шагнула на лестницу. И как дура замерла, потому что мама швырнула что-то за дверь, а после напористо толкнула Вика в плечо. Он был одет в тёмную вельветовую куртку и водолазку. Волосы убрал под шапку. Я давно не видела его так близко от себя. Мне показалось, он осунулся. Вик мельком увидел меня и остановился, но мама всё же вытолкнула его за дверь и захлопнула её перед самым его лицом.

– Я ударила этого мерзавца дверью! – она выглядела раздосадованной. Помолчав и пройдясь взад-вперёд, громко выругалась: – Чёрт! Лесли! Вот что случается, когда связываешься с такими людьми, как он. Теперь мы проблем не оберёмся. Он будет шастать сюда? Таскаться за тобой? Я скажу мистеру Мейхью, пусть знает, со мной шутки плохи!

Вдруг кто-то снова зазвонил в дверь. Мама, испытывая гнев, выдохнула, настроившись на второй раунд с Крейном, и решительно встала на пороге:

– Если я неясно выразилась… а, Стивен!

Лёгок на помине. Он удивлённо вскинул брови, не понимая, что происходит: скорее всего, с Виктором не встретился. Я равнодушно посмотрела на Стива. Сил в этот вечер не осталось совершенно никаких, но всё равно я спустилась в прихожую – деваться-то некуда. Туфли на каблуках мама заставила надеть вопреки мудрому желанию обуться удобнее. Ну всё равно же на машине поедем.

Натали Клайд с надеждой посмотрела на меня, и мне стало тошно. Молодец, Лесли, ты проигнорировала краснокожего маскота, дай пять, я нашла тебе партию получше. Сынок уважаемого человека, который работает на продажную верхушку, как тебе, Лесли? Будь паинькой, и мама будет тобой довольна. Вы, кажется, будете поступать в один колледж? Это очень кстати. Я накинула мешковатую куртку кофейного цвета из дублёной кожи, зарылась лицом в овчинный воротник. Хотелось плакать, но слёз уже не было.

Стив был в чёрном смокинге и белой рубашке. Волосы зачёсаны на пробор, в руке он держал букет в прозрачной коробочке: пионовидные кремовые розы с жёлтой ленточкой, похожие на пузырьки шампанского.

– Ух ты, – улыбнулся он мне, и улыбка была светлой и нежной. Мне стало неловко перед ним. Я-то веселиться не хотела. – Ты замечательно выглядишь! – Он протянул мне руку.

Я подождала, когда он повяжет рождественский букет мне на запястье. Мама сделала нашу фотографию на память: на ней Стив приобнял меня за талию, придвинувшись ближе. Наконец мы вышли из дома и направились к машине – хотела бы я разогнаться на ней прямо в стену, и дело с концом. Сбоку, близ фонаря, разгонявшего ночную тьму, я увидела ещё один букет – из трех гибких, тонких белых калл, собранных на серебряной ленте. Цветы при падении были надломлены, прозрачная коробка помялась. Я посмотрела в темноту и молча прижала к груди руку со своим букетом, стараясь принять факт того, что сегодня и, может быть, насовсем я буду с кем угодно, а может, и одна, но не с Виктором Крейном.

Глава шестая. Ветер перемен

В машине, пока мы ехали, царило гробовое молчание: мы буквально не знали, как завести разговор. Впрочем, я не особенно и пыталась, а Стив, изредка бросая на меня косые взгляды, так и не смог сказать ничего складнее пары ничего не значащих фраз. Он знал, что я предпочла ему, парню с большим будущим, Вика Крейна, уборщика из школы, и хотя теперь мы не встречались, но Стиву это не давало покоя.

На широком крыльце перед школой собрались практически все наши одноклассники. В спортивном зале накрыли два длинных стола с закусками типа канапе и тарталеток. Поверх скатертей стояли здоровенные серебристые чаши с пуншем, украшенные кусочками фруктов.

– Ну как тебе? – Стив неловко улыбнулся, придержав меня за талию. На входе фотограф сделал наш снимок для школьного альбома и одобрительно показал большой палец.

Сперва настроение было настолько тухлым, что в отместку захотелось продемонстрировать средний палец в ответ ему и сбежать вон. Но, по счастью, уже в зале взглядом я нашла Дафну, а рядом с ней был и Джонни. Ребята торчали у стены, держа одноразовые стаканчики с пуншем, и заметно оживились, увидев меня.

– Эй! Лесли! – Дафна махнула рукой, подзывая подойти. Я осторожно повернулась к Стиву:

– Я отойду, ты не против?

– Конечно! Я рядом, если что, – коротко сказал он.

Я подошла к Дафне и отметила, как хорошо она выглядит в своём атласном розовом платье с прозрачными рукавами из тафты. Другие школьники оживлённо переговаривались, кто-то не утерпел и направился на танцпол. Что Дафна, что Джонни были здесь настолько чужими и мрачными, что я лишь хмыкнула:

– Если вас держат в заложниках, ребята, моргните.

Джонни усмехнулся и старательно мне подмигнул. На нём были светлый смокинг и белая рубашка. Волосы он не стал зачёсывать назад, а потому они свисали соломенными прядями вдоль лица. Обнявшись со мной, он сказал:

– Не знаю, как вообще тут оказался. Всему виной вот эта девчонка, – и он с недовольным видом толкнул в бок широко улыбнувшуюся Дафну.

– Я просто предложила – эй, пошли вдвоём, тряхнём подростковым сколиозом. Кстати, Ли: ты со Стивом? Кто бы мог подумать.

Мы почти перестали видеться вне школы, хотя мама разрешала: просто у меня не было настроения с кем-то говорить.

– Да. Дурацкая была затея, – сказала я надтреснутым голосом.

Дафна цокнула языком.

– Иди сюда, детка…

Мы обнялись, тихонько покачиваясь из стороны в сторону. Дафна отлично меня понимала. Нам не нужны были слова. Джонни неловко спросил:

– Кому пунша? Я схожу налью.

– Да, – кивнула Дафна и протянула свой стакан, – будь добр.

Ого. Вот это ничего себе, общение на высоком уровне. Я покосилась на них: недели четыре назад они друг друга вообще не переваривали, но прямо сейчас что он, что она были почти паиньками.

– Я что-то пропустила, пока была в трауре? – вскинула я брови. – Вас покусали радиоактивные старушки из клуба аристократов-пенсионеров?

– Мы просто заключили временное перемирие, – скромно произнесла Дафна, поправив на юбке глубокую складку. На розовом атласе в самом деле любой залом был катастрофичен. – А ты куда пропала?

– Никуда. Да куда я пропаду.

Она знала, что мы с Виком больше не вместе. Думала, это всё из-за мамы. Ругала её почём зря. Я не разубеждала. Пусть. Правду всё равно сказать не смогу. Я окинула зал взглядом и сощурилась.

Меня одну всё здесь бесит? Эти платья. Этот чёртов пунш. Эти люди. Это место!

Место, где ещё месяц назад было жестоко убито столько народу, – а теперь здесь устроили танцы и украсили зал. Это сделал Вик? Конечно, он. Опять мысли у меня только о нём. Я не могла забыть ту ночь, когда пришли охотиться на него, а в итоге он уложил всех спать под землю. Даже имя его я произносила с комом в горле.

Притушили точечный свет, заиграла медленная музыка. Джонни кисло взглянул мне за спину, и я поняла: кто-то подошёл сзади, затем опустил руки на талию. По одному только прикосновению можно понять, кто это был: моё тело осталось к нему равнодушным. Я обернулась к Стиву и покачала головой.

– А я думал, мы потанцуем. – Он печально улыбнулся.

Он имел полное право на танец: он пригласил меня, а я не отказалась. И, как бы мне ни хотелось остаться в покое, как бы ни бесили этот чёртов праздник и этот прекрасный принц Стиви Мейхью, но сегодня лучше быть здесь, на балу, чем остаться с матерью дома и выслушивать очередной её бред.

Стив прервал мои мысли и повёл в центр зала. Прижал к себе, положил тёплую ладонь мне на лопатки. Я покосилась на Дафну и Джонни. Оба стояли у стены, с немым раздражением глядя на танцующих. Как же хотелось присоединиться к ним! Зачем мы только сюда приехали?! А я знаю зачем. Захотели отвлечься от всего, что происходит. Выкинуть хотя бы на время из головы всю эту хрень. Побыть нормальными ребятами с нормальными интересами и проблемами.

– Как тебе вечер? – умиротворённо спросил Стив. Его светлые волосы поблёскивали от геля для укладки. Я почувствовала свежий запах яблочного шампуня и горьковатый – одеколона и попыталась танцевать без задних мыслей, постаралась вернуть свою жизнь в нормальное русло. Чтобы только моя рука в его, и огоньки на периферии зрения, а ещё – музыка в ушах. Но всё оставляло меня безразличной. Я хотела бы забыть Вика Крейна. Вакхтерона…

…И почувствовать что-то к такому простому обычному парню, как Стив: как хорошо бы это было?

– Лесли? – позвал он и несмело улыбнулся. – Так ты не ответила.

– А? – я вынырнула из собственных мыслей.

– Как тебе вечер, говорю?

– Вечер? Ну нормально.

Я вспоминала ту вечеринку, когда Крик танцевал со мной под «Христианку», и его руки на своей талии, и мои – на его предплечьях. Это у нас, говорил он, такая игра. Теперь от игр этих осталась только непереносимая боль. Как он, этот жестокий зверь, мог оказаться Виком? Моим Виком?

– Нормально? – Стив усмехнулся. – Ужасное слово. Не люблю его.

– С чего бы?

– Нормально – значит никак. – Он поморщился. – Не хорошо и не плохо, так себе, ни то ни сё, в общем. К тому же норма у всех разная.

Как бы ему сказать, что настроение у меня как раз ни то ни сё? Вдруг в сумочке, повешенной за ремешок на сгиб локтя, завибрировал телефон – так ощутимо, что мы остановились.

– Извини, я отвечу.

Стив медленно кивнул, покосился на дисплей, но бесполезно – имя не высвечивалось. Номер незнакомый, явно городской. Я отошла в сторонку, минуя топчущиеся на месте пары, и прикрыла одно ухо ладонью, чтобы получше слышать собеседника.

– Алло?

Почему-то мне стало очень тревожно. На другом конце беспроводной линии сначала было тихо, затем со мной заговорила незнакомка:

– Центральная больница Скарборо. Добрый вечер.

– Добрый.

В ушах у меня зазвенело. Похолодели пальцы. Я крепко сжала их на корпусе телефона и сглотнула. За один долгий миг я представила столько возможных вариантов.

«Крик вернулся в мой дом и перерезал всю семью. Мама в тяжёлом состоянии, малышка Хэлен мертва.

А может, это звонят насчет Вика? Он был невнимателен, когда возвращался домой, и его сбила машина. Господи. Либо его всё же схватили копы… А может, он сам сдался им? – Но я тут же отбросила эту мысль. – Никто не стал бы звонить мне, случись что-то не то с Виктором Крейном, я ему никто, и я знала, что он никогда, никогда не позволит мне ввязаться в эту историю с убийствами…»

– Лесли Клайд?

– Это я.

– Ваша бабушка сейчас находится в палате. Прибыла к нам по «Скорой помощи», но состояние у неё тяжёлое. Она очень просила вас подъехать.

– Стоп-стоп-стоп, – я поморщилась.

Это что, какая-то шутка? Музыка играла теперь слишком громко, и мне пришлось совсем уйти из зала. Стив только развёл руками, когда я махнула ему – мол, скоро вернусь. Но почему-то в глубине души я понимала, что не приду сюда этим вечером. Я хлопнула дверью и поспешила отойти в сторону. Какая-то парочка целовалась у стены; две девушки в платьях в пол, шутливо переговариваясь, скрылись в женском туалете.

Я встала возле фонтанчика и с замершим сердцем продолжила, хотя горло уже стиснуло нехорошее предчувствие:

– Простите, вы, верно, ошиблись.

– Вряд ли. Миссис Аделаида Каллиген… она сказала, вы её внучка. Может, что-то напутала?

Я споткнулась и вовремя схватилась за холодный бортик фонтанчика.

– Нет-нет! Это моя бабушка, моя! – так вот оно что. – Господи, я просто не ожидала, что она…

Голос женщины, звучавший в мобильном телефоне, смягчился.

– Никто такого не ожидает. Но я советую вам поторопиться, чтобы успеть увидеться. – Стало очень тихо. Затем она добавила: – Мне очень жаль.

Теперь мне точно незачем было здесь оставаться. Я торопливо выбежала в коридор, цокая каблуками по наливному полу, и с ненавистью опустила взгляд на свои туфли. Ладно! Поеду в них. На короткий миг захотелось вернуться и попросить Стива, чтоб он отвёз меня в больницу. Потом в голове что-то щёлкнуло. Я нашла нужное приложение в телефоне и заказала такси. Пришлось поторопиться. Я успела только забежать в туалет и сбрызнуть лицо водой из-под крана, а ещё забрала куртку из специально организованного гардероба. Всё это время голову не покидала тревожная мысль: неужели для Аделаиды пришло то самое время?

То, что она указала меня в качестве родственницы, ничуть не удивило. Она вполне могла выкинуть такой фортель, всё во имя Вика и его личного счастья. Чёрт бы его побрал! А может, она действительно хотела поговорить со мной в последний раз. Я нервно кусала губы и ждала такси снаружи, хотя ноги леденели от холода.

Подъехал серый «Форд Фокус». Я села сзади, хлопнула дверью и поёжилась. Небо заволокло тяжёлыми белыми облаками, нависшими над ночным Скарборо. Царило безветрие, и казалось, всё замерло в тягостном ожидании чего-то недоброго. Скарборо был безмолвным и полуживым. На улицах редко попадались прохожие и другие машины. Такси свободно проезжало светофоры и перекрёстки. И я подумала, что Крик, волной смертей прокатившийся по городу, заставил его жителей попрятаться по норам. Все думали, что поймали его, но он никуда не делся с улиц. А главное – его не перестали бояться, хотя официальное объявление власти уже сделали.

Как нарочно, мы слишком быстро доехали до больницы. Я вышла из такси, едва не поскользнулась на тонкой корочке льда, стянувшей асфальт, и негромко шикнула:

– Вот дьявол! – и буркнула вдобавок: – Давай, Лесли, надень вот эти туфельки, всё равно ты поедешь на машине! Да пошло оно всё, если ещё раз куплюсь на эту хрень…

Я отлипла от двери «Форда» и посеменила ко входу в больницу через аллею. Идти было прилично. Днём здесь прогуливались пациенты, спешили в приёмное отделение медсёстры и доктора, приходили посетители. Сейчас аллея была пуста, только фонари освещали её достаточно ярко, чтобы можно было видеть каждый тенистый уголок. Я бросила взгляд вбок и заметила, что кто-то, сгорбившись, сидел на расположенном рядом с беседкой постаменте с мраморным шаром.

Этот силуэт был мне очень знаком.

По спине и рукам пробежали мурашки. Мне стало значительно холоднее. Чтобы успокоиться, я сделала несколько глубоких вдохов, и от морозного воздуха заболели лёгкие. Я не сделала больше ни шагу и крепко задумалась.

Кажется, Вик даже не смотрел на меня. Прикрыв лицо ладонями, согнулся и сжался, как человек, овеваемый ледяным ветром и попавший в бурю. Учитывая то, зачем он сюда приехал, так оно и было.

Я хотела пройти мимо, а ещё лучше – развернуться и уехать оттуда. Но не могла забыть стоящего на коленях Крика. Тогда он держал руки вдоль моих бёдер и с тёмным обожанием смотрел в лицо снизу вверх, задрав подбородок.

И я не могла не думать о том, как хорошо нам было вместе, когда он был просто Виктором Крейном. И вычеркнуть из памяти его глаза, улыбку, волосы, запах, прикосновения, и смех, и слова – их не могла забыть тоже. Помнила, как держала его голову на коленях, когда мы были счастливы на пляже и смотрели, как веселятся наши друзья. Помнила, как целовала его в больнице, когда он лежал под капельницей. До боли в груди мне хотелось, чтобы тот момент безграничного счастья обратился в закольцованную вечность. Пусть время остановится. Пусть я никогда не узнала бы личность убийцы под маской!

Лучше проживать постоянно один миг, но самый счастливый, чем всю жизнь, но бесконечно печальную.

Я переступила с ноги на ногу. Лёд снова тихо-тихо хрустнул под моими туфельками, но Вик хорошо это расслышал. Он резко отнял от лица руки и посмотрел на меня. В его глазах было очень много боли. Лицом он казался темнее и старше обычного. Поперёк лба прорезалась глубокая морщина.

Вик ничего мне не сказал. Только склонил голову чуть вбок, и в этом движении хищной птицы я узнала Крика… Вакхтерона.

– Почему ты здесь? – громко спросила я, обняв себя за талию и пряча холодные руки в широких рукавах куртки, отделанной белой овчиной.

Вик растворился в тени беседки в своей чёрной водолазке, чёрной куртке и такой же шапке. Абсолютно незаметный. Ничем не примечательный. Самый обычный человек из числа всех самых обычных людей. Мимо него можно пройти и даже не взглянуть. Что в нём такого особенного? Разве рост и стать, но он часто опускает плечи и прячется под форменной одеждой или недорогими старыми толстовками. На таких, как он, никто никогда не смотрит. Таких, как он, никто никогда не любит. Но я жадно смотрела в его смуглое усталое лицо. Изучала взглядом каждую черту. Несладко ему пришлось. Он осунулся, под запавшими глазами залегли тени, в них больше не было живого блеска. Только затравленное, остекленелое выражение всеми покинутого, растерянного, загнанного в угол человека.

– А ты п-почему?

И я стянула куртку на груди, болезненно прикрыв веки. Он снова заикается.

Почему я волнуюсь за него? Зачем продолжаю это делать? Дура, сама ищу себе проблемы! Забывать нельзя: он охотник, я – его жертва. Мне бы уйти от него, поторопиться к Аделаиде, раз приехала к ней. Столько времени Виктор Крейн преследовал меня, лгал и обманывал. Он меня пугал. Он меня влёк. Возможно, что добряком он только притворялся: настоящий Вик – это одержимый, озлобленный убийца, который стал вершителем чужих судеб.

Но мы оба знали, зачем здесь находимся. Я подошла чуть ближе, поджала губы:

– Нет, ты не понял. Я спросила, почему ты именно здесь, – и кивнула на постамент, – а не с Аделаидой.

У Вика было лицо как тот мрамор, у которого он сидел. Абсолютно непроницаемые черты, лишённые всякого движения и улыбки, теперь казались мне даже некрасивыми и слишком резкими, но определённо притягательными.

– Я не м-могу туда зайти, – сказал он. – Не могу, и всё.

Мне стало больно. Боль та была похожа на иглу, загнанную под ногти: медленная, мучительная пытка. Дрогнув, как от толчка, я зажмурилась и тут же открыла глаза, со вскипающими у ресниц слезами посмотрела на Вика. Он выглядел таким отчаявшимся.

Когда-то я точно так же стояла у больницы отца, не в состоянии сделать даже шаг. Мама с Хэлен ушли по дорожке к самым дверям и исчезли за ними, оставив меня снаружи. Их горе было слишком велико, и в нём они поддерживали друг друга. А я струсила. Так и не зашла проститься с отцом.

И вот теперь я смотрела на самого смелого и жестокого человека, какого знала в принципе, а от слёз мир вокруг горел. Виктор Крейн, убийца из Скарборо, мужчина, который будет гореть в аду из-за мести за Адсилу, боялся идти к ней, единственному близкому человеку, который прямо сейчас умирал. Он – тот, кто столько раз убивал, кто видел кровь и смерть, на чьей совести были чужие отнятые жизни, спасовал.

Так, может быть, я не так виновата и ничтожна перед отцом? Я имела право испытывать весь ужас и нежелание видеть его боль? Я могла не пойти к нему, умирающему, в палату и не ощущать долгие годы снедающей вины? А могла оказаться рядом, если бы кто-то просто помог перешагнуть себя.

Я медленно подошла к Вику и присела рядом с ним. Он едва заметно вздрогнул, но не отодвинулся. Я коснулась своим плечом – его. Это было наше первое прикосновение за целый месяц.

Стояла такая тишина, что ночь казалась противоестественно замершей. Будто бы природа готовилась к чему-то. Выжидала.

Я осторожно протянула к Вику пальцы, чувствуя странное тепло на кончиках. Подушечки уже покалывало, и я коснулась его рук, сложенных между колен. Он тут же посмотрел на меня. Каким убитым был его взгляд! Он не притворялся. Смотрел с таким страхом и горем, что захотелось отдёрнуть руку. Я этого не сделала. Только скользнула своими пальцами между его, а потом крепко их сжала.

Впервые за несколько недель я сделала глубокий вдох. И услышала рядом точно такой же.

– Я…

Он взволнованно замолчал. Другую руку я положила на его подбородок и заставила взглянуть себе в глаза, потому что хотела быть рядом в самый чёрный момент его жизни.

Когда умирает кто-то из наших близких, часть нас самих умирает вместе с ним.

– Иди ко мне, – шепнула я.

В Скарборо пришёл снегопад.

Вик послушно прижался ко мне и уронил голову на моё плечо. Я обняла его и положила ладонь на затылок, тихонько поглаживая короткую щетину на выбритой коже и подрагивая от холода. Я была одета так легко, что мигом заледенела, и совсем не удивилась, когда Вик молча сгрёб меня в ответные объятия и усадил себе на колено. Конечно, физически он был и будет всегда сильнее меня, но сейчас морально раздавлен.

Ничего. Это я поправлю. Все прежние переживания стоили теперь очень немного. Я была уверена, что не могу бросить его прямо сейчас. И более того, даже не собиралась этого делать. Как бы там ни было, он был моим близким и моим любимым, хотелось мне этого или нет.

– Я дурак, – его хриплый голос сорвался. Вик снова сглотнул, вдохнул воздуха поглубже и продолжил: – М-мне надо быть там… я должен б-быть с н-ней, пока она н-не…

Я крепче вжала его лицо себе в куртку и прильнула щекой к виску, поглаживая Вика по спине.

Пусть не договаривает, боже. От этого можно сойти с ума. Я знаю и чувствую его боль, как свою.

– Ты не должен.

Он выдохнул так резко, что широкая спина содрогнулась под моей ладонью.

– Я не сожалею о содеянном, но это – расплата… – глухо сказал он с таким чувством вины в голосе, что пришлось погрузиться в эту бездну вины вместе с ним, кружась и теряясь в липкой тьме. – За в-всё, что я сделал, должен заплатить сейчас.

Но не так же.

Не так.

Я крепче обняла Вика, прижавшись всем телом к его холодному и кажущемуся окаменевшим телу. Не знаю, сколько мы просидели вот так: вряд ли долго. Снег из облаков всё валил и валил – первый сильный снегопад в этом году, совсем не похожий на ту сухую морось, которая покрыла Скарборо, когда мы с Вакхтероном сидели на крыше моего дома. Снег летел серебряной пылью в свете фонаря прямо нам в лица, каплями оседал на одежде и на косе Вика. Печально и медленно он опадал хрустальными слезами, окутывая нас белёсой вуалью. Мы держались друг за друга, будто боялись в нём потеряться.

– Пойдём, – нежно сказала я и встала первой. Потом потянула Вика за руку и удивилась, что он тут же поднялся следом. – Мы будем там вместе, я тебя не отпущу. Обещаю.

Как бы я хотела услышать эти слова в своё время и почувствовать тепло, которое щитом оградит от сокрушительной боли. Вик устало моргнул и как неживой поплёлся за мной. Вместе мы ушли из побелевшей ночи, добрели до больницы. Я держалась за Вика, потому что было очень скользко.

– Ты готов? – спросила я у самых дверей.

Он взглянул на меня сверху вниз, затем посмотрел перед собой и кивнул.

Дежурный врач выдал нам халаты. Вик держался молодцом до последнего, даже отвечал на вопросы – его и медсестры, но, когда подошёл к двери в палату Аделаиды, как в пол врос.

Я потянула его вперёд. Он смотрел поверх моей головы на дверь, и, чёрт возьми, ни у кого и никогда я не видела таких испуганных глаз. Я обернулась к Вику. Мне было плевать, что здесь стоят медсестра и доктор: я обняла Шикобу под халатом за талию, сжала в пальцах водолазку и поцеловала в грудь поверх ткани, пытаясь отогреть своим теплом. Не уверена, что он это даже заметил. Но, кажется, ему стало малость легче.

– Иди за мной и не отставай, – ласково сказала я и первой открыла дверь.

Адсила была там.

Её уже подключили к капельнице, и на больничной койке она казалась такой маленькой и хрупкой – куда только подевались прежняя мягкость и полнота. Я посмотрела в её лицо, и почудилось, свет в палате шёл не от прикроватных ламп и спотов на потолке, а от неё самой. Он разгонял даже тени, пляшущие в коридоре злыми силуэтами. Добродушно, пусть и слабо, Адсила улыбнулась:

– Наконец-то вы здесь. Хорошо, что вместе. Я как раз хотела этого.

Взгляд у Вика заволокло влажной пеленой. На челюстях играли желваки. Одной рукой он держал мою ладонь, другую сжимал в кулак. Он очень старался совладать с собой, но так и не смог. Отвернувшись, провёл по лицу рукой и прикрыл глаза.

– Тихо. Тихо, – я мягко убрала его ладонь от лица и кое-как развернула стиснутый кулак. А потом снова переплела наши пальцы, просто чтобы он снова не сжал их. – Не переживай. Самое страшное было – зайти. Вик, я знаю. Знаю.

Впервые за столько времени я назвала его по имени вслух. Оно царапнуло язык, будто по нему ножом провели, оставляя тонкую зарубку, но от этого Вик слегка ожил и кивнул мне.

Мы присели на стулья близ Адсилы. Только сейчас я заметила, насколько бледна и измучена она была. Но глаза… были всё ещё живые, яркие и молодые.

– Я виню тебя, Вик… – вдруг медленно произнесла она, и я почувствовала, как он буквально обмяк на стуле.

– Тихо-тихо-тихо, – зашептала я, обняв его за спину.

– …за то, что так и не успела повидать внуков.

Чёрт, вот же! Шутит ещё! Вик хрипло вздохнул.

– Могли бы постараться и обрадовать бабушку приятной новостью насчёт свадьбы или хотя бы чего-то такого, но нет… – ворчливо продолжила она, насмешливо мне подмигнув.

– Ба, – горько сказал Вик. – Ты хочешь, чтобы м-меня прямо здесь инфаркт п-прихватил?

– Бабушка хочет, чтобы ты, уходя отсюда, прихватил эту милую девушку и больше никогда не отпускал.

Я горько рассмеялась. Скривила лицо, стараясь не заплакать, и всё же сделала это. Смех сквозь слёзы, вот глупости.

Вик мягко погладил меня по волосам. Тепло прижал к груди, и я положила на неё щёку. Так было легче выстоять против того, что нас ожидало.

– Моё сердце уже радуется, – выдохнула Аделаида. Мы оба поняли, как слаба она была и как старалась порадовать нас в последнюю встречу. Тусклая улыбка осветила коричневое лицо, изрезанное глубокими морщинами. – Гораздо неспокойнее я уходила бы, зная, что ты один. Теперь мне легче, сынок; правда, легче.

Что ей сказать? Что слишком много трудностей и препятствий встретилось на нашем пути, потому мы расстались, хотя я искренно хотела быть с ним? Что я боюсь его, Виктора Крейна, Вакхтерона, человека, который сломил и исцелил меня? Но Вик легонько погладил меня по плечу и коснулся губами виска. А потом уверенно сказал:

– Конечно, ба. Т-тебе не о чем в-волноваться. Всё будет хорошо.

А в глазах у него – такая тоска, что удавиться охота, и я поняла одно: он не хотел расстраивать её.

Аделаида медленно моргнула и покивала; затем, оживившись, попросила:

– Лесли, послушай-ка, милая. Исполни мою просьбу. Дома у меня есть чехол с платьем, ты сразу узнаешь, что это оно – я его бережно хранила. Хочу, чтобы в нём меня похоронили.

Я немедленно выпрямилась, но Аделаида махнула рукой:

– Не в чехле; в платье, конечно. Прости, всё шучу… Ну чего ты обомлела, дорогая, в этом нет ничего особенного. Все старики готовятся к таким вещам заранее, особенно в моём возрасте. Если просить Вика, он обязательно всё сделает через одно… кхм… место.

– Ба. Ну чего ты.

– Именно женщина из нашей семьи должна проводить другую женщину в последний путь. Я ей доверяю, – категорично сказала Адсила. – Она моя девочка. Так-то, дорогуша, не тебя я тут с таким нетерпением ждала: доверить тебе мой внешний вид на похоронах – всё равно что сыграть в русскую рулетку. Я всё ещё хочу запомниться людям достойно ушедшей, а не в бог весть каком старушечьем наряде…

И вот я тоже прослезилась, прижав ладони к лицу. Вик крепко обнял меня, так, что не хватало воздуха, но хватило тепла. Было смешно и больно одновременно. Она так пеклась о том, как будет выглядеть после смерти, словно на танцы хотела отправиться, – но не в этом ли великая сила духа, когда находишь в себе смелость так буднично и спокойно рассуждать о собственной кончине?

– А вы думали, – проворчала она, – что можно на меня абы какую ветошь накинуть?! Ну нет, там мой лучший наряд! Адсила У-Ву-Ни Каллиген всегда выглядела блестяще. И своим привычкам изменять не намерена. А, ещё, Вик! Если какой остолоп принесёт на похороны розы, без смущения закидывай его ко мне в могилу: у него нет чувства вкуса, а таким людям на земле точно не место.

Мы рассмеялись. У меня вышло жалко, потому что я всхлипнула. Мы знали, что Аделаида делает всё, чтобы минута прощания была не такой горькой, но с каждым её словом Вик всё крепче сжимал мою руку в своей. И наконец не выдержал, сказал:

– Бабушка. Позволь м-мне кое-что отдать тебе.

– Отдать? – Аделаида растерянно замолчала. – Что, Шикоба?

– Ну… – Вик замялся и сунул руку за пазуху, достав оттуда небольшой свёрток, перевязанный лентой, а затем передал его в подрагивающие старческие руки. Руки, покрытые пигментными пятнами, с крючковатыми пальцами… не самые красивые руки, в общем. Но Вик смотрел на них с такой любовью, что я поняла одно: он не притворялся все те дни, когда был просто Виктором Крейном. Он не всегда мне лгал.

А может, и когда был Криком, не лгал тоже, а показал своё самое настоящее лицо.

И Аделаида с детским нетерпением развязала ленточку. Сняла бумагу. Бросила её прямо на пол. А когда что-то внутри красочно перелилось, остановилась и, охнув, прижала ладонь ко рту.

Она подняла на руке широкое ожерелье из бисера и кости, широкое, многоцветное, похожее больше на богатый воротник, сплетённый из разноцветных камней. Оно было украшено крапчатыми бежевыми перьями понизу. Белый длинный бисер разбавлял обилие цветов. И Вик с гордостью улыбнулся:

– Это с-сплела очень м-молодая и очень талантливая девушка, бабуль. Ещё и сестра м-моей Лесли. Хэлен.

Не знаю, отчего я обмерла больше: что Хэлен могла создать эту красоту или от моей Лесли?! А потом вспомнила, как Вик заплатил за что-то Хэлен в аэропорту, в тот день, когда мы улетали в лагерь.

Старая чероки усталой рукой накинула ожерелье поверх своей груди и слабо заулыбалась, но совсем не так, как прежде. Это была растроганная улыбка, полная благодарности и нежности, и она протянула ладонь, коснувшись груди Вика:

– Спасибо тебе, сынок… такое у меня было, когда я была совсем ещё девочкой. Потом его мне порвали, так уж получилось, но…

Она положила другую ладонь на своё украшение, сжала губы, ставшие узкой полоской, и глаза её заблестели.

– Это тебе, н-на… – Вик сглотнул. Собрался с духом. Храбро продолжил: – На д-день рождения, ба. У тебя ведь скоро д-день рождения. Я думал подарить его тогда.

Аделаида крепче сжала узловатую руку на ожерелье и дрожащим голосом проговорила:

– Лесли…

Когда она взглянула на меня, я поняла, что настал момент нашего прощания.

– Прошу, оставь нас с Шикобой наедине. Не думаю, что тебе нужно здесь оставаться и видеть всё, что случится дальше. Лучше возьми ключи из тумбочки, вот они, в первом ящике, и съезди ко мне домой. Кто-то должен покормить мистера Мяукерса… прибраться в доме… и забрать оттуда мои вещи.

– Я всё сделаю, Аделаида, – у меня дрожал голос, но я прокашлялась и постаралась взять себя в руки. – Обещаю.

– Вот и умница.

В последний раз, прежде чем отпустить меня, Вик стиснул мои руки – обе в одной своей – и коснулся щеки. Я знала: он боялся, что это будет наше последнее прикосновение.

Я боялась того же.

– Иди, чикала, – кротко сказал он. И в глазах его появилось странное, бесконечно спокойное выражение. – Иди. Я напишу тебе, как всё случится.

– Да, – я кивнула и вдруг спохватилась: – Погоди. Ты даже не знаешь моего номера телефона. У меня он новый…

Я осмотрелась в поисках бумажки или салфетки, но Вик просто улыбнулся:

– Он у меня есть, Лесли. Не беспокойся.

По плечам и загривку пробежал холодок. Конечно, есть. Он наверняка не прекратил делать то, что делал, когда носил свою страшную маску: он всё знал про меня, он был в курсе каждого моего шага. Я кивнула. Потом открыла ящик тумбочки и среди коробочек с лекарствами и бумажными носовыми платками увидела ключи, украшенные брелоком в виде волчьей морды, вырезанной из дерева.

– Спасибо, дети мои, – сказала Аделаида, и голос её дрогнул. – Будь счастлива, Лесли. И присматривай за ним вместо меня. В племени, как и в семье, главная – именно женщина. А Вик… Вик бедовый.

Он усмехнулся, но она сердито хлопнула его рукой по колену:

– Что, будешь отрицать?! Травматолог в здешней больнице уже за руку с тобой здоровается!

Я смахнула слёзы со щёк и рассмеялась. В последний раз мы с Аделаидой медленно пожали друг другу руки. Я запомнила её такой: улыбающейся, с глазами, хрустальными от слёз – слёзы дрожали на редких коротких ресницах, но скатиться не могли. Вик был рядом, ещё больше похожий на индейца, чем всегда, будто каждая его чёрточка обострилась, а взгляд стал глубже. Резче. Острее.

Я подошла к двери и коснулась ручки. Помедлила, прежде чем открыть. Казалось, из этой палаты я выйду в совсем другой мир, более тусклый и менее волшебный мир без Аделаиды Адсилы Каллиген. За такое короткое время я перевидала столько смертей, но эта оказалась мне не по плечу. Напоследок украдкой обернулась к ней и Вику, и сердце дрогнуло: они уже не смотрели мне вслед. Вик положил ладонь на лоб Аделаиды, а она коснулась его щеки. Они любовались друг другом, понимая, что прощаются навсегда.

И они улыбались.

Больница отобрала у меня так много, что я поспешила убраться отсюда как можно скорее. Вызвала такси и поехала к школе, потому что мне невыносимо было быть одной этой ночью. И я знала, кого заберу с ненужного праздника в старый индейский дом у озера.

* * *

– Какое здесь захолустье, – выдохнула Дафна. Озираясь по сторонам, она с беспокойством стянула на груди отвороты изящного кремового пальто. – Это… так и должно быть?

– Конечно, должно, это земля резервации, – откликнулся Джонни и недовольно покосился на меня. – Что, не открывается?

– Божмой, заглохни, Джон. Я стараюсь.

– Старайся лучше! Здесь холодно.

С ключами у меня всегда были не самые хорошие отношения. Я надула щёки, поднатужилась, попыталась провернуть ключ в скважине… проклятье, никак!

– Да чтоб его! – я пнула дверь носком туфельки и ойкнула от боли. Джонни вздохнул, поманил меня и отобрал ключ.

– Готов поспорить, просто у тебя руки не из того места растут. – Он усмехнулся, блеснув зелёными озорными глазами. Я хотела было возмутиться, но Джонни и впрямь открыл дверь секунд через тридцать, скептически поглядев на меня. Дафна улыбнулась и первой вошла в дом, подставив Джонни раскрытую ладонь. Он хлопнул по ней и вошёл следом.

Я тревожным взглядом окинула деревья, обступившие дом Аделаиды. Медленно падал снег, оседая белыми мухами на террасе и дорожках. Всё вокруг было таким тихим, что мне сделалось не по себе. Я торопливо зашла следом за ребятами в дом и закрыла дверь на железную задвижку.

– Внутри так же бедно, как и снаружи, – подытожила Дафна, вздохнув, с печальным видом. – Жаль, что Аделаида прожила последние годы в такой нищете. Она очень милая старушка…

– Аделаида не милая, – вдруг возразил Джонни, – скорее крутая. В каком месте она милая, серьёзно?! С таким-то командирским голосом? А ты видела её украшения? И шляпу? И потом, боюсь, Дафни, она жила в такой обстановке не только последнее время, а всегда.

– Не называй меня Дафни.

Мы неловко смолкли и разбрелись по сторонам, рассматривая самые разные предметы обихода, которые для Аделаиды были простыми и привычными, а для нас многое могли рассказать о хозяйке. Я провела ладонью по буфету со стеклянными дверцами, где были сложены в стопку тарелки, молочник, чайник и ещё одна посудина непонятного для меня назначения, похожая на турку. А ещё на стенах висели фотографии в простеньких рамках. Старинные – нескольких индейцев в национальных костюмах, двое стояли с ружьями. Ещё на одной фотографии – красивая индейская девушка и молодой мужчина, чем-то похожий на Вика. Он обнимал её за плечи и целовал в макушку. Затем – Адсила верхом на лошади…

Я опустила глаза на руку: пыли не было. Похоже, Вик регулярно навещал бабушку и прибирался у неё. Здесь было бедно, но чисто: дощатый пол, выстиранные занавески, свежее постельное бельё. И к горлу подступил комок. Внутри всё разрывалось на части. Как может быть, чтобы Вик, такой добродушный, такой ответственный, любящий и понимающий, был жестоким убийцей, который повергал меня то в ужас, то в трепет?

Дафна открыла платяной шкаф и, порывшись в нём, сняла с вешалки чехол:

– Думаю, это оно.

– Сейчас проверим, – невозмутимо сказал Джонни и бросил чехол на кровать, застеленную клетчатым одеялом.

Вжикнула молния, две пары рук достали с вешалки замшевое бежевое платье в пол, расшитое на груди и талии кожаными шнурками, перьями, разноцветными бисером и маленькими раковинами-ципреями, которые ещё, как я знала, называли каури. Там же мы нашли сложенный красный плед и пару замшевых расшитых мокасин.

– Какое красивое, – восторженно сказала Дафна, осторожно коснувшись подола. – Это же всё ручная работа.

– Кошмар, – покачал головой Джонни, разглядывая бисер на рукавах. – И не влом ей было заморачиваться с собственным погребальным нарядом. Ей-богу, если я откинусь, вот вам крест – сожгите меня в чём есть, а если помру голым, не парьтесь, засуньте в плавательные шорты – и в печку.

– Фу, Джонни, – с укором поглядела на него Дафна. – Я думала, трусов вполне хватит.

Мы рассмеялись, так легко, просто и беззаботно, что впервые за этот чёртов вечер я почувствовала себя хорошо. Ребята знали, что случилось с Аделаидой. Знали, зачем мы здесь… и всё равно каждая их улыбка возрождала во мне надежду, что однажды всё придёт в норму, а эта ночь закончится, как дурной сон.

Откуда мне было знать, что ей суждено стать кошмаром?

Кошмар начался около двух часов. Спать мы не собирались. Открыли консервы с кормом для мистера Мяукерса: чёрный кот бродил невесть где, очевидно, не будучи домоседом, и мы с Дафной лениво развалились на крохотном диванчике Аделаиды. Джонни обмяк в кресле и читал какую-то старую газету, взятую со стола, как вдруг Дафна задумчиво сказала:

– Если честно, не думала, что Рождество меня ожидает именно такое. Странное. У меня всё время такое чувство, будто я что-то забыла, и это не даёт мне покоя.

Я покосилась на неё, задумчиво закусив губу.

– Да, – кивнул Джонни, отвернувшись от газеты. – Не думал, что буду жить со Стиви в одном доме.

– Скажи спасибо, что его родители взяли тебя на попечение, – вздохнула Дафна. – Иначе… как обычно поступают с подростками, потерявшими семью?

– Отдают в опеку? Но мне-то уже восемнадцать, просто в отцовском доме копы что-то ищут. А так – после Рождества перееду к себе, – пожал плечами Джонни. – Повезло, на самом деле, что у отчима Стива есть связи в местном филиале. Дело обстряпали за неделю, так что теперь я просто живу у них. А по правде…

Он поднял глаза, прищурился, не глядя ни на кого конкретно, и в них я увидела столько боли, скрываемой всё это время, что тихо сглотнула и, усевшись босиком на диван, поджала под себя ноги.

– Каково это – потерять всех? – тихо спросила Дафна.

– Страшно, – сказал Джонни. – Мне иногда кажется, я сошёл с ума и всё выдумал. Потом смотрю на семейное фото. И понимаю: всё было, и они были.

Снег всё падал за окном, заботливо укрывая землю, как любовник, накидывающий на плечи любимой покрывало. Ночь была тихой и будила самые глубокие и самые болезненные воспоминания. Старый дом откликался нам своей болью: он был похож на молчаливого собеседника, готового выслушать. И я ощутила разрастающуюся в груди дыру, когда услышала, как Джонни прибавил:

– Больно это – остаться одному. Очень.

Он помолчал. Пожал плечами, скривил рот, будто хотел и вместе с тем не мог плакать. Посмотрел на носки своих ботинок.

– Наверное, вы думаете, раз мой отец – доказанная сволочь, то и смерть его я легко перенесу. Или брат… – он поморщился. – Из той же породы, что папаша. И мне вроде как должно стать легче. Да, вы правы, они моих переживаний не стоят. Про них такое начали писать в газетах, что у меня волосы на голове шевелятся. Я не знаю, слухи это или правда. Но переживаю. Я помню, хорошего с ними было мало, но всё равно… было. Понимаете?

– Понимаем, – сказала я и вспомнила лицо Эрика Палмера, умиравшего с простреленной шеей.

– Тот ублюдок всё равно никого не пощадил бы, – с сочувствием произнесла Дафна, – так что ты не виноват. Ты просто лишился своих близких, какими бы они ни были, вот и всё.

Вдруг она поднялась решительно с дивана и подошла к буфету. Порывшись в нём, достала три зазвеневших пыльных бокала:

– Ну-ка держи.

Она вручила Джонни один, а мне сразу два других, и вернулась к буфету. Потом щёлкнула языком и начала шарить по полкам.

– Что ты ищешь? – нахмурился Джонни.

– Тихо! Спугнёшь! – цыкнула на него Дафна, отводя белые кудри назад. Она наклонилась к маленькому холодильнику и с радостным возгласом подняла в вытянутой руке бутылку шампанского. – Глядите, что я нашла!

Она передала её в руки Джонни – такую же пыльную, как и бокалы, и тот выпучил глаза, вчитываясь в этикетку:

– Какого оно года?.. Да я ещё в начальной школе сопли вытирал!

– Давайте выпьем, – сказала Дафна и прервала мой невысказанный протест одним взмахом руки. Я только рот открыла, а она уже заявила: – Не выражайся. Нам это нужно. Сначала чёртов бал. Потом ты приезжаешь на такси и везёшь нас сюда. Адсила умирает в больнице… а мы едем кормить её кота и искать погребальный индейский наряд. Кто-нибудь может объяснить мне, почему всё это звучит как сумасшествие?

Я пожала плечами и хотела было сказать, что идея с выпивкой тоже из разряда «ну такое», как вдруг Дафна прошлась по больной мозоли с лёгкостью слона, совсем того не замечая:

– И вы с Виком совсем перестали общаться. То так смотрели друг на друга, что я думала – вау, вот есть же реальная любовь между людьми! То теперь словно чужие. Что вообще происходит в последнее время со всеми нами?

Я спокойно пожала плечами, перебирая ткань платья в пальцах.

– Да ничего особенного не случилось, просто моя мама против наших встреч, – сказала я чистую правду. Вернее, её часть. – И нет ничего хуже, чем постоянно капать мне на мозги. Мы пока решили…

…ну же, солги.

– …сделать паузу. Разобраться в себе. Подождать хотя бы немного, пока всё замнётся. А может, мы и вовсе разбежимся, ведь мне ещё поступать в колледж, а Вик останется здесь. Наши пути просто разойдутся. Так бывает.

Не могу же я сказать Дафне правду – что Вик и есть тот безжалостный маньяк, что наводил на город ужас. Не могу признаться, что много раз, пока он резал, кроил и убивал, я была бессильна сделать хоть что-то. Часть меня хотела видеть Крика снова и снова. Часть – куда большая – разумно боялась. Но теперь, когда всё оказалось так очевидно, я поняла, почему он так притягивал меня. И почему меня так притягивал Виктор. Быть может, я изначально чувствовала в нём ту бешеную, глубокую энергию, что была в Крике? А может, любила и самого Крика – Вакхтерона – потому что в нём было несокрушимое спокойствие моего любимого Виктора Крейна?

Джонни снял чёрно-золотую фольгу, взялся за пробку. Потихоньку, чтобы газ не вытолкнул вино из бутылки, вытащил её и чуть хлопнул, отчего из горлышка тонкой струйкой показался слабый дымок.

Золотистое шампанское пролилось в бокалы. По стеклянным стенкам побежала шапочка из пены, а потом растаяла пузырьками. Шампанское холодило пальцы, я прислушалась к алкогольному духу. Джонни поднял свой бокал, удобно сел в кресле и сказал:

– За Аделаиду. За маму… – он помолчал с секунду и тихо добавил: – И за всех нас.

– За нас, – у Дафны голос подрагивал. – Пусть всё теперь будет только хорошо.

– Да, – поддержала я.

Джонни сделал глоток и тут сплюнул обратно в бокал:

– Уф, Боже… что за пойло?! Мерзкое какое!

Дафна тоже отпила – и тоже сплюнула. Она вытерла губы тыльной стороной ладони:

– Понятно, чего она его не пила.

– Противное? – улыбнулась я, и Дафна скорчила рожицу.

– Омерзительное! – сказал Джонни с готовностью и встал с кресла. – Пойду-ка я лучше чайник поставлю…

И в этот самый момент зазвонил мой телефон.

Я похлопала по карманам куртки, но в них его не было. Тогда Дафна махнула рукой: он лежал на полке буфета, куда я его положила и благополучно позабыла. Я подошла к нему и помедлила. На экране высветился незнакомый номер телефона.

С мгновение я сомневалась, стоит ли отвечать, но всё же под вопросительные взгляды Дафны и Джонни ответила.

Сначала была тишина. А потом его голос прозвучал так отчаянно, что я прижала ладонь к дрогнувшим губам:

– Лесли.

Невозможно обмануться, это Вик. Он был просто убитым. И мне сейчас больше всего на свете хотелось быть с ним рядом и обнять.

Увы, это невозможно.

– Вик? – голос у меня сел. – Она…

– Минут десять назад, – подтвердил он. – Да. Её не стало.

Мы одновременно замолчали, слушая дыхание друг друга, и я нашла в себе силы медленно сказать:

– Соболезную.

Ребята встрепенулись, подняв на меня глаза, и всё поняли. Они поникли. Мы все это чувствовали: смерть снова была здесь и забрала одного из нас.

Вик негромко прокашлялся, сказал всё таким же бесцветным голосом:

– Прости, Лесли. Я, верно, тебя разбудил. Хотел просто…

…не быть один в такую минуту?

– …сообщить, что это случилось. Спасибо за твою поддержку там, в больнице.

Он режет по живому, боже. Мне больно почти физически.

– Доброй ночи.

Его бормотание я прервала своим вскриком, неприлично громким для телефонного разговора:

– Погоди!

Вик замолчал, а я подхватила куртку, накинула её на плечи и выбежала на террасу, хлопнув дверью. Затем выдохнула пар изо рта. Холодный воздух меня немного отрезвил, и я быстро спросила:

– Не хочешь… немного поговорить со мной?

Снег густо кружил в воздухе. Я запахнула куртку на груди и обняла себя за талию, прислонившись к стене дома.

– Хочу, – отчаянно сказал Вик. – Очень.

Продолжать разговор было неловко, но я опустила глаза вниз, собираясь с мыслями, и всё же спросила:

– Как ты?..

– Неважно. П-плохо. Тяжело.

Он помолчал, и всё вокруг было даже за мили друг от друга протравлено его тихим горем.

– Не могу поверить, что её нет. Я держал её за руку меньше получаса назад. А теперь мы больше никогда не увидимся. Мне плохо.

– Ох, Вик…

Он замолчал, я замолчала тоже. Мы друг друга очень хорошо поняли. То, что я узнала от него, – не обязательно разговаривать, чтобы говорить. Такая вот странная индейская штука.

– Ты сейчас в больнице? – я прошлась по террасе, всматриваясь в темноту.

– Уже нет. Я больше не могу там оставаться.

Я замялась, сжала и разжала кулак.

– Ты знаешь, – решилась наконец сказать, ну надо же! – Мы с Джонни и Дафной сейчас в доме Аделаиды. Если ты хочешь увидеться…

Его дыхание стало почти бесшумным.

– Хочу.

На секунду показалось, что из тёмного пролеска за мной кто-то наблюдает. Вдруг из темноты я услышала тихий окрик Вика. А затем увидела его.

Он шёл между деревьями прямо ко мне и остановился футах в ста.

Я моргнула, не понимая, как он мог так быстро оказаться возле меня. Может, снова играет в свои нехорошие игры? Может, он уже был возле дома Аделаиды?

– Эй, Вик?

– Лес… чт… стр… ост…

Его голос прерывался. Но тот, что звучал так близко, из пролеска, был знакомым до рези в груди. До нехватки кислорода. Он был таким настоящим, что я опустила руку с телефоном и всмотрелась в силуэт. Нет сомнений. Это и правда Вик. Меня накрыло странным чувством дереализации, и я непонимающе качнула головой. А может, мне этот звонок почудился? Вик остановился в тени деревьев и медленно поманил к себе. Мне страшно захотелось последовать за ним куда угодно.

– Лесли? – ровно позвал он и ушёл за колючую поросль тёрна. Мне показалось, на его лице была белая маска Вакхтерона. Но он обернулся, и я поняла, что ошиблась. Маски не было: просто он поразительно бледен.

– Вик! Подожди!

Но он не ждал, а двигался обратно в пролесок.

– Вик!

Я спустилась за ним, неловко ступая в неудобных туфлях по лестнице, чёрт бы их побрал, и побрела по свежевыпавшему снегу. Вик неторопливо шёл впереди меня. Вскоре он становился и снова болезненно-ласково, почти умоляюще позвал:

– Лесли.

Неясная тревога сомкнула ладонь на моём горле. Я не понимала, зачем иду за ним – ведь мы разговаривали по телефону, он не мог оказаться так быстро близ домика Адсилы – но что-то внутри меня (Внутри? Или это переговаривался зимний лес?) шептало, что я должна. Кем бы оно ни было, но оно притягивало меня. Я просто не могла стоять на месте. Заледеневшие ноги шли сами, а дом – дом оставался позади и очень скоро скрылся за вётлами, покрытыми снегом и инеем. Остановиться было невозможно, и я шла, словно повинуясь волшебной дудочке факира.

– Вик, постой!

На секунду я потеряла из виду его широкую спину, удалявшуюся между деревьями, и встала на месте, тревожно глядя по сторонам. Я отошла на приличное расстояние от дома, так, что свет из окон едва виднелся в пролеске.

А потом меня позвал кто-то другой.

– Лесли? Лесли!

Звала Адсила.

Сперва я подумала, что свихнулась. Сошла с ума. Ошиблась! Мне это почудилось и привиделось! Но она позвала снова сухим уверенным голосом:

– Лесли, сюда.

Меня охватила неясная дрожь, но я пошла как сомнамбула; только в голове лениво ворочались мысли: «Адсила же умерла? Ну да. Всё верно. Как же она может звать тебя, мёртвая?.. Почём мне знать. Почём знать…» Тело мне не принадлежало, мысли были покрыты морочным туманом. Вдруг под каблуком щёлкнула сухая кочка. Я оступилась и упала в снег на колено, чудом не выронив телефон.

Тотчас я услышала из него громкий голос Вика и растерянно приложила мобильный телефон к уху:

– Лесли! Почему ты молчишь?! С тобой всё в порядке?! Лесли!

Я хотела ему ответить, но сбоку, между сосен, скользнула высокая длинная тень. Это была мужская тень, и мужчина тот обходил меня кругом.

– Лесли… – шепнул он, и несколько других голосов со всех сторон – тоже. – Лесли. Лесли. Лесли Клайд. Иди за мной…

В его зове было столько силы, что я не могла ослушаться. Встала с колена, забыв отряхнуть от снега платье, и равнодушно проследила за силуэтом, напоминавшим крепкую фигуру Вика, глазами. Но другой Вик, Вик-из-телефона, настоящий, тревожно воскликнул:

– Кто там с тобой?!

Рука моя потянулась к груди. Я нащупала тонкую серебряную цепочку, внезапно трезвея умом… и вздрогнула, стиснув ловец снов Адсилы.

Странное наваждение сошло, как если бы снег стаял у очага. Я заозиралась, не до конца понимая, зачем и за кем шла сюда, всё дальше и дальше от дома. Ребята меня, должно быть, обыскались. А голос из чащи манил и звал всё дальше и дальше. Но теперь совсем не казался мне похожим на голос Вика.

Он как имитатор. Более холодный, неживой, со странными низкими, вибрирующими нотами.

Высокая тень снова мелькнула сбоку, шагах в десяти от меня, и я попятилась, выпалив в телефон:

– Вик, я зашла в лес возле дома Адсилы. Здесь что-то есть.

Что-то? Почему не кто-то? Зачем я так сказала? Зачем себя пугаю?!

– Лесли, – Вик посерьёзнел, – скорее иди обратно. Я бегу к тебе.

Я нервно прикинула, сколько времени ему понадобится, но мысли прервал треск веток и сучьев. Нарочитый, громкий. Будто тот, кто прежде двигался бесшумно, словно призрак, решил наконец показаться мне.

– Вик… – прошелестела я, вглядываясь в темноту и замирая перед ней. – Послушай… то, что здесь прячется, заманило меня. И это странно, но…

С земли, из снега, будто по волшебству, во тьме поднялась и восстала белая маска Крика. Выступили его плечи, его руки, его торс. Вылепились из мглы. Он смотрел на меня пылающими глазницами. Мой разум затуманило странным мороком: мне хотелось подойти к нему и вместе с тем – сбежать.

– Но вот же ты. Стоишь прямо передо мной, – шепнула я. – Здесь. В лесу Пискатаки.

В телефоне установилась гнетущая тишина. А Вик напротив встал на изготовку. Под безрукавкой налились мускулы. Он словно знал, что я действительно могу рвануть отсюда прочь, и приготовился ловить меня.

– Лесли, я сейчас на пляже! Уходи оттуда. Уходи немедленно!

Кожа покрылась мурашками. В ушах зазвенело от страха. Адреналин вскипел в крови. Я до этого была как под ледокаином и ничего не чувствовала, а теперь мне снова стало холодно – холодно и очень жутко. Другой Крик, или тот, кто им притворялся, медленно провёл большим пальцем по горлу, будто собрался мне его перерезать. И в тот миг Виктор Крейн рявкнул в телефоне, отчего я вздрогнула и шагнула назад:

– Беги оттуда, чикала!

Справа и слева тоже были голоса. И тени. Много теней между деревьями. Они бродили по сугробам, скрипели снегом. Нечеловечески быстрые, они специально показывались мне лишь ненамного – и я чувствовала, как они наслаждались моим страхом.

– Она уже здесь, здесь, – шептала Джесс.

О Господи.

– С нами, – довольно сказала Хэлен. Господи боже, что происходит?!

Задыхаясь от страха, я пятилась, пятилась и пятилась, не спуская глаз с шепчущих силуэтов.

– Не уходи. – Это Бен.

– Останься.

Это был шериф Палмер. У меня замерло дыхание… и вдруг я попала ногой в петлю, спрятанную под листьями. Резко дёрнуло вверх. Я подлетела в воздух и больно ударилась о землю плечом, а после начала барахтаться и отчаянно кричать, повиснув вниз головой.

Телефон выпал из руки в сугроб. Я только и слышала далёкий голос Вика, но не могла разобрать, что он кричал, а затем связь прервалась и я осталась совсем одна.

Верёвка больно пережала лодыжку. Я трепыхалась как рыба на крючке, пытаясь подтянуться – конечно, это было нереально. Для этого я слишком хилая, и потом: допустим, выйдет, но чем перерезать верёвку?

Шёпот не стих, не смолк. Он нарастал и отступал вокруг меня, накатывая, как волны.

– Он идёт, идёт, идёт… – шептались они.

– Он идёт… он уже здесь…

– Поздно бежать, поздно.

– Прятаться негде. Мистер Буги везде тебя найдёт.

– Он всегда находит тех, кого должен наказать.

– Ты была хорошей девочкой, Лесли Клайд? Послушной девочкой?

Белёсый туман медленно накрывал лес, ковром наползал на стволы деревьев, превращал их в призраков. В нём мои слабые крики гасли. Я дёргалась в надежде чудом выбраться из этой ловушки, хотя это бесполезно: поймана, болтаюсь вверх тормашками и жду своей участи.

– Он спрячет тебя так, что никто не отыщет.

– А ты веришь в Бугимэна?[12]

Кровь прилила к голове, дышать стало невозможно. Тошнота и карусель перед глазами – вот что ухудшало восприятие мира, кроме панического ужаса и тумана, густо покрывавшего лес, но в глазах был один лишь жуткий незнакомец, который выступил из морозной мглы: человек огромного роста. Человек с глазами, которые источали яркий свет. Его ботинки оставляли глубокие отпечатки в снегу. Голова словно пылала белым пламенем… Он потянул за цепь, которая свисала с его шеи на грудь, и она тяжело зазвенела в его ладони. На широком загорелом лице сытого хищника появилась плотоядная улыбка. Бугимэн со свистом раскрутил цепь, и я зажмурилась в ожидании, что она вот-вот по мне ударит. Это не элегантный нож, оставляющий страшные, но гладкие раны. Это грубое, страшное оружие под стать своему хозяину.

– Нет!

Кто-то закричал, и убийца посмотрел вбок. А потом на него отчаянно прыгнули, повалили в снег, оттолкнули от меня – кто-то, кто взмахнул лезвием ножа, перекрученного в ладони. Я слабо приоткрыла глаза. В тумане был Вик.

Он бросился на того, о ком тени шептали – мистер Буги. Сделал подсечку, но враг не упал: он был слишком могуч. Мистер Буги схватил его за плечо: Вик ловко вывернулся, полоснул лезвием по его руке – и тот разжал пальцы, а затем напал сбоку, собираясь вонзить нож здоровяку под ребро. Но Мистер Буги был не только силён. Он с лёгкостью отбил нож и схватил Вика за запястье. Снег под ногами обоих поднимался лёгким белым облаком. Изо рта Вика вырывался дымный пар; мистер Буги словно и вовсе не дышал, по крайней мере, пара из его рта не было. Вик был быстрее, но не сильнее. Он пробовал высвободиться; несколько раз тяжёлый кулак убийцы вонзился в его живот. Когда Вик упал на колено, мистер Буги навалился сверху. Он возвысился над ним, несокрушимый и мощный, и накинул поперёк шеи свою цепь. Вик застонал, когда звенья впились под кадык.

– Отпусти его! – закричала я, расширив глаза.

Под закатанными рукавами старого комбинезона, в который был одет чудовищный душитель, вздулись стальные мышцы. Мистер Буги потянул цепь на себя, чуть отвёл назад торс. Его губы изогнулись в мягкой, издевательски доброжелательной улыбке. Вик хрипел. Он вцепился пальцами в цепь, чтобы ослабить её, но всё было тщетно: враг был слишком силён.

Я знала, что нам некому помочь. Мир дрожал, туман кружевом повис в воздухе. Я билась и пыталась оборвать верёвку, но понимала, что это невозможно. Вик покосился на меня, всё ещё отчаянно вырываясь.

Его сил хватило, чтобы завести руку чуть дальше цепи. Он схватил мистера Буги за запястье. Короткий миг – и я услышала щелчок, словно сломали кость, а затем мистер Буги закричал от боли – но из его груди не вырвалось ни звука: в том была своя, особая жуть. Лицо у Вика было перекошено: он задыхался и тяжело рухнул на второе колено, когда мистер Буги опустил своё ему на загривок, чтобы переломить хребет. Вик клонился к земле, всё ниже и ниже, пока его не впечатали лицом в снег. Одно движение и одна секунда – и ему свернут шею…

Вдруг что-то огромное, бурое, невероятно быстрое сбило с ног мистера Буги и оторвало от Вика. Всё случилось за мгновение. Оно – эта неясная громадная тень – вместе с убийцей рухнуло в высокий орешник и исчезло там, в клочьях густого тумана.

Вик громко надрывно закашлялся. Он накрыл горло дрожащей рукой и упал в снег на локоть, глядя на сломанный куст. На снегу остались громадные следы нечеловеческих стоп, окроплённых кровью. Я безвольно повисла на верёвке. Почудился ли мне громкий треск сучьев неподалёку или кто-то бродил вокруг нас? Внезапно всё стихло, и мы поняли, что остались совершенно одни. Всё повторялось совсем как тогда, на озере.

Всё ещё кашляя, Вик кое-как встал и побрёл ко мне, увязая в снегу.

– Что за чёрт… – прошептал он, потирая шею. – Это не мог быть он…

– Не мог быть кто?!

Но он мне не ответил и только сплюнул кровавую слюну в сугроб.

– Потерпи, чикала. Всё потом. Сперва снимем тебя отсюда.

Он нашёл неподалёку свой нож, дошёл до меня и с трудом дотянулся до верёвки.

– Погоди… – он раскашлялся и еле выдавил: – Вот так. Ну-ка, цепляйся.

Я упала бы вниз головой, но он вовремя подхватил меня и крепко прижал к себе, уложив грудью на плечо. Я чувствовала, как дрожит всё его тело, и стиснула за шею в объятиях, наконец проливая слёзы и испуганно озираясь. В лесу больше не слышалось ни звука, ни шороха, но где-то в истончающемся тумане, возможно, всё ещё бродило огромное нечто, объяснения которому я найти не могла… и которое тем не менее спасло нас.

В дом мы ввалились вдвоём, оба в снегу, будто попали в бурю. Вик первым делом запер дверь на засов и упал на пол, продолжая хрипло кашлять.

– Вик? Лесли? – к нам подбежал Джонни. – Что стряслось?! Ли, у тебя кровь!

Я машинально коснулась рукой разбитой головы. На лбу и виске была засохшая корочка крови, но это было не так важно. Я опустилась рядом с Виком на дощатый пол и убрала воротник его водолазки, закусив щёку изнутри.

След на смуглой коже был фиолетово-багровым. Дрожащей рукой я погладила Вика по голове, перебирая мокрые из-за снега волосы между пальцев, и вдруг в ответ он крепко обнял меня за талию и прижал к себе.

– Пойду вскипячу чайник, – пробормотала Дафна и пихнула Джонни в бок. – А ты принеси пледы.

– Я не…

– Принеси, – настойчиво повторила она.

Я со слабой улыбкой взглянула на Дафну. Глаза у неё пылали. Джон состроил кислую физиономию, но кивнул, и они оба отошли от нас.

Я чувствовала, как ровно и сильно билось его сердце. Теперь, когда я любовно ласкала его спину и затылок, радуясь тому, что он жив и пришёл ко мне – он пришёл ко мне на помощь, как и тогда, близ Мусхеда, – не понимала, как можно было не узнать прикосновения Виктора Крейна даже под маской. Возможно, потому, что тогда он и касался меня совсем иначе.

– Я видел что-то, и уже не впервой, – шепнул Вик мне на ухо, – что не было похоже ни на человека, ни на какое-либо из известных мне животных. Я не знаю, что это было… но у меня есть кое-какие догадки.

Я, соглашаясь, кивнула, поглаживая его по затылку.

– Я не знаю, что именно видела. Но оно утащило того человека. Он… он хотел нас убить, как и тот лучник на пляже. Почему, Вик? Кто они такие?

– Зачем ты туда пошла?! – Вик не собирался отвечать на мои вопросы. Он только добавлял новые, и я подозревала, что, даже если он знал ответы, не собирался делиться ими со мной. – Для чего? Это же лес. Там опасно, Лесли… и без паранормальщины всякой дряни хватает!

Он болезненно поморщился и потёр шею.

– Потому что я видела тебя там, – заявила я и выпрямилась. – Ты звал меня за собой. Я не могла отказать. И там была Адсила…

Вик осторожно растёр руками мои плечи и с сомнением посмотрел в глаза. Думает, свихнулась?

– Но ты же знаешь, что она мертва.

– Да, но это всё равно как наваждение. Тот голос манил меня туда, в лес. Ты ждал меня… – я побледнела и сказала чуть громче: – И там был Бен. И Джесси.

На челюстях Вика появились желваки. Он заметно посмурнел.

– И в том тумане я… я видела ещё кого-то… кроме человека со страшными глазами, полными света. Мистер Буги. Мистер Буги…

– Что бы там ни было, – перебил меня Вик, сузив глаза, – всё это уже позади. Здесь тебя никто не тронет. Никто. Обещаю. А я пока должен сделать один звонок, если ты не против.

– Нет.

И хотя голос мой был мягок, я спросила себя, о ком именно говорил Вик, когда смотрел в лицо того убийцы – потому что один явно узнал другого, но не мог поверить, что они встретились как враги.

* * *

Начались зимние каникулы, я была свободна и не сказала матери правду, собираясь на встречу совсем не с подругами. Стоило Вику вернуться в мою жизнь, как я снова лгала. Но повод был – и ради него можно было солгать ещё тысячу раз.

Он вышел из такси первым и окинул взглядом двухэтажный дом в викторианском стиле – не старый, а всё же больше старинный, с высокими дубами и ивняком, которыми поросла вокруг чаща. На ветке одного из могучих деревьев покачивались простенькие самодельные качели.

Вик застыл, с отрешённым лицом разглядывая это место, но я вышла следом и взяла его за запястье, поглаживая ладонь большим пальцем. Он посмотрел на меня и улыбнулся, неискренно и слабо, однако всё же я добилась того, чтобы он малость оттаял.

Прошло два дня после смерти его бабушки, и за это время Вик лишь написал мне с просьбой передать вещи, в которых Аделаида Адсила Каллиген хотела упокоиться. Я ответила, что хочу помочь в подготовке похорон, и он согласился.

В похоронное бюро «Гумбольдт и Сэйл» мы обратились не случайно. Вик сказал, что хорошо знаком с его владельцами и именно у них оставлял Цейлон на время, пока мы отдыхали в лагере, а после – когда лежал в госпитале. Стоило ему это произнести, как я вспомнила всё: гитару у костра, наш разговор на скамье у столовой… Ту страшную ночь, когда он явился ко мне под маской Крика. И вечер Хэллоуина – тоже. С тех пор произошло столько всего, что я не понимала, правильно ли поступила, снова подпустив Вика к себе. Иногда, глядя на его резкий профиль, казавшийся мне теперь по-особенному хищным, я вспоминала ту первую встречу, в которую он каблуком ботинка впечатал в ковёр лопнувший стеклянный шар – подарок папы; ту встречу, когда предупредил, что убьёт меня, если я посмею сделать что угодно против него, – и не могла простить. После открывшейся жуткой правды он дал мне время, и мы ни разу не обсудили то, что случилось на моих глазах, но я, кажется, начала лучше понимать, почему он надел свою страшную маску. У него своеобразное понимание справедливости и правосудия, однако люди, из-за которых произошла вся цепочка трагических событий, – разве они не преступники? Разве их арестовали бы, разве состоялся бы над ними честный суд? А что до тех, кто погиб по их вине, прямой или косвенной?

«Заслужили ли они умереть так страшно… и умереть вообще?» – шепнул мой внутренний голос, и я предпочла оставить вопросы без ответов.

Мы шли по траве, припорошенной снегом. Я опустила глаза и улыбнулась, поняв, что мы с Виком, не сговариваясь, обулись в мартинсы.

– Ты всё-таки подпольный модник, – я пихнула его в бок локтем.

– Не издевайся, – Вик усмехнулся, – этим ботинкам уже лет десять, и они у меня на любую погоду, включая лето.

– Оправдывай свое отменное чувство вкуса и дальше.

– У меня индейское чувство вкуса. Меня не раз штрафовали на трассе за езду в индейском виде. Знаешь, что это?

– Нет.

– Это когда у тебя рожа вот такая, как у меня или у любого мужика с обложки Карла Мая, и не дай боже надето что-то замшевое, расшитое или с бисером.

Он обнял меня за шею и чмокнул в макушку. Прищурился. В прищуре том я узнала отстранённую, волевую холодность Вакхтерона. Сегодня Вик выглядел куда строже обычного – в чёрной водолазке, в старом чёрном пальто до колен и шерстяных свободных брюках. Я рядом с ним, конечно, выглядела сопливой школьницей в своей свободной куртке и джинсах. Вик с усмешкой пропустил между пальцев мою толстую тёмную косу:

– Подражаешь мне?

Я с улыбкой дёрнула его косу, тугую и каштановую, похожую на плётку, пляшущую при каждом шаге между лопаток:

– Просто в паре это эффектно смотрится.

– А мы пара? – вскинул Вик брови.

Вот же негодяй! Я не имела в виду ту пару, которую имел в виду он, и увильнула:

– По крайней мере сегодня – да. Потому что одному тебе со всем этим не сладить, Шикоба.

Он ничего не ответил. Может, потому, что я была права.

Мы поднялись на высокое каменное крыльцо, и Вик постучал медным молоточком в дверь. Я прочла на бронзовой табличке возле неё:

«Похоронное бюро „Гумбольдт и Сэйл: работает с 1884 года“»

Сперва внутри было тихо. Затем мы отчётливо расслышали стук каблуков. Дверь нам открыла высокая, статная худая – даже чересчур – черноволосая женщина с бледной кожей и волоокими чёрными глазами. Она заученно произнесла, прежде чем как следует взглянуть на нас:

– Мишлен Гумбольдт рада… оу, Вик. Так это ты!

– Привет, Мишлен, – улыбнулся он. Вышло горько.

– Мальчик мой…

Она нежно привлекла его к себе и обняла за шею, для чего Вику пришлось наклониться.

– Спасибо, что согласилась помочь, – сказал он тихо, и Мишлен махнула рукой, ласково погладив его по спине.

– Твоя беда – моя беда, Виктор, ты это хорошо знаешь. Что за леди с тобой?

– Это Лесли Клайд. Она была другом Адсилы. Она и мой друг тоже.

Мишлен улыбнулась, пожав мне руку.

– Аделаида была и моей доброй подругой. Для меня это честь – помочь с её погребением. Проходите.

Она впустила нас в дом. Вот так я и сделала шаг за порог и попала в классический американский особняк конца девятнадцатого века, но с некоторыми новшествами.

Две большие стеклянные витрины напротив широкой дубовой лестницы, покрытой лаком, хранили многочисленные кубки, награды и портреты. В углу стояли напольные часы из красного дерева. Их тиканье – единственное, что нарушало тишину. Прихожая была окружена сквозными дверьми и арками: бесконечным количеством арок и дверей, если быть точной. Стены, оклеенные обоями бутылочно-зелёного цвета, верно, окраса не меняли уже много лет.

– Сюда, пожалуйста. Перейдём сразу к делу, – сказала Мишлен, и мы последовали за ней в соседнюю комнату, оказавшуюся неожиданно большим торжественным залом за двойными стеклянными дверьми.

Роскошный паркетный пол, несколько рядов обитых бархатом алых кресел, две бронзовые люстры и бра по стенам, выложенным деревянными панелями.

– Как тебе? – печально улыбнулась Мишлен. – Понимаю, это немного не то, быть может, что хотела бы сама Аделаида…

– Это прекрасное место, – хрипло сказал Вик, прислонившись плечом к дверному косяку. Он прикрыл глаза. Потом насилу открыл их снова. – Я должен выбрать гроб и цветы, да? И ленты? И венок?

Каждое слово давалось ему через силу, и я осторожно коснулась его руки. Вик обнял меня и погладил между лопатками.

– Послезавтра состоится погребение, – медленно заметила Мишлен.

– Да, хорошо.

– Насчёт атрибутики не беспокойся, мы с Эндрю уже обо всём позаботились. Не думаю, что мой вкус не устроил бы Адсилу. Уж прости, Вик, но с этим у тебя как раз непорядок.

Вик вскинул брови. Он всё ещё горевал, но теперь недовольно начал:

– Я не хочу напрягать вас ещё и этим…

Мишлен жестом остановила его:

– Перестань. Мы тоже хотим внести посильный вклад. Ты сам знаешь, мы многим обязаны твоей бабушке, Вик, потому позволь нам сделать для неё то, что в наших силах. А ты…

Маленькая дверь сбоку приоткрылась, и из полуподвального помещения к нам стремительно вышла, стуча каблуками по ступенькам, девушка моего возраста и с короткими тёмными волосами, крепко сложенная, но отнюдь не полная. Мне показалось, она занимается спортом, быть может, даже атлетикой.

– Мам, мистер Уотсон прибыл, – едва слышно сказала она, бросая подозрительный взгляд на нас с Виком. – Там привезли миссис… э-э-э… миссис Калли…

– Каллиген? – Мишлен пожала плечами. – Ты что-то напутала, Тэм, милая. Кстати, ты же знаешь Вика? Вика Крейна? Это её внук.

– Тамара, – хмуро представилась девушка, пожав руку Вику. Он ответил рукопожатием, но ничего не сказал. – Знаю.

– А это Лесли, – представила меня Мишлен. Тамара и мне тряхнула ладонь. Рука у неё была сухой, крепкой и неожиданно сильной. Мишлен сказала гораздо тише: – Милая, передай мистеру Уотсону, чтоб он был внимательнее с документами. Миссис Каллиген привезут только к вечеру.

– У него бирка на фамилию Каллиген прямо сейчас, – упрямо повторила Тэм, зачёсывая за уши тёмные волосы. – Я хорошо помню про старую миссис, но эта – молодая.

– Что?

Вик прильнул спиной к дверному косяку, и я ладонью почувствовала, коснувшись его груди, как медленно и гулко забилось сердце. Мишлен пробормотала «извините» и отвела дочь за локоть в сторону.

– Это ошибка, – уверенно сказала я.

Вик нервно мотнул головой:

– Да чёрта с два.

– Точно ошибка!

Очень тихо Мишлен шепнула что-то Тамаре, и та лишь кивнула. Воцарилось молчание.

– Мистер Уотсон сказал, повесилась нынче ночью у себя дома, – осторожно сказала Тамара. – Тело поутру нашёл молочник. Дверь была открыта. Но у Селены часто это случалось, так что он прошёл внутрь и…

– Да, – хрипло сказал Вик и сполз по стене. – Часто.

Он сел прямо на пол, закрыл ладонями лицо. Мне казалось, в него выстрелили, в самое сердце, и бросили вот так истекать кровью. Я коснулась его плеча, но он вряд ли это почувствовал.

– Господи боже, – покачала головой Мишлен. – Что здесь творится, мой дорогой.

Так мы узнали, что мать Виктора Крейна, Селена Каллиген, покончила с собой накануне Рождества.

Глава седьмая. Прощание

Двадцать четвёртого декабря день был солнечным и ясным. Сегодня должны были пройти похороны сразу обеих женщин – и матери, и дочери – из семьи Каллиген. Скарборо удивлённо гудел. Селена слыла чудачкой, но не самоубийцей. Самоубийца – это уже нонсенс.

Мама ещё с вечера запретила мне ехать туда. Был большой скандал. Она стояла на своём, постоянно повторяя одну и ту же фразу: «Я не хочу, чтобы ты имела что-то общее с этим ужасным человеком!» Но проблема была в том, что этого по-прежнему хотела я.

Вик совершенно не искал со мной встречи в следующие два дня, и я не могла его винить. Он был убит страшными новостями, которые навсегда изменили его жизнь. И хотя с матерью он давно не общался, а она покинула его, когда он был ещё ребёнком, но её смерть стала для него сильным ударом.

Моя мама этого не понимала. Казалось бы, простая такая истина: человек, потерявший всю семью, несчастен, и его нужно поддержать. Но она стояла на своём до тех пор, пока я не пригрозила уйти из дома – потому что мне уже порядком надоело беспрекословно подчиняться. Я долго это терпела, но теперь просто не могла играть в молчанку.

– Мне всё это не нравится, Лесли, – серьёзно сказала она, когда поняла, что отговаривать меня бессмысленно. – Ты же сказала, что больше не хочешь с ним видеться. И что скажут люди, когда поймут, что вы снова снюхались?

– Мы не снюхались, мама, мы же не пара псов для случки, – процедила я сквозь зубы. – И это только похороны. Я не отпрашиваюсь с ним в бар или бордель.

Разговор состоялся после ужина. Мама мыла посуду и так яростно тёрла щёткой сковороду, что та очень скоро натурально заблестела, как в рекламе «Мистера Пропера».

– А если я запрещу тебе идти туда?

– Мне уже есть восемнадцать.

– А ему уже есть тридцать пять.

– Тридцать один, мам.

Хэлен ела хлопья и молча пялилась на нас. На меня – с особенным восхищением. Ну надо же, я противостою нашей матери! Какой скандал! Какой восторг!

– Он ужасно выглядит. Он точно не пьёт?

– У него умерли мама и бабушка, мам, за пару дней он лишился всей семьи, а ты хочешь, чтоб он был как модель с показа? На похоронах будут кое-какие ребята из школы. Может, даже учителя. – Я помолчала. Мама продолжила скрести сковороду. – Даже если ты запретишь, я всё равно пойду.

Она молчала потом целый день, а после – всё утро. Я не сдавалась и отказалась выходить из комнаты, кроме как в уборную. Хэлен приносила мне поесть и попить. Я демонстративно оставляла еду на подносе нетронутой. Всё равно не было аппетита. Это был бойкот, и мама это понимала.

В день погребения, рано утром, она ворвалась в мою комнату и рявкнула:

– Я отпущу тебя на эти чёртовы похороны, но только с условием!

Я не спала уже давно. Сидела в кресле и читала роман Маргарет Митчелл, потому что мне надо было хоть немного забить голову чем-то лёгким. Вдобавок, может, хоть у Скарлетт[13] я научусь отстаивать свои права. Я подняла на мать глаза. Конечно, просто так проявить великодушие она не могла, условие обязательно было.

– И какое?

– Я выбила для тебя место практиканта по общественным работам в Бангорском колледже…

Я помедлила, заложила страницу пальцем. Так себе бартер.

– Три месяца ты будешь учиться там. Заодно заработаешь себе достойную стипендию. С директором твоей школы мы договорились.

Она говорила бесстрастно, но в глазах я видела непреклонную решимость. С этим взглядом я была знакома: он означал – или будет так, как сказала я, или не будет никак.

– Вернёшься весной. В апреле, к экзаменам, но уже с рекомендательным письмом. Некоторые ребята из вашей школы тоже поедут туда.

Я отвернулась, потёрла щёку. Ладони жгло, уши горели.

– Сегодня вечером у тебя рейс.

А она всё продумала. Это значит, я успею побывать на похоронах и сразу уеду. Это значит, три месяца я не увижу Дафну, Джонни и Вика.

Не увижу Вакхтерона, который пока притих, отчего мне было слишком тревожно. Человек, который сказал, что убьёт меня, если я не буду принадлежать ему, не может так просто отступиться от своих тёмных желаний. Отступился ли он, если пока затаился? Вряд ли.

Сердце от боли стиснуло, но у меня не было выхода, и отказать я не могла. Всё честно. Я уступила ей, она уступила мне. Вдобавок в глубине души как бы сильно я ни хотела быть рядом с Виктором Крейном, но не со всеми его тайнами готова была мириться. Мне нужно немного времени, чтобы это пережить и обдумать. А потому остаток утра до приезда такси я провела в сборах. В этот раз мы с мамой пришли к компромиссу, и это обнадёживало: один – один, но хотя бы не мой проигрыш.

В похоронное бюро приехала минут за двадцать до начала церемонии. Людей собралось так мало, что в зале точно будет много пустых кресел. Кроме нескольких жителей города, здесь было и несколько индейцев из резервации – она располагалась милях в пятидесяти к западу от Скарборо. Они держались особняком, возрастом – старше всех присутствующих. Тэм в строгих брюках и рубашке, с убранными в хвост волосами, тоже сновала между приглашёнными, незаметно проверяя букеты из белых лилий, установленные в высоких медных подставках вдоль стульев.

За стеклянными дверьми уже стоял большой лакированный гроб, обитый алым бархатом. Также рядом был ещё один гроб, чёрный, покрытый изнутри белым шелком, если судить по выпущенным наружу лентам. Гроб этот был закрыт.

Я поправила воротничок скромного чёрного платья. Под подошвами ботинок поскрипывал начищенный паркет. Взглядом я искала Вика и не находила его среди гостей. Из боковой двери вышел высокий мужчина с тонкими чёрными усиками и зализанными назад волосами. В строгом костюме, при галстуке, он слегка улыбался, но скорее из вежливости. Взгляд его оставался глубоким, холодным и сочувствующим. Вик был подле незнакомца. Он держал руки в карманах брюк. Чёрная рубашка, заправленная под ремень, сидела по фигуре. Он заплёл строгую тугую косу, отчего выбритые виски казались ещё более заметными. По усталому лицу можно было легко заметить, как боль утраты измучила его.

Я встала у стены, но Вик сразу заметил меня и мигом изменился в лице. Он извинился перед мужчиной, подошёл ко мне, а потом крепко обнял, чуть отрывая от пола и вжимаясь лбом мне в плечо. Он ни на кого не смотрел, не обращал внимания и делал то, что хотел.

И в тот момент я снова узнала в нём своевольного, поступающего только так, как он хочет, Вакхтерона.

– Чикала… ты пришла, – растерялся Вик, явно не надеявшийся меня увидеть. – Как же тебя отпустили?

– С условием, – я нежно погладила его по предплечью, – об этом после. Сначала скажи… как ты?

– Порядок, – слабо улыбнулся он.

Незнакомец с усиками, подойдя к Вику, положил руку на его плечо и пожал его:

– Друг мой, с твоего позволения, я отлучусь. Нужно решить кое-какие вопросы.

– Спасибо, Эндрю. Конечно.

Мы взялись за руки. Вик отвёл меня в сторону, покосился на присутствующих. Некоторые люди бросали на нас взгляды, кто-то перешёптывался. Ну конечно, школьница и он, главная заноза в заднице. Повод для сплетен, мама будет в ужасе. В пику им хотелось прямо здесь поцеловать его, но это было бы так по-детски и неуместно, мелочно. И кроме того, я с трудом признавалась себе, но до сих пор сторонилась слишком близкого контакта с ним, потому что произошедшее не давало покоя.

– Не смотри на них, – спокойно сказал Вик, погладив меня по щеке тыльной стороной ладони, – ни на кого из них. Спасибо, что пришла, несмотря на то, что было между нами… Я не знаю, как пережил бы это один.

Он замолчал, но мне и так всё стало ясно. Крик – Вакхтерон, – который легко убивал и линчевал, был сломлен смертью своих близких. И я не посмела намекнуть ему об этом, понимая, что таким образом просто добью его. Это было бы слишком жестоко с моей стороны. Вспоминать прошлое стало страшно, и я сменила тему:

– Ты же должен что-то сказать о них? Что-то вроде речи? – поморщилась я, вспоминая порядок похорон. Я была только на отцовских, и то плохо их помнила: всё как в тумане.

– Да, – Вик вздохнул, – но мне ничего не лезет в голову. Не знаю, что говорить.

Мы замолчали, сплели пальцы. К нам подошла Мишлен в строгом чёрном платье по фигуре, постукивая уместно невысокими каблуками.

– Простите, что отвлекаю… здравствуй, Лесли, рада тебя видеть… Вик, нам пора начинать.

– Хорошо.

Она внимательно посмотрела в его лицо. Поджала свои красивые полные губы: тёмно-вишнёвые, блестящие.

– Ты точно готов?

Он застывшими глазами смотрел поверх нас обеих, и в глубине его глаз, у самых зрачков, я заметила странный тусклый отблеск. На мгновение что-то в лице его стало жёстким и холодным, но выражение это так же стремительно сошло, как появилось, и он спокойно ответил:

– Вполне.

* * *

Селена и Адсила. Мать и дочь. Две женщины, связанные судьбой настолько тесно, что смерть настигла их почти одновременно.

Адсила умерла от рецидива. Старая болезнь не пощадила её, несмотря на операцию, на которую Вик так надеялся. Состояние ухудшила травма, которую она получила осенью. Старухе стоило бы беречь себя получше, говорили те, кто думал, что Адсила Каллиген в одну из ночей оступилась и тяжело упала. Старики – они такие хрупкие, да. Особенно когда их бьют головой о стол.

Селена Каллиген повесилась в своём доме двадцать второго декабря, и вот как это было. Она переоделась в дешёвую сорочку из искусственного шелка, накинула старый халат, прицепила к ушам любимые серебряные серьги, выпила два бокала белого полусладкого: девять пятьдесят за бутылку. Накинула петлю на крюк от люстры, встала на прикроватную лавку. Окно в её спальне было настежь открыто, на ковер намело снегу. Она написала в предсмертной записке, что больше на этой земле её ничто не держит. Представляю, каково Вику было читать это, понимая, что он – ничто.

Люди говорили только хорошее о двух женщинах, лежавших одна в тёмно-бордовом, другая в чёрном гробах. Лакированная крышка закрытого гроба и последнее ложе Адсилы утопали в белых цветах. Мишлен Гумбольдт не солгала и устроила им достойное прощание.

Да… люди по старому завету говорили действительно добрые слова, но слов этих оказалось мало, потому что мало кто вообще пришёл на похороны. Как я и думала, зал не был заполнен даже на треть. Я подумала, что на похоронах каждого, кого убил Вакхтерон, залы ломились от присутствующих и скорбящих, хотя эти люди не стоили и мизинца Аделаиды Каллиген.

Церемония проходила поразительно спокойно. Но, когда пришел черёд Вика говорить, двери отворились, и в зал тихо вошли двое мужчин. Все обернулись в их сторону и замерли. Не замереть было просто невозможно. Это были братья-близнецы, настолько эффектные, что зрелище было из ряда вон выходящее: ну глядели все почти как на явление Христа, не меньше. Ростом футов шесть с четвертью, крепкого, мускулистого телосложения, чего не скрывали их чёрные костюмы – вот какими они явились. У одного рубашка была тёмно-коричневой, у другого – иссиня-чёрной. И у обоих – роскошные волосы, как у Вика, до пояса, но только убранные в чёрные, отливающие серебром на солнце одинаковые хвосты. Бронзовая кожа, прямые носы, большие чувственные губы и сощуренные глаза: они были настоящими красавцами… и настолько индейскими индейцами, что никто даже не знал, как на них реагировать. Таких, как они, сто процентов дразнят Вождями или другими тупыми кличками. Но я не удивлюсь, если вождями они и впрямь были. Уж слишком статные.

Никто ни слова не посмел сказать при их появлении, и они заняли кресла в заднем ряду. Вик внимательно поглядел на них, но по глазам его было ясно: они друг с другом не знакомы. Тогда он встал с места и прошёл к кафедре, украшенной скромным букетом белых лилий. По правую руку от него были гробы матери и бабушки.

Пришёл его черёд говорить.

Холодные лучи зимнего солнца падали на каштановые волосы, преломлялись в серых глазах. Свет плясал зайчиками в подвесках на люстре, мягко окутывая стены зала. Я скривила губы, чтобы не заплакать, и посмотрела на Вика. Он был бледен: бледнее обычного, но держался стойко, этого не отнять. Одна из пожилых индианок высморкалась в платок; кто-кто кашлянул. Вик немного обождал, когда всё стихнет, а потом заговорил.

– Спасибо, что собрались здесь почтить память моих близких, – голос у него был хриплым, будто он простудился. Это и ясно. Не мог человек так много плакать по родным без слёз. – Заранее хочу извиниться перед вами, я не мастер толкать речи. Это первые похороны моих близких. Я не знаю порядков, так что скажу немного, но то, что обдумывал в те дни, пока ожидал погребения.

Эти люди не особенно хорошо знали Вика. Он был всегда немногословен, так что сейчас на него глядели как на новое явление. Два удивительных события за одни похороны – это уж слишком!

Вик переступил с ноги на ногу и кашлянул. Все были заинтересованы тем, что происходит, ожидая, что такого может сказать этот нелюдимый уборщик Виктор Крейн.

– Моя семья всегда была… хорошей. Все здесь в курсе, что я жил именно с бабушкой. Мать я знал не очень хорошо, но сохранил к ней уважение. Бабушка рассказывала, я был рождён родителями в любви. И мне жаль, что мы не смогли быть с мамой ближе при жизни. Зато особенно близки мы были с Адсилой. Сейчас она бы заметила: бабушка не хочет слушать трогательную речь о себе, бабушка хочет сама вам кое-что сказать…

Он горько усмехнулся, и я увидела, как заблестели его глаза. Уверена, его сердце слезоточило. Кто-то в зале всхлипнул. Наверно, этот человек хорошо знал Аделаиду при жизни. Тогда Вик с теплотой сказал:

– Адсила воспитывала меня как сына с семи лет, и почти всё, что я умею, и всё, чем я живу, – это её заслуга. Может, вы скажете, что я живу плохо, но это не так. Кто-то ведь живёт гораздо хуже моего, и я говорю не про дом, машину или банковский счёт. Она была моей опорой в жизни столько лет. Она научила меня многим вещам. Научила родной культуре. Старалась скрасить моё одиночество и разделить со мной печальные моменты в моей жизни. Нам было вместе хорошо все эти годы. Мы с ней были лучшими друзьями. И вот теперь её не стало.

Я стиснула руки, стараясь удержаться от слёз. Все, что Вик говорил, мне было так понятно. Я пережила это, только раньше, и, слушая его речь, знала, что он выворачивает душу наизнанку.

Какая горькая ирония. Он мстил за родных и за себя, но в итоге месть закончилась смертью той, ради кого он стал Криком.

– Я понял одну важную вещь. Пока живы твои родители, старшее поколение одной семьи, ты чувствуешь себя их ребёнком, независимо от того, сколько тебе лет и чего ты добился. Ощущаешь их защиту, даже если физически сильнее или богаче. Но теперь, кажется… – он помедлил, задумчиво сощурился. Посмотрел в никуда. Потом снова на нас. – Кажется, я стал старше одномоментно.

Это прозвучало так страшно и безысходно, и так много сказало о его одиночестве и безнадёжности, что я лишь сглотнула, осознав, что простые слова отразили всю глубину горя. Он поблагодарил собравшихся ещё раз, а потом сел на своё место и по-прежнему не проронил ни слезинки.

Похороны завершились скромным погребением на индейском кладбище.

Оно находилось неподалёку от общего, но было огорожено простеньким ограждением, украшенным старыми бусами, выцветшими лентами, растрёпанными перьями. Я была рядом с Виком и держала его за руку всё время, пока оба гроба опускали в могилу, а затем положила на каждый по белой лилии, мысленно прощаясь с обеими женщинами из рода Каллиген.

Вик выглядел предельно спокойным, но в глазах его плескалась боль. Он тяжело переживал в себе утрату. Подождав, пока гроб Аделаиды закроют, он положил на него и на гроб матери небольшие букеты белых лилий. Последними из простившихся были двое незнакомцев. В руках у них были богатые букеты полевых цветов – откуда только взяли их в середине зимы? В своих чёрных широких пальто мужчины были похожи на двух братьев-воронов. После погребения они подошли к нам с Виком. Спокойно протянули по очереди руки, и Вик их пожал.

– Здравствуй, Виктор, – улыбнулся один из них. Улыбка была светлой и приятной. Крупные белые зубы не прибавляли мужчине красоты, но он был очарователен донельзя. Вблизи им можно было дать лет по сорок пять, но выглядели они превосходно.

– Мы знакомы? – уточнил Вик.

– Заочно, – покачал второй мужчина ребром ладони. – Хочу сказать, я был тронут речью, которую ты произнёс. Но, к счастью, взрослеть тебе ещё и взрослеть, дружок.

Мы с Виком непонимающе застыли. Один индеец был предельно спокоен и достал из кармана пальто портсигар с серебряной чеканкой, а уже оттуда – узкую чёрную сигарету. Второй широко заулыбался, сложив руки на груди. Боже, вроде близнецы, а какие разные.

– Меня зовут Теодор Каллиген, – представился самый невозмутимый из них. – А этот восторженный щенок – Адам Каллиген. Мы твои дяди, Вик. Двоюродные.

– Чего?

Больше Вик не сказал ни слова. Братья переглянулись друг с другом.

– Не поверил, – кивнул Адам.

– Я его не виню, – вздохнул Теодор. – Мы кузены твоей мамы, Виктор. Едва узнали о её кончине, как вынуждены были оставить все дела и приехать сюда. Во-первых, потому что нас вызвал нотариус для оглашения завещания.

– А во-вторых, потому что, очевидно, у тебя больше никого, кроме нас, нет, – развёл руками Адам. – Но свои своих в беде не бросают и всё такое.

Я обеспокоенно коснулась запястья Вика. Он стиснул мою талию так, что кости отозвались глухой болью.

– Это… – он покачал головой. – Это очень неожиданно. Я вообще не знал, что у меня есть ещё родственники.

– Понимаем, – кивнул Теодор.

– Это непривычно, – добавил Адам. – Но поверь, дорогуша, мы как никто рады нашей встрече.

– Дел дома невпроворот, и мы редко выезжаем из родных мест. Почитай как с твоего рождения здесь не появлялись.

– То да сё, и некогда повидаться с родными. Сам знаешь, как это бывает. Откладываешь на завтра и так далее, и так далее. И всё же хорошо, что мы с тобой повидались. Как-никак, не чужие люди.

– Обстоятельства, конечно, ужасные, – недовольно покосился на близнеца Теодор, зажигая сигарету и раскуривая её. Вик поморщился.

– Но, как говорится, дурной случай приносит удачу, – продолжил Адам. – Если хочешь, заедем за тобой завтра.

– Зачем? – резко спросил Вик, исподлобья глядя то на одного, то на другого дядю.

– Чтобы вместе отправиться в нотариальную контору в Огасту, – вскинул брови Теодор. – Для оглашения завещания твоей матери.

– Я не поеду, – сухо сказал Виктор. – Меня не интересует её последняя воля. В любом случае не думаю, что она упомянет меня в бумагах.

– Но она уже упомянула, – усмехнулся Теодор.

– Раз ты записан в завещании, – добавил Адам. – Разве ты не хочешь узнать, что мать хотела тебе сообщить?

– Она могла бы сделать это, пока была жива.

– Так, значит, эта душещипательная речь – чистая профанация? – холодно уточнил Адам и склонил голову к плечу. Этот жест настолько был похож на жест Вакхтерона, что я даже вздрогнула. Они с Виком точно родственники, одной и той же хищной породы.

Вик покачал головой. Нахмурился.

– Бред какой-то.

– Не бред, – тихо сказала я. – Тебе сейчас очень тяжело со всем смириться, но, знаешь, поезжай завтра! Ладно? Узнай, что хотела Селена напоследок… дать тебе. Раз она не смогла сделать это при жизни, может, вы станете ближе хотя бы после её смерти?

Вик глубоко задумался и опустил глаза, размышляя о том, что я сказала. Я стиснула рукав его пальто. Это был подлый ход. Я просто хотела, чтоб завтра ему было проще отпустить меня в Бангор, и, возможно, это предопределит наши судьбы.

– Какая умная молодая мисс, – Адам расплылся в широкой улыбке и протянул мне ладонь. – Кто такая?

– Моя девушка, – без тени сомнений заявил Вик. Я возмущённо посмотрела на него. Теодор усмехнулся:

– Ты в этом уверен?

И Вик усмехнулся точно так же, глядя на меня сверху вниз:

– Думаю, да. А ты не поедешь со мной, чикала?

Вот мы и подошли к трудностям. Я отвела взгляд. Конечно, он сразу понял: что-то не так.

– Мы отойдём ненадолго, – спокойно сказал Тео. – Поговорите пока.

– А что такое? – всё ещё блистая улыбкой, спросил Адам, но брат уже оттащил его за локоть в сторону. – Да что? Шептаться при других ой как некрасиво!

Вик повернулся ко мне, взял за руки и внимательно посмотрел в глаза:

– Только не говори, что мы больше не увидимся.

Его голос был так спокоен, а во взгляде – столько боли, что я молча обняла его за талию, спрятав руки под пальто на рубашке и вжавшись лицом в его грудь.

– Я уеду только на три месяца, – глухо сказала я. Врать было бесполезно. Он мог найти меня где угодно. – В Бангор, в колледж. Вернусь в апреле, получу стипендию, и… знаешь, это всё потребовала мама. Я не хотела бы… Я не хотела от тебя сбегать, Вик.

Он медленно кивнул. Положил ладонь на мой затылок.

– Я понял. У тебя бы и не вышло. Значит, Бангор?

От этих слов мне стало здорово не по себе, потому что я вспомнила ту ночь и коленопреклонённого Вакхтерона перед собой. Теперь же, при свете тусклого дня, Вик улыбнулся мне, слабо и совершенно вымученно:

– Сейчас меня здесь больше ничто не держит. Я поеду с тобой, если захочешь.

Но я покачала головой и отстранилась от его груди. Он смотрел так, будто у него внутри что-то оборвалось. Я же чувствовала, что совершаю ошибку. Знала, что буду тосковать по нему каждую минуту… но то, кем он был и что совершил, ясно дало понять: нам нужно время, чтобы всё обдумать и принять определённое решение.

– Я хочу побыть немного одна, Шикоба. После всего, что случилось, немного прийти в себя. После всего, что ты сказал мне там и сделал.

Он сузил глаза, отвёл прядь моих волос со лба. Погладил по голове. Делал это так, словно умолял никуда не уезжать, хотя говорил: хорошо, надо так надо. От его вида с души воротило.

– В апреле я вернусь, и всё будет как прежде, но я не хочу, чтобы ты ссорился с моей семьёй, – продолжила я спокойно, хотя внутри всё перевернулось от собственной лжи. – Я никуда не денусь. Мы всё решили. Только отпусти меня теперь.

Сердце колотилось в горле, и мне хотелось ударить себя по щекам за эти слова. Ведь я до конца не знала, правда это или нет.

– Никогда, – твёрдо сказал он, и в этих интонациях я узнала Крика. Тогда мягко добавила, положив ладонь выше брючного ремня на его живот:

– Но я твоя, а ты мой. Разве ты не ощущаешь всего, что я чувствую?

– К кому именно и что ты чувствуешь, Лесли Клайд? – вкрадчиво спросил он.

Даже без маски это был именно Вакхтерон. Поневоле я поджала плечи, ощущая себя совершенно беспомощной рядом с ним, и прибавила:

– Это пойдёт нам двоим на пользу.

Тогда Виктор Крейн, сглотнув, кивнул и опустил глаза. Посмотрел на носки ботинок. Потом снова на меня, заботливо стряхнув с моих плеч снег.

– А если нет?

Я не нашлась, что ответить, и просто обняла его, понимая, что слёз уже не остановить.

Накануне Рождества мы с Виктором Крейном попрощались на индейском кладбище под старым вязом. Он поцеловал меня в лоб, и ни один его жест не выказывал обиды.

Овхара, небоскрёб Иктоми, безвременье

За толщей бетонных стен, за пеленой стеклянных окон, в бетонном колодце, который сеятельница раздоров, богиня информации и человеческих наук, покровительница разума, обманщица и жрица древних богов, праматерь пауков, Иктоми, могла сделать бездонным, глубоким сном забылся многоглазый бог Хейока. Когда-то давно ему поклонялись индейские племена от Небраски до Манитобы – и санти, и дакота, и вахпетоны, и надуессиу, и охенонпа, и янктонаи[14], и другие из очети шаковин, Семи Костров Совета[15], и молились перед сложной охотой и смертным боем именно ему, неудержимому весельчаку, всесильному Хейоке, Голосу Духа, поскольку он был не только богом гроз и молний, богом кошмаров и провидческих сновидений, но и воином, и охотником, и покровителем собственного культа, который чтил и жил по его заветам. Святыми людьми были те, кого избрал Хейока: тогда он являлся к ним во снах, и, если люди эти не проходили сквозь особые церемонии, чтобы стать его последователями, на всё племя обрушивались страшные беды. Жрецы культа Хейоки были, как и их владыка, очень противоречивы. В доказательство своей веры они вели себя противоестественно: подобно ему, смеялись, когда им было грустно, и плакали, когда становилось весело. Натерев кожу снадобьями из соков тайных растений, которые им во снах показывал многоглазый покровитель, они совали руки в огонь и жаловались на холод, а растираясь кусками льда, пока не окоченеют, в голос смеялись, как им жарко. В бою это были неукротимые могучие воины, которых не страшили ни раны, ни смерть; в племени – неприкасаемые шуты и плуты, через которых Великий Дух взывал к вождям и старейшинам, диктуя свою волю, ибо и сам Хейока, немой бог, был при сотворении мира эхом его голоса.

Но где те племена, где те жрецы, где те люди? Святыни попраны, кости втоптаны в землю, отданную покорителям, прах рассеян по ветру и стал пылью под ногами тех, кто заселил нынешнюю Америку. Коренные народы загнали в резервации; знание племенных языков годами выбивали палками и отстреливали из ружей, кровью смывали прежнюю культуру, старых богов заставили позабыть. Едва не погибший из-за забвения Хейока – потому что боги сильны, когда их помнят, – оказался, как и многие из них, изгнан, но обрёл большую силу, чем у остальных богов, в которых больше не верили, став повелителем ночных кошмаров. Ведь всем на свете снятся сны, даже богам и чудовищам, и тем, кто в него верит и нет, – всем, но не ему. Он, оснащённый множеством глаз, способных видеть сквозь время, материю и расстояние, прежде никогда не спал: таковой была его природа. Таким его создал Великий Дух. Теперь, околдованный и пленённый Иктоми, в собственных грёзах подчиняющийся каждому её приказу, покорный и лишённый воли, Хейока, лишь тень себя прежнего, сомкнув веки, видел странные сны.

Он путешествовал в них по миру людей, пересекая границы пространства и времени, и выискивал для Иктоми суть двуединого ритуала: охотников и их жертв, связанных воедино циклом жизни и смерти. Незримый, будто призрак, он бродил между городами и поколениями сквозь отражения, подмечая тех, кто станет лучшим источником энергии для спящих богов индейского предела, потустороннего мира Овхары – богов, которые всегда были голодны. Одного за другим, живого или мёртвого, Хейока переносил нужных Иктоми людей в край безвременья, где те продолжали свою кровавую жатву, пока в тот самый день, когда Виктор Крейн следил, как закапывают в земле мать и бабушку, Хейока, притаившийся среди смертных, не услышал тихий зов, подобный… шороху.

«Шорох», – позвал его кто-то, и он, скользя в отражении стеклянных дверей и наблюдая десятком своих глаз за высоким смуглым мужчиной возле двух гробов, украшенных белыми лилиями, обернулся.

Но позади никого не было.

Он вновь сосредоточился на приказе Иктоми, звучавшем в его голове столько времени. «Найти и привести Вакхтерона и его жертву, найти и захватить их – сколько пользы от них будет Овхаре! Сколько сил кроется в этом жестоком убийце и той, с кем он связан плотью, кровью и сердцем». Уставший от своих снов Хейока желал забыться во тьме в безвременье и даже умереть, если бы только ему позволили это сделать, но, не помня себя, бродил среди людей неузнанным, как странник в безразличной толпе. Увы, переход из тонкого мира в человеческий требовал времени и энергии. Он терпеливо выжидал, пока не сможет, как в прошлые разы, подобраться к Вакхтерону ближе, воплотиться в телесном облике, и тогда всё будет кончено.

«Шорох».

Кто это?

Он отступил прочь в тени, всё дальше от кладбища в городке Скарборо, всё дальше от туманного округа Сагадахок, где прежде жили абенаки, пенобскоты и микмаки, и куда были насильно согнаны и дакота, и накота, и чероки, и…

«Шорох, ты слышишь меня? Иди ко мне. Иди на мой голос. Если ты слышишь меня, следуй за ним».

Тень бога, сверкающая шестью алыми глазами на лице – два из них, прежде их было восемь, он потерял, когда повстречался с Вакхтероном во сне, в лагерном домике, и сразился с ним, – прошла сквозь своё отражение и исчезла в мириаде слоёв зеркального мира, уверенно шагая навстречу зову и имени, казавшемуся ему таким… забытым и знакомым?

Скользя в хрупких стеклянных гранях и ощущая телом только могильный холод, он с хрустальным звоном преодолевал один слой время-пространства за другим, разбивая его на множество гаснущих осколков, пока не очутился там, где было темно, и тихо, и пусто, и… Он принюхался. Пахло нафталином, и что-то щекотало его щёку. Он протянул руку и ощутил под мозолистыми пальцами мех. Шуба?

Он толкнул непроглядную тьму перед собой, и тьма эта оказалась дверцей шкафа, со скрипом отворившейся в тёмной комнатке. У единственного маленького окошка, за которым густо валил снег, стояла узкая кровать. Мир за стеклом был тусклым и серым. Подле неё, подключённая к человеческим приборам – это был аппарат искусственной вентиляции лёгких, а кардиомонитор отмерял короткие удары слабого сердца, – лежала в глубоком сне девушка, взглянув на которую Хейока начал что-то припоминать.

Её русые волосы, некогда густые и длинные, теперь слежались и потеряли блеск и красоту, и были обрезаны чьей-то неумелой, совсем не любящей рукой. Её тело когда-то полнилось жизнью, и не так давно по божественным меркам, но несколько лет назад по человеческим он любил и ласкал его – а теперь оно было только невзрачной оболочкой для духа, ещё теплящегося среди костей и плоти. Её глаза были сомкнуты, но он знал их цвет – болотно-зелёный, и помнил вкус её губ – они отдавали горечью. Как же он забыл её? Когда и почему она оказалась в коме?

Сойдя на щёлкнувшие под его весом половицы, Хейока (когда-то она дала ему имя Шорох, потому что он был нем и, защищая её во снах с детства, запомнился шуршанием своей старой куртки, тихим перестуком каблуков кожаных ботинок, глубоким вздохом из мощной груди, скрипом кожаной кобуры на мясистых бёдрах) подошёл к постели, где лежала его любимая. Присесть ему было негде, потому он, растерянно оглядевшись, опустился на колено перед ней и взял бледную ладонь в свою смуглую руку. Он снял капюшон с головы и неловко провёл ладонью по гладким волосам, убранным назад в хлёсткую тугую косу. Здесь, перед кроватью женщины, которую Иктоми заставила его позабыть и которую он вспомнил при единственном только взгляде и зове, Хейока задумался над тем, как так вышло, – и поморщился, неспособный понять, когда Иктоми его пленила и разлучила их. Его разум был чистым листом, сквозь который просвечивали пятна прежних событий. Порой они вспыхивали и озаряли его бесцельное существование, и теперь, при виде неё – Соня, Соня Покойных – он вдруг понял, что она умирает.

Без его покровительства ей было опасно спать. С раннего детства он защищал её, сноходца, путешествуя с ней в кошмарах, от собственных порождений, над которыми утратил власть из-за Иктоми и других богов – а теперь, оставшись одна, она всё же ушла в неведомые дали грёз, из которых для живых нет возврата. Хейока – Шорох – не мог плакать, но очень хотел. Прижав ладонь к паре верхних глаз, утопавших в глубоких глазницах, он потёр их – но с век не скатилось ни слезинки. Грудь теснил стон, который он не смог издать. Он опустил голову на матрас и зарылся лицом в простыню, пропахшую лекарствами, у бока смертной женщины, за чью короткую жизнь без сомнения отдал бы свою, вечную. Он теперь не мог очутиться в мире снов, в Красном Мире, который сам когда-то создал, – и, томясь в плену у Иктоми, не мог даже спасти Соню! Хотя…

Он задумался и медленно поднял голову. В Овхаре, там, где охотники убивают своих жертв и насыщают священную землю их кровью, чтобы великие титанические боги, заточённые в её недрах, наконец утолили свой голод, жизнь и смерть, – только циклично повторяющиеся вехи. Одно перетекает в другое. Никто не умирает, пока это место подпитывает Хейока.

Его лицо прояснилось. С жутких черт сошла болезненная судорога, и он, поднявшись, взглянул на Соню сверху вниз. Она позвала его из мира снов, а значит, хотела достучаться – так, может, рискнуть и перенести её в Овхару? Но как быть там? Неужели она будет умирать бесчисленное множество раз от рук убийц? И что с ней сделает Иктоми, когда обнаружит в своей паутине? Участь Сони будет страшнее смерти.

Задумавшись и помедлив, Шорох сощурился. В полумраке комнаты вспыхнули его алые глаза.

Спрятать её. Скрыть своей силой. Не дать паучихе увидеть ту, кого он увидел сквозь собственные сновидения. А потом? Потом дело за Соней. Она должна освободить и разбудить его. Это непросто, только выхода у них обоих нет. Но одна она вряд ли справится: ей нужны надёжные сильные люди. Те, кто жаждет освободиться из паутины Иктоми. Те, кто утопит их общих врагов в крови.

Хейока повёл рукой, и экран аппарата ИВЛ пошёл рябью, а от корпуса его в воздух поднялся лёгкий дымок. Бог, которому только предстояло вернуть свою свободу, аккуратно освободил спящую Соню от трубок и игл, а затем, подняв её безвольное тело на руки – оно было не тяжелее пёрышка, – подошёл к шкафу, в котором висела только шуба посетительницы, отлучившейся за стаканчиком кофе из больничного автомата. Всё равно Соня Покойных, уже два года пролежавшая в коме, не слышала и не видела свою гостью, и, так или иначе, была обречена на смерть: тетка, оставшаяся в живых из родственников, подписала документы, подтверждающие, что её хотят отключить от системы жизнеобеспечения. Денег на обслуживание больше не было, да и прогнозы врачей были неутешительны: вряд ли она проснётся когда-то.

Толкнув бедром дверцу шкафа, Хейока – Шорох – склонился, чтобы не удариться головой об откос, и нырнул во тьму. Окунувшись в неё, он накрыл спокойно дышащую девушку своей рваной накидкой и, прижав к себе на мгновение, почувствовал давно забытый покой. И хотя ему предстояло расстаться с ней, когда он снова окажется в Овхаре пленником Иктоми, заточённым в колодце, но он шептал сотнями чужих голосов план, которому она будет следовать, чтобы спасти его. Он ощутил, как Соня Покойных медленно стиснула в слабых пальцах край его одеяния.

И там, в коконе из алой паутины, окрашенной его собственной кровью, безвольный спящий Хейока дрогнул, отдавая любимой часть своей энергии, а затем нахмурился и медленно сжал кулак.

Бангор. Округ Сагадахок. Три месяца спустя

До Бангора от Скарборо ехать было всего три часа: ерунда, на самом деле. Мама и Хэлен дважды были у меня в гостях. Я жила в общежитии с такими же будущими студентками, посещала факультативные занятия, лекции, спортивные и социальные мероприятия – смертельная скука, особенно после моей бурной, насыщенной жизни дома.

С друзьями, мамой и сестрой мы связывались регулярно. С Виком – никогда.

Я так давно не видела его лица. Он отправлял мне электронные письма – по одному письму раз в неделю, – но не звонил и не приезжал. В них он рассказывал, как живёт, как проходят его дни, чем занимается без меня и как меняется Скарборо, пока я живу в Бангоре. Себойс разбил лёд слишком рано в этом году. Ферму Лоу за мостом продали новым владельцам. Сам Вик уволился из школы: он устроился разнорабочим на ту самую ферму. Я сделала мысленную пометку: которую сам сжёг. На эту землю имеют виды хозяева покойного Палмера. Вряд ли это совпадение, охота Вакхтерона ещё не окончена. Часть дома нуждается в ремонте, как и амбар. Деньги за это платят хорошие. О ложном лице он не писал ни строчки. Сегодня, когда пришло время вернуться в Скарборо, я попрощалась с соседкой, поторопившейся в учебный кампус, собрала рюкзак и задумалась, хочу ли увидеть Вика снова.

Тосковала ли я по нему, думала ли о нём? Да. Каждый день.

В моей жизни теперь было много новых знакомых, но никто из них даже отдалённо не походил на моего Вика. Память о нём была так сильна, что моя тоска ощущалась глухой застарелой болью. Я знала, что буду сожалеть, если покину Вика. Вдобавок он никогда не даст этого сделать: угрожая мне под маской, он не отступился от своего, когда снял её, – затаился, быть может, но я верила, что волей или неволей всё же добьётся своего. И я, сломленная и не знающая, ненавидеть его или любить, предпочла бы подчиниться, чем пойти против человека, который наводил на меня ужас так долго – и которого я любила.

В обед я вышла из комнаты, закинула на плечо рюкзак и покатила следом чемодан с вещами. В дорогу надела вытертые свободные джинсы, короткий топ в рубчик и фланелевую широкую рубашку. Волосы покрыла бейсболкой, которую похитила у Вика ещё в ноябре. Я ненавидела Вакхтерона, но тосковала по Виктору Крейну: вот же чёртова дихотомия! Стоял тёплый апрельский день. Настроение было самое поганое.

Домой меня должен был отвезти большой рейсовый автобус. Я купила билеты заранее и теперь торопилась на автовокзал. Попрощавшись с ребятами, которых встретила по дороге, оставила ключ от комнаты старосте потока, а потом толкнула дверь наружу… и остолбенела.

Там, у стенда с расписанием и всякими афишами, стоял высокий смуглый человек с длинной косой. Он был в простых тёмно-серых джинсах и такой же простой белой футболке. На плечи набросил чёрно-белую гавайскую рубашку с птицами, похожими на дроздов: в клювике каждой было по сверкающему рубину. Потом повернулся ко мне, будто спиной почувствовал мой взгляд. И улыбнулся.

Чёрт возьми, это был Виктор Крейн. Здесь, в Бангоре.

Я медленно подошла к нему и посмотрела так, словно не видела сотню лет. Он поправился и потяжелел: ему это очень шло. Отчего-то глаза казались светлее обычного – может, из-за загара? Он без единого слова забрал у меня поклажу. Деловито закинул рюкзак на плечо и перво-наперво сказал:

– Я дьявольски скучал, чикала. Ты так похудела! Тебя здесь кормили вообще?

– Иногда.

Мы обнялись, Вик положил подбородок мне на макушку. Потом мы отстранились и снова друг на друга посмотрели.

– Мама в курсе, что ты здесь?

– Ага, – ухмыльнулся он. – Конечно.

И меня отпустило, когда он так сказал. Рассмеявшись, я покачала головой. Тогда Вик взял меня за руку и куда-то повёл. Я думала, в сторону автовокзала – он был неподалёку от кампуса, – но мы перешли через дорогу и остановились возле старого тёмно-синего пикапа «Шайенн» с серебряными полосками по бокам и на дверях. Вик преспокойно открыл его, потом бросил мою сумку в кузов и прошёл к месту водителя. Я стояла возле «Шайенна», не зная, куда деваться.

– Чего стоишь? – удивился Вик. – Садись, чикала.

– Откуда машина? – я положила ладонь на разогретую солнцем крышу.

Вик пожал плечами.

– От матери осталась: она на ней редко ездила. Решил не продавать. Думал, сгодится. Так и вышло.

Вик сел за руль, я – рядом с ним. Внутри немного пахло бензином, немного – мятой и ментолом. Над зеркалом заднего вида висели деревянные бусы с маленькой птичкой, повисшей в воздухе, и я вспомнила нежное «птичка-чикала» от Вика. Не верилось, что он и Вакхтерон – одна и та же личность. Меня пробрала дрожь.

– Лесли, – мягко позвал он. – Пристегни ремень. Путь предстоит не очень долгий, но от студенческого городка до аэропорта…

– До аэропорта? – я встрепенулась.

– Да. Весенние каникулы, чикала. Помнишь? Мы не поедем в Скарборо.

– Но мне нужно домой, – я опасливо покосилась на него и поджала плечи.

– Не нужно. – Он завёл пикап, и его мотор громко заворчал. – Потому что я еду на Потлач. А ты едешь со мной.

Я лишь нахмурилась. Вик улыбнулся мне в ответ и вывернул с обочины.

– Это всё Адам и Тео. Они купили нам два билета в Техас. Конечно, лететь нужно будет самолётом, но это не проблема.

– В Техас?! Но… зачем?

– Я же говорил, Лесли. Потлач. Праздник такой.

Он меня похитил. Господь всемогущий, он просто похитил меня! Я восхитилась его наглостью и неловко улыбнулась. Я любила Вика Крейна, но не знала, чего ждать от Вакхтерона. Подушечки пальцев тревожно закололо.

– Что за праздник? – сил хватило спросить только это.

– Э-э-э… – Вик включил поворотник, вывернул на трассу. Пикап медленно уверенно разгонялся, переходя в левый ряд. – Индейский фестиваль. Там всё более чем прилично: большое культурное событие. Даже приглашены местные власти…

– А что матери моей скажем?

– Она думает, ты осталась в колледже на все каникулы, – сказал Вик. – Я отправил ей письмо.

– Письмо? – я сглотнула. А он всё устроил…

– Ага. От ректора. Это хорошее письмо, большое, обстоятельное, – с издевательским удовольствием сказал он. – Ректор сообщил, там будет много важных общественных задач. И тебе это пойдёт на пользу, особенно для стипендии. Она отправила в ответ кучу благодарностей. Я рад, что сделал её чуточку счастливее. Скажи спасибо Адаму, он умеет проворачивать такие штуки. Понятия не имею, как ему это удаётся.

Я потёрла затылок. Вик выглядел таким невозмутимым, что это восхищало и пугало одновременно. Он ещё больше загорел и теперь был просто коричневым в тон волос, а улыбка – улыбка казалась ещё ярче, словно на контрасте. И по виду он не раскаивался в содеянном.

– А сам-то ректор об этом знает? – почему-то шёпотом уточнила я.

Вик уклончиво ответил:

– Джонни Палмер тоже молодец: он знает парня, который легко взломал университетскую почту, ты в курсе? Мы всё обстряпали. Я просто подумал, твоя мать никогда не даст добро.

– Никогда, – согласилась я. – Вик, вы все бандиты. И ты бандит. Ты меня украл.

Он кротко посмотрел мне в лицо. И улыбнулся.

Готова спорить, под маской Крик улыбался мне именно так.

– Я знаю, – сказал он.

И мы поехали в аэропорт.

Глава восьмая. Потлач

– Так куда именно мы едем?

– В национальный парк Биг-Бенд, – терпеливо пояснил Вик. – Красивое место, тебе понравится. Прерия, скалы… Что ты так смотришь?

– Да нет, всё в порядке. – Я вздохнула, запустив пальцы в волосы. – Просто понимаю, что матушка спустит с нас шкуры, если обо всём узнает.

– Она и так спустит, смирись. Я уже смирился.

Он спокойно вёл старый пикап. С моей стороны из двери здорово поддувало. Я поёрзала и села в кресле удобнее. Вик обратил на это внимание и насмешливо заметил:

– Тачка, конечно, что надо. Таз с болтами, и тот будет крепче. Но я малость подлатал её, как мог, а над остальным подумаем, когда вернёмся в Скарборо.

– Угу.

«Мы подумаем. Вот оно, это мы. А что будет после того, как я закончу школу и должна буду уехать в колледж? Смирится ли он с этим?»

– Тебе здесь удобно?

– Не представляешь насколько, – иронично сказала я. – Нам нужно в аэропорт Бангора?

– Нет, детка: в Портленд, самолёт вылетает оттуда. – Он помолчал. – Ехать миль сто пятьдесят. В объезд, может, чуть больше.

Очень скоро у меня заболела спина. «Шайенн» – старенький тягловой бычок для бездорожья и коротких переездов между маленькими городами, но никак не комфортная машина для долгих путешествий, и ход у него был жёсткий. Пустая дорога казалась почти бесконечной. Она пролегала между вечнозелёных лесов штата Мэн, под весенним небом, где солнце лишь изредка показывалось между серых тяжёлых туч. Кое-где от земли шли испарения от тумана, но в приоткрытое окно воздух свежо пах апрелем. В самом же «Шайенне» стоял запах бензина, густой и терпкий до горечи на языке.

В пути мы были уже порядка двух с половиной часов. Вик молчал, молчала и я, от нечего делать перебирая в уме то, что переложила из чемодана в рюкзак. Мы договорились, что поедем налегке, потому чемодан оставим в машине в Портленде, а с собой возьмём немного вещей. Джинсы были на мне – это самая объёмная одежда. Куртку тоже надену в самолёт, тем более рейс ночной, а ночью всегда свежо. Остальное – пару топов, болеро-паутинку с длинными рукавами из тонкой пряжи и простое длинное платье – я уместила в рюкзаке, и мы пустились в путь. Вик был неразговорчив, и, кажется, молчание его не тяготило. Очень скоро я поняла, что оно и мне не в тягость. Но далеко на обочине я заметила заправку, и тогда же Вик спросил:

– Не против, если мы немного закинемся кофе? У меня глаза слипаются.

– Конечно!

– Вот и славно.

Минут через двадцать мы свернули туда, и Вик сперва наполнил бак бензином, предусмотрительно заметив, что не знает, когда ещё на трассе будет заправочная станция. Эта оказалась чудесной: чистой, современной, ухоженной, с собственным небольшим кафе. Виктор Крейн поманил меня из машины, взял за руку, и мы вошли внутрь.

– Какой кофе ты любишь? – спросил Вик, оплатив бензин наличкой на стойке, и я задумалась:

– Латте, наверное?

– О'кей.

Он подошёл к дешёвой капсульной кофемашине, просунул в прорезь автомата купюру в пять долларов и купил нам два жетона, а затем опустил их в специальную резьбу, заказав мне латте, а себе – простой чёрный кофе. Я печально улыбнулась. Самый недорогой напиток из всех, что здесь есть. Похоже, с деньгами у него до сих пор проблемы. Меня это не смущало, но я знала, как непросто у него с работой, особенно после того, как уволился из школы. Никто из местных больше не предлагал ему подработку, видимо, невзлюбив из-за сплетен, в которых была доля моей вины. Присесть можно было за высокую барную стойку перед большим окном с видом на пустую трассу. На заправке стояла лишь наша машина. За стойкой тихонько бормотал телевизор, парень-кассир смотрел, судя по диалогам, доносящимся до слуха, «Острые козырьки»[16]. Вик принёс два картонных стаканчика с кофе и два хот-дога, опустился на стул рядом со мной и выдохнул.

– Да уж, – согласилась я. – Надеюсь, матушка не решит позвонить, пока мы будем в небе.

– Это вряд ли, – поморщился Вик. – В письме её подробно предупредили, как сильно ты будешь занята. На неделю так точно, аж не оторваться от дел.

– А мы надолго летим в Техас?

– На пять дней, чикала. Неделю взяли с дорогой.

Кофе оказался обжигающим, с шапкой молочной пенки, сладковатым и очень вкусным. Я отпила и восторженно расширила глаза:

– Какой потрясающий! Я так устала от старбаксовской горькой ерунды, в Бангоре все студенты только туда и ходили… Хочешь попробовать?

Вик сделал глоток своего кофе, покачал головой и с прищуром улыбнулся:

– У тебя усы из пены, Лесли. Не то чтобы тебе не шло…

Не успела я смутиться, как он взял салфетку со стола и осторожно промокнул мне верхнюю губу. В горле появился тугой комок, и я поспешно отпила ещё кофе, а потом сказала, прежде чем заткнуться – хотя лучше бы заткнулась:

– Интересно, как бы это сделал другой ты.

Поспешно отвернувшись к окну, я сделала большой глоток и случайно обожгла язык, надеясь, что Виктор решит не отвечать. Но надежда растаяла в следующую же секунду.

Он повернул к себе моё лицо, взяв за подбородок и посмотрел мне в глаза – я поразилась, как быстро изменился его взгляд, став резче и острее, как заточенный нож. Коротким, но грубым движением он наклонился и впился в мои губы, покрыв их своими и огибая верхнюю языком. Плавно обвёл им, прикусил мою губу, заставил тело знакомо вспыхнуть.

Я была ошарашена. Он продолжал держать меня за подбородок, заставив неловко изогнуть шею. Могла поклясться своей жизнью, но в тот момент меня целовал не Вик. Я узнавала это дыхание, эти губы, кончик носа, жадно сминающий мой. Я и сама не знала, как сильно скучала по этому наглому ублюдку, которого должна бояться и ненавидеть. И пусть я всё ещё боялась его, но ненавидеть не могла.

Поцелуй длился несколько долгих секунд, и в конце Вик легонько, ласково боднул меня в лоб:

– Допивай свой кофе, – бросил он и, положив руку на спинку моего стула, залпом допил свой напиток.

Я послушно сделала ещё глоток из стакана, стараясь сделать вид, что ничего особенного не произошло, хотя мы оба знали – это не так.

Хот-дог оказался безобразно вкусным, и, попробовав кусочек, не доесть я не смогла. Туда даже добавили маринованные огурчики и поджаренный лук! Уплетая хот-доги, мы с Виком неторопливо заговорили про Потлач, и я спросила:

– Так что, твои дяди там тоже будут?

– Конечно, они участвуют каждый год. – Салфеткой он вытер рот от горчицы. – Даже удивительно, что раньше я их там не повстречал.

– Ты часто ездил на Потлач?

– Пару-тройку лет кряду, быть может. В основном на подработку. А сейчас – отдохнуть. Знаешь, у Адсилы был один знакомый. Он искал работника на ферму в Холтоне. Летом я лет до шестнадцати бил баклуши дома, а потом она разок отправила меня туда, чтоб я ухаживал за лошадьми, обкатывал их, помогал. Сам хозяин подрабатывал на родео. Вот и меня тоже научил всяким штукам. Такие дела.

– А где мы встретимся с Каллигенами?

Вик доел свой хот-дог и отряхнул руки.

– Уже на самом празднике. Ну что, готова?

– Да!

– Тогда поехали.

Ночная трасса была хорошо освещена. Изредка попадались другие машины, но они сразу нас обгоняли. Здесь было много фур, лесовозов и грузовиков – легковушек куда меньше. Вик не хотел, чтобы кто-то ехал за нами, так что сбавлял скорость, а затем снова неторопливо разгонялся. Хотя казалось, что мы едем небыстро, стрелка на спидометре уверенно показывала чуть больше семидесяти миль в час. Чтобы не уснуть, Вик включил радио и нашёл волну, где пел Джонни Кэш[17]. Мы снова молчали, слушая музыку, и нам было чертовски хорошо. Постепенно я расслабилась. Снова привыкла к Вику. Сняла ботинки, устроившись с ногами на сиденье, и стянула с себя куртку. По радио заиграли Никельбэк[18], «Если бы всем было не всё равно».

– О, – улыбнулся Вик, – классная песня. Напоминает мне об армии. Мы эту группу часто слушали с парнями. Хорошие воспоминания.

– Хотел бы снова служить?

– Думаю, да, – задумчиво сказал он. – В армии всё было путём. Отношение на десять из десяти. Там всем плевать, какой ты расы и цвета кожи: орут на всех вас знатно. Правда, пару раз ребята пытались меня поколотить.

– Правда?

– Ага. Из-за волос, – и он ухмыльнулся.

– Тебя не брили? – удивилась я.

Вик снова кивнул.

– Только заставляли туго убирать волосы, но – я думал, ты знаешь – после войны во Вьетнаме бриться индейцев особенно не заставляли… Мол, в службе мы так более эффективны, хотя знаешь что, по-моему? Ерунда всё это, миф какой-то. Просто хоть где-то сделали нам поблажку.

Я вскинула брови, с интересом посмотрев на его косу, и осторожно взяла её, чувствуя себя человеком, потянувшим тигра за хвост.

– Можно?

– Тебе можно всё, чикала. Делай что хочешь, – простодушно сказал он. Я перебрала в пальцах тёмно-каштановые пряди. Коса была заплетена так туго, что казалась концом хлёсткого кнута. А волосы у него очень отросли за те месяцы, что мы не виделись, и доходили до талии. Как только я не заметила?

– Отпустил себе сверхчувствительную антенну, – улыбнулась я. – Такие длинные.

– Раньше я их подрезал.

– Зачем? – я покачала головой, пропустила хвостик, подвязанный прозрачной резинкой, сквозь пальцы. – Не вздумай больше этого делать!

– А иначе что, накажешь? – усмехнулся он, и я с серьёзным видом кивнула:

– Именно. Зачем резать такую красоту?

Его тяжёлая ладонь опустилась на мою макушку. Вик ласково потрепал меня по голове:

– Как скажешь. Раньше делал так, чтобы не бесить никого, да и ухаживать одному трудно. Но теперь ты в ответе за того, кого приручила, да?

И он, весело рассмеявшись, подмигнул.

– Ты тоже, умник! – съязвила я.

– Хочу увидеть и тебя с косой. Мне так понравилось тогда, зимой, – сказал он. – Тебе она к лицу.

– Не пытайся сделать из меня индейскую девушку, Виктор Крейн.

– Я не пытаюсь! – возразил он и сощурился. – Ты и так индейская девушка.

Самолёт наш вылетал в десятом часу вечера. Когда мы подъехали к Портленду, была лишь половина восьмого. Мы оказались в тихом пригороде – здесь были низенькие дома и такие же низенькие мотели, платаны вдоль дороги и мягкие сумерки над покатыми серыми крышами, – и Вик заметил:

– Ещё есть время до регистрации. Сейчас встанем на платную парковку и сразу к стойке, чтоб не опоздать.

– Согласна.

Мы проехали рабочий квартал, особенно неуютный в темноте, затем – более благополучный жилой район, а потом свернули на северо-северо-восток и оказались на пути к аэропорту.

Новый аэропорт подсветили сигнальными огнями, дорога на парковку была перегорожена шлагбаумом. Вик остановился перед ним, не заглушая мотор, и посмотрел в будку охранника. Затем пожал плечами:

– Там никого нет.

– Давай подождём, может, сейчас подойдут, – предложила я.

– Сомневаюсь, что так должно быть, – сказал Вик и побарабанил пальцами по оплётке руля. – О'кей, будем ждать.

Но прошло пять, затем десять минут, а кругом было удивительно тихо и пусто: ни людей, ни машин. Вик взглянул на часы на приборной панели и цокнул языком:

– Ладно, я понял, они не хотят работать. Чикала, побудь здесь. Я поищу охранника.

– Хорошо, – неуверенно согласилась я, не зная, хочу ли оставаться одна.

Вик словно почувствовал это. Нахмурившись, он заглушил двигатель и серьёзно посмотрел на меня:

– Если хочешь, идём вместе.

Я действительно хотела. Я окинула взглядом пустую парковку с несколькими оставленными машинами. Фонарный свет здесь дрожал, лампы неярко мерцали белым абрисом. Стояла гнетущая, глубокая тишина, и мир будто замер – даже аэропорт, который сиял огнями, поблёкшими от холодного тумана опустившейся на Портленд ночи. Вик вышел первым из машины, негромко хлопнул дверью и обошёл её. Я – следом.

– Что-то мне здесь не нравится, – медленно сказал он и остановился, брезгливо сморщив нос. – Ты не чувствуешь?

– Что именно?

– Это.

Я подошла ближе к шлагбауму и поняла, что Вик имел в виду. Ноздрей сразу коснулся приторный тухлый душок, абсолютно тошнотворный.

– Ох, боже, фу… Такое чувство, что… – я замолчала, пытаясь подобрать правильные слова.

– Что кто-то сдох и разлагается, – продолжил Вик. – Ну-ка.

Он подошёл к будке и заглянул в неё, а после отшатнулся в сторону, прижав к носу тыльную сторону ладони.

– Боже. Лесли, в машину! – скомандовал он. – Живо.

– Что ты увидел?

Я подошла к будке и, взглянув внутрь, оцепенела. Всё крошечное пространство было залито и забрызгано кровью ровно по окна. В багровую лужу падали кровавые капли, стекая по отрубленной руке, которая лежала на панели управления, блокируя кнопку поднятия шлагбаума. Лишь по лоскутам тёмно-синей одежды я опознала в расчленённых фрагментах плоти сотрудника аэропорта. Всё съеденное на заправке от отвращения подкатило к горлу, но я силой заставила себя сглотнуть ком.

Вик оттащил меня за локоть, бегло осмотрелся. Я знала, что его беспокоило: туман, который медленно наползал на парковку со стороны дороги. Мы не знали, какая опасность крылась в нём на этот раз, но помнили Джесс и Бена, в отличие от всех остальных, и были уверены: если появляется туман – такой, как этот, – значит, нужно убираться отсюда!

Вик оценил взглядом расстояние от шлагбаума до аэропорта: свет из его окон разгонял сгущающиеся белёсые клубы.

– Садись в машину, Лесли, планы меняются. Доедем до самого входа.

Мы быстро обошли пикап. Вик коснулся своей рукой дверной ручки, я – своей. Сердце в груди колотилось как бешеное, и я потянула дверь на себя. А потом туман стремительно надвинулся на нас стеной, и стало невозможно увидеть хоть что-то дальше собственной руки.

– Вик? – прошептала я в надежде, что он услышит. Он не ответил. Я дёрнула ручку на себя, но дверь не открылась. – Вик?!

Меня охватила паника. Тогда пришлось позвать громче:

– Виктор! Где ты?

Вдруг что-то сбило меня с ног, оттолкнув от машины, и я упала на бок, растерянно оглядываясь. Кругом разостлалось седое дымное море, и больше ничего. Я плотно сомкнула губы, отругав себя за то, что шумела: в таких обстоятельствах неразумно привлекать к себе внимание. Ныли ушибленные плечо, локоть и бедро. Подняв глаза, я заметила, что на небольшой высоте туман перемещался густыми клубами, но, возможно, в них можно что-то разглядеть. Тогда, поднявшись и отряхнув джинсы, я пошла на ощупь, вытянув вперёд руки. Внезапно над головой послышался свист, точно кто-то рассёк воздух, и плечо обожгло острой болью. Тотчас неподалёку послышался громкий вопль, похожий на крик большой хищной птицы.

– Чёрт!

Я тут же присела на корточки, прикрыла лицо руками, взглянула наверх – и остолбенела. Там, в воздухе, заметила, как туман стремительно разрезали чьи-то огромные бурые крылья с широкими маховыми перьями. Птица, у которой такие маховые перья, должна быть поистине огромных размеров. Я с трудом представила, кто бы это мог быть. Орёл? Кондор? Гриф? Нет, кто-то гораздо больше них, величиной не меньше чем с десятилетнего ребёнка: такими я видела тени от тел, скользящие в тумане. Вдруг кто-то сгрёб меня в охапку и накрыл ладонью рот, так быстро, что я не успела даже пикнуть. Это был мой Вик. Он осторожно разжал руку и отпустил меня, когда понял, что я не намерена кричать. Тогда я обернулась к нему и остолбенела. На предплечье алел глубокий кровоточащий порез: казалось, что кто-то пропорол ему руку ножом. Не мешкая, я хотела снять рубашку и перевязать рану, но Вик жестом остановил меня.

– Тихо! – шепнул он на ухо. – Видишь их? Наверху? Нам нужно убираться отсюда, пока они нас не заметили.

– Что это за птицы такие?

Он покачал головой.

– Это не птицы, Лесли. Я и сам не знаю точно, что это за твари. Но, если разглядел правильно ту, что на меня напала – а я ударил её ножом в шею, – то это…

Он замолчал и усмехнулся, словно сам не верил в то, что говорит.

– Кто?

– Тах-тах-кле-ах, – шепнул он ещё тише прежнего и покачал головой. – Полная ерунда, но… это они. Совы с лицами старух. Чудовища из индейских сказок, которые мне рассказывала Адсила, когда я был маленьким. Они потрошат жертв своими жуткими когтями, а затем разрезают своих жертв на куски и проглатывают, совсем как совы.

– Боже. – Я с опаской взглянула в туман, движущийся змеистыми клубами. – Ты же не шутишь?

– А как ты думаешь?

Воздух наполнился громкими, страшными криками, похожими на яростные человеческие вопли. Вик толкнул меня в плечо и выкрикнул:

– Они нас увидели. Беги, Лесли! Беги!

Я вскочила, не помня себя, и рванула вперёд, слыша далёкий крик женщины-совы, потонувший в тумане. Вик коснулся моего локтя: он мчался рядом.

– Пригнись! – приказал он и накрыл рукой мою голову.

Почти в тот же миг над нашими макушками щёлкнули страшные совиные когти, похожие на крючковатые лезвия – только огромные, величиной не меньше мачете. Впереди нас послышался новый вопль.

– В другую сторону, в другую! – выкрикнул Вик и рванул меня к себе.

На землю в нескольких дюймах от нас спикировало бурое тело, покрытое скользкими, будто грязными перьями. Мне почудилось, что короткие секунды этой дикой погони растянулись, и я смогла увидеть, что всё тело этой твари и каждое перо на ней испачканы в крови. Выглядел монстр один в один как сова, только гигантская. Вместо птичьей морды в круглый череп, в обрамлении грязных, свалявшихся перьев, было утоплено чёрное от старости и морщин, уродливое и искажённое гримасой ярости лицо старухи с огромным крючковатым носом, нависшим над огромным ртом, полным мелких острых, как иглы, зубов. Переступив по земле лапами, увенчанными смертоносными когтями, тах-тах-кле-ах взмахнула крыльями и улетела, вновь исчезнув в тумане.

Мы с Виком бежали вперёд, не разбирая дороги. Я слышала, как в наступившей тишине громко бухали наши сердца. Когда с двух сторон показались птичьи тени, Виктор толкнул меня вбок, и нам едва удалось увернуться от совиных когтей. Вдруг неподалёку я увидела слабый свет, разрезающий туман, подобно лучу маяка. И тут же в небе раздался мерзкий вопль твари, охотящейся на нас.

– Вон аэропорт, – выдавил Вик.

Тогда же я ощутила странный рывок, будто он споткнулся и дёрнул меня назад, но оглянуться не успела: он уже отпустил мою руку и крикнул:

– Беги, Лесли! Беги и не останавливайся!

За моей спиной загалдели, закричали тах-тах-кле-ах, набросившиеся на Вика всей стаей. Воздух наполнился их птичьими резкими воплями, но я не услышала от Крейна ни единого звука. Обернувшись на бегу, увидела мельтешащие в тумане крылья и когти, похожие на огромную воронку торнадо, и увидела человеческую тень между ними, но броситься на помощь не успела: ещё одна сова попыталась атаковать меня справа. Я увернулась лишь чудом, упав на асфальт и ощутив дуновение ветра у себя над головой. Вскочив и не помня себя от ужаса, я побежала вперёд, к свету, который становился всё ярче и ярче. Чем ближе был этот жёлтый, тёплый свет, пронизывающий воздух, тем реже становился туман. Я слышала за спиной шумное, хриплое дыхание тах-тах-кле-ах и чувствовала шелест её крыльев у себя на плечах. А затем влетела в открывшиеся автоматические двери аэропорта, споткнувшись и рухнув, но не на шершавый асфальт, а на гладкий, начищенный пол.

Содранные локти и сбитые при падении колени саднили. Я лежала прямо на входе, на холодных гранитных плитах, которыми был вымощен пол, и на меня смотрели сверху вниз несколько удивлённых человек. Они явно не понимали, что происходит. Тяжело дыша, я приподняла голову… и спустя секунду в разъехавшиеся стеклянные двери влетел Вик. С его руки обильно стекала кровь, рубашка была раскромсана и повисла на теле лоскутами. Он осмотрелся шальными глазами, едва устояв на ногах, – и молча поднял меня здоровой рукой за воротник куртки, чтобы поставить рядом с собой. Я крепко стиснула его предплечье, дрожа всем телом и не обращая внимания на изумлённые взгляды пассажиров и сотрудников.

– Ты цел? – срывающимся шёпотом спросила я. – Цел?!

Он кивнул, прижав к груди раненую руку. К нам уже спешили двое охранников, и у каждого на бедре были кобура с пистолетом и дубинка-шокер. Вик перевёл взгляд с них на меня и шепнул:

– Не говори им ничего. Всё равно не поверят. Скажи: на парковке в тумане были бродячие собаки, они на нас и напали. Ясно?

Он замолчал, когда один из охранников – тот, что пониже и помясистее, – подошёл ближе. Вик сглотнул, прижав меня к себе.

– Доброго вечера, сэр. Что у вас случилось? Вам нужна помощь?

– Доброго. Вполне себе пригодится, – и Вик раскашлялся. – Простите, давненько не бегал от собак.

– Где это вы нашли собак, сэр? – этот охранник был настроен спокойно. Второй держал руку на поясе.

– Там, возле платной парковки, – поморщился Вик и стиснул моё запястье. – Вы, кстати, знали, что у вас здесь очень скользкий пол?

Я нервно рассмеялась. Охранник это проигнорировал и переглянулся с коллегой. Вежливо, но холодно он сказал:

– Прошу вас, следуйте за мной.

Нас привели в отдельную звукоизолированную комнату, где проверили документы и билеты. Вик упомянул, что мы бросили снаружи, у шлагбаума, машину и вещи. Мы долго ждали сотрудника парковки, но его на месте не было. Тогда вышли из машины, и неподалёку от неё на нас напала стая собак.

Охранник усомнился, что пост на въезде оказался пустым, и позвонил.

– Действительно, на пункте охраны никого нет. – Он нахмурился. – Очень странно. Сейчас вышлем туда человека. Мистер Крейн, приношу вам извинения! Предлагаю пройти в медпункт, а после поставить на парковку ваш автомобиль. Также мы вместе заберём багаж. После сможете проследовать к стойке регистрации, если, конечно, не понадобится поехать в больницу…

– Это ерунда, – махнул рукой Вик, – ничего страшного. Если у вас есть перекись и бинт, я быстро со всем справлюсь. Прошу, давайте поторопимся, нам нельзя опоздать на самолёт.

Один из охранников встал со стула, и я испуганно посмотрела Вику в лицо, всё ещё страшась тумана снаружи.

– Всё хорошо, Лесли, не переживай. Мы всё успеем, – сказал он и вышел вслед за ним из допросной.

Ждать его было сложнее, чем я думала. Одна за другой тянулись долгие минуты. Я приняла невозмутимый вид и спросила у второго охранника воды: он был не из вежливых и молча плеснул мне несколько глотков из кулера в пластиковый стаканчик, но затем всё же предложил перекись и пластырь, которым я залепила царапину на плече. Спустя минут двадцать – может, немногим больше – вернулся Вик. На плече он нёс оба наших рюкзака. Вместо порванной рубашки на нём была другая, широкого кроя, из линялой джинсы. Под рукавом я заметила краешек бинта. Охрана проводила нас до пункта регистрации, и, оставшись в очереди одни, мы наконец смогли поговорить.

– Там никого нет, чикала. В той будке, – произнёс Вик. – Ни следа того, что мы увидели. Ни кровинки.

– Что это за туман такой странный?

– Не знаю, – он покачал головой. – Но на пляже, когда погибли Джесс и Бен, я попал в точно такой же. Последнее, что помню, – боль, такой силы, словно мне раскроили грудь. А потом – ничего. Пустота. И холод… Сейчас произошло что-то очень странное. Мне это совсем не нравится, Лесли.

Он поморщился, положив ладонь на грудь, и, прикрыв глаза, сглотнул. Смотреть на него было больно. Я молча прижалась к нему, погладила по затылку и уткнулась носом в бьющуюся под смуглой кожей жилку. Не прошло и нескольких секунд, как Вик обвил меня руками в ответ, и впервые за долгое время мы по-настоящему обнялись.

– Одно ясно, – сказал он, прижавшись к моему виску щекой. – Что бы это ни было, мы постараемся узнать, что это такое.

– Так, значит, – я отстранилась и тревожно посмотрела ему в лицо, – мы едем в Техас не просто так? Верно?

И Вик медленно кивнул.

* * *

Мы приземлились в аэропорту Ист Техас Реджионалс в шестом часу, точнее, в шесть сорок пять, ранним утром, и со своими небольшими рюкзаками, бывшими у нас в качестве ручной клади, с успехом миновали очередь за багажом на конвейерной ленте. Вик огляделся в поисках такси. В такое время перед аэропортом было пусто, лишь редкие пассажиры входили в автоматические стеклянные двери или выходили из них.

– В автопрокат ехать слишком рано. – Вик стянул с себя рубашку и повязал её на талию, оставшись в футболке. Достав из рюкзака солнцезащитные прямоугольные очки с тонкими ободками, словно они были родом прямо из восьмидесятых, надел их, сперва протерев линзы полой футболки. Я со скепсисом взглянула на него, и он со смехом поднял руки перед грудью:

– Ладно, ладно, так делать нельзя, я знаю. Делай зарубки, где я ещё ошибся или просчитался. Вечером в отеле накажешь.

– Мечтай, – хмыкнула я. – Так… Если не в автопрокат, то куда сейчас?

– Предлагаю добраться до автосалона и позавтракать где-то неподалеку, – предложил Вик и пожал плечами. – Вон свободное такси. Пойдём-ка.

Мы поспешили к большому белому автомобилю в парковочном кармане с логотипом фирменного такси техасского аэропорта на боку. Судя по лицу уже немолодого водителя в роговых очках и со спокойным взглядом исподлобья, нечасто он встречал пары, похожие на нашу. Понимаю его: высокий индеец с двумя рюкзаками на плече и смуглая встрёпанная девчонка с пластырем на плече.

– До Килгора довезёте?

Вику ответили кивком, и он быстро закинул наши вещи в машину, усадил меня, а затем нырнул на заднее сиденье.

– А куда именно в Килгор? – уточнил водитель, покосившись на нас в зеркало заднего вида. Я толком не знала, куда нужно, так что доверилась Вику, взяв его за раненую руку и положив себе на колени.

– В округ Раск, там, где автопрокат возле мэрии, – пояснил Вик. – Только не помню улицу.

– Ничего, мистер, – тот качнул головой. – Этого вполне достаточно, чтобы её найти, Килгор – город маленький. Могу уже ехать? Тогда хорошо.

Машина мягко тронулась с места, и мы оставили аэропорт позади.

День обещал быть ясным. В безоблачном голубом небе светило высокое белое солнце. Температура в Техасе оказалась куда выше, чем в Скарборо, Бангоре или Портленде, и я с интересом вглядывалась в пролетающие за окнами пейзажи, отмечая, как сильно природа здесь отличается от нашей, мэнской. Казалось, здесь даже солнце светило иначе. Тем временем Вик вынул из кармана сотовый и отправил кому-то сообщение. Я вопросительно взглянула на него.

– Это для Тео и Адама. Сказал, что долетели и скоро доберёмся до Биг-Бенд.

– Биг-Бенд? – переспросил водитель и усмехнулся, оттянув воротник своей полосатой рубашки. – Это вы, ребята, на Потлач приехали?

– А что, по нам так заметно? – скептически ухмыльнулся Вик.

– Нет, конечно, что ты, – невозмутимо ответил тот. – Особенно по тебе не скажешь, что ты собрался на индейский фестиваль, парень.

Это прозвучало не слишком-то вежливо, но так добродушно, что мы с Виком только посмеялись. Я прижалась щекой к его плечу и продолжила пялиться в окно на сменяющие друг друга деревья – не такие высокие, мрачные и изумрудно-зелёные, как в Мэне, а куда более жидкие, прозрачные и сухие, цветов земли и песка.

– И много ваших собирается в прерии в этом году?

– Ну… – Вик подумал. – Праздник будет проходить два дня. Мы едем на один, но, если Лесли понравится, останемся и на подольше… – он ободряюще сжал мою руку. – Так что, думаю, народу там вполне хватит, чтобы здорово провести время.

– Я не сомневаюсь! – кивнул водитель. – Кого я только тут не видел в последние дни. И чероки, и чикасо, и дакота, и криков… а ты сам из какого племени будешь такой здоровый?

– Ирокез, – улыбнулся Вик.

– Да ладно! Вот тебе раз. Далеко же ты от своих забрался, у вас ведь резервация в Канаде. – Он отнял ладонь от руля и протянул её назад для рукопожатия. Вик её тряхнул. – У-у-у, крепкая у тебя рука. Будем знакомы, парень, Милтон Роузвуд. А ты сам кто будешь?

– Виктор Крейн.

– Виктор Крейн из ирокезов, значит. А девушка твоя тоже?..

– О нет, она белая.

– Ну, – цокнул языком шофёр, – спутник у тебя серьёзный, да? Погоди, скоро тоже будешь в племени. Эти ребята умеют проворачивать такие штуки. Раз – и ты уже своя, не успеешь опомниться. Знаете, был у меня друг давнишний, Эйс Хэрриер, но его все Лунём зовут… сам-то он из западных дакота. Тоже здоровый был малый, но постоянно то приедет, то пропадёт. Так вот…

За разговорами и шутками мистера Роузвуда время в пути пролетело незаметно. Мы миновали указатель на въезде в Килгор, где можно было увидеть карту города, приветствие «Добро пожаловать» и число жителей: две тысячи триста десять человек. Да это же ещё меньше, чем в Вудсборо! Я покосилась на Вика. Ну и в какую глушь ты меня опять притащил, проклятый маньяк? Он привалился ко мне плечом, скучающе глядя на невысокие дома в стиле вестерн: из них были выстроены прямые ровные улицы, ржавая земля окружала многие вместо зелёных лужаек. Ещё по дороге в Килгор я отметила множество нефтяных вышек вдали от трассы и целую кучу навороченных заправочных станций. Мы спросили, почему так, и мистер Роузвуд сказал:

– Прежде Килгор называли «звёздным городком». Здесь были настоящие нефтяные жилы, такие, что лопатой копнёшь, и она будет чёрной от нефти. Со временем многое уже выкачали, но всё равно, звание топливной столицы штата мы заслужили.

– А вы живёте в Килгоре? – уточнил Вик.

– Да. Я, и моя Глэдис, и ребятишки наши. Мы с вашим братом хорошо знакомы. Тут неподалёку резервация тонкава на реке Бразос, у Трокмортона, чуток подальше – у уэйко и анадарко. Самая большая община здесь – это команчи. Но к ним мои парни даже не суются. А вот тонкава – гостеприимные, хотя ребятишки их растут сами по себе, что сорняк. Взрослые уезжают на заработки и, бывает, не возвращаются больше.

Улыбки сами собой сошли с наших лиц. Вик кивнул:

– Понимаю. И я без отца рос. Да и без мамы.

– Та же история, парень?

– Нет, там другое. Папа замёрз зимой после автокатастрофы, так, во всяком случае, сказал напарник его. Где схоронили, уж не знаем. А мама… ей было тяжело растить меня одной. Вот и отдала бабушке.

– М-м-м, – протянул мистер Роузвуд и почесал седые поредевшие кудри. – Несчастливый у вас народ, Виктор, очень несчастливый. Как проклятый за что-то, уж сколько вам бед выпадает на долю.

– Мы себя проклятыми не считаем, мистер Роузвуд, – небрежно сказал Вик. – А счастье – вещь очень размытая. О счастье говорят белые, мы говорим о предназначении.

– Да? – усмехнулся тот. – И ты своё нашёл, конечно?

– Пока в поиске, – Вик усмехнулся, взглянув на меня. – Но, кажется, уже очень близок к истине.

Вскоре мы тепло распрощались с нашим болтливым шофёром и вышли возле небольшого кафе «Белая лошадь». Прямо через перекрёсток был нужный нам автопрокат, большой, стеклянно-бетонный, современный и с виду устрашающе дорогой. Пока он был закрыт, и у нас оставалось около полутора часов, чтобы перекусить и привести себя в порядок.

Мистер Роузвуд дал нам свою визитку с номером телефона, крепко обнял каждого, заявил, что у него тётка – вуду-колдунья из Нового Орлеана и ему тоже передалась часть сакральных провидческих сил, так что он предопределил нам в лучших традициях дом – полную чашу и пятерых детишек: трёх мальчишек-сорванцов и двух девочек-лапочек. Когда он отъехал за поворот, мы с Виком, не сдержавшись, расхохотались.

– Ну, когда начнём выполнять программу-минимум, предначертанную мистером Роузвудом? – спросил он.

– Не рассчитывай! – фыркнула я и отпихнула его в сторону. – Кто там говорил про свидания?

– Я готов всё это компенсировать! – Вик, надев бейсболку, повёл меня в кафе. Я тоже нацепила свою, а точнее, его. В одинаковых чёрных кепках мы выглядели чокнутой романтической парочкой, но вряд ли над нами посмеялись бы: Вик запросто способен вышибить из любого глупые мысли.

Завтрак оказался удивительно вкусным, несмотря на допотопный вид самого заведения: Вик уплёл здоровую сковороду обжигающе горячей яичницы с чили и беконом и запил всё чёрным кофе, а я взяла тосты с маслом и персиковым джемом. Потом, оставив на стойке чаевые, мы пошли смотреть машину. К тому времени прокат уже заработал. Почти сразу нам предложили несколько приличных вариантов.

Я отметила, что в Техасе к индейцам относились поприятнее, чем у нас: только слепой бы не понял, что Вик далеко не белый. Здесь на это упора почти не делали, разве что в кафе девушка-официантка немного подозрительно поглядывала на него. Но она бы наверняка так же смотрела на любого здоровяка-белого или темнокожего. Потом, увидев, что Вик совершенно безобиден, тих и вежлив, она вовсе перестала коситься.

Вик внимательно изучил каждую из машин на парковке, и в итоге нам передали ключи от чёрной «Гранд Чероки». Тачка выглядела надёжно и обошлась нам в кругленькую сумму, но Вик ничего не сказал и вслух понадеялся, что документы у неё в порядке, как и страховка.

– Конечно, сэр. Отличная машина. А поездка вам предстоит долгая? Тогда тем более. – Мужчина лет под сорок, одетый в тёмные брюки и белую рубашку (под мышками уже стекал пот, воротничок отсырел – такая снаружи стояла жара) с форменным галстуком жестом пригласил нас внутрь, под защиту кондиционеров. Щёки у него пошли красными пятнами. – Крепкая, надёжная лошадка, топлива ест не так много, как некоторые, так что пары канистр с бензином вполне хватит прихватить с собой в дорогу. Для этой машины предусмотрена принудительная вентиляция и переговорный интерком. Отличные меры, если попадёте в пустынную бурю или просто намерены отъехать от города подальше.

Он подмигнул и ушёл оформлять документы, а мы с Виком остались возле машины. Я сложила на груди руки, прислонившись к двери джипа:

– И куда ты, такой красивый, собрался везти меня на своём броневике? Там точно будет не индейская бойня?

– Нет, чикала, – нежно рассмеялся Вик. – Просто мы едем в пустыню. Лучше бы подготовиться к этому заранее.

– Но деньги…

– В самом деле, что такое деньги. – Он поморщился и вздохнул, проведя ладонью по крыше машины. – Я взял немного на путешествие из заначки на чёрный день, уж слишком хотелось тебя свозить на Потлач. Да и потом, мама оставила мне кое-какое наследство.

– Кстати, а ты купил себе с него что-нибудь памятное? – оживилась я.

– Да нет. Вот с тобой поехал на Потлач – это считается? У меня всё есть, чикала. – Он пожал плечами. – Я в последнее время и жил-то не дома, а на ферме за Себойсом. Вещи только перевёз к матери. Но там пока вздохнуть страшно: пол в гостиной скрипит, будто вот-вот провалится в ад, так что приеду – и сразу за ремонт.

– О, понятно… – протянула я.

Вик продолжил:

– Он для меня одного большой. Была бы жива бабушка, другое дело. Или ты… была бы… – он запнулся, заметив, что я настороженно взглянула на него.

Была бы что? Была бы с ним? В плане, поселилась бы в его доме? Я заметно смутилась, не зная, что на это ответить, и промямлила:

– Не думаю, что матушка одобрила бы это.

– А ты сама? – вкрадчиво спросил он, и во взгляде появилось что-то такое типично криковское, очень знакомое, что я отчаянно посмотрела на дверь в ожидании, когда войдёт консультант.

– Я не то чтобы против, – уклончиво сказала я. – Просто это как-то… не знаю даже. Неудобно?

– С чего? – Вик с невозмутимым видом повёл рукой. – Мой дом – твой дом. Всякие формальности – это лишь вопрос времени. Я как раз хотел поговорить с тобой об этом…

Я надеялась на чудо, и чудо явилось с оформленными документами и большой отпотиной на груди. Консультант жизнерадостно объявил, что машину с полной страховкой мы можем забрать прямо сейчас, а вернуть обязаны через шесть суток. При задержке обязуемся выплатить стоимость ещё целых суток. На том Вик поставил несколько подписей «тут, тут и вот тут тоже», затем мы уложили наши рюкзаки на заднее сиденье и отправились в новое путешествие. Уже в машине я спросила, надеясь, что ускользну от тревожной темы нашего общего будущего, которую завёл Вик:

– А где этот Биг-Бенд находится? Как далеко отсюда?

– Полтора часа езды, – невозмутимо ответил он, надевая тёмные очки. – И перед этим нужно попасть в супермаркет.

– Зачем? Разве на Потлаче не будет еды или там негде купить воду?

– С этим всё о'кей, – спокойно сказал Вик. – Но мы поедем через прерию, а там чертовски жарко и чертовски пусто, и лучше бы запастись заранее водой, кое-какими продуктами для перекуса и бензином. На всякий случай.

Я доверилась предусмотрительности Вика. На выезде из Килгора был большой магазин, где мы приобрели всё нужное и продолжили свой путь. Он пролегал через прерию, покрытую размытым маревом миражей от кипящего зноя. Солнце то скрывалось за набегавшими облаками, то источало слепящий, яркий свет, такой, что я тоже нацепила тёмные очки и опустила козырёк на лобовое стекло. Вскоре показались первые ржавые, рыжие, багровые и серые скалы. Я была благодарна Вику, что он догадался прихватить с собой питьевую воду и пару лимонадов, так что сейчас попивала содовую, сидя в машине со сплит-системой, и наслаждалась поездкой. События прошлой ночи стали далёкими, точно произошли с кем-то, а не с нами. Прижавшись лбом к прохладному стеклу, я смотрела на пролетающую мимо оранжево-голубую прерию, дробящую землю и небо пополам, и надеялась, что здесь, в этом царстве жары, света и бескрайних просторов, никакие ужасы нас не найдут – а с теми, что нас настигли, мы должны разобраться и оставить их позади.

О, как же я ошибалась.

* * *

Если однажды вам скажут, что невозможно собрать в одном месте индейцев разных племён, не верьте. На Потлаче кого только не было! Мы ещё парковались, а я уже насмотрелась на них и на высокие шатры-типи, установленные вдалеке.

Биг-Бенд, Национальный Техасский парк, а точнее, заповедная зона, куда мы въехали, как оказалось, на одну четвёртую принадлежит коренному населению Америки, а потому право на проведение фестиваля пусть неохотно, но выдали в бюро по делам индейцев, что позволило множеству участников из множества племён съехаться сюда в поиске отдыха, веселья, заработка и встреч с другими людьми. Белых, мексиканцев и афроамериканцев здесь тоже хватало: на Потлач пускали буквально всех. Длинная, как змея-гремучка, очередь выстроилась близ огромной деревянной арки, изрезанной индейской символикой, а прямо над ней высился гигантский тотем, изображавший разных животных Северной Америки – от волка до раскинувшей крылья совы наверху.

– Какая красота! – прокричала я Вику, стараясь перебить заглушающую слова музыку.

Она звучала отовсюду и была слишком разной – от современного поп- и инди-рока до нативных американских мотивов.

– Погоди, мы же ещё не попали на сам Потлач, – низко наклонившись, сказал он. – Давай за мной, детка.

Вик пошёл в обход по редкой зелёной траве мимо всей очереди, и я послушно поплелась следом, стараясь не смотреть на недовольные лица тех, кого мы вот так внаглую обошли сбоку. Но Вик точно знал, что делает. Он подошёл к охране – двум крепким мужчинам в светлых футболках и ковбойских шляпах, и произнёс:

– Привет, ребята. Как пройти за ленточку? Я сотрудник.

– Погоди, парень, – невозмутимо сказал один из мужчин. – Сейчас поищем тебя в списках.

Но не успел он достать планшет с именами, как за верёвкой заторопилась нам навстречу невысокая девушка с бронзовой кожей и чёрными, как вороново крыло, волосами:

– Виктор! Ты всё же приехал!

Она бросилась обниматься через ограждение, но, чтобы обнять Вика, который был выше неё на голову, пришлось привстать на цыпочки. Он вежливо похлопал незнакомку по плечу и улыбнулся:

– Пэгги, здравствуй! Вырвался в этом году, но не на весь день.

– Да-а-а? – протянула она и выразила лицом сожаление. – Плохо. Я тебя ужасно ждала! В прошлый раз всё было как по маслу, а вот в том году – ну так себе. Ладно, пускай ненадолго, но хотя бы выездкой ты займёшься?

– Конечно! – кивнул Вик, и Пэгги поманила его за собой, попутно бросив охране:

– Парень со мной, пусть проходит.

– Да без проблем.

Вик потянул меня следом, не выпуская из руки запястье, и сказал:

– И она тоже.

– Без проблем, – повторил мужчина и подмигнул мне.

Какой беспроблемный малый! Наверное, неплохо охраняет, с такими-то нервами.

Мы шли за невысокой Пэгги. Она то ныряла в толпу, то показывалась из неё, но даже издали я заметила, как она слегка нахмурилась, заметив, что Вик не один.

На Потлаче собралась уже целая толпа. Праздник Даров проходил в окружении красных скал неподалёку, в открытой прерии, где из природного укрытия была лишь небольшая группа деревьев. Точное количество людей я бы не назвала даже примерно, но их было очень много, даже больше, чем я думала, – и многие из них оказались коренными американцами. Высокие, как Вик, и даже ещё выше – и совсем небольшие, росточком с меня. Мужчины и женщины, молодые и старые, худые и полные, смуглые и не очень, словом, самые разные. У некоторых на руках были малыши в традиционной или обычной одежде. Я осторожно дёрнула Вика за край футболки и кивнула на совсем очаровательную кроху с взлохмаченными каштановыми волосами и бронзовой кожей. Малыш сосредоточенно слюнявил на плече у матери красное карамелизированное яблоко на палочке. Вик умильно повёл бровями, обнял меня за талию и сообщил:

– Не беспокойся, наши будут симпатичнее.

– Вот же маньяк. Даже не надейся, – закатила я глаза и пошла вслед за ним, подметив, что на губах его мелькнула холодная, задумчивая улыбка.

Многие приехали в этнических украшениях и костюмах. Головы покрывали шляпы, бейсболки или банданы, а грудь, руки и уши были украшены бисером, бирюзой, розовым кварцем и агатом. Атмосфера на Потлаче была праздничной, развлечений тоже хватало. Неподалёку я заметила большой загон с лошадьми – голов на десять-пятнадцать. Кроме того, ещё один огромный загон, окружённый трибунами со зрительскими местами, пока пустовал, украшенный флажками и полотнами индейских племён. По другую сторону организаторы разместили разнообразные деревянные карусели: огромную пирогу на массивном шесте, раскачивающуюся по принципу маятника, вигвам поистине гигантских размеров, сквозь который пролегала железная дорога типа «русских горок» с вагонетками, лотки с украшениями и рукоделием, расположенные под навесами. Вокруг вкопанного в землю столба покорно ходили невысокие индейские лошадки пятнистой масти, которые возили на своих коренастых спинах восторженную детвору. За доллар можно было купить у девушки, следящей за животными, пару яблок и покормить пони.

Вигвамы и симпатичные автобусы, стилизованные под переселенческие повозки, были наполнены всяческой снедью, от традиционной выпечки до варёной кукурузы или леденцов из кленового сахара. В воздухе витали потрясающие ароматы. Мы прошли сквозь эту вкусную пелену, миновали большую деревянную сцену и оказались близ палаток артистов и сотрудников. Пэгги вручила Вику бейдж на ленточке, который он повесил на шею, и вошла в одну из палаток. Мы нырнули следом, и на входе девушка, развернувшись к Вику, вдруг спросила:

– Шикоба, а это кто такая?

Я несколько смутилась, собираясь ответить сама за себя, но Вик опередил:

– Лесли, моя девушка.

Я прожгла Вика недовольным взглядом. Ну который раз он уже так меня представляет? Неужели нельзя сперва обсудить это со мной?

– О! – Пэгги удивлённо расширила глаза. – Интересно. Э-э-э… А нет кого-то, кто мог бы за ней присмотреть, пока мы…

– Конечно, есть, – светло улыбнулся Вик. – Я. Но если это проблема, мы можем просто уйти.

– Ага, сейчас. Разбежался, – замогильным голосом сказала Пэгги. – В прошлое лето работать не приехал. Так ещё и с выездкой подстава. Ну нет! Людям надо хлеба и зрелищ!

– Тогда не возмущайся, – парировал Вик.

Какая-то парочка с насмешливым видом обернулась к нам, но Вик свистнул, что-то резко бросил на незнакомом мне языке. Рассмеявшись, ребята сразу отвернулись. Пэгги же критично посмотрела на меня и вздохнула:

– Ну тогда постарайся не виться под ногами, детка, у твоего чебона много дел.

– У кого? – тихонько переспросила я. Вик усмехнулся, но не ответил.

– Ладно, постой пока тут. – Пэгги увидела кого-то среди собравшихся и махнула рукой. – Эдна?! Эй, Эдна, подойди! Тут у нас одна «воннаби»… Так, Шикобу я забираю. Что встал? Тебе ещё нужно переодеться и посмотреть на лошадей, в одиннадцать начнётся объездка, а идёшь ты пятым…

Вик растерянно махнул мне рукой, и я ответила тем же, глядя, как Пэгги, бормоча что-то своё, уводит его вглубь шатра. Я осталась одна в чужом месте с незнакомыми мне людьми. Кругом царила суета, все куда-то бегали, торопились, говорили то на английском, то на испанском, то на смеси разных языков, смеялись, наносили друг другу раскрас, явно для выступлений, и таскались с разнообразным реквизитом. Мимо прошли трое мрачных мужчин могучего сложения, одетые в замшевые штаны с бахромой и с обнажёнными торсами: их тела были покрыты множеством нарисованных алой краской глаз, и лица были украшены чёрно-белыми узорами и красными полосками. Я прищурилась, проводив их взглядом. Кого-то они мне напомнили…

Я, честно говоря, не знала, куда себя деть, и замешкалась, но ко мне подошла полная девушка с косами, собранными на затылке. Она была одета в простую белую футболку и голубые джинсы и жевала банановый хлеб. Я отвлеклась от мужчин, когда она окликнула:

– Эй. Кто тут воннаби?

– Может быть, я, если ты скажешь, что это значит, – устало сказала я.

Она протянула мне руку, и я быстро её пожала.

– А имя у тебя есть?

– Лесли Клайд.

– Хорошо, Лесли Клайд, пошли за мной. Обещаю, Пэгги отпустит Шикобу очень скоро. Целым и… относительно невредимым. Просто она отвечает за некоторые организаторские моменты и всегда очень нервничает, если что-то идёт не так. Хейоки, – окликнула она разрисованных молчаливых ребят, – идите наконец, публика вас заждалась! – А потом тихо прибавила себе под нос: – Надеюсь, кого-то из вас мне удастся подцепить на вечер.

И Эдна, и Пэгги были старше меня – быть может, лет двадцати двух или больше, – но вели себя крайне просто. На вид они были приятными занятыми девушками, во всяком случае, Эдна вовсю старалась ввести меня в курс дела и не бросала, как она выразилась, «пока не придёт Вик».

Я была ей за это очень благодарна.

– Пойдём, – сказала она мне, – переоденешься. Тут чертовски жарко. Тебе есть во что переодеться?

– Сумка с вещами в машине… – растерялась я.

Эдна махнула рукой.

– У нас полно бесхозного шмота. Я даже не знаю, что здесь чьё, и поверь мне, хозяева за этим не вернутся. Двигай: выберешь, что понравится.

Мы зашли за высокую дешёвую ширму, завешанную кучей тряпья, и я спросила, пока Эдна копалась в одежде, лежавшей на картонных коробках:

– Слушай, а что такое воннаби?

– О, – она убрала косички назад, откидывая в сторону цветастую рубашку, – это не-индеец, который хочет стать индейцем.

Я смутилась и, кажется, даже покраснела. Во всяком случае, когда Эдна выпрямилась и всучила мне пару шмоток в руки, она с улыбкой заметила:

– Этап воннаби неизбежен, если ты встречаешься с одним из наших. Привыкай, детка, это не обидно. И переоденься! А то сжаришься на трибуне.

Я сняла джинсы, выбрала рваные голубые шорты и короткий коричневый топ с длинной замшевой бахромой до бёдер, бросив сырую от пота футболку на коробках и мысленно готовясь с ней навсегда распроститься. Эдна провела небольшую экскурсию по шатру, и я узнала, что в основном все ребята, что здесь собрались, трудились не за деньги. Озвученные суммы были очень символическими, и я сделала вывод, что в основном это просто энтузиасты, которым приятно приложить руку к проведению фестиваля.

– Устроители у нас – ребята серьёзные, – рассказывала Эдна, – в этом году они всё сделали как надо. Очень солидно. И денег не пожалели. Ещё бы! Фестивалем занялся Фонд культурного нативного наследия Северной Америки «РеЮнион».

– А что это за фонд? – поинтересовалась я.

– Он сотрудничает со многими крупными музеями, частными коллекционерами, государственными заказчиками. – Эдна похлопала по плечу одного из высоких парней с двумя косичками, и он посторонился, пропустив нас из шатра наружу. – Весь антиквариат, предметы прошлого и искусства проходят через их руки, но остаются внутри резерваций. У них там внушительные деньги крутятся, так что наш фестиваль поддерживают чисто ради престижа. Ну и, возможно, по доброте душевной, потому что вроде как люди приятные и идейные… Не то что из «федерального бюро глупых выходок».

Я непонимающе нахмурилась, и она фыркнула:

– ФБР. Хола, эй! Сюда пойдём.

Она приподняла полог, и я нырнула следом: в ноздри ударил терпкий, сладковатый запах лошадей и сена. Мы подошли к большому загону, который я уже видела издалека.

– Через пятнадцать минут начинаем объезжать лошадей, так что можешь немного поболтать с Виком, а потом поглядим, как он выступает, – предложила Эдна. – Это всегда интересно! На объездке куча народу собирается. Это дело рисковое, так что любителей поглазеть на то, как кого-нибудь выкинут из седла, полным-полно.

Я кивнула и поискала Вика глазами, но среди немногочисленных зрителей, любующихся табуном в загоне, или в числе сотрудников его не заметила. Эдна посмеялась, глядя на моё беспомощное лицо, и указала прямо в табун. Я взглянула туда.

Пёстрые, пятнистые, одноцветные, тёмные, светлые лошади грациозно бегали внутри, вились кругами, выгибали красивые длинные шеи. Между лоснящихся тел и крупных голов с пышными гривами мне почудилось мелькание высокого знакомого силуэта. Эдна мягко повернула мою голову куда следует, положив ладони на виски:

– Вон он.

Вик тоже переоделся. Он был с лошадьми, скользил между ними, держал за гривы, изучающе рассматривал их, и видно было, как хорошо он себя чувствовал в этом табуне. Замшевая тёмно-коричневая куртка, расшитая разноцветными нитями, костяными бусинами и бисером на груди, вихрилась бахромой на руках и спине. Под ней была чёрная майка. В волосы Вику вплели серые и чёрные перья, косу заплели туже обычного, так, что она казалась хлёсткой плёткой. Поверх голубых джинсов и тимберлендов[19] он надел кожаные рыжие ноговицы[20] с бахромой по бёдрам.

Он закружил близ одной из пятнистых кобыл коричнево-белой масти пэйнт, но я заметила, что и лошадь вилась вокруг него. Они были словно старые знакомые, после долгой разлуки повстречавшие друг друга, и я ничуть не удивилась, когда Вик нежно обнял кобылу за шею, поглаживая бело-чёрную длинную гриву и целуя в розовый нос. Другие лошади с интересом подходили к нему, касались своими большими головами перьев в волосах, щекотали губами шею и ласково тянули за косу или бахрому на куртке, но обнимал он только эту кобылу.

Вик словно почувствовал, что мы наблюдаем за ним. Он резко поднял голову от лошадиной морды и просиял, заметив меня у загона.

– Чикала! – прокричал он. – Хочешь, зайди. Не бойся!

– Даже чикала? – загадочно улыбнулась Эдна и похлопала меня по плечу. – Ты что же, нашла к нему подход? Он у нас… замкнутый.

– Судя по всему, нашла. – Я с некоторым испугом посмотрела на загон и подошла ближе, но за ограждение лезть не собиралась. – Прости, Вик. Я боюсь лошадей.

– Ладно, над этим мы поработаем. – Он невозмутимо взял кобылу за гриву, и она покорно побрела вместе с ним к краю загона, а после, приблизившись ко мне, с любопытством в карих тёплых глазах повела мордой близ моего плеча. – И давно ты здесь?

– Достаточно, чтобы увидеть, как ты изменяешь мне с этой красавицей.

Вик рассмеялся и обнял похрапывающую от любопытства кобылу под мордой.

– Это Талисман. Давно хотел вас познакомить, прости, ты у меня не первая. Вот она, самая важная девушка в моей жизни. – Он ласково потрепал её по чёлке. – Мы с Талисман вместе уже четыре года, но до этого дня она принадлежала другой хозяйке. Правда, та редко её навещала, муж подарил Талисман, просто чтоб была… – он скривился. – Они состоятельные люди, ты понимаешь. Круто же при друзьях ввернуть, что твоя жена занимается конным спортом. И не менее круто купить ей настоящего мустанга.

– М-да, – вздохнула я и нерешительно протянула ладонь к розовому носу Талисман. Фыркнув, она обнюхала её и равнодушно отвернулась. – А теперь?

– А теперь Талисман – моя, – улыбнулся Вик так светло и радостно, что на секунду его глаза буквально лучились счастьем. – Всё же миссис Мальяно – душа-человек, уступила её за бесценок. Это её бывшая хозяйка.

Его радость передалась и мне. Я потянулась к Вику, и он приподнял меня через широкие бреши загона, подсаживая, чтобы я встала на нижнюю доску и обняла его за плечи.

Я молча зарылась носом в его шею, буквально чувствуя, как от него исходит волна радости. Шелковистые пёрышки в его волосах щекотали пальцы, когда я погладила Вика по голове. Он ласково поцеловал меня в плечо.

– Она и есть моя единственная большая покупка, – виновато сказал Вик. – Жалко, что не успел отложить денег ещё раньше, сам…

– Отличное приобретение, – я отстранилась, вгляделась в его тёмные серые глаза. И в тот момент мне показалось, что всё стало как прежде. Словно на короткий миг не было того вечера в школе, и он всегда был просто моим Виком, а больше – никем иным. Словно он никогда не делал со мной того, что делал нечеловечески жуткий Вакхтерон.

Он поцеловал меня в уголок рта, заметив:

– Пойдите с Эдной на трибуну, сядьте куда-нибудь повыше. Там и безопасно, и видно хорошо. На выезде всякое случается.

– Раз тебе это может навредить, зачем туда идёшь? – нахмурилась я, поправив воротник его куртки. – Может, не стоит?

– Я это делаю не в первый раз, – успокоил Вик. – К тому же Пэгги очень просила. Будет здорово, если «Красные псы» в этом году выиграют. Ну… наша команда, в плане.

Нет, мне никогда не понять этого коллективного мышления. Вик рассмеялся:

– Не вздыхай так, чикала. После этого я весь твой, целиком и полностью. Клянусь, что дальше мы будем только отдыхать. А пока занимай своё место и не очень-то ужасайся: торжественно клянусь, ни одна лошадь не пострадает!

Если бы мы знали, что ждёт нас, возможно, мы бы покинули Потлач. Если бы только подозревали, что будет дальше, быть может, вообще взялись бы за руки и махнули куда подальше от Скарборо, Техаса и всей заварушки, куда нас втягивали против нашей воли, – хотя сбежать не вышло бы ни в одной точке земного шара. Но мы не знали, и Вик повязал на лицо бандану, украшенную рисунком звёздно-полосатого американского флага, а я села на трибуну в числе зрителей, желающих пощекотать себе нервы. И когда заиграла громкая музыка, а в узкий загон завели брыкливого серого жеребца с зашоренными глазами, я поняла, что за зрелище меня ожидает, и от всей души пожелала Вику удачи.

Глава девятая. Во имя Паучихи

Овхара, индейские земли. Безвременье

Я сморгнула слёзы на сухую роговицу и сперва не поняла, почему они медленно стекали из-под век по щекам. Неужели я плакала?

Во сне всё было солнечным и жарким, там гомонили люди и слышалось конское ржание… а потом я очнулась опять здесь, в мягких сумерках. Солнца в этом мире никогда не было. Неподалёку в костре потрескивали сухие ветки. Его развёл Майкл, очнувшийся первым после Жатвы.

Я потянулась, разминая тело, затёкшее, словно после сна. Но сон тот был не обычным, а постсмертным: всё дело в том, что, когда во время Жатвы нас убивают, при перерождении мы видим странные и удивительные вещи.

Кто-то из Беглецов утверждал, что при помощи таких снов постепенно вспоминали, кто они. Откуда. Чем занимались раньше. Далеко не у всех получалось это узнать: мы стремились сбежать туда, за кромку леса, и не попасться ни в одну ловушку Палача, не угодить под нож Охотника, не быть несчастной жертвой Барона Субботы. Но, когда они убивали нас, мы видели вот такие прекрасные сны. В остальное время мы не спали.

Не спали никогда.

– Ну как самочувствие? – Конни присела на корточки и положила руку на моё плечо.

Не передать, насколько я была благодарна ей за то, что при пробуждении она оказалась рядом. Тело всё ещё болезненно ныло после того, как меня кромсали ножом-вендеттой: у Барона Субботы рука была тяжёлой. Над нашими головами низко висело тусклое, тёмное небо с тяжёлыми тучами. Мы были там же, где и всегда – в исходной точке, у подножия Непреодолимой скалы, обдуваемой всеми ветрами. Её обступал густой, непроходимый лес. Каждый раз мы пробуждаемся здесь после того, как убийцы нас ловят. Такие уж правила. Они кончают нас – а мы, несмотря на угрозу новой боли и новой смерти, рвёмся туда, за лес, за равнину, к краю топей, до которых им нет дела, к свободе. Но я слышала, что почти никто из Беглецов никогда там не был, а кому доводилось, становился жертвой Повелителя Луней. Кто это, не знал никто из нас, потому что мы не доходили до топей – мы даже до кромки леса не могли добраться! – но из уст в уста Беглецы, жившие здесь дольше остальных, передавали нам, неопытной мелюзге, истории об убийцах Равнин и Болот. И о Повелителе Луней, который, как говорили, был настолько страшен и силён, что даже пожирал других таких же, как он.

Охотников.

В этом мире было всегда холодно. Я обхватила себя руками, затем медленно села на землю и поджала колени к груди. Моё некогда белое платье хранило тонкий кровавый след на ткани. Ажурное кружево натянулось на коленях, на подоле юбки бахрома стала алой. Я жалась и страдала от холода, вспоминая сон, где мне было так тепло и так хорошо. Я всё ещё чувствовала запах конского навоза, сена и песка. С неба там лился обжигающий свет золотого солнца, и мир вокруг был рыжим и голубым. Я вспоминала чьи-то руки, но чьи, сказать точно не могла. В каждом их прикосновении было столько искренней нежности, что я коснулась своей щеки ладонью, как когда-то чужая рука ласкала меня. Но прошло немного времени, и сон растворился в туманном ничто. Мне снова стало холодно и одиноко.

Конни с сожалением сказала:

– Всё в порядке, Лесли. Ты не одна не смогла. Никто из наших не добирался до края леса уже столько Жатв. Только старичкам из другой группы удалось однажды.

– Что с ними сейчас?

– Кто знает? Они просто не вернулись сюда. Может, спаслись, а может, нет. Вдруг им повезло. Или нет.

Я покачала головой, шмыгнула носом. Конни, убрав от лица свои красивые огненно-рыжие волосы, мягко и печально улыбнулась мне, когда услышала, как я буркнула:

– Я больше не хочу попадаться им.

– Никто не хочет. Это чертовски больно… Я-то знаю, я здесь дольше твоего. И каждый раз накатывает такое чувство отчаяния.

Конни всегда находила правильные слова. Отчаяние – вот что чувствовали все мы. Мир Иктоми – не то место, где хоть кто-то хотел бы находиться. Кем она была, знали все; иногда мы видели её огромную многоногую тень там, вдали, над деревьями, и стихали, и цепенели, когда она скользила мимо: бездушное, страшное воплощение смерти. Бог и дыхание здешнего мира. В такие секунды я думала, как милосерден мой Бог, в которого я верила, поскольку не давал видеть себя и свой образ, а давал людям обманчивое чувство одинокой свободы.

У самой скалы сидел Майк. Прислонившись к валуну, ладонью он прикрыл от холодного ветра огонь из вечной зажигалки, в которой, сколько бы мы её ни жгли, не кончался бензин, и хмуро смотрел на ровное голубое пламя. Взгляд его был мрачен. Длинные тёмно-каштановые кудри он завязал в хвост.

– Я больше из-за неё подставляться не намерен, – хмуро сказал Майк.

– Она всё сделала нормально, – возразила Конни. – Иногда не везёт всем, Мик. Тем более – в лесу. В этот раз их было двое, и мы явно не в лучшей форме, чтобы сладить с Бароном, а тем более с Бароном и с Охотником. Я не знаю таких людей, которые могли бы с ними справиться, а ты?

– Я обдурил их, я сбежал, я был уже почти у края леса, – раздражился Майк, закатив глаза. – Да господи, почему мы всегда оправдываем того, кто облажался? Почему бы не сказать: да, Лесли села в лужу, и всех нас зарубили из-за неё.

– Ну так-то она и сама попалась.

Я угрюмо отвернулась, не желая больше ничего слышать в свой адрес: и без того было тошно. Конни толкнула меня плечом:

– Снова снилась какая-то дрянь?

– Да… – я поморщилась, сглотнула. Проще сказать так, чем признаться, что сон был чудесным. Куда лучше, чем реальность. Голова казалась такой тяжёлой, точно по ней кто-то здорово треснул со всего размаха бейсбольной битой. – Я надолго отрубилась?

– Все уже очнулись, ты одна была без сознания.

Вот чёрт.

Мы снова замолчали. Каждая думала о своём, но мы знали: пройдёт немного времени, и мы снова будем бежать – когда к скале после кровавой трапезы вернётся стая жутких, кровожадных женщин-сов тах-тах-кле-ах, и возвращение это ознаменует начало новой Жатвы, иначе те, кто не побежит, будут навсегда растерзаны их страшными когтями.

Конни выглядела встревоженной. Она осторожно озиралась, глядя по сторонам. Лес вокруг каменистой насыпи пугал её: он был покрыт белёсым туманом, вьющимся дымными кольцами, и погружал этот мир в царство вечных сумерек. В тумане два наших фонаря – что электрический, что газовый – бледнели, мерцали и гасли. Их слабый свет не разгонял тьму, и мы не знали, что таилось по ту сторону леса… и было ли там хотя бы что-то, или старички из западной части леса во время одной из Жатв солгали нам, рассказывая об огромной равнине с не менее огромными, подпирающими небеса, красными скалами и скелетом гигантского человека, который легко принять за гору.

– А я видел: Алисии из другой группы, вон из той рощи, удалось выбраться к равнине, – вдруг сказал Майк. – Ей и паре её ребят.

– Это ненадолго, – покачала головой Конни. – Почти никто не выбирался из равнины к болотам. Но кто и выбирался, дальше них не заходил.

– Ты-то откуда знаешь? – огрызнулся Майк.

– Слышала от других беглецов, – сухо ответила Конни.

Он хмыкнул и отвернулся. На его загорелой груди звякнули армейские жетоны, и я вдруг закусила губу, потому что под ложечкой засосало странное чувство.

Где-то я видела такие же.

Крепче сжав колени, я насилу оторвала взгляд от двух блестящих серебряных табличек, подвешенных к простым цепочкам на его шее.

– Меня бесит, что ты так просто опускаешь руки, – сказал мне Майк. – Мы все должны быть заодно. Мы все должны быть готовы к тому, чтобы применить против убийцы какую-то тактику…

– О да, у меня была какая-то тактика, – со смехом проронила Конни, – и я её придерживалась.

– Заткнись, будь добра, – отбрил Конни Майк и вдруг резко выпрямился. – Вы это слышите? Те крики вдалеке. Мы едва успели опомниться от прошлой Жатвы…

Конни с тяжёлым вздохом отломила от кустарника, растущего из скалы, тонкую веточку – без зелени, цветка или почки, так, безжизненное растение погибающего мира. Подойдя к костру, она прикрыла глаза. Недолго постояв, как обычно, бросила веточку в пламя. Каждый такой раз сопровождался беззвучной молитвой Конни о ком-то. Я не могла разобрать ни слова, но с таким беспокойным, отмеченным печатью горя и волнения лицом только молятся.

Конни ещё полминуты стояла неподвижно, и если бы это сделала я, Майк давно осмеял бы меня. Но все мы слишком уважали Констанс, чтобы язвить ей. Однажды он задумчиво и благоговейно сказал при мне, что она связана с одним убийцей и что она – его идеальная жертва. Я не знала, о ком шла речь, но спросить у Конни не решалась, хотя знала: она, наверное, хорошо помнит своё прошлое, в отличие от меня. Ведь я здесь появилась совсем, совсем недавно.

Последней из всех.

* * *

Он поднёс к глазам фигурку, придирчиво осмотрел её и покачал головой. Всё не то, всё не так. Есть только общий образ, сверлящий мозг с каждой минутой всё больнее, всё глубже, но точно вспомнить, как она выглядит, он не мог. Её лицо ускользало от внутреннего взора, из-за этого он злился всё сильнее. С каждой секундой его хватка становилась более ожесточённой, и он яростно обернулся к пропасти, а затем метнул в неё незавершённую поделку, мрачно наблюдая за тем, как она падает и растворяется в тусклой полумгле. В темноте за спиной в воздухе зажглась крохотная точка, а затем поплыла струйка тонкого сизого дыма.

Вакхтерон закончил вытачивать из бруса.

Он слишком устал за дни охоты, кажущейся короткой вылазкой из клетки, где его заперли без собственного согласия. Ожидание для него было подобно смерти. Лучше бы он бесконечно выслеживал жертв и убивал, как это делали счастливчики из Леса. Точно услышав его мысли, лес тихо зашумел, предвещая начало новой Жатвы. В небе разнеслись далёкие мерзкие крики тварей, населявших этот мир. После очередной охоты, напившись крови и наевшись плоти, возвращались тах-тах-кле-ах. Вакхтерон видел их силуэты вдали, на затянутом тьмой небе, и поёрзал, сидя на плече великана, некогда шагавшего по этой земле, а теперь тлевшего в ней. Каждый убийца чувствовал начало Жатвы нарастающей по телу дрожью. Каждый ощущал адреналин, вскипающий в крови. Вакхтерон не был исключением.

Он не знал своего настоящего имени – только прозвище убийцы, и не знал, как сюда попал. Мистер Буги говорил, что Иктоми сама выбирает охотника и забирает его в лучший из миров, где он может бесконечно выслеживать и убивать на своих угодьях. И с этой точки зрения мир Иктоми был лучшим из всех возможных. Вакхтерон смахнул носком ботинка стружку, оставшуюся от статуэтки, и растерянно подумал, что не знает и не помнит женщину, которую вырезал из дерева, но избавиться от её образа не способен.

Глава десятая. Сон в прерии

Солнце начало жарить ещё беспощаднее ближе к полудню. У меня были полностью открыты руки и ноги, топ и шорты совсем не спасали от зноя, и я предчувствовала, что в отель вернусь обгоревшей до хрустящей корочки.

Эдна подхватила меня под локоть, провела на третий ряд, усадила на свободный стул и села рядом, охотно указав на ограждённый просторный загон:

– Правила простые. Пока играет музыка, главное – не свалиться с лошади. Если удержишься в седле, проходишь на второй круг. Участники отсеиваются, пока их не останется двое. Как правило, это длится не дольше четырёх кругов, лошадки у нас бойкие…

Объездка оказалась крайне опасным делом. Первый седок не продержался на спине у лошади и десяти секунд, слетев в песок. Второй, в маске с черепом на всё лицо, показал себя почти блестяще, но очки с него сняли за то, что он один раз соскочил с коня, а затем снова запрыгнул в седло. Тем не менее он прошёл дальше.

Я с сомнением посмотрела на серую кобылу, которая в перерыве, пока на ней не сидели ездоки, ухитрилась цапнуть одного из сотрудников, и покачала головой. Ещё двое объездчиков попытались сесть на ретивого скакуна, но их уже отправили в нокаут самыми разными способами. Следом был Вик.

– Очень надеюсь, что этот день мы не закончим в травмпункте, – с надеждой сказала я.

– Вик – отличный наездник. – Эдна ухмыльнулась. – Но тебе ли это объяснять?

Я отвернулась, кашлянув в сторону, смущённая её намёком, и впервые задумалась над тем, что эти люди знают Вика совсем с другой стороны. Такое чувство, что он почти не скрывал от них своей более холодной, жёсткой стороны. О чём же ещё я не знаю?

Вдруг Эдна легонько задела меня плечом:

– Гляди, вот он.

– Ставлю двадцатку, этот в седле не усидит, – покачал головой парень в шляпе, сидевший впереди нас.

– С чего бы?

– Тут нужно быть быстрым и ловким, а этот, не знаю, выглядит так, словно коняшку завалить хочет, – хохотнул третий. – Ставлю десятку на то же.

Мне стало обидно. Что?! Это Вик-то не усидит?! Я, конечно, предпочла бы, чтобы он вообще не калечился и не участвовал в этом сумасшествии, но если говорить про ставки…

– А я ставлю тридцатку, что усидит до конца, – с вызовом сказала я. – И пройдёт в следующий раунд. Или как там у вас это называется?

– Да уж конечно, мечтай! – фыркнул парень в чёрной маске-черепе, тот самый номер два, который был единственным, кто усидел на лошади. – Этот лось вылетит без вариантов. Сорок на то, что продует с позором!

– Поддержу соплеменника и повышаю ставку, – вдруг сказал мужчина, сидевший рядом выше нас. Он протянул руку с купюрой в сто долларов тому, кто начал спор, и глаза у парня округлились. Мы с Эдной обернулись, чтобы взглянуть, кто там такой богатый уверовал в Вика… и я поперхнулась.

– З-здравствуйте, – пробормотала я, глядя на широко улыбающееся лицо одного из дядюшек Вика. Он был в простой белой рубашке. На смуглой груди красовалось широкое деревянное ожерелье. Другое такое же стянуло мощную шею, точно чокер. – Э-э… Теодор?

– Адам, – и он похлопал по сиденью рядом с собой. – А Тео ушёл за воздушной кукурузой.

Я повернулась к Вику очень вовремя: он взглянул на меня, облокотившись на заграждение, и улыбнулся, помахав перетянутой бинтом рукой. «Номер два» стянул с себя маску, тряхнул чёрными кудрями и озорно улыбнулся:

– Так вы что, знакомы?

– Это её парень, – любезно откликнулась Эдна.

– И мой племянник, – прибавил Адам. – Мик, не советую его недооценивать.

– Ну, – пожал плечами «номер два», – как бы там ни было, на выезд это слабо повлияет. Если он не профи, надеяться не на что.

– И то верно, Мико, – поддержали его смехом с разных сторон.

Я скривилась, но повернулась к загону, когда с трибун засвистели, приветствуя нового седока.

Вик надел куртку, повязал на лицо бандану в цвет американского флага, поглядел на трибуны. В тот момент, как он скрыл себя под повязкой, я вздрогнула. Пластика тела, шаги и движения – всё враз переменилось, точно Вик, спрятав лицо, по привычке моментально изменил поведение. Прежде спокойно стоявшая лошадь метнулась вбок, ударившись боком об узкий загон, и покосилась на Вика шальными глазами. Она точно почувствовала, что подле него совсем не безопасно. Вик легко поставил ногу в стремя и сел на серую спину с широкой чёрной полосой вдоль хребта.

Прозвучал первый гудок, второй. Вик был спокоен и, как полагалось, не касался лошади нигде, кроме поводьев, слабо стянув их руками в чёрных коротких перчатках.

– Ну давай, Шикоба, – выдохнула Эдна, – только не подведи. И не разбей башку, как в прошлый раз…

– Чего?! – я в ужасе расширила глаза, и тут дали третий гудок.

Воротца открыли, лошадь рванулась вперёд и вышибла их грудью. Храпя и подкидывая задние копыта, она попыталась взбрыкнуть и столкнуть с себя Вика, но тот не поддавался. Куда-то исчезло ощущение его немалых габаритов: на лошади он смотрелся очень гармонично, быть может, ещё и потому, что сама она была крупной. Она вставала на дыбы и тут же легко подскакивала на передние копыта, остервенело брыкаясь. Вик прижался грудью к её холке, распластавшись вдоль шеи, и плавно двигался вместе с ней, балансируя в седле и слабо сжимая серые бока коленями.

Лошадь бесновалась и плясала, фыркая, и наконец поскакала вдоль забора, притираясь к нему боком, и левая нога Вика стала задевать забор. Тогда-то я и поняла: плотные джинсы вкупе с ноговицами отлично защищали его от травм. Мико явно досадовал, скрестив на груди загорелые руки: друзья уже подтрунивали над ним, подталкивая в бока. Пока что Вик неплохо держался, но я не спешила с выводами и скривилась, когда лошадь вновь врезалась боком в ограждение, протащив по нему Вика.

Кто-то охнул, Вик не сдержался и, когда зверюга взяла забор на таран в третий раз, привстал в стремени, быстро убрав ногу и едва удерживая равновесие.

Лошадь снова брыкнулась, и Вик едва не упал. Я испуганно поднялась с места, когда он выскользнул из седла. На трибунах засвистели, зашумели. Кто угодно бы давно слетел, но Вик был явно самым упёртым, мать его, мужчиной из всех, кого я знала. Одной рукой он крепко сжал поводья, другой – ухватился за длинную гриву, намотав её на ладонь. Почуяв, что седок так просто не сдаётся, лошадь взвилась на дыбы. Длинная коса Вика и бахрома на его куртке так и плясали в воздухе. А потом прозвучал длинный гудок. Всё!

Вик спрыгнул с кобылы и отбежал в сторону, пока она бешено брыкалась. К ней уже подбежали сотрудники, держа в руках лассо. Я аплодировала так, что заболели ладони.

– Это мой племянник! – с гордостью снова сообщил кому-то Адам за моей спиной. Тотчас послышался второй голос, куда более меланхоличный:

– Я что-то пропустил?

– Вика пропустил. А что, сладкой кукурузы не было? Только солёная?

Я с усмешкой наклонилась к мрачному как туча Мико и толкнула его в плечо:

– Не хочу быть навязчивой, но кажется, парни, вы продули.

Весело посмотрев на меня и на дядюшек, Вик помахал рукой и сдёрнул с лица бандану. Я залюбовалась им: таким – счастливым, потным, загорелым, с сияющими глазами – я его и запомню. Каким он был в первую нашу встречу и здесь, так это два совсем разных человека. Один – загнанный и усталый, другой – настоящий, сильный, свободный. Он поднырнул под ограждение, поздоровался с кем-то за руку, а потом поднялся к нам по рядам.

– Подвинулись бы, – возмутился он.

– Некуда, – отрезала Эдна.

На лице у Вика отразилась вселенская скорбь, но Адам дёрнул его за косу, привлекая к себе внимание:

– Давай к нам, есть свободное место.

– Иди-иди, – одобрила я, – там и остынешь. От тебя жарит, как от печки, а тут и так душно.

Состряпав самое грустное лицо, на какое был способен, Вик уселся между дядюшек. Я услышала их речь на индейском: кто-то что-то сказал, другой засмеялся, третий недовольно проворчал… непонятно ни черта, но Вик постоянно улыбался и явно шутил, так что я заулыбалась тоже – мне нравилось видеть его таким довольным и оживлённым.

– Про денежки не забываем, – напомнила Эдна, и, кривя лица, парни впереди скинулись, оставив весьма приличную сумму в руках у Мико.

– Можем удвоить ставки: останется ли этот парень во втором раунде, – недовольно сказал он, не желая так просто расставаться с деньгами. Вик замолчал и поглядел на него сверху вниз: тишина в случае с Виктором Крейном – плохой знак, и на всякий случай я повернулась к нему, чтобы не допустить кровопролития на Потлаче. Но он лишь усмехнулся и сказал:

– А я согласен, давай удвоим. Проигрывать-то не мне.

Тот поднял глаза, и они угольками вспыхнули на покрасневшем лице. Пухлые губы скривились; самоуверенный тон Вика его бесил. Кажется, я почти видела, как между этими двумя бьют молнии. А затем юноша поднялся и протянул руку в перчатке прямо через нас с Эдной:

– Микаэль Россо. Но можешь звать меня просто Мик.

– Россо? Итальянец, что ли? – ухмыльнулся Вик и тряхнул его ладонь. – Ладно. Не дуйся, я не со зла. Вик Крейн.

– Поцелуйтесь ещё, ребята, – посоветовала им Эдна.

В этот момент по трибунам прокатился долгий вздох: парень в загоне неудачно упал со взбешённого жеребца и теперь громко стонал, держась за ногу, пока коня отгоняли в сторону, чтобы тот не затоптал седока. Микаэль и Вик тем временем разговорились:

– И давно ты в деле?

– Лет, наверное, четырнадцать, – пожал плечами Вик, – а ты?

– Седьмой год, – с гордостью сказал Микаэль, – а уже такие результаты. Не находишь, что в выездке я очень одарён?

– Не сидел бы в седле, как мешок с костями, был бы ещё более одарён, – любезно откликнулся Вик.

До следующего тура оставались выезды ещё четырёх всадников, и сидеть между ними стало просто невыносимо. Они переговаривались, сыпали терминами, обсуждали посадку в седле, затем начали спорить, как лучше держать поводья… Я вежливо сказала, что хочу сходить за лимонадом. Жара стояла страшная, так что попить действительно не помешало бы. Эдна попросила купить содовой и ей. Сбежав по деревянным ступенькам, я наугад пошла вправо, двигаясь вдоль трибун и надеясь, что протолкнусь через толпу куда нужно.

– Вам не помочь, юная леди? – один из дядюшек Вика легко нагнал меня.

– Адам? – осторожно уточнила я, боясь ошибиться.

– Уже узнаёшь?! Надо же. Я всё думал, ну как можно путать меня с Тедди, мы же с ним слишком разные. Но нет, нас все и всё время реально называют не теми именами…

Адам был выше Вика, да и по комплекции – мощнее, матёрее. Длинные чёрные волосы, собранные в расслабленный хвост, переливались в свете солнца. Тёмные глаза смотрели ласково, почти по-отцовски добродушно, а улыбка была такой искренней, что я невольно улыбнулась в ответ.

– Ты знаешь, я тоже решил сходить за содовой, – подмигнул Адам. – Да и Вик просил немного присмотреть за тобой. Я же подумал совместить приятное с полезным. Всё равно от попкорна в горле пересохло.

– Без проблем! А куда идти?

Адам мягко накрыл моё плечо широкой смуглой ладонью и ободряюще сжал.

– Просто доверься мне, малышка. В конце концов, ты теперь в семье, верно же? Вика я знаю три месяца и, пресвятой Господь, если он характером не пошёл в своего упрямого отца, то я – капибара. Как он надумал, что вы с ним вместе, так, поверь, дружок, вы рука об руку и долиной смертной тени пройдёте… И нам направо… Мистер, пропустите, вы что же, не видите, тут перед вами девушка?! Да не я, вот она!

Я подавила усмешку. Толпа напирала, но проигнорировать здоровенного индейца никто не мог. Адам ловко прикрыл меня своей спиной и, приобняв за плечо, двигался вперёд, не позволяя никому меня задеть. Рука у него была тяжёлой и тёплой, и я почему-то вспомнила, как мы с отцом ходили смотреть хоккей: он точно так же прижимал меня к своей груди и вёл впереди себя безопасности ради.

– Направо, помнишь? – мягко сказал Адам и помог мне вовремя свернуть.

Мы встали в длинную очередь за напитками; он сунул руки в карманы брюк и что-то тихонько мычал себе под нос. Я тревожно заплетала бахрому на своём коротком топе в косички, дожидаясь, когда народ впереди рассосётся. Идея размяться уже не казалась мне такой блестящей. А вдруг пропущу выступление Вика? Я забеспокоилась и переступила с ноги на ногу.

– Всё в порядке, – ободрил Адам. – Мы быстро всё купим и вернёмся, Вик не успеет даже с трибуны спуститься.

Как он догадался?! Адам продолжил:

– И кстати, я в курсе, что вы заселитесь в отель тут неподалёку… в Биг-Бэнд есть пара неплохих. Тео навёл справки и посоветовал Вику один, так вот – если всё же не захотите остаться на завтрашний день на Потлаче, приглашаем к себе на ранчо. Мы живём милях в тридцати отсюда, и нам всё равно надо будет перевезти на ранчо Талисман, так что… – он кашлянул и замешкался, почесав затылок. – Короче, ребята, хотите к нам в гости?

Я замялась:

– Наверное, стоит это обсудить с Виком?

– С Виком чего обсуждать! – закатил глаза Адам и махнул рукой. – В индейской семье главная – женщина. В большинстве вопросов, – и он широко улыбнулся. – Не уверен, что ты в курсе, но, кажется, мой племянник имеет на тебя большие планы и ради них сюда притащил. И раз так, многие вещи ты можешь решать без его участия. К тому же Вик никогда не откажется лишний раз прокатиться на Талисман: он по ней дико скучал.

– Ну… – я распустила косичку из бахромы, сложила на груди руки, и Адам моментально скопировал мою позу. – Раз такое дело, и раз Вик был надолго разлучён с любимицей…

– Именно.

– …и если в моих силах решить этот вопрос…

– В чьих же ещё?

– Тогда я с удовольствием побывала бы у вас в гостях!

Адам радостно вскрикнул и подпрыгнул на месте, воздев кулак в небо. Когда я рассмеялась, потерев ладони, пояснил:

– Да-а! Гости! Наконец-то в нашей глуши появится свежая кровь! Я безумно счастлив, Лесли, честное слово. Давно мечтал принять гостей. Не беспокойся: у нас всё цивильно! Покажу тебе конюшни, захочешь, прокатишься верхом…

– Я не умею.

Очередь быстро двигалась вперёд, и перед нами осталась лишь влюблённая парочка. Девушка никак не могла решить, какую колу ей взять – обычную или без сахара. Её парень просто купил две.

– Так я научу! Или Вик пускай учит! – великодушно сказал Адам и подошёл к прилавку с газировкой. – Здравствуйте! Четыре содовой. Ой, что это, Лесли?! Убери деньги! Нет-нет, мой праздник – мои гости!

Он купил на всех лимонад, и мы пошли обратно, держа в каждой руке по стакану. К тому времени в загон уже зашёл, опустив на лицо маску, Микаэль в чёрной обтягивающей футболке, выгодно подчеркнувшей жилистое, хоть и слегка сухощавое тело. Девчонки с трибун поддержали его радостными криками: он был красавчик и явно им нравился. Мик перепрыгнул ограждение и сел на крепкую буланую лошадку с чёрной гривой и такими же чёрными чулками и бабками. С третьим гудком воротца отворили, и лошадь тотчас подкинула Мика в седле, но тот ловко удержался.

– Иди-ка сюда.

Виктор притянул меня к себе, обняв за талию. Я не стала возмущаться и сопротивляться, пропустив вперёд Адама, который сел рядом с братом.

– Это что, «Спрайт»? Я же его не люблю.

– Тео, Святая Дева Мария, ты всегда всем недоволен. О, у тебя есть ещё попкорн?! Можно?

Я жадно продолжила наблюдать за тем, что в загоне вытворял Майк. Он был такой ловкач и так отлично держался в седле! Буланая мотала головой и корпусом из стороны в сторону, очень стараясь стряхнуть его со спины, но не так-то просто: он обвил поводья вокруг запястья и сжал колени.

– Что же ты так неотрывно смотришь? – шепнул мне на ухо Вик, коснувшись губами мочки. Я вздрогнула всем телом, почувствовав, как по спине и коленям бегут мурашки. – Так запал в душу этот паренёк? Я могу это исправить.

– Не нужно… – я попыталась высвободиться из его рук, но знала, что так просто он меня не отпустит, если этого не захочет. Он мягко забрал лимонад другой рукой и поставил стакан на пустое сиденье, удобнее усаживая меня на колене и поглаживая живот большим пальцем.

Что он имел в виду под «исправить»? Он что, хотел убить беднягу Микаэля, потому что ревновал? И я поняла, что вполне мог бы – даже по такому пустяку. Почему нет? Это Вакхтерон, и он способен буквально на что угодно.

Он провёл кончиком носа по моей шее, искоса поглядывая на манеж. Зрители хлопали и шумели, восторгаясь Микаэлем Россо.

– Не нужно – что? – Вик легонько коснулся губами моего плеча, не целуя, а лишь лаская его тёплым дыханием. – Не нужно трогать этого гадёныша? Ты этого хочешь?

– Да… в смысле, нет, – я боялась каждого своего слова. Пульс участился. – Просто…

– Просто? – он крепче сжал мою талию. Я обняла Вика за предплечье в надежде, что он ослабит хватку. – Просто боишься меня? Неужели думаешь, что я этого не понимаю?

– Вик, – я мягко попыталась отстраниться от него. – Пусти меня, прошу. Мне неприятно.

Он сощурился. Затем неохотно ослабил хватку. Некоторое время мы молча смотрели на выступление, но я чувствовала, что за внешним спокойствием Вик вскипает внутри. Наконец он тихо сказал:

– Прости, чикала. Иногда я бываю сам не свой.

– Всё в порядке.

Но в порядке ничего не было: я часто думала, каким он был на самом деле, и оказалось – далеко не добрым и безответным Шикобой из Скарборо. Может, я совершила ошибку, согласившись поехать с ним? Но был ли у меня выбор, и не только потому, что я действительно любила какую-то его часть?

– Ну, брат?! – радостно воскликнул Микаэль. Он закончил своё выступление и стремительно поднялся на трибуну. – Видал, как я её там уделал?! А ты, Лесли?!

– Мы видели, – сдержанно ответил Вик и взглянул на меня. – Как тебе он? М?

Я безразлично пожала плечами:

– Я почти не смотрела.

– Врёт, – ухмыльнулся Вик. – Глаз не отрывала, клянусь, была в восторге! Вообще, надо признать, у тебя хорошо получается.

– Да?! Я дико польщён. Ладно, ребята, посмотрим, что будет дальше. Не загадываю, но мне кажется, вполне могу выиграть.

Мне было не по себе. Вик говорил с ним любезно, весело и дружелюбно, но я знала этот тон – плавный, мягкий голос Вакхтерона, который за секунду превращается из милого парня в разъярённого зверя. Я знала, что бывает с теми, кого он невзлюбил, и покрылась испариной, когда представила, что хороший парень Микаэль Россо получит нож в грудь за то, что я просто смотрела, как он скачет на лошади, и смотрела слишком увлечённо. А может, я себе это только придумала? Слюна царапнула сухое горло. Я хотела пить, но даже руку протянуть к стакану побоялась. Я искоса взглянула на Вика и вдруг встретилась с взглядом его потемневших глаз. Цветом как грозовое небо, они едва не пускали молнии. Если бы взглядом можно было убить, Микаэль был бы гарантированно мёртв.

– Ты глупый, – расхрабрившись, сказала я, взяв его за подбородок. – Если хочешь это услышать, я скажу. Кроме тебя, мне больше никто не нужен. Доволен?

Он помедлил, с ухмылкой сузил глаза, пристально рассматривая меня, и наконец недобро бросил:

– Кроме какого из двух меня?

Я поджала плечи, и мой взгляд стал блуждать по его лицу. Сейчас маски на нём не было, но это и не нужно, чтобы я помнила её резкие черты. Наконец Вик лениво отвернулся:

– Ладно.

Со всеми он охотно общался, словно ничего и не было. Я знала, что Вик ловко переобуется за секунду, и ему ничего не стоит быть лапочкой с одним и дьяволом с другим. Постепенно мой страх сходил на нет. Когда подошла его очередь, он ссадил меня с рук и бегло спустился к загону, натягивая бандану на лицо.

Буланая лошадь была упрямее серой кобылы. Она кружилась, крутилась волчком, билась боками о заграждение и даже упала на спину, стремясь скинуть седока. Вик поджал ей бока коленями и ни разу за отпущенное время не сошёл с неё и не упал. И, глядя на него, теперь я видела в седле Крика, весело улыбающегося мне под маской. Крика, которого радостно приветствовала гудящая толпа. Крика с лицом, спрятанным под яркой красно-синей банданой. Они не знали, кто такой на самом деле этот высокий мускулистый парень с тёмной косой – откуда им было знать?! Но знала я, и потому с испугом смотрела, как он поднимается ко мне на трибуну.

Всё оказалось совсем не так страшно, как я себе вообразила. Он вежливо подвинул Эдну и присел рядом со мной, обняв за плечо:

– Ну как ты? Устала? Может, хочешь в отель?

Я отрицательно покачала головой, не желая никуда уезжать, особенно с ним и особенно сейчас. Будто уловив моё настроение, он мирно продолжил:

– Хорошо. Скоро вся эта ерунда закончится, и мы уйдём в тень. Там и отдохнёшь, это я тебе обещаю.

Он не соврал. Все три участника в финале – Вик, Микаэль и ещё один темнокожий парень, Джои Уайт, – шли ноздря в ноздрю, но как возликовали Эдна и Пегги, узнав, что Вик всё же оказался удачливее и выиграл по очкам и мастерству выездки, притом, судя по всему, неплохую сумму. Он отмахнулся и сказал, что выигрыш, как всегда, нужно будет поделить между всеми, кто участвовал в подготовке к заездке. Я сочла это более чем справедливым и немного повеселела, когда мы ушли с трибун и отправились – как Вик и обещал – в тень под густыми раскидистыми деревьями. Там Вик расположился прямо на выжженной солнцем, редкой траве, снял куртку и кинул её, чтобы я села поверх.

– Тебе здесь нравится? – немного помолчав, спросила я, устраиваясь на замшевой куртке поудобнее и перебирая на ней бахрому.

Вик сонно зевнул, вытянувшись рядом со мной. Он лёг на спину, с задумчивым видом положив голову на мои колени. Серые крапчатые перья в его косе приятно щекотали кожу, и я запустила в волосы пальцы, массируя кожу. Вик прикрыл глаза.

– Вот сейчас мне здесь взаправду нравится, – сказал он.

Мы отдыхали на Потлаче до самого вечера, пока не запалили костры. Тотемы в свете пламени казались древними статуями из прошлого. Люди сколачивались в небольшие группы, одни племена смешивались с другими. Дядюшки попрощались с нами ещё после соревнований, но теперь, когда мы с Виком гуляли по территории Фестиваля, крепко держась за руки, я дёрнула его за рукав куртки и изумлённо указала на сцену:

– Смотри!

Он беспечно уставился на неё, пожал плечами:

– Что так тебя удивляет?

Я смотрела на Адама и Теодора, поднявшихся на деревянный помост. Они были по-прежнему одеты в простые белые рубашки и чёрные брюки. Индейские украшения и длинные чёрные волосы подчёркивали их аутентичность, и они выглядели – оба – достаточно интересно, чтобы зрители смолкли.

– Хотелось бы сказать вам одно, ребята, – громко произнёс Теодор и окинул взглядом собравшихся. – Яоио-кипи! Добро пожаловать на Потлач!

Толпа откликнулась радостными криками, свистом, хлопками. Вик не стал исключением и аплодировал вместе со всеми.

– Мы рады выступить одними из организаторов Праздника Даров и напоминаем, что основной посыл у фестиваля – мирный, – продолжил Тео. – Мы хотим показать собравшимся быт и традиции племён коренного населения Америки, а также то, как прежде развлекались наши предки. Каждый смог найти на Потлаче местечко себе по вкусу. Во всяком случае, мы надеемся на это!

– И простите нас все те, кто жаловался на ужасную жару, – вдруг добавил Адам, – я говорил Теодору, что собраться на побережье, держа в руке стакан с коктейлем и под зонтиком, будет лучше, но он всё кричал про историческую достоверность, так что…

Кто-то рассмеялся. Мы с Виком с улыбками переглянулись.

– Так что в другой раз я просто проигнорирую младшего брата и поставлю везде кучу надувных бассейнов. И мы будем там отмокать посреди прерии. У меня всё.

Насколько были непохожи два брата? Пожалуй, слишком. Адам и Тео лишь выглядели одинаковыми, но оказались совершенно разными людьми с разными точками зрения абсолютно на всё – и таким же разным поведением. Сойдя со сцены, они подошли к нам и заспорили, как распланировать дальнейший отдых.

Тео считал, будет разумнее сразу поехать к ним на ранчо. Адам пихал брата локтем в бок, намекая, что, быть может, мы хотим побыть наедине друг с другом, а не в компании «индейского старикана, не особенно намекаю на кого-то отдельного, но это ты, Тео».

– Я думаю, – улыбнулся Вик, – мы отдохнём и отоспимся после рейса в отеле. А с утра пораньше двинем к вам. Ты согласна, Лесли?

– Я за. Мы с Адамом уже поговорили, так что…

– Вот и решили.

– Ну решили так решили, – проворчал Теодор, отвернувшись. – Хорошим это, как всегда, вряд ли кончится – предвижу… но делайте как знаете.

– У него всегда одни пораженческие настроения, – громким шёпотом поделился Адам, – не обращайте внимания.

Мужчины распрощались с нами, сославшись на некоторые дела на Потлаче, а мы захотели ещё немного побыть на празднике и потом рвануть, пока не стемнело, в отель.

– Хочешь потанцевать? – предложил Вик.

Я задумалась. Отчего бы и нет? Отовсюду лилась индейская музыка, и я восхитилась: до чего же она мелодичная! На сцене заняли места музыканты в национальных костюмах и с разнообразными инструментами, запевшими у них в руках. Эдна всё же подцепила одного из трёх здоровяков-хейок и теперь кружилась с ним в плавном танце. Я пожала плечами, не в силах оторвать от них глаз:

– Я была бы не против… А как положено танцевать под такую музыку?

– Да как хочешь, но есть и специальные движения, – мягко сказал Вик. – Они простые. Иди сюда, я покажу.

Мы присоединились к остальным, и я заметила, что все повторяют с минимальным упрощением или усложнением одно и то же. Вик встал напротив, поднял руку на уровень груди.

– Встань и ты так, – сказал он. – Нужно, чтобы мы соприкасались запястьями. А теперь медленно идём по кругу, я по левому краю, а ты по правому.

– А что это за танец? – полюбопытствовала я.

Вик показал, что нужно поменять руки и двигаться в обратную сторону.

– Вайлунакусун, – пояснил он. – Танец духа, иначе говоря. Если хочешь с кем-то породниться, почувствовать и осязать его душу, станцуй обязательно – и вы никогда не расстанетесь.

Вик показал, что нужно обернуться вокруг себя и шагнуть вправо. Затем проделать то же, но сделать шаг влево.

– Вайлу… – я насмешливо фыркнула, и Вик улыбнулся в ответ. – Боже, какие сложные названия.

– Какие есть, чикала. А теперь шагай на меня и от меня.

– Простые движения, запомнить можно… Так ты специально меня сюда заманил, чтобы никогда не расставаться, а?

Свет от большого костра, ламп и переносных фонарей трепетал на наших лицах, и я спросила, даже не ожидая иного ответа, кроме шуточного. Он медленно сплёл наши запястья, повторяя, как и все танцующие, круговое движение, и внезапно прислонился лбом к моему лбу, наклонившись ко мне.

– Да, – просто ответил он.

Я оторопела, не ожидая, что он будет так прямолинеен. В тенях от всполошённого под ветром пламени его лицо казалось мне бронзовым, а глаза – опаловыми. Я молча уткнулась в его грудь лицом и обняла за талию, устыдившись того, что напугалась Вика днём, на трибунах. Теперь мне тоже не хотелось расставаться с ним.

Мы уехали в прерию, не дожидаясь, когда смолкнет музыка. Я потянула Вика за собой, чувствуя, что так будет правильно: он покорно шёл следом, такой спокойный и добродушный, что у меня на душе стало легко и свободно. Во мне проснулось чувство, что отныне мы с ним крепко незримо связаны. Если подумать хорошенько, мы связаны уже давно… ещё с того дня, как встретились впервые. И пусть Вик был под маской и до смерти перепугал меня, он не претворил ни одну из страшных угроз в жизнь. Благодаря ему всё вокруг обрело новый смысл: что было у меня до него? Каждый день я встречала с обречённой тоской. Жизнь за меня распланировали заранее. Да она и на жизнь-то не была похожа. Так, функциональное существование.

Это теперь я живу. Дышу. Радуюсь. И каждый раз, держа Вика за руку или просто глядя ему в глаза, я чувствую любовь, а не пустоту и безразличие. Он нужен мне, а я нужна ему. То, что он сделал, я не могла оправдать… но могла понять причины, и, отгоняя мрачные мысли и тёмные воспоминания, знала только одно: я не хочу покидать его. Однако если даже захочу, он меня не отпустит. Так нужно ли бороться, если меня к нему тянет?

Мы нашли на парковке машину и поехали к отелю, не переодеваясь – прямо так, как гуляли на Потлаче. Вик накинул на мои плечи свою куртку, а сам остался в майке. В числе немногих мы выехали в ночную прерию, и я прижалась лбом к холодному стеклу, молча любуясь тем, чего никогда ещё прежде так ясно не видела: мириадами далёких звёзд, кажущихся молочной пылью на покрывале неба. Они замерли над огромными, изрезанными тенями скалами и смотрели на нас, холодные и равнодушные, а я с надеждой глядела на них, чувствуя, как замирает в груди сердце. От красоты момента тоскливо укололо, я перевела глаза на Вика и медленно сжала пальцы на его колене, желая разделить с ним то, что видела и ощущала.

– Хочешь, остановимся? – спросил он, поняв, что я чувствую, и я едва нашла в себе силы выдавить:

– Да.

Ночью в прерии было так холодно, что я поджала плечи, запахнув его куртку на груди. Замша приятно согревала и словно бархат ласкала пальцы. Я поразилась, как же ему не холодно, но он лишь молча обнял меня со спины. Обвил руками, покачивая, и прислонился к капоту машины. Мы смотрели на небо.

– Прерия ночью бывает жестока к чувствам, – тихо сказал Вик. – Всё, что прежде таилось в глубине, неожиданно поднимается на поверхность, и горло начинает душить спазм. Понимаешь, о чём я?

Я молча кивнула, сморгнув подступившие слёзы. Нежно обняв его запястья, я глядела в бескрайнее небо, на каньон и вертикальные отвесные скалы посреди мёртвой каменистой пустыни. И всхлипнула, понимая, что щемящая тоска, боль и страх никогда и никуда не денутся, кем бы я ни заполнила своё сердце. Тоска по тому, что ушло. Тоска по тем, кто никогда не вернётся. Страх перед тем, кого люблю. И страх за него. Что будет с ним, когда мы вернёмся домой, и что будет с нами обоими? Сможем ли мы остаться вместе и хочу ли я этого?

Мы хорошо повеселились и хорошо погоревали в тот день. Крепко обнявшись, смотрели на небо и дышали ночным холодом, поддерживая друг друга. В ту ночь – я знала – мы простили все обиды, какие могли накопиться в прошлом, и кем бы ни был Вик, я не была готова потерять его, хотя оставаться с ним было опасно. В ту ночь появилось предчувствие чего-то страшного, что наступало из темноты, но мы держались друг за друга и знали простую истину: по-настоящему мы не выживем, только если один из нас потеряет другого.

Я повернулась к нему первой и, положив руки на плечи, мягко легла своей грудью на его. Поцелуй, с которым прильнула, был моей тихой надеждой на то, что беды и невзгоды оставили нас, и он – наивно, я знала – но оставит свою месть и кровавую жатву ради меня. В ушах всё ещё звучали голоса поющих, и сердце пело вместе с ними. Я осторожно надавила Вику ладонью на живот, и он прилёг на капот, посадив меня поверх бёдер.

– Я люблю тебя, Шикоба, – нежно сказала я, не желая думать, что сделала верно, а что – нет.

Я увидела, что в его глазах вспыхнул слабый свет. Как мало в его жизни было хорошего. Наверное, трудно быть добрым, когда многие вещи вокруг кажутся жестокими и несправедливыми. Он не выдержал этого, и его тёмная сторона вышла наружу.

Вакхтерон.

Он всё ещё оставался нашей общей проблемой. Он был неотделим от Вика. Я погладила смуглую шею в вырезе майки и очертила кадык, опустила под ткань вторую руку, лаская мускулистый живот и чувствуя, как Вик подался мне навстречу. Он откликался на каждый жест, но когда я скользнула по бедренной кости и положила ладонь на ширинку джинсов, он мягко убрал мою руку.

– Это ни к чему, – сказал он, откинул голову назад и притянул меня на грудь.

– Неправда.

Я чувствовала, что он хочет меня – но не верила, что сдерживается из мнимого благородства. Вик никогда и ничего не делает просто так. Я не верила, что принципы для него – пустой звук, но не такой он человек, чтобы не преследовать каких-либо целей.

– Малышка чикала, – улыбнулся он и ласково погладил меня по вискам обеими руками, примяв волосы. – Когда придёт время – а оно придёт очень скоро, – ты будешь сожалеть, как и я, что не подождала совсем чуть-чуть, чтобы сделать особенный день ещё более особенным.

Я чуть нахмурилась, не понимая, о чём он говорит, но Вик лишь обнял меня, уложив на плечо мою голову. Над нами расстилалось бесконечное небо, и я подумала, что Виктор Крейн и сам похож на прерию: жуткий и притягательный одновременно.

– О чём ты говоришь?

– О нашем будущем, – ответил он. – О том дне, когда мы уже точно не расстанемся. За те месяцы, что тебя не было рядом, чикала, я понял: одиночество не делает меня счастливым. Я ничего не хотел, даже имея, в принципе, всё, в чём нуждался, а нуждаюсь я в немногих вещах. По-настоящему мне нужна ты. И так уж получается, что меня влечёт только взаимность.

От этих слов меня пробрала дрожь, и я вспомнила, что Вакхтерон говорил мне то же самое. Вскоре мы разомкнули объятия: в прерии стало невыносимо холодно. Мы с Виком включили в машине обогрев и в странном спокойствии отправились дальше. В дороге я немного задремала. Помнила только, как Вик тихонько разбудил меня и вывел из машины, когда мы подъехали к одноэтажному отелю, больше похожему на придорожную гостиницу.

– Чикала, – усмехнулся он, глядя на моё сонное лицо, – постой немножко, сейчас заселимся…

Я отчаянно зевнула и возле стойки прижалась к его плечу щекой, прикрыв глаза. Спать хотелось так, что я даже не смутилась, узнав, что мы поселимся в одном номере. Когда все формальности с документами были улажены и нам передали ключи, Вик взял рюкзаки. Я лелеяла мечту о крепком сладком сне в удобной кровати. Господи, как же я устала за этот долгий день!

Вик не стал включать свет и рассмеялся, когда я с порога кинулась на широкую кровать и зарылась лицом в подушки. Он прошёлся по комнате. Заглянул в шкаф и в ванную; приоткрыл дверь в душевую и подошёл ко мне, присев на кровать:

– Лесли, в душ хочешь?

– Всё завтра, – глухо пробормотала я, сжимаясь от холода и безуспешно пытаясь стряхнуть с ног кроссовки. Посмеиваясь, Вик покачал головой и разул меня, а после помог стянуть куртку. Что было дальше, помню слабо: кажется, я вяло сопротивлялась, но Вик снял с меня шорты и закутал в одеяло, а затем разделся и лёг рядом, крепко обняв. Я слышала его ровное дыхание на шее. Он поднял мои волосы, положив их на подушку, и уткнулся в мой загривок носом. И вот так, согревшись теплом друг друга, впервые мы уснули вместе.

Глава одиннадцатая. Вендиго и паук

Овхара. Индейские земли. Безвременье

Мир этот был странен, обычному человеку – непривычен, а монстрам и тварям, населявшим его, казался наилучшим убежищем, способным приютить и накормить каждого из них. Кругом царили мглистые сизые сумерки. С севера, где раскинулись болота, всегда наступала ночь, которая никогда не доходила до запада. На западе была Непреодолимая скала, такая крутая и отвесная, что взобраться на неё было невозможно. Если и удавалось вставить ногу в выемку в камне и заползти на стену, несчастного с неё сдували жестокие холодные ветра. А если с ним не могла справиться и суровая природа, то очень скоро прилетали тах-тах-кле-ах, у которых на самых вершинах были гнёзда, и тех, кого они заклёвывали насмерть, больше никто не видел: безобразная, страшная и необратимая гибель без возрождения и надежду на спасение. Потому нам не оставалось ничего иного, как бежать отсюда один раз за другим. Мы просыпались у Непреодолимой скалы в неглубоких ямах, прикрытые землёй и жухлой травой, будто каменистая жестокая почва выдавливала нас из своих могил, и, немного передохнув, снова пытались пройти через Лес, чтобы выйти к Равнинам, а оттуда – к Болотам. Что там было, за ними, что-то рассказывали прежние Беглецы, а что-то знали мы сами: об этих землях ходили легенды и слухи, передаваемые из уст в уста. Рано или поздно люди уходили и не возвращались, и больше никто не находил их в земле. Они просто исчезали, словно их никогда и не было. Удавалось им спастись или нет – этого мы не знали. Но нам казалось, отсюда нет выхода.

Сколько времени я здесь находилась, отследить было невозможно. А было ли здесь вообще время? В этом мире не существовало смены дня и ночи. По внутренним ощущениям я могла определить, прошло ли несколько минут или часов, но никто из нас не знал, сколько дней или лет миновало с тех пор, как нас убивали, а мы пробуждались в земле. Может, это был день или час. А может, год или месяц. Кто знает?

– Пошевеливайся, Лесли, – шёпотом сказал Майк и отодвинул рукой густую листву чёрного высокого дерева. Из-за тьмы вокруг листва тоже казалась чёрной. – И не шуми.

– Я и не шумлю, – раздражённо ответила я. – Ты разве меня слышал?

– Да ты сопишь мне в спину.

Что же теперь, он из-за того, что в прошлый раз я попалась Барону, будет меня пасти, как овцу? Нет уж. С Майком мы уживались плохо. Конни рассказывала, что когда-то нас было семеро, но потом двое, парень и девушка, выбрались из Леса на Равнину и пропали. А куда – один чёрт знает.

Под ногами легонько скрипели сосновые иглы, упавшие в почву. Тут и там лежали сухие ветки, а из-под толстого слоя мха, похожего на ковёр, покрывавший древесные корни, выглядывали кочки. Одно лишнее движение, и тихо пройти по лесу не получится. Но у каждого дерева, у каждого куста здесь были глаза и уши.

Лес принадлежал трём убийцам, что охотились на здешних угодьях. Это была их территория, и они были страстными мучителями и жестокими садистами – эти ублюдки, охочие до человеческой крови. У убийц Овхары не было ни желания выбраться отсюда, ни жажды узнать, что находится за пределами их земель. И, как самые настоящие хищники, они делили друг с другом границы и никогда их не переступали. Ну или почти никогда.

В Лесу можно было угодить под пулю или в силки Охотника – коренастого молчаливого смуглого человека с мягкими тёмными волосами, скуластым лицом и небольшой бородкой. Он был одет в старую чинёную дублёнку, а на груди держал шнурок с маленьким глиняным медальоном: немногим доводилось видеть его вблизи, но те, кто видел, вытерпели перед этим жестокую боль от столь же жестокой смерти. Он носил при себе охотничью винтовку, подстерегал добычу, прячась между деревьями, но пользовался винтовкой редко: ему больше нравилось добивать выживальщиков ножом с костяной рукоятью.

В Лесу за каждым мог проследить и внимательный, всегда вежливый Барон Суббота в чёрном поношенном пальто и изящной шляпе, сдвинутой на лоб. Его смуглое лицо покрывал рисунок-череп, а коричневые волнистые волосы спускались до самых лопаток, скрывая в одежде прорехи, из которых торчали иглы и булавки. Ими он любил мучительно долго пытать пойманную жертву, чтобы затем, натешившись вдосталь, оборвать жизнь жестокими ударами ножа-вендетты.

Страшнейшим из зверей в Лесу был Палач, устроивший свои страшные ловушки повсеместно. Их было почти невозможно заметить. Тем более из них едва ли кто выбирался, а если это и случалось, Палач был тут как тут. Насвистывая одну из своих любимых песенок, он шагал по лесу. Ему была знакома здесь каждая кочка, каждая веточка. Попасть к нему в руки было страшным мучением. Он медленно душил своих жертв проволокой-егозой или резал их на куски. Она была у него такой бритвенной остроты, что нужно было лишь обвить ею нужную часть тела, и шипы кромсали плоть, причиняя невыносимые муки. Палач был единственным здесь, в чьих руках люди молили о смерти. В бурого цвета старом комбинезоне, утратившем всякие другие краски, в высоких ботинках, с тёмно-каштановыми волосами по плечи, со смуглым, тёмным, волевым лицом с чувственными, красивыми чертами, но с глазами такими жуткими – большими, выпуклыми, непроницаемыми, под тяжёлыми нависшими веками, – что от одного взгляда пробирала дрожь.

Сперва мы с ребятами шли по лесу цепью, потом рассеялись между деревьями. Мы старались держаться друг у друга на виду, но вместе передвигаться было опасно. Попадёт в ловушку один – попадут все остальные, хотя чего мы только не пробовали: всё равно отлавливали каждого. А тех, кого не успевали изловить, убивали охотники Равнины. Конни вспоминала одну из Беглецов, Монтану, девушку удачливее и смелее остальных, которой удавалось не раз оказаться в прерии. Она часто рассказывала о другой троице: о Вакхтероне, убийце с маской на лице, покрытой кровавым индейским раскрасом, с томагавком и охотничьим ножом; о Мистере Буги, огромном, источавшем яркий свет из глазниц и рта охотнике, таком сильном, что он легко ломал шеи своим жертвам одним ударом; о Дыме, хмуром лучнике, бьющем без промаха.

В сумерках я быстро потеряла из виду Конни. Она шла от меня по правую руку, но в тумане пропала совсем бесшумно. Вот только что была – а теперь нет. Тревожась, я поглядела на Майка, но он не обратил на это никакого внимания. Он был из тех, кто сам за себя. Тогда я заметила ворона, который сидел на ветке над моей головой и был не похож на других птиц, что обитали здесь. Этот ворон казался обычным, похожим на ворона из того мира, который я оставила, и потому я давно уже считала его своим другом.

– Привет, приятель, – тихо шепнула я ему, но он не издал в ответ ни звука.

Между деревьями стлался густой туман. Он поднимался на уровень головы, то сгущаясь, то рассеиваясь дымными кольцами. Я двигалась так тихо, как только могла. Дрожа от нетерпения и ожидая каждую секунду, что на меня бросится незаметно подкравшийся убийца, я пробиралась всё дальше от скалы, пока не услышала, как по Лесу прокатился крик. Несомненно, он был женским и преисполненным боли. И ещё: я знала, кому он принадлежал.

Подавив желание убежать, я уверенно шла вперёд, хотя увидеть пространство могла лишь на пару локтей от себя во все стороны. Не знаю, сколько времени я бродила в лесу, отмечая зарубки, которые оставляла на деревьях. Я шла по ним, надеясь изучить лес хотя бы на самую малость и однажды благодаря этим зарубкам покинуть его, но в конце концов набрела только на труп в земле. Горло было перерезано, губы и веки пронзали иглы и булавки, на лице осталась гримаса предсмертных мук. Это была Конни в пятне собственной багровой крови. Её рыжие волосы разметались по древесным корням, а мёртвое тело потихоньку утягивало под землю, точно трясиной. Я отшатнулась, сразу поняв, что где-то неподалёку бродит убийца. Барон Суббота – это был его почерк – весьма умён и предпочитает тщательно следить за местом охоты, хорошо зная, что рано или поздно на него может наткнуться ещё одна жертва. Я скользнула за широкий древесный ствол, покрытый толстым слоем мха, и порослью колючего тёрна возле него, и притаилась, решив, что лучше всего будет переждать опасность здесь. Если Барон и притаился в засаде неподалёку, он бы уже поймал меня. А если я решу двинуться в любом направлении, вполне могу наткнуться на него. Подумав так и присев на корточки, я стала ждать. Очень скоро – даже ноги не успели затечь – услышала всего-то футах в пятидесяти от себя звуки борьбы и стоны.

– Не стоит сопротивляться, – приговаривал мужской голос. – Всё равно исход будет таким, каким я его предрешил.

Последовал болезненный крик, и я не сумела сдержать ехидной мысли: а вот и Майк попался. Что ж, в этот раз – без дураков – моей вины в этом не было. Я понимала, как бесчеловечно это звучит, но теперь, пока Барон мучил Майка и отвлёкся на него, я могла наконец-то сбежать. Я обошла то место, откуда доносились их голоса. Туман немного рассеялся, и я увидела, что Барон повалил Майка на землю и уселся поверх него, придавив тяжестью своего тела. Под ногами у Майка натекло много крови. Должно быть, ножом Барон, как и мне в прошлый раз, перерезал сухожилия: то был его любимый трюк.

Стоило ему щёлкнуть пальцами, как на запястьях появлялись верёвки, точно сотканные из тьмы и дыма. Связанной и обездвиженной жертве оставалось только ждать скорой расправы.

– Я тебя ненавижу, – с яростью сказал Майк. – Однажды я всё же обдурю тебя, и ты останешься ни с чем. Ты, подонок, слышишь меня?

– Слышу-слышу. Ты многовато болтаешь для того, кто вот-вот простится с жизнью.

Потом Майк только кричал. Он был смел, этот отчаянный парень, но смелость в этих краях совсем не нужна, если хочешь выжить, – разве что в особенных случаях. Я удалялась прочь от Барона, мрачно думая, что одного убийцу уже нашла и их осталось только двое. И, точно накликав их на свою голову, почти сразу ощутила страшную боль в ступне. Такую, словно мне переломали в ней все кости.

Зажав рот рукой и замычав от боли себе в ладонь, я поглядела вниз и застыла от ужаса. Меня схватил один из искусно спрятанных под листвой и мхом капканов Палача. Палач! Только не он! Почти сразу, как сомкнулись зубы капкана и я дёрнулась из него, высоко над головой серебристо зазвенел колокольчик.

О нет. О нет!

Я дёрнулась снова и снова, забившись в своей ловушке и хорошо понимая, что так просто не выберусь из неё. Затем, прекратив паниковать, опустилась на землю и попыталась разжать капкан руками. Конечно, этого мне не удалось бы сделать ни за что. Внезапно я услышала из чащи тихий посвист.

Это был он.

Как если бы в прибрежные спокойные воды заплыла акула, показавшись серым гребнем из волн, так и Палач мелькнул тёмным боком там, в серебряной туманной седине. Он был недалеко и кружил возле меня, хорошо зная, что я никуда не денусь и не спасусь. Мне стало горько. Оставшись, вероятно, последней выжившей из всех, я была так близка к тому, чтобы попытать счастья снова и выбраться отсюда! А теперь впервые попалась Палачу. Его я боялась больше остальных. Не зная, к чему быть готовой, но помня, что он будет истязать меня перед смертью, я с большей силой схватилась за капкан. Вдруг из леса выскользнула незнакомая мне девушка. Её русая голова была посеребрена слабым светом сумерек. Мне некогда было решать, довериться ей или нет, но выбора всё равно не оставили.

– Давай-ка попробуем этим, – сказала она и просунула между железных ржавых зубов осколок острого камня. – Ну-ка!

И нажала на него. Капкан открыть не удалось, но я приободрилась. Теперь нас было двое. Беглецы из разных групп, рассеянных по лесу, редко приходили друг другу на помощь. Мне говорили, так было не всегда, но вскоре жертвы поняли, что помогать бесполезно – всё равно никто не выживал. Но эта, кажется, так не думала. Отбросив ненужный камень в сторону, она подтащила ко мне большую ветку и попыталась разомкнуть капкан ею, словно рычагом. Всё это время свист в тумане не прекращался. Он был то тише, то громче. То ближе, то дальше. Я уже могла разобрать даже песню, которую насвистывал Палач: «Мистер Песочник», старая вещь из шестидесятых. Затем, когда капкан едва-едва поддался, Палач, верно, заметил это и выступил нам навстречу.

Взгляд его был почти ласков, и он поглядел на нас обеих, как смотрит коллекционер на бабочек, которых не терпится накрыть сачком и отравить формалином. Мы замерли, будто перед нами действительно был крупный хищник, способный броситься в любую секунду.

И мы не ошиблись.

Он ринулся к нам, но девушку лишь схватил за отворот куртки и швырнул в сторону, так небрежно, точно она совсем ничего не весила. Палка выпала из её рук. Беглянка ударилась боком о выступавший из земли древесный корень и изогнулась от боли. Палач не тронул её, но встал передо мной так, словно преграждал ей путь или загораживал меня. Бросив на неё злой взгляд, сказал:

– Не мешай мне здесь. Уходи.

– Даже не собираюсь! – ответила она. – Ты очень смело обходишь меня третьей дорогой, если встречаемся один на один!

– Убирайся отсюда.

Он отвернулся от неё и опустился передо мной на корточки. Лицо, озарённое холодной улыбкой, обрамляли грязные, повисшие сосульками волосы. Он протянул ко мне руку, нерешительно коснулся головы. Я мотнула ею и отползла назад в сухой листве. Короткая цепь не давала мне сделать лишнего движения. Палач хмыкнул:

– Не боишься меня, крошка?

Глаза у него были безжизненные, как два тёмных камня с потускневшими гранями. Сжавшись и пытаясь безуспешно высвободить раненую ногу, я огрызнулась, не желая показывать, что на самом деле он вгонял меня в ужас.

Он сжал челюсти, выдавил скупую улыбку, спрятавшуюся в уголках губ. Искоса взглянул себе под ноги. Не стоило мне этого говорить. Не стоило злить его.

– Пошёл к чёрту!

– Жаль, – обронил он. – Жаль, что ты так груба. Я хотел покончить с тобой быстро, но теперь думаю, что нам стоит познакомиться получше… а вот это очень неразумно, очень!

Он присел возле меня так близко, что я совсем не видела, что происходило за его спиной. Но, когда он встал и прикрылся рукой от удара острым камнем, я поняла, что незнакомка пыталась вырубить его. Он перехватил её запястье и сжал с такой силой, что она застонала.

– Если я не могу тебя убить, не думай, что не покалечу, – яростно сказал он. – Или ты думаешь, что я не знаю, чего именно ты хочешь? Попасть к своему дружку туда, за Топи. Я слышал, что кричат птицы. Я слышат, что говорят вороны.

Незнакомка переменилась в лице, побелела. Мельком с сожалением посмотрев на меня, она перевела взгляд на Палача, а затем едва выдавила:

– Ты ублюдок.

– Я ублюдок, который обо всём догадался, – спокойно заметил Палач. – А теперь уходи, пока цела. И запомни, что кости в этом мире заживают ничем не быстрее обычного. Разве что бегать по лесу со сломанной рукой – сомнительное удовольствие, и ты ещё будешь умолять, чтобы я убил тебя и ты возродилась в новом, здоровом теле. Только вот я тебе такой услуги оказывать не собираюсь.

Он резко разжал пальцы, и она едва устояла на ногах. Попятившись, снова посмотрела на меня – теперь уже прямо в глаза – и горько сказала:

– Прости.

Я ничего не ответила, смерив её долгим пристальным взглядом. Было много вопросов. Почему один из самых жестоких убийц отпустил её? Почему он не может её убить? И кто тот таинственный друг, из-за которого сам Палач обходит её стороной?

Но все эти вопросы занимали меня недолго. Вернувшись ко мне, Палач весело улыбнулся, и его глаза озарило странным внутренним огнём. Ведь он действительно получал удовольствие от того, что делал.

– А теперь, крошка, – произнёс он, – я расправлюсь с тобой раньше, чем шпионы Иктоми донесут о том, что ты видела. Видела ты много того, чего не должна была бы видеть.

– Я так просто не сдамся, – предупредила я и оскалилась. – За мою жизнь тебе придётся побороться.

– Поверь, эта борьба будет недолгой, – сказал он. Улыбка его стала шире. – Надо же. Казалось бы, новенькая, сколько новых жатв мы могли бы развлекаться друг с другом, а нет – уже нужно с тобой прощаться. Но, думаю, ещё одного раза хватит, пока Она не решит расправиться с тобой. Так сказать, перерезать нить твоей жизни. Потому что все мы, крошка, за долгие годы бываем и охотниками…

Лёгким, отточенным движением он вытащил из-за пазухи плаща кожаную перчатку, а затем – острую колючую проволоку. Он медленно намотал её на ребро ладони, демонстрируя мне острое лезвие и длинные шипы, которые жаждал вогнать под кожу. И, подавшись ко мне ближе, Палач тихо закончил:

– И жертвами.

* * *

– Выходи и иди в дом к бабушке, а я пока припаркую машину. Ну? Что сидишь? Живее.

Он послушно покинул машину. В салоне царило гробовое молчание. Он взял у красивой темноволосой женщины за рулём свой рюкзак и осторожно покосился на неё.

Он кожей чувствовал, что это неправда. Она не это хочет сделать. Но у него не было выбора: хорошие дети слушаются своих родителей. Поэтому худенький, смуглый, коротко стриженный мальчонка с лицом, который он-взрослый не мог разглядеть, поплёлся к невысокому старому домику, теряющемуся в зарослях дикой розы. Стояла середина очень тёплого октября. Розы отцветали среди плотной тёмно-зелёной зелени.

Он услышал за спиной шум мотора, который улавливал с улицы каждый вечер в надежде, что мама приехала с работы пораньше, и испуганно повернул голову. Рюкзак полетел на землю. Одно долгое мгновение мальчик смотрел вслед уезжающему джипу. А затем отчаянно рванул следом за ним.

– Мама! Мама… подожди!

Его скорости явно не хватало, чтобы догнать машину. Мальчишка лет семи, высокий для своего возраста, бежал так, что в боку закололо. Он задохнулся, но сделал ещё попытку и крикнул:

– Мама! Стой!

Она не остановилась. Машина подпрыгнула на кочке и повернула за пляж, теряясь из виду за группой деревьев.

Он знал, что она не вернётся. Всем своим отчаянным сердцем чуял, что никогда больше она не придёт. Судорожно вздохнув раз и другой, словно пытаясь заплакать, он скривился. Остановившись на дороге, долго глядел машине вслед, всё ожидая, когда мама одумается.

– Нет! Мама! Погоди, не уезжай!

Это ошибка. Она вернётся. Она за ним обязательно приедет.

Он сжал руки в кулаки, больно вонзил ногти в ладони, оставляя на смуглой коже отпечатки в виде белых полумесяцев. В глазах наконец вскипели слёзы, задушили грудь, легли в горле вязким комом. Мир из-за них стал нечётким, неясным. И мальчик быстро вытер мокрые щёки, понимая, что его надежды враз рухнули. Больше она никогда не придёт.

Никогда. Какое страшное слово.

Вся его жизнь вмиг рухнула в пропасть. Всё переменилось, и он знал, что уже никогда не будет таким, как прежде.

– О чём задумался?

Вакхтерон медленно поднял взгляд на Мистера Буги. Тот стиснул в крепкой хватке черноволосую бледную девушку с руками, увитыми татуировками, изображавшими шипастые ветки и алые розы на них. Вакхтерон с трудом смог оторвать от них глаза. Он вспомнил тот домик, близ которого росли такие же розы, и женщину, которая там жила. Её звали…

Он нахмурился, потёр затылок, но больше ничего нового в голову ему не приходило. Он не помнил её имени, но помнил руки и глаза – тёплые, любящие. И взгляд, печально-мудрый. Её глаза были немного похожи на глаза Дыма. (Быть может, поэтому Дым и вправду ему очень нравился.) Он помнил ту, что оставил где-то далеко до того, как оказался здесь, в месте без времени?

– Вакхтерон? – друг внимательно взглянул на него. – Ты в порядке?

– Почему спрашиваешь? – глухо спросил тот.

Мистер Буги лишь пожал плечами. Его светлая одежда – белая тонкая футболка с длинным рукавом, вся рваная, серая куртка и такие же брюки – теперь забрызгана кровью. В его руки уже попалась очередная жертва. Пока что она брыкалась и сопротивлялась, трепыхалась себе, пичужка, но всё это было бесполезно. Он никого никогда не щадил. Впрочем, Вакхтерону впору было самому спрашивать, в порядке ли он, потому что видел – Мистер Буги уже давно не был в порядке.

Тот взял девчонку за горло и поднял её на уровень своего лица, так, чтобы она смотрела в его бледные глаза, горящие потусторонним мёртвым светом. Она забарахталась, забилась в его руках и умерла, когда он сломал ей шею, а затем оставил тело на земле.

Земля всегда забирает своё. Земля должна пить много крови.

– Мы убиваем их, – произнёс Вакхтерон, небрежно глядя на неё сверху вниз, – а они вновь бегут сюда в надежде выбраться. Что это, если не глупость?

– Такова их натура, – просто сказал Мистер Буги, пожав плечами. Его очень короткие волосы были такими светлыми, что казались почти белыми, и такими же были глаза – с мутными молочного цвета радужками. – Но я могу их понять. Им обещали свободу, к ней они стремятся. Достойное желание. А тебе никогда не хотелось узнать, что там, за равниной?

И он поставил ладонь козырьком, поглядев на север, в сторону топей. Вакхтерон пожал плечами и пинком свалил в низину мужчину, зарубленного насмерть томагавком. Своё оружие – чёрный топорик из металла – он вложил в кожаные ножны на бедре и, хлопнув мистера Буги по плечу, побрёл обратно к месту, которое они избрали своим логовом. Там, на бескрайних просторах равнины с алыми и ржавыми скалами, Вахтерон, мистер Буги и Дым, третий из охотников, поджидали добычу в тени огромного человеческого скелета, размеров таких исполинских, что издали он казался выбеленной меловой горой.

– Я и так знаю, что там, – равнодушно произнёс Вакхтерон. – Там – болота.

– Это знает каждый дурак, – улыбнулся Мистер Буги. – Но вопросов у меня всё равно больше, чем ответов. Не весь же мир – этот лес, равнина и топи? Должно быть ещё что-то.

– Горная гряда с другой стороны, – подсказал тот.

Мистер Буги покачал головой.

– Нет-нет, я не о том. Я о мире, из которого мы пришли. О настоящем мире.

– Его вспомнить трудно.

– Хотя бы немного, – настаивал Мистер Буги, перекинув через плечо длинную цепь, которой сбивал жертв с ног во время погони. Ею же он душил и мучил их, но кажется, не получал от этого никакого удовольствия, хотя так было не всегда. Когда-то давно жажда крови, пробудившаяся здесь, была сильнее. – Я помню: тот мир был огромен. И что это место кажется таким маленьким по сравнению с ним.

– Наша бескрайняя равнина – маленькая? – под маской Вакхтерон улыбнулся, точно друг сморозил глупость. – Ты можешь пройти в любую из сторон и идти так долго, пока не устанешь. Тебе понадобится не один день, чтобы преодолеть эту равнину.

– Но здесь нет смены дня и ночи, – возразил Мистер Буги. – И ты не знаешь, сколько времени это заняло бы, потому что у нас нет часов. А если бы и были, уверен, они бы здесь не шли. Или шли задом наперёд. Или что-нибудь в этом же духе. И потом… мы даже не пробовали уйти отсюда.

– А зачем, если мы можем вечно охотиться в этих вечных сумерках? – равнодушно сказал Вакхтерон и не заметил, как мистер Буги покосился на него.

У него был свой секрет, о котором никто не знал: секрет, который роднил его с одной из беглянок – и теперь, как и в любую из Жатв, он наблюдал за границей леса, чувствуя, как в широкой груди ворочается неизбывная тревога за неё. Он пока не понимал, отчего так, но вспоминал одну деталь жизни за другой по мере редких встреч с рыжеволосой девушкой Конни: когда-то давно она была ему бесконечно дорога.

Они уже подошли к гигантской костлявой кисти, по которой и начали взбираться. Небо почти полностью закрывала тень от огромных наростов на черепе, черневшем бездонными глазницами, похожими на пещеры. Наросты эти были перьями, венчавшими чело некогда живого великана, и напомнили Вакхтерону о головном уборе вроде тех, какие носили его предки. В подобные моменты, вскользь думая о том или ином предмете или вещи, он видел перед глазами новые детали той жизни, которой жил до того, как оказался здесь. Какие-то из них пугали его, какие-то злили, но всегда он чувствовал необъяснимую, давящую на грудь тяжесть. Словно пытался отчаянно вспомнить что-то очень важное, а что именно – не знал.

Вакхтерон первым ловко забрался по окаменевшему предплечью исполина и подал Мистеру Буги руку. Тот ухватился за неё, но всё же посмотрел вниз и едва заметно вздрогнул. Вакхтерон подавил улыбку. Он знал: такой рослый, такой сильный, внушающий трепет одним своим именем, Мистер Буги страшился высоты и старался это скрывать. Но он и Дым были в курсе, потому что кто, как не самые близкие люди, должны знать слабости и преимущества друг друга, чтобы использовать их в командной работе. Возможно, Беглецы считают, что они – озлобленные и беспощадные звери, но эти трое были о себе другого мнения. Они делали то, что умели лучше всего, чтобы выжить самим, и будто у них был другой выбор, у этих природных хищников, которых Жатва звала голосом крови. Они знали: отказ от охоты приносит несоизмеримую боль, а вместе с ней жрец Иктоми гибнет от рук других охотников, принося свою жизнь в качестве жертвы. Что случается с душой после такой смерти, ни один из них старался не думать.

На сгибе локтя, на высоте порядка пятидесяти футов, ничего не боясь и глядя на горизонт, сидел, спустив ногу вниз, коренастый и взрослый, старше двух других мужчин, Дым. Его кудрявые аспидно-чёрные волосы, посеребрённые на висках и опускавшиеся на мускулистую широкую спину, подобно плащу, шевелил холодный ветер. В длинных узловатых пальцах он держал охотничий лук. Возле бедра лежал колчан со стрелами. Дым уже не смотрел туда, на землю, где жадная до крови почва мира Иктоми поглощала утыканное его же стрелами женское тело, и не смотрел в лицо своей жертвы, преисполненное горького страдания. Буравя небо долгим немигающим взглядом, он курил, и дым от сигареты змейкой вился у его лица.

– Что там? – спросил Вакхтерон и поспешил подойти к нему. – Что ты увидел?

Дым лишь кивнул. Вакхтерон присел рядом и всмотрелся, но ничего не заметил. Ему понадобилось около минуты, чтобы увидеть это в сизом небе. К ним наконец забрался и Мистер Буги, отдуваясь и утирая пот со лба. Он действительно сильно боялся высоты, но здесь было лучшее место для наблюдения, и потом, он не хотел оставаться внизу в одиночестве.

– Что там? – повторил он слова Вакхтерона и с любопытством прищурился, глядя на горизонт.

– Дым что-то увидел.

– Но что?

– Просто небо, – вдруг ответил сам Дым и с насмешкой в спокойных глазах поглядел на друзей. – И ворона в нём.

– Я вижу ворона, – сказал Вакхтерон. – Но он не похож на тех, что прилетают с болот. Те мельче, и глаза у них красные, а этот – большой, и он кружит над одним и тем же местом.

Мистер Буги почесал в затылке и хмуро бросил:

– Птица как птица. По-моему, ничего особенного.

Дым и Вакхтерон проследили за её полётом, пока она не скрылась в густых болотных туманах.

Дым раскурил сигарету, стряхнул пепел и прибавил:

– Теперь я часто вижу его.

– Может, наблюдает за кем-то? – предположил Вакхтерон. – Или принадлежит охотнику с болот. Никто ведь не знает, кто там охотится.

– Я знаю, – тихо сказал Дым и снова затянулся. – Там живёт убийца убийц. Он, говорят, был раньше не одинок, но теперь, расправившись с другими охотниками – со всеми, кого бы Она к нему ни подселила, – бродит один по топям.

– Чего он ждёт, если никто из Беглецов не способен пройти мимо нас? – с усмешкой спросил Мистер Буги и сел рядом с Вакхтероном, с некоторым испугом поглядев вниз. Там, на красной земле, убитая женщина осталась лежать лишь наполовину. Её ноги и большую часть туловища уже поглотила голодная почва здешних мест.

– Я думаю, он ждёт не жертв, – заметил Дым. – А охраняет это место от кого-то другого.

– И от кого же, например?

Вакхтерон тяжело, исподлобья посмотрел на тёмную кромку топей, бравших в кольцо мир Иктоми. И вздрогнул, когда услышал преисполненный боли женский крик со стороны леса. Стряхнув пепел, Дым пожал плечами:

– Например, от нас?

* * *

Утренний свет проник сквозь плотные шторы: в узкую полоску между ними я увидела серое небо. Я с наслаждением потянулась под одеялом и ойкнула: меня обняли поперёк живота и притянули к себе. Спросонья я даже не помнила, что рядом со мною был Вик.

Я осторожно отодвинула от себя его руку. Гладкая смуглая кожа под пальцами казалась куда грубее и плотнее моей собственной.

– Доброе утро, чикала, – хрипловато сказал он, обдав мою шею тёплым дыханием.

Я не успела ответить, как он тяжело лёг сверху, через меня потянувшись за телефоном на тумбочке. Я слабо упёрлась рукой в его грудь, ощущая каждый дюйм его тела – своим. Вик не смутился ни на мгновение. Он посмотрел на дисплей и простонал:

– Уже семь утра. Как мы разоспались…

Ну да, прямо Виктор Крейн, король сна. Будь моя воля, не вылезла бы из-под одеяла ещё час или два. Вик зевнул, упал на спину и привлёк меня к себе.

– Не очень-то охота вставать, – я сонно легла щекой на его грудь и зевнула, в приоткрытую полоску глаз рассматривая возлюбленного.

С утра он был встрёпанным и расслабленным, волосы выбились из косы, и короткие пряди каштаново-красным ореолом обрамляли лицо со смягчившимися чертами. Он провёл большим пальцем по моей щеке, лаская её.

– Скоро будем выдвигаться. Дядюшки наверняка заждались. Да и, скажу откровенно, хочу успеть на завтрак к Тео. Он готовит как бог, особенно блинчики. Ты обязана их попробовать.

– Сразу бы сказал, что дело в еде! – я шутливо ткнула его под ребро. – Кстати, снаружи похолодало.

– В прерии ночи всегда холодные, это днём адское пекло, – заметил Вик и искоса хитро взглянул на меня. – Но согреться вдвоём в одной постели можно разными способами, да?

– Ты же был против того, чтобы торопить события, – напомнила я, ощутив движение его тела под собой. Он уклончиво ответил:

– Может быть. Но время идёт, и ты покинула меня слишком надолго. Мне это совершенно не понравилось…

Его длинные пальцы скользнули под мои рёбра, а потом ниже, на живот. Если мы останемся в постели дольше, боюсь, благие намерения Вика отсрочить нашу близость превратятся в ничто. Мне было трудно не хотеть его и невозможно не любить, словно то, что он сделал в Скарборо, осталось в Скарборо. Сейчас он был только мой, кем бы ни оказался – собой или Вакхтероном, и каким бы ни был настоящим – добродушным Кархаконхашикобой или страшным, жестоким карателем. Я не знала, как сложится наша дальнейшая судьба, и сейчас хотела забыться рядом с ним. Я вжалась в его грудь своей, припала к губам и огладила их языком, чувствуя, как Виктор Крейн напрягся каждой мышцей.

Он медленно положил на моё горло ладонь и стиснул её. Тогда меня охватили испуг пополам с острым возбуждением, такие знакомые с того дня, как Вакхтерон стал меня преследовать. Я податливо легла в его ладонь, желая показать, что полностью покорна, и хотела шепнуть это, но хватка его обрела жёсткость. Он резко опрокинул меня на матрас и навалился сверху, даже не поморщившись, когда я впилась ногтями в его плечи. Тогда он скользнул по моему телу всё ниже и ниже; замерев дыханием на животе, поднял голову, и мы встретились взглядами. Я забыла обо всём, погружаясь в мерцание света и тьмы перед глазами от каждой его ласки и прикосновения. Он немного разжал пальцы, давая мне больше свободы, и тихо сказал:

– Расслабься.

Смотреть на его смуглое лицо, застывшее у меня между ног, на поднявшиеся лопатки, точно у пумы перед прыжком на охоте, на плавно поднимающуюся мускулистую спину, по которой змеилась встрёпанная коса, было страшно и желанно одновременно, и я вспомнила ту ночь, когда он стоял передо мной коленопреклонённым. Это было неправильно, это было страшно; но я хотела и любила его, человека с двумя жизнями и двумя личностями. И будто у меня был в самом деле выбор, я вдруг пожелала, чтобы он не останавливался.

Он приласкал губами и языком внутреннюю сторону бёдер. Потом вновь поднялся к животу, погрузив язык в чашечку пупка, и опять спустился ниже, к краю белья. Он дразнил меня и не спешил сам, и на лице его отразилась ленивая сытость хищника, поймавшего добычу и готовящегося свернуть ей шею; наконец, он втянул ноздрями воздух с кожи на моём животе, и мне впервые стало щекотно, неловко, стыдно. Я испуганно попробовала сжать бёдра и упёрлась в его плечи руками:

– Подожди, постой…

Обдав меня дыханием, он навалился сверху плотнее и впился губами в тёплую влажную складку поверх белья. Язык вжимал и вкручивал внутрь сырую ткань, проникая на самую малость и заставляя желать больше… больше и глубже. Тогда я перестала стыдиться; только положила ладонь ему на волосы и стиснула их в кулаке, вжала Вика в себя, не желая отпускать ни на миг: мир, казалось, задохнулся вместе со мной, в нём выжгли кислород, опалили грудь до самого сердца.

Вакхтерон – это был он, я видела его сквозь лицо Вика, кажущееся маской не хуже его собственной, – взглянул на меня потемневшими глазами: тогда я сделала то, что давно хотела, и сжала его волосы в пальцах, пропустив сквозь них. Тогда он толкнул пальцами край белья вбок и погрузил язык в мою плоть.

Я утонула в собственном надрывном вскрике, зажав рот рукой. Темп ускорился, бедро обожгло ласковым ударом его тяжёлой руки, и я просела под ним, чувствуя, как он впивается в меня губами.

Жар раскалил мои веки и опалил губы. Я проглотила живой огонь, порвавший лёгкие гортанным стоном, и услышала его низкий выдох всем своим телом. Толчок за толчком, он выпивал из меня свободу, привязывая к себе не болью и страхом, а теперь наслаждением, и, бросив новый взгляд на него, я поймала ответный, обжигающий. Он смотрел неотрывно на то, как я дрожала и извивалась в его руках, так долго, будто запоминал выражение моего лица в тот момент. И когда всё кончилось, а моё тело натянулось струной, он отстранился и с задумчивым выражением на лице положил подбородкок на мой живот, источая волну спокойствия и властной уверенности.

Вслед за сокрушительной волной удовольствия ко мне пришло понимание. Раз за разом он делает так, что я не могу забыть его. Он обладал неким удивительным магнетизмом, который был дарован далеко не каждому человеку. Неужели он настолько сломил меня, что я готова простить ему даже столь страшные деяния, как убийства? И кого я люблю на самом деле: добряка Виктора Крейна или это жестокое, всеподчиняющее существо?

Я посмотрела на него. Тени дрожали вокруг тёмно-серых глаз, делая взгляд почти ленивым, как у крупного сытого хищника. Я легонько потрепала его по загривку, и он ответил благодарной улыбкой, прикрыв глаза.

Некоторое время мы лежали молча. Потом он поднялся.

– Пойдёшь в душ первой?

– Не знаю. Хочешь, иди ты.

– Да можем вместе его принять. – Он приподнял бровь и засмеялся, искоса взглянув на моё вытянувшееся лицо. – Я шучу, шучу! Не смотри так на меня. Ладно, пора вставать. Принести тебе кофе?.. А сахара сколько добавить? Пока ополоснись, я всё устрою.

Меньше чем через минуту он снова был тем заботливым и предупредительным мужчиной, которого когда-то я и полюбила. Он надел шорты и толстовку, подмигнул мне и вышел из номера, оставив меня одну. Я не стала терять время и, неохотно поднявшись с постели, прошла в душ.

Тёплая вода была как нельзя кстати: тело, уставшее от ласк и прикосновений, быстро расслабилось под струями, и я не сразу услышала, как в номере хлопнула дверь. Почти сразу я вылезла из-под душа, встала на коврик, насухо вытерлась полотенцем и сразу надела то, в чём поеду на ранчо: свободные джинсы и рубашку-распашонку льняного цвета.

Когда я вошла в комнату, Вик уже сидел в кресле и пил чёрный кофе, читая что-то в телефоне. Его лицо было подсвечено голубым светом дисплея. Волосы, ещё встрёпанные, обрамляли лоб и выбритые бока головы. Я подошла к нему со спины и перебрала в пальцах косу:

– Не будешь против, если я тебя заплету?

Он вполоборота взглянул на меня и улыбнулся:

– Можешь делать со мной всё что захочешь.

Я взяла из рюкзака щётку и распустила его волосы, которые тяжёлой тёмно-каштановой волной покрыли лопатки. Какие густые и прямые, и ни одной спутанной пряди. Вик не отрывался от чтения, но порой – я замечала – косился на меня и ложился затылком в руки, ластясь. Если бы не поджимало время, я могла бы возиться с его волосами ещё очень долго. Я подхватила пряди с огненно-красного гребня на макушке, зачесала волосы со лба назад и вплела их в тугой колосок. Вик заметил:

– У тебя такие лёгкие руки, чикала.

– Просто мне нравится это делать.

Он притянул меня за руку к себе и усадил на колени. Потом, взяв ладонь, поцеловал её в самом центре и согрел дыханием.

– За какие заслуги и кем ты мне была послана?

Сердце пропустило удар. Я беспокойно посмотрела на Вика. Верю ли я, что встреча наша была странным образом предопределена судьбой, или думаю, что это случайность? Ответа я и сама не знала.

В девять мы были уже в машине и выехали на трассу. Вик выдержал много моих шуток по поводу своей одежды, но, к чести своей, сознался: с чувством стиля у него неважно. Он надел презабавные чёрные брюки для бокса. До самых колен по штанинам извивались белые осьминожьи щупальца. Поверх майки в рубчик в тон брюкам набросил нежно-голубую гавайскую рубашку в белый цветок. И, как изюминка – надел тёмно-коричневую замшевую куртку с бахромой, обшитую костяными украшениями и бисером.

– Они очень удобные, – отрезал он, заметив, что я смотрю на его брюки и улыбаюсь. – Перестань пялиться!

– Тебя кто учил так круто одеваться? Мне придётся заняться твоим стильным образованием.

– Индейцы вообще очень крутые, ты что же, не замечала? Все эти банданы, штаны смешные… – он подвигал бровями, заставив меня прыснуть со смеху, и вдруг указал на небо: – На фестивале, надеюсь, у всех при себе есть дождевики. Смотри, там уже вовсю льёт.

Низкие тёмные тучи набухшей ватой нависли над землёй, и небо позади нас заволокло сизой пеленой дождя. Рыжая прерия была прекрасным фоном для непогоды, и я залюбовалась видом, прислонившись лбом к стеклу.

Мы миновали милю за милей и держали путь западнее Биг Бэнда, к самой его границе. Там, на территории резервации, и находилось ранчо дядюшек Вика. Пару раз за нашими спинами гремел гром. Вик, глянув в зеркало заднего обзора, посерьёзнел.

– Нужно добраться до ранчо, пока не началась гроза, – сказал он. – Не хотел бы я, чтобы молнии настигли нас в прерии.

Заметив, что я притихла, он постарался отвлечь меня разговорами, но затем всё же замолчал: Вик не слишком болтлив в принципе, зато включил радио и настроил местный канал. Там играло кантри.

Вик бесшумно в ритм мелодии постукивал по рулю кончиками пальцев, будучи явно в хорошем настроении, несмотря на то что за нами шла полоса серого дождя. Гром прокатился снова и снова. По радио пели:

Нет, в земле меня не удержать…[21]

Вик тихо и хрипло мурлыкал под нос вместе с Джонни Кэшем:

Что же, гляди, кто это там, на берегу реки?

Это ангелы, и они идут за мной.

Им в земле меня не удержать…

Я прижалась лбом к стеклу, вслушиваясь в зловещие смыслы, кроющиеся в тяжеловесных словах. И голос Вика, который пел от имени неупокоенного мертвеца, с каждой строкой звучал всё более жёстко, всё более зловеще:

Ну, мать и отец, встречайте меня на том берегу реки,

Мама, ты знаешь, там я оставлю всю боль и грехи.

И никакой могилой им в земле меня не удержать…

Те грехи, о которых он пел, не смыть даже собственной кровью. Я глядела на однообразную прерию, задумавшись над наказаниями, прижизненным и посмертным, что грозят Вику. То, что мучило меня долгие месяцы – понимание, что его могут вычислить, поймать, догадавшись, что он и есть убийца, жуткий Вакхтерон, – догнало даже в пустыне. Да, он позволил полиции поймать вместо себя другого человека и всё тщательно продумал. Но не всё может пройти в его деле так гладко, как он запланировал…

В те ночи, что мы были с ним порознь, я часто просыпалась в холодном поту и с мыслью об его аресте. Я не смогла бы перенести суд и тем более приговор ему, а за те убийства, что он совершил, я знала, полагалось даже не пожизненное заключение: только смертная казнь. И как бы он ни был виновен, я любила его, видит бог, сильно любила. Со мной он-настоящий, он-без-маски был почти всегда добр. И я не хотела, чтобы ему в вену ввели катетер со смертельной инъекцией.

Сейчас Виктор Крейн ехал со мной рядом и был в безопасности и на свободе, но я знала, что всю жизнь обречена бояться за него. Прав он или нет, хорош как человек или плох, не мне решать – я просто любила его, такие дела, и молилась, чтобы никто и никогда не узнал, что он и есть тот самый Крик.

Он замолчал, будто почувствовал моё настроение. По радио заиграла другая песня, куда более весёлая и бодрая. Музыкант на гитаре причудливо перебирал аккорды, ритм бодрил, но в нашей тачке всё равно было невесело.

Вик мельком взглянул на меня и снова отвернулся, уставившись на дорогу:

– Чикала, что нос повесила? Грозы боишься? Ехать уже недалеко.

– Нет. – Я не знала, говорить или нет: так не хотелось поднимать тему. Ни разу мы с Виком не обсуждали это… но он начал первым, точно прочёл мои мысли.

Сжав губы и приспустив тяжёлые веки, он неотрывно смотрел на линию горизонта узкими точками зрачков. Взгляд стал непроницаемым и холодным. И в этот момент я снова ощутила присутствие Вакхтерона между нами.

– Знаешь, кто такой Логан? – спросил он вдруг.

Я улыбнулась:

– Какой-то конкретный Логан или любой Логан в принципе? Я знаю лишь одного, ну, – и я пошевелила пальцами, – мутанта с адамантиевыми когтями из комиксов.

– Его ещё в кино Хью Джекман играл, точно, – кивнул Вик. – Нет, я не про этого. Я про одного ирокеза.

– Прости, – пришлось виновато понуриться. – Я не сильна в истории коренных народов.

– Логан Тахнехдорус, Раскидистый Дуб, – Вик ничуть не злился, голос его был спокоен. – Жил в конце восемнадцатого века и был сначала главой в своей деревне, а во время конфликта с белыми стал вождём в Войну Данмора… Знаешь, что это за война, любимая?

Я смутилась, когда он так назвал меня, но не подала виду и покачала головой.

– Слышала, конечно, но так. Мельком.

– Был такой конфликт между белыми из Вирджинии и племенами шауни и минго, одними из ирокезов. Случилось это в тысяча семьсот семьдесят четвёртом. До этого Логан мирно жил рядом с белыми в деревне, в большом доме на Йеллоу-Крик, неподалёку от нынешнего Огайо. У него была семья: дети, внуки, братья – все поселились в одном доме, жили не разлей вода. Логан был из тех индейцев, которые считали белых своими братьями; он им часто помогал и не видел причин для ненависти, даже отдал дочь за белого мужчину, и она ждала от него второго ребёнка, когда случилась беда.

Вик плотно сжал челюсти. Помолчал. Затем продолжил:

– Вышло так, что на Йеллоу-Крик из-за глупых пересуд и сплетен местных жителей тридцать белых солдат убили двадцать одного индейца, посчитав, что те готовят заговор и хотят их убить первыми. Вот так они истребили всю семью Логана. Он потерял мать, дочь, братьев, племянников, сестёр и кузин и других соплеменников… И я солгу, если скажу, что их ждала лёгкая смерть. Нет, не ждала.

Прерия отвечала безмолвием, тянулась вдаль, и я слушала историю Вика, холодея от странного удушливого ужаса. То, что делал Вакхтерон, кажется, было связано с этой историей тоже. С любой из этих и подобных ей историй.

– Это была настоящая резня. Их безжалостно пытали, невзирая на возраст и пол. Пощадили только двухлетнюю девочку-метиску, она была больше всех похожа на белую. Над Кунай, беременной дочерью Логана, измывались особенно жестоко. Над ней поглумились, изнасиловав, а затем живую выпотрошили и вынули на глазах умирающей в агонии матери плод. С неё и с нерождённого ребёнка сняли скальпы и только после того успокоились, бросив тела на останках сгоревшего дома. Представь, что увидел Логан, вернувшись с охоты.

– Не могу представить и не хочу, – еле слышно выдавила я.

– Он решил мстить, – спокойно продолжил Вик. – По нашим обычаям, кровная месть – не преступление, а священное право, и Логан, а также некоторые другие индейцы устроили в ту пору с разрешения своих вождей страшную бойню, умывшись кровью врагов. Они карали всех, в том числе поселенцев, которые не участвовали в той резне, но укрывали у себя солдат либо были из их близкого окружения. Кровная месть побуждала их убивать не только мужчин, но и женщин, и детей, и стариков. Губернатор того штата был крайне встревожен обстановкой и предложил разгневанным индейцам переговоры, но Логан на них не явился и прочёл речь, которая потом стала известна как Плач Логана. Сейчас все спорят, он ли был её автором, но, так или иначе, там сказаны очень правильные вещи.

Меня обуял страх едва ли не больший, чем в аэропорту или на пляже. Мистическое и жуткое пришло со странным, потусторонним, холодным голосом Вика, оно было здесь – лишь протяни руку. Абсолютное непобедимое зло – зло ли? – заключённое, словно стихия, в одном человеке. На фоне грозовых облаков его лицо на короткое мгновение показалось мне чужим, старинным профилем человека, жившего на этой земле многие столетия назад. Он говорит, чеканя слова:

– Я обращаюсь к любому белому человеку с просьбой сказать… Если он когда-нибудь приходил в хижину Логана голодным, неужели тот не дал ему мяса; если он был холоден и наг, неужели не одел его? За всю долгую и кровопролитную войну Логан не брался за томагавк и выступал за мир. Я так любил белых, что мои соотечественники говорили: «Логан – друг белых людей». Я даже думал жить с вами бок о бок… Но полковник Кресап прошлой весной хладнокровно убил всех моих родственников, не щадя даже женщин и детей. В жилах ни одного живого существа на земле нет больше ни капли моей крови, и я прошёл по пути мести. Я искал её, убил многих и полностью утолил свою жажду отмщения. Но не питайте надежд, что я испуган. Логан никогда не чувствовал страха. Он не станет спасать свою жизнь в случае опасности. Кто будет оплакивать Логана? Никто.

Он смолк и задумчиво взглянул на дорогу перед собой. В жилах моих стыла кровь. Руки заледенели, я стиснула занемевшие пальцы. Боль смешалась с моим страхом. Вот что чувствовали эти мужчины: хотя между ними и была пропасть в три сотни лет, но жизнь толкнула обоих на путь мести.

И в тот момент я всё поняла.

Вик не видел ничего преступного в том, чтобы убить всех причастных к тем преступлениям, за которые мстил. Нет, это неправильно, это дико, это жестоко – линчевать людей без суда и следствия, но он считал, что поступает так, как должен был поступить, потому что закон остался в стороне. Справедливости он не дождался.

– Я с рождения в Скарборо был чужим и нежеланным человеком. Незваным гостем на собственной земле.

Его пальцы крепче стиснули руль.

– В семнадцать меня поставили на учёт в полиции. Посчитали преступником из-за несчастного случая, который хотели провести как непреднамеренное убийство… но, к счастью, дело попало в суд штата, мои документы рассматривали в Огасте. Я тебе не рассказывал прежде, но тогда один парень сорвался из-за меня со стрелки строительного крана.

Он поморщился. Черты его лица заострились.

– Там была внушительная высота, он упал на арматуру. Штыри срезали час, чтобы снять с них его тело. На том месте вечная стройка: после несчастного случая с офисами как-то не задалось. Потом там решили сделать торговый центр, но снесли и его… А мать этого парня – она явилась ко мне и влепила пощёчину в день суда, будто я толкнул её сына в эту пропасть. Но я не чувствовал вины ни одной секунды, потому что я не просил этого мальчишку травить меня. И гнать меня, как оленя, с заряженным оружием в руках в компании тех, кто хотел изувечить меня ради развлечения. Клянусь тебе, Лесли, если бы они покалечили меня, как желали, никто не стал бы их судить.

Так вот о чём говорила Рамона. То самое убийство. Я медленно положила ладонь на колено Вика, сжав его.

– Мне очень жаль.

– Когда я вернулся спустя полгода после подростковой исправительной школы в Бангоре, куда меня определили вместо колонии, я был совсем другим парнем. – Вик прятал боль за внешним безразличием. – В первый же день учёбы один из тех, кто топил меня в бассейне год назад, подошёл со спины в столовой и решил шутки ради вылить содовую мне на голову. Хотел посмотреть, как я вскочу, весь мокрый и липкий, возможно, вскрикну или буду нелепо звать на помощь. Ведь так приятно снова взглянуть, как заика-маскот получает под задницу.

Вик мрачно улыбнулся.

– Тому пареньку я разбил голову подносом и заставил сжевать алюминиевую банку, а перед тем вылил содержимое ему за шиворот. Я уже был крепче и сильнее многих из них. И мне не шли поперёк.

Да я бы и сейчас не шла злому Вакхтерону поперёк. Размажет по стенке и не заметит.

– Алюминий, кстати, здорово режет до крови, так что красным у гадёныша был весь рот. Но выбор-то невелик: либо жри, либо я изобью тебя как умею. А умел я тогда уже много чего: меня в той, другой, школе научили уличной драке, самой, наверное, опасной из всех. В ней нет правил, нет чести. Ничего такого. Это просто мордобой без прикрас и благородства. Полгода, пока я там был, постоянно ходил с вот таким лицом, – и он показал руками шар, на секунду отпустив руль. – Весь фиолетовый от синяков. Но в конце бил уже я их, а не они меня.

– Они сами воспитали в тебе зверя.

– Зверем я был всегда, только мне старались сперва внушить, что я добыча, а не хищник. Уничтожить меня им не удалось, – спокойно сказал Вик. – У нас в резервации пять или шесть ребят покончили с собой, когда я был подростком. Одну девочку в четырнадцать нашли зарезанной осколком зеркала. Разбила его и убила себя, понимаешь? Дошла до ручки, потому что сообразила, что будет мерзкой пинто до конца жизни. Ещё двоих парней лупили так часто и так сильно, что они просто слились. Да много кто слился. Лучше один раз и насовсем, чем каждый день и понемногу. В семьях у них творился кошмар наяву. Жили в основном с матерями, с бабушками, с тётками. Мужчин или не было, или они были такими, что лучше б не возвращались…

– Почему?

– Не всегда лгут про алкоголь, когда говорят о нас: а куда нам деваться? Не все, но многие кончили так, продав дьяволу душу за бутылку. Но всё это делали не от хорошей жизни. Было много и других, славных людей, но и они прожили невесело, а кончили ещё хуже. Весело бедным и травимым не будет. Бились, как черти в церковь, ломились в закрытые двери с чёрного хода, раз с парадного не впускали. Им не давали нормального житья. Их не принимали в университеты и в училища. Нормальной работы им не давали: только временную, разъездную. Сезонную. Разовую. Вдали от семьи. Вдали от всего, что им было дорого.

– Ох, Вик.

Я закусила губу, не решаясь убрать руку с его колена.

– Мне крупно повезло найти стабильное место. Я не пил и не курил, у меня не было вредных привычек, я был на хорошем счету. Люди поумнее это видели. Я пришёл после армии, доверие ко мне малость выросло… в первое время. – Вик помолчал, затем продолжил, и на челюстях его появились желваки: – А потом грёбаный шериф Палмер и ещё несколько таких же, как он, ублюдков напомнили всем, что я гожусь только для чистки унитазов, потому что в семнадцать не дал белому парню выпустить в себя обойму и тот разбился на хрен. Долгие годы я смотрел, как он и его ублюдки измываются над теми, кого обычные скарборцы – какая-то тля на здоровом растении, блохи на теле собаки – считают отребьем. Отребье – это я и такие, как я! Шериф возомнил себя главным. Он решил, что может разменять чужие жизни и судьбы за деньги, которые ему отстёгивали те, кому требовались земли Скарборо. Та замороженная стройка, моя земля, ферма Лоу – лакомые кусочки: одна из строительных бангорских компаний задалась целью присвоить себе всё, на что положила глаз. И они привыкли делать это методами полулегальными, а то и совсем незаконными. Шериф и высшее руководство города, продававшее земли за бесценок по официальным каналам, кормились с откатов; потом что-то между партнёрами не задалось. Шериф из ревности убил свою беременную жену. Его депьюти, чёртов ублюдок, не гнушался калечить и насиловать… Разве это представители закона?! Те, из-за кого поломано столько жизней?! Разве справедливо было бы, что юная компания говнюков, сдавших в руки этим оборотням ребёнка и невиновную девушку, остались бы безнаказанно коптить воздух на этой земле, а потом поступили бы в колледжи, пили бы там на своих вечеринках спиртное, совокуплялись с такими же сволочами и плодили следующее поколение жестоких, беспринципных подонков?

Он сжал мою руку так, что её до запястья обожгло болью, и вдруг резко дал по тормозам. Меня качнуло вперёд в ремнях безопасности. Трасса здесь пустая, ни машины, ни человека, ни здания… одна прерия от края и до края, и мне стало сильно не по себе. Меньше всего мне хочется остаться здесь один на один с ним.

С ним, с Вакхтероном.

– Лесли.

Он повернулся ко мне: глаза оставались тёмными и чужими. Медленно обнял ладонью за шею, уткнул моё лицо в своё крепкое плечо, коснулся губами макушки. От замшевой куртки всё ещё пахло сеном и вчерашним радостным днём, и я зажмурилась, обняв в ответ этого мужчину, кем бы он сейчас ни был, но не переставая бояться его.

– Прости меня. Не надо было заводить этот разговор, – сказал он.

Я опустила глаза, не зная, что сказать, но Вик осторожно коснулся подбородка, приподнял лицо, чтобы я взглянула на него:

– Нам нужно многое узнать друг о друге, чикала, и я надеюсь, тебя это не отпугнёт настолько, что ты захочешь уйти от меня. – Он запнулся, помолчал, а потом, будто набираясь сил, неловко добавил: – У меня непростой характер.

– У тебя нож при себе, и я сижу посреди прерии в машине, как я могу куда-то от тебя уйти? – шутливо спросила я.

Вик грустно улыбнулся и прильнул своим лбом к моему:

– Едва я увидел тебя в тот день, когда ты переехала в город, понял, что не отпущу. Я не знал тебя. Ты, девушка из дома моей мечты, который для меня был каким-то знаком того, что не у всех людей на этом свете жизнь сложилась так паршиво, как у меня и таких, как я, была для меня, обозлённого и желающего только крови, такой же, как они. В первую встречу я был взбешён и взведён до предела. Во вторую, во время того танца, я лучше понял, что ты за человек. У меня когда-то была… подруга, похожая на тебя: она приехала из другого места; мы были неразлучны, пока она не предала меня. Но ты – не она. Я пропал, когда ты вытащила меня из той раздевалки; понял, что, возможно, ты не с первого раза запомнила, что я был чёртовым скаутом и служил… что я был для тебя никем…

На моих щеках вспыхнул румянец, и я потупилась.

– И ты гарантированно ненавидишь того, кем я всегда буду, и боишься его – но я стану для тебя ангелом и дьяволом, только бы ты осталась со мной. Эти три месяца, – он сглотнул. – Я пробовал отпустить тебя, но когда ты уехала, стало только хуже. Я пробовал оставить тебя в покое, но всё кончилось бы слишком плохо. Тебе лучше любить меня, Лесли. Лучше любить так же крепко, как и мне, потому что угрозы мои пустыми не были. Я никому не отдам тебя.

Когда его пальцы коснулись моего шрама на руке, я тревожно сглотнула. Вик был крайне серьёзен. Сердце мое ныло в груди, болело и будто нарывало. Я любила и боялась его, не понимая, как можно совмещать два этих чувства. Виктор Крейн сузил глаза и произнёс, прежде чем мы тронулись дальше:

– И теперь у нас всё будет по-другому.

* * *

Пейзаж стал заметно зеленее, по обеим сторонам от дороги выросли невысокие лесопосадки, а затем и раскидистые древесные массивы с прохладной тенью. Красная почва в глубоких трещинах сменилась тёмной, рассыпчатой, землистой.

«Гранд Чероки» стремительно летел под зелёными кронами, сплетающими над нашими головами прозрачный купол. Сквозь ветви светило утреннее солнце. Грозу мы оставили далеко позади, а вместе с ней – тяжёлые мысли. То тут, то там появлялись заграждения. Мы видели много чего интересного: темнокожего мальчика-пастуха верхом на лошади – настоящий ковбой! – с целой овечьей отарой под надзором, и пасущихся лошадей, то по двое, то по трое, то небольшим табуном. Я приоткрыла окошко, наслаждаясь свежим ветром в лицо, и высунула руку: между пальцев заплясало тёплое солнце, обогрело и поцеловало.

– Пытаешься поймать ветер? – усмехнулся Вик.

– А что, нельзя? – я прищурилась, лукаво улыбнувшись в ответ и притворившись, что между нами всё в полном порядке. – Послушай, ты много рассказывал об индейцах, но у всех вас длинные имена, двойные. А у тебя только Пёрышко.

– Перо, – поправил Вик. – И нет, не только, просто бабушка так звала. Считай – ласково, а так у меня есть, конечно, настоящее индейское имя.

– Да? – я заинтересованно повернулась к нему и заметила, что он тоже растянул в улыбке губы. – И какое? Ну, скажи.

– Зачем? Всё равно не вымолвишь, – отмахнулся Вик, – меня так редко кто зовёт.

– Почему?

– Потому что это ирокезское имя. Я могавк. А живу среди чероки. Другие традиции… часть имени на одном языке, часть на другом, потому что два племени смешались во время брака моих родителей. Они так задумали… Что ты вертишься, чикала?

– Ну скажи, ну пожалуйста! – заканючила я, состряпав самое жалостливое лицо. – Вик, я же не отстану и спрошу у твоих дядей!

– О господи, – он закатил глаза, с ленцой высунул локоть в окно и покосился на меня. – Ладно. Кархаконхашикоба. Ну?

Я кивнула, постепенно переваривая новое слово и не ожидая, что оно и впрямь будет длинным и сложным.

– Кархаконха…

Я запнулась. Вик был доволен, что я без запинки сказала первую часть, и с гордостью посмотрел на меня:

– Ты умница, чикала. У нас сложный язык, не все могут с первого раза повторить.

– Прости, просто Шикоба мне нравится больше, – призналась я, и Вик заразительно засмеялся, потрепав меня ладонью по макушке. – А как оно переводится?

– Ястребиное перо. – Вик поморщился. – Индейцы любят брать животных в покровители. Воронья Лапка, Перо Цапли, Чёрный Орёл… Сидящий Бык… Одержимый Конь… много кого было. Хотя вот знакомый у меня есть, Рыжая Стружка. Забавно, ага?

– А как звали твою мать? – слова сорвались прежде, чем я успела себя остановить, и быстро поджала губы.

Чёрт, вот же глупая! Зачем спросила? Но Вик ответил.

– Лилуай, – в его голосе прозвучала нежность. – Певчий Ястребок. В свою честь меня, кстати, она и назвала. Так матери часто с сыновьями поступают у ирокезов.

– Лилуай…

Я повторила, оставив на губах послевкусие чего-то светлого и лёгкого, как вспорхнувшая птица. Вспомнила красивую мать Вика и сочла, что имя подходило ей идеально, как, собственно, и ему: ястребы тоже рыжепёрые хищники, совсем как мой индеец.

– А отец? Ты знаешь его имя?

– Да, Адсила рассказывала. Оно редкое, не как у меня.

Вик включил поворотник, и мы поехали на сбавленной скорости по дороге, зазмеившейся среди вётел.

– Отоанэктовэра. Играющий с ветром. Но мать звала его просто Вэра, Ветерок… Я до сих пор помню, как она делала такие хрустальные игрушки с перьями и стекляшками, а потом развешивала их на веранде. Тоже ветерки. Красиво звенели и переливались… Они до сих пор у матери сохранились по всему дому: видел, когда был там. После её смерти.

Я с беспокойством взглянула на Вика, но он дёрнул щекой и спокойно продолжил:

– Всё нормально, чикала. Я вполне могу говорить о родителях. Кстати, мы уже приехали.

За поворотом, прячась за раскидистыми клёнами, на большом открытом пространстве вырос просторный одноэтажный дом с крышей-мансардой, подпираемой деревянными массивными колоннами по всему периметру. Он был окружён террасой, спрятанной под навесом. Неподалёку был высокий аккуратный амбар и внушительных размеров старый сарай, нуждающийся в ремонте. В небольшом отдалении стояла длинная конюшня и простенький круглый загон, окружённый плетнём.

– Какой у них… – выдавила я.

– Красивый дом, ага. Настоящее ранчо, – согласился Вик, перебивая. – О, гляди, нас уже встречают!

На террасу, держа кружку с кофе, вышел один из близнецов и сунул руку в карман шорт. Он внимательно наблюдал за машиной.

Вик припарковался возле крыльца: я безумно обрадовалась возможности наконец-то пройтись. Полтора часа трястись в машине было очень утомительным делом.

– Ребята, с добрым утром, – спокойно приветствовал нас Каллиген. Чёрные волосы он убрал в хвост. – Мы вас ждали.

– Привет, Тео, – кивнул Вик, и мужчины обменялись рукопожатием.

Размеренная речь, холодный, непроницаемый взгляд, немного усталое лицо… Да, действительно, это Теодор.

– Доброе утро! – сказала я из-за спины Вика, чувствуя себя среди них настоящей пигалицей.

– Лесли, как доехала? – Тео опустил взгляд, и я подивилась, насколько приятные у него глаза. Такие мудрые, такие тёплые и спокойные. – Очень устала? Ничего, мы всё поправим. Ещё не завтракали? Тогда самое время идти на кухню, мы только что сели за стол. Рашель! Ещё два прибора, пожалуйста!

Мы обошли дом по террасе, следуя за Тео, и на заднем дворе я увидела, что в просторную кухню настежь открыты старые окна в пол в деревянных рамах, которые требуют покраски. За большим дубовым столом хлопотал Адам, вокруг него крутилась невысокая и очень красивая молодая женщина в джинсах и вязаной короткой кофточке.

– О, салют! – помахала она нам, улыбнувшись, и с прищуром оглядела обоих.

Адам поймал её изящные пальцы и сжал, притянув к себе и обняв за талию свободной рукой.

– Дружок, не веди себя как дикарь, будь добр…

– Я даже не старался, но, раз на то пошло, я и есть дикарь, – ухмыльнулся он. – Вик! Лесли! Ребята, как я рад вас видеть! Моё достоинство здесь грубо унижают. Они не хотят подавать на стол горячие бутерброды моего собственного производства.

– Как так? – Вик пожал ему руку и строго взглянул на второго дядюшку. – Что за ущемление прав коренного населения Америки?

– Я приготовил столько всего специально к их приезду, а ты ноешь из-за каких-то там горячих бутербродов! – раздражённо закатил глаза Тео. – Рашель, где приборы?

Она залилась румянцем. Белая как молоко кожа была сплошь в веснушках, словно скорлупа перепелиного яйца: Рашель шлёпнула ладошкой по запястью Адама, чтобы тот её отпустил, и подошла к Тео, преданно заглянув в его глаза:

– Прости, Тедди. Не успела. Чёрт дёрнул отвлечься…

Чёрт громко расхохотался за её спиной, выуживая оливку из белой керамической миски и отправляя её в рот. Мы с Виком с улыбками переглянулись. Да, необычная у него семейка: странная, но очень весёлая.

Я быстро поняла, зачем Каллигенам такой здоровенный стол и почему они наготовили так много всего. Пока мы с Рашель – домоуправительницей близнецов – клевали из своих тарелочек, мужчины съели практически всё, что было, так что горячие бутерброды Адама пошли на ура. Они, конечно, были далеко не так красивы, как омлет с чёрными томатами, украшенный базиликом, или же свежевыпеченные круассаны в сливочном солёном масле. Но когда есть попросту осталось нечего, Адам жестом фокусника достал симпатичные на вид сэндвичи с поджаренными колбасками, с кольцами хрустящего лука на булочке с оливками, к которым он явно питал слабость, – и мы возликовали.

– А вы не поедете на фестиваль? – спросил Вик у дядюшек, отпив кофе.

Адам покачал головой:

– Сегодня нет, у нас другие дела, да и мы планировали весь день провести с вами, молодёжь!

– Мы оставили вместо себя помощника, – ровно ответил Тео и взял из рук Рашель ещё чашку кофе. – Спасибо, дорогая.

– Всегда на здоровье, радость моя. – Она стояла возле него и, нежно прижав к груди голову Тео, чмокнула его в макушку. Потом потрепала по затылку Адама.

Роковая штучка эта Рашель: будто с обоими крутит. Я изумлённо разглядела её как следует. На вид ей не больше тридцати двух, и выглядит очень ухоженной. Большие зелёные глаза обрамлены длинными тёмными ресницами, в уголках чувственных, ярких губ спряталась лукавая улыбка.

– А мне кофе? – делано обиделся Адам.

– Сделаешь сам, – отбрила Рашель. – Уже большой мальчик. Кстати, и мне тоже налей!

Мы с Виком незаметно улыбнулись друг другу. Он сделал Адаму знак рукой и встал, решив приготовить кофе заодно и нам.

– Вот кто меня взаправду любит! Виктор! – махнув рукой, радостно сказал Адам. – Кстати! Вчера уже привезли твою красавицу. Талисман в стойле, вечером мы её уже почистили, разместили… она познакомилась с Озером, осталась им очень довольна.

– А Озеро – это кто? – полюбопытствовала я, наблюдая за тем, как Вик ставит перед Рашель и Адамом кружки с кофе.

– Благодарю, – деликатно улыбнулась ему Рашель, с прищуром окидывая взглядом.

Вик поставил кофе и нам.

– Озеро – это один наш очень хороший конь, – сказал Тео. – Трепетный чалый жеребец. Планируем когда-нибудь подружить его с Талисман ещё теснее… Вик, была она уже жерёбой?

– Нет, ни разу, – откликнулся Вик.

– Но когда-то же надо начинать? – заметил Адам. – Тео с Рашель тоже ждут пополнения.

Вик поперхнулся кофе.

– Да?! Ух ты, – пробормотал он и, взяв со стола салфетку, вытер брызги с гавайской рубашки. – Здорово! Поздравляю…

Ни он, ни она не ответили, делая вид, будто им всё нипочём. Некоторое время мы болтали то о фестивале, то о лошадях. Потом, когда завтрак был съеден, Адам потёр руки и сказал:

– Ну что, ребята. Хотите посмотреть на свои комнаты? Ничего, что поселим вас рядом?

Вик обнял меня за плечо:

– Я и сам хотел попросить. Мы просто…

Вдруг он запнулся и замолчал. И я поняла, что он, сперва желая поделиться с ними всем случившимся в Скарборо – всем, что вынуждало нас держаться вместе и не расставаться надолго, задумался, стоит ли об этом говорить.

– Мы просто хотели сообщить, – подхватила я. – Мы с Виком официально начали встречаться. Да, Шикоба?

– Да, чикала, – благодарно сказал он и чмокнул меня в висок, придвинув к себе. Вместе со стулом. Вик, чёрт, сама нежность! – Правда, я был не в курсе, что мы не встречались до этого, но сейчас мне приятно вдвойне.

За столом рассмеялись. Рашель погрозила нам пальцем:

– Вы такие милые, ребята, и так смотрите друг на друга. Я не удивлюсь, если очень скоро погуляю на вашей свадьбе. Только не тяните с этим!

И она повела руками вдоль плоского живота и осиной талии:

– А то не смогу покрасоваться в красивом платье!

– Ты в любом платье прекрасна, Рашель, – парировал ровным голосом Тео, целуя её в веснушчатую щёку.

– А без него подавно! – подхватил Адам, взлохматив её кудри.

– Эй! Я тебя поколочу, здоровяк, – погрозила она ему пальцем. – Не делай так, их потом очень трудно расчёсывать.

Мы помогли убрать со стола и прошли за Тео вглубь просторного дома. Обстановка меня восхитила: большую часть дома занимала общая комната со старым камином, выложенным глиной и облицованным песчаником. Целая стена завешана индейскими украшениями из перьев, раковин, кожаных шнурков, костяных и деревянных бус. Несколько ветерков и ловцов снов трепетали снаружи в окне. Наконец Тео показал нам две двери:

– Располагайтесь. Если нужно, переоденьтесь, примите душ, он общий на коридор, вон там – словом, отдыхайте, ребята. Мы, если что, будем неподалёку.

Вик сходил за нашими вещами в машину и занёс мой рюкзак в одну из комнат. Как здесь хорошо! Маленькая спальня выполнена в тёмных тонах, шкафа не оказалось – только комод. Старая кровать застелена покрывалом-пэчворк, сшитым из множества пёстрых лоскутков, а окна выходили на луг, простирающийся к клёнам.

– Тебе здесь нравится? – уточнил Вик. – Не хочешь взглянуть на вторую комнату?

– Нет, всё хорошо. – Я присела на краешек кровати, хотя у большого окна стояло потёртое от времени большое клетчатое кресло. – Немного побудешь со мной?

– А ты хочешь?

– Сам-то как думаешь?

Я потянула его за край рубашки, откинулась на спину и с улыбкой выдохнула, когда Вик упал рядом и приподнялся на локте, расслабленно развалившись поверх одеяла.

– Время сплетен! – бодро объявила я.

– О нет.

– О да. Хочу знать всё! Почему твои дяди не говорили, что Тео женат, а Адам за его жёнушкой ухлёстывает?

– Он не ухлёстывает, – закатил глаза Вик. – А Тео холост. Просто Адам из числа тех людей, кто со всеми или друг, или любовник, но толком каждому приходится никем.

– Мне так не показалось.

– Ты ещё очень молода и плохо знаешь людей. Особенно таких, как мои дяди. Иди сюда!

Он ловко притянул меня к себе и поцеловал в шею и в ухо, поглаживая скулу большим пальцем. Глаза оставались серьёзными, но обрели мягкость. Это был мой прежний Вик, и я так обрадовалась ему, что молча уткнулась в ладонь лицом, прикрыв глаза.

– Нам нужно поговорить с ними кое о чём, – задумчиво сказал он. – Дяди намекнули мне, что имеют представление, с чем мы сталкивались в Скарборо. И…

Тук.

В оконное стекло что-то негромко ударило, будто маленький камешек, и с улицы мы услышали женский голос:

– Шикоба…

Это Рашель? Я повернулась к окну и тут же замерла:

– Вик.

– Что?

Он тоже обернулся и, выпустив меня из рук, встал.

Туман появился из ниоткуда, как и всегда. Затянул мороком солнце и блуждал по лужайке, как живое существо, постепенно наползая на ранчо. Вдали послышалось перепуганное конское ржание. Лошади взвизгнули и захрапели, конюшня скрылась в серой дымке, и Вик встал с кровати и подошёл к окну. Снаружи было уже почти ничего не видно. Только седая взвесь в воздухе, оплетающая щупальцами стены и стекло, пыталась безуспешно проникнуть к нам.

– Шикоба… – прошептали по ту сторону окна, и Вик переступил с ноги на ногу. – Виктор…

В нежных полутонах голоса змеёй скользило что-то, что испугало меня. Я не могла понять, что именно, словно оказалась околдованной, и встала вслед за Виком, стиснув его руку. Он вслушивался как зачарованный, подвинувшись ближе к стеклу. Прищурился, пытаясь всмотреться в туман.

А затем женщина запела.

Мотив был простым и нежным, будто индейская колыбельная. Он убаюкивал, и переливчатые ноты раздавались гулким эхом там, в равнодушной седине. Мне стало неспокойно.

Вик выронил мою руку из своей, разжал ладонь. Он отступил на шаг от окна и молча вышел прочь из комнаты, когда голос снова позвал:

– Шикоба…

– Вик?!

Я с трудом отмерла и поспешила следом, хотя сделать это было сложно, а затем рванула его за рукав рубашки, когда он уже выходил из задней двери, ведущей на луг. Виктор повернулся ко мне с растерянным лицом.

– Куда ты?! Нельзя выходить в туман. – Я взяла его за смуглые запястья и легонько сжала.

– Но я не могу, – холодно сказал он и вырвался из моих рук. – Меня зовёт мама. Останься тут, Лесли.

– Вик!

Я вцепилась в его плечо и упрямо повторила:

– Ты что же, не помнишь разве?! Она умерла! Прошу, закрой дверь.

Он резко отодвинул меня с такой силой, что пришлось прижаться к стене, чтобы не упасть, и равнодушно сказал:

– Разве ты не слышишь? Она меня зовёт. Наконец-то зовёт. Я ей нужен.

Он выглядел так, словно его околдовали. Глаза были пустыми и тревожными. Он исчез за дверью так стремительно, что я не могла отпустить его одного и не успела бы позвать на помощь, а потому вышла за порог следом, пока туман не поглотил Вика Крейна.

– Постой! – я взяла его за руку. – Я пойду с тобой, хочешь ты этого или нет.

Вик помедлил и кивнул, сплетая свои пальцы с моими. Он глянул на меня с благодарностью, но без колебаний, как на зов волшебной дудочки Крысолова, пошёл на тихий шёпот, манящий всё дальше в туман:

– Шикоба… Шикоба… Кархаконхашикоба…

Голос то стихал, то делался громче. Он звал всё настойчивее, звучал словно отовсюду. Мир превратился в бесконечное пространство, окутанное зыбкой сединой. Только трава, в такую тёплую весну вдруг покрывшаяся инеем, похрустывала под нашими ботинками. Вик уверенно шёл вперёд и остановился, лишь когда голос прекратил манить.

Воцарилась тишина. Любой звук здесь угасал, будто его поглощал сам воздух, но вот за нашими спинами послышалось тихое дыхание, и я испуганно прижалась к Вику плечом. А затем мы встрепенулись, когда сбоку что-то хрустнуло. Тотчас с нас обоих сошло странное оцепенение.

– Чикала. – Вик медленно моргнул, пришёл в себя и казался совершенно растерянным. Он огляделся, приложил ладонь ко лбу. – Боже, что мы здесь делаем? Я сам сюда дошёл? Иди ко мне.

Я дрожала от холода, обняв себя рукой, и молча прижалась к его груди. Вик снял рубашку и остался в одной только чёрной майке. Рубашку он надел на мои плечи и растёр их, снова обняв.

– Я пыталась тебя остановить, но ты не слушал. – Я с опаской заозиралась, но дальше своей руки ничего не видела. – Прошу, давай уйдём, Вик. Мне не по себе.

– Не уверен, что найдём правильное направление. Тут ни черта не видно.

– Но всё же лучше двигаться, чем стоять на месте?

Он, соглашаясь, кивнул и, развернувшись, повёл за собой. Дальше шага в тумане ничего видно не было. Трава шуршала под ногами, порой мелькали сухая почва и кочки. Я случайно пнула носком ботинка плоский камень и озадаченно огляделась. По обеим сторонам от нас вдруг показались тонкие стволы деревьев, потерявшиеся в вышине и дымчатых кольцах.

– Откуда здесь они? – тихо спросила я и коснулась рукой чёрного ствола. Какой он странный на ощупь: шершавый, будто наждак. – Похожи на сосны. Только очень высокие сосны совсем без веток.

– Здесь не было сосен, пока мы ехали… – качнул головой Вик и нахмурился.

А потом в тумане перед нами дрогнуло и заворочалось нечто большое. Я заметила движение и медленно подняла глаза вверх, глядя, как что-то росло и распрямлялось впереди – пока ещё невидимое, но готовое выступить из неизвестности. Поджав плечи, я отступила, потянув Вика за собой. И когда дерево близ нас дрогнуло и чёрный ствол вдруг поднялся из земли, я поняла, что ствол покрыт не древесной корой, а чем-то похожим на хитин. Вик попятился.

– Это не дерево! – выкрикнул он и толкнул меня плечом, увлекая за собой в сторону. – Это нога!

Конечность опустилась там, где мы стояли секунду назад, и земля содрогнулась. Не устояв из-за дрожи земли, мы с Виком упали, глядя вверх. «Деревья» ожили, задвигались, как огромные лапы паука-палочника, и я увидела, как в тумане вспыхнули и заплясали наверху восемь алых огоньков, похожих на глаза.

– Не смотри на них! – рявкнул Вик и поднял меня, обхватив за талию. – Беги отсюда!

Мы метнулись вбок, едва увернувшись от ещё одной паучьей лапы с острым когтем на конце. С громоподобным грохотом она вонзилась в землю, оставив в ней глубокую рваную рану, и проволоклась за нами.

Вик ловко отпрыгнул вместе со мной, задрав подбородок, чтобы понять, куда наступит огромная лапа в следующий раз, и, выпустив мою руку, откинул меня назад, когда на наши лица легла густая тень.

– Вик, нет!

Нас разлучили, когда коготь опустился рядом с ним, а я оказалась по другую его сторону. Паучья лапа подсекла Вику ноги, согнулась в сочленении, пригвоздив его к земле всей своей массой. Неведомая гигантская тварь, титан из тумана, зафиксировала Вика на земле, как наколотого на булавку мотылька. Он трепыхался и отбивался, но сил не хватало, и когда вторая лапа обхватила его за талию, совсем как тогда, на пляже, он отчаянно забился, пытаясь оттолкнуть её от себя.

– Нет! Оставь его, ты! – закричала я, бросившись вдогонку ей, исчезавшей в тумане.

Она подняла Вика в воздух, утягивая следом за собой, и сжалась с такой силой, что он закричал от боли, прогнувшись в спине и упёршись в хининовый панцирь обеими руками. Я издала ещё один бесполезный, но полный злости, боли и беспомощности крик: что сделала бы я чудовищному пауку? Как вызволила бы любимого? Я могла только слышать его стоны оттуда, из зыбкого морока, и молиться, чтобы случилось что-то, что его спасёт.

И когда он почти пропал из виду, нечто явилось из тумана, услышав мои молитвы. Огромная бурая тварь размером с медведя – та тварь из снежного леса – прыгнула сбоку и впилась в паука длинными, как кинжалы, чёрными когтями.

Я попятилась и упала назад, сев на землю и испуганно глядя, как косматое гибкое тело, похожее на волчье и не похожее вместе с тем ни на одно существо на свете, рвёт паучью лапу, роняя тяжёлые капли крови на землю. Вторая гигантская нога пыталась смахнуть атакующего хищника, и я сумела рассмотреть в драке его белый череп вместо головы, подобный черепу коровы или лошади, увенчанный раскидистыми оленьими рогами. В глубине глазниц светились жёлтые огни, разрезавшие туман, как фонари. Хищник ловко уклонился от удара и с пущей яростью впился когтями в паука. Тогда-то воздух огласил тонкий, пронзительный визг, полный боли и гнева, и паук ослабил свою хватку.

И выронил Вика.

Он упал на бок в траву футов с шести, не меньше, но тут же приподнялся на локтях и застыл на месте. Прямо над ним с торжествующим сиплым рёвом на паучьей ноге повисла жуткая тварь: она рвала, терзала, полосовала хитин. По ней метил второй коготь гигантского паука, но ранить никак не мог: хищник был силён и быстр; он отбивался, скаля костяную пасть. Я едва нашла в себе силы встать, подползти ближе к Вику и обхватить его за плечи. Мы были не более чем букашками на фоне сражения двух исполинов и могли лишь держаться друг за друга и в оцепенении наблюдать за тем, кто победит. Мы слышали, как бешено колотятся сердца, когда хищник повернул к нам белоснежный череп с мышцами, жилами и связками, которые крепились к его мощной шее. Удерживая паучью лапу и прижимая её к земле из последних сил, он обратил свой взор прямо на наши лица, и из глубины пустой глотки мы услышали сухой, строгий, спокойный голос Аделаиды Каллиген:

– Беги отсюда, Пёрышко.

Мы вскочили, себя не помня, и помчались, не разбирая в густом тумане дороги. Вик прыгнул через суматошно бьющую воздух огромную лапу паука, крепко держа меня за руку. Вовремя заставил пригнуться, и мы проскочили под взмахнувшим хитиновым когтем. Один его меткий удар – и голова с плеч!

– Быстрее, Лесли!

– Нет, постой! Я не поспеваю за тобой!

Грудь разрывало от адреналина, бегущего по венам, в висках стучало, а лёгкие жгло. Вик не бежал – летел и тянул меня за собой, почти проволакивая над землёй. Позади мы услышали утробный, хищный рёв незнакомого зверя и пронзительный визг паука. Туман начал редеть, мы увидели впереди неясные обломки камней и валуны, словно наваленные друг на друга. На миг показалось, что земля идёт под откос…

– Стой! Там, впереди, обрыв! – вдруг закричали сбоку.

Вик оступился и, упав на бедро, заскользил по камням. Он проволочился по сухой почве, утянув меня в туче пыли за собой. Я упала более удачно, потому что Вик вовремя подхватил меня: тем не менее ногу обожгла боль, её взрезало, как консервным ножом, а головой я стукнулась о каменный выступ… и только после поняла, что падаю в пустоту.

Я пронзительно закричала, когда под ногами исчезла опора, но Вик удержал меня за руку. Крепко стиснул, выдохнул от усилия, и я, задрав голову, увидела, что он и сам схватился за кусок скалы одной рукой, пытаясь вытащить меня.

– Ребята, держитесь! Не двигайтесь!

О господи…

Я посмотрела вниз, крик застыл в горле. Мы с Виком повисли на внушительной высоте футов в семьдесят, не меньше. Рыжие скалы виднелись далеко внизу. Где-то там, между них, узенькой змейкой вился серебристый ручеёк. Если упадём отсюда, не выживем оба.

Спустя мгновение к нам подскочили. Сначала один из близнецов схватил Вика за руку и за майку, стараясь вытянуть из пропасти.

– Держите Лесли! – рявкнул он. – Нет! Сперва её, не меня! Мне тяжело…

Вторая пара рук подхватила меня под мышки, и я вцепилась в сильные плечи, наконец чувствуя под ногами скалу и упираясь в неё ступнями. Каменная крошка так и полетела вниз, постукивая по валунам, когда меня затащили наверх.

В следующую секунду затянули и Вика, и он стиснул меня в объятиях, быстро, хрипло дыша.

– Что это было?! Что, мать вашу, это такое было?! – повторил он несколько раз и вдруг совершенно ясными глазами посмотрел мне в лицо. – Ты в порядке? Ты не ранена?

Потом быстро ощупал меня. У него самого по виску текла кровь, затылок был разбит, но он беспокоился обо мне. Я всхлипнула, приложив ладонь к его грязной, пыльной щеке, и расплакалась:

– Я порвала твою рубашку…

Близнецы переглянулись. Вик горько усмехнулся, я бросилась ему на плечо и крепко обняла. Кругом было так ясно и солнечно, словно на землю и не опускался никакой туман. Рашель, Адам и Теодор стояли подле нас.

– Вы… вы как, ребята? – осторожно спросил Тео.

– Не то чтобы в норме, – покачал головой Вик. – Мы с Лесли видели что-то. В тумане…

– Зачем вы вышли из дома? – резко спросил Тео.

– Тедди, не надо, – предостерегающе перебил его Адам.

– Ты же знал, что там опасно, – процедил сквозь зубы Теодор, отмахнувшись от брата. – Но всё равно пошёл! Не успей мы вовремя, вы бы уже разбились вон там, в пропасти.

– Тедди! – прикрикнул вдруг Адам, и я впервые увидела, как его лицо окаменело от ярости. – Хватит. Ты знаешь, как это иногда бывает.

С минуту братья буравили друг друга холодными взглядами. Что здесь, чёрт возьми, происходит?

– Я требую, чтобы вы немедленно рассказали обо всём, что знаете, – резко сказал Вик. – Иначе не ручаюсь, что в следующий раз спрошу по-хорошему. Живо!

– Спокойно, парень, – недобро покосился на него Тео. – Мы и так планировали это сделать.

– Но не здесь, – добавил Адам. – И не сейчас.

– Мне всё равно где, – огрызнулся Вик, свирепо глядя то на одного, то на другого родственника. – Я хочу знать правду.

– Тогда вернёмся в дом, – твёрдо сказал Адам, – и клянусь, мы расскажем всё, что знаем сами.

Глава двенадцатая. Предложение

Мы с Виком пришли на ранчо далеко не в лучшем виде, но Каллигены оказались на редкость гостеприимными, хорошими хозяевами – даже подозрительно хорошими, так я подумала. Прежде чем собраться в гостиной, они предложили немного успокоиться, переодеться и обработать раны. А уже затем обязательно всё обсудить.

Вик предложил мне занять его спальню и сказал, что после случившегося никому здесь не доверяет. Я была согласна с ним, но глубоко внутри зрело непонятное, почти интуитивное чувство, что опасность пока что миновала.

– Я возьму кое-какие вещи из своей комнаты…

– Хорошо. А я пока что схожу в душ. – Вик внимательно посмотрел на меня. – Если хочешь, я помогу.

– Ни к чему. – Я мягко погладила его по груди, расправив на ней порванную грязную майку. – Это займёт пару минут. Иди.

Он вышел за дверь, а я, не мешкая, принялась складывать вещи из комода в рюкзак. То и дело глядя в окно и ожидая новых неприятностей, сложила почти всё, когда в коридоре услышала затихающие голоса. Кто-то спорил. Я подкралась к двери и выскользнула в коридор. Он был пуст и скрыт в полумраке, но в самом его конце, за другой закрытой дверью, что вела в гостиную, пререкались близнецы. Подойдя ближе, я с трудом, но всё же разобрала обрывки некоторых фраз:

– Выхода у них теперь нет.

– Она очень юная. Слишком даже. Неужели думаешь, сможет сделать это с ним?

– Не знаю. Иногда я и сам его немного боюсь, а ведь он мой племянник.

Я прижалась спиной к стене и, цепенея, сглотнула. Куда и зачем я относительно добровольно приехала?! О чём говорят дяди Вика?! Сердце гулко забилось в груди. Я крепко зажмурила глаза и тут же открыла их, решив, что должна обо всём спросить его сама. Что такого он должен был мне сказать?

В коридоре было пусто, но я уже не уверена, что за нами не следят. Я без стука вошла в комнату Вика, тут же закрыла дверь на щеколду, понимая, что это очень хлипкая защита. Лучше так, чем никак.

Вика в комнате не было. Простая двуспальная кровать опрятно застелена, на тёмном покрывале – ни морщинки. Стоит туда идти или лучше подождать его здесь? Тогда я вспомнила, что он принимает душ, и замешкалась, потому что не могла вот так просто ворваться к нему. С другой же стороны, сейчас нам лучше быть вместе. Опустив на вытертый ковёр у кровати свой рюкзак, я спокойно вышла из комнаты и прошла к ванной: за дверью шумела вода. Помедлив с несколько мгновений, я посмотрела в тёмный коридор. Теперь там было тихо, и мне казалось, это неспроста. Тогда я решительно вошла… и встала на пороге.

Вик мылся в простенькой кабине, окружённой перегородками из прозрачного пластика. По стенам и полу она была выложена местами сколотой белой плиткой. Вода стремительно уходила в слив под ногами. Вик прикрыл глаза, подставив лицо потоку воды из-под лейки, пока я пылала от смущения.

Боже. Всё-таки стоит уйти, пока он не заметил, и подождать его в комнате! Но глаза мои – предатели. Я как зачарованная не могла оторваться, выхватывая из общей потрясающей картины отдельные фрагменты, хотя уже видела его обнажённым прежде – только теперь ближе и чётче.

Он стоял ко мне полубоком, и вода окатывала смуглую грудь и узловатые, тяжёлые мускулистые бока. Как бы отчаянно я ни пыталась просто пялиться в какую-нибудь одну безобидную точку, ничего не получалось. Впервые я видела его не мельком, не отворачиваясь, не отводя глаз.

Пена омывала ступни, вода падала по изрезанным камнями голеням. Мне было всё труднее сохранять спокойствие, когда я скользила взглядом всё выше, от изгиба ягодиц до поясницы. По широкой с тугими мышцами спине, по крепкому выступающему загривку медленно стекали капли воды. Задержав взгляд на животе и чуть ниже, я нащупала дверную ручку, заведя за спину ладонь, но не решаясь выйти. Дело было не в том, что Вик был обнажён и по-своему красив. Дело было не в том, что я хотела его. Я его любила. Пусть моя любовь и жила вместе со страхом перед ним, но она укрепилась в моём сердце так прочно, что я хотела обладать этим мужчиной. И хотела, чтобы он обладал мной.

Вик тряхнул головой, отбросив с лица тёмные волосы. Под смуглой гладкой кожей, местами содранной, покрытой синяками и ссадинами, задвигались, словно поршни слаженного механизма, гладкие литые мышцы. Он был подобен античной статуе бога или атлета, которую высекали в камне, но красота его казалась вместе с тем совершенно другой, непохожей на европейскую – странной, дикой, непонятной, массивной, природной и не обретённой искусственно, и оттого ещё более притягательной.

Он затылком ощутил на себе мой взгляд. Посмотрел вбок и ухмыльнулся только уголками губ, заставив меня вспыхнуть. Он смотрел снисходительно. Он смотрел совершенно как Вакхтерон.

– Послушай, чикала, – в голосе прозвучала мягкая насмешка. – Ты же хотела обождать меня в комнате. Или решила принять душ?

Я молча покачала головой.

– Здесь и сейчас, – настойчиво добавил он, мельком посмотрев на меня.

– Я хотела спросить кое-что.

Вик фыркнул, когда вода попала ему в лицо, и зачесал волосы назад. От каждого его движения было тяжело оторвать взгляд, и я сняла рубашку. Расстегнула молнию на джинсах.

– Забирайся и спрашивай.

Зная, что не смогу теперь уйти, я прошла до душа прямо в белье:

– Вопрос-то будет не из приятных. И ты всё ещё не хотел торопить события.

Я взглянула на него в упор. То, что случилось с нами в тумане прямо сейчас, заставило сделать это. Я едва не потеряла Вика и теперь хотела утешиться в его руках.

Он, обняв меня за талию, молча утянул под воду. Попав под горячие струи, я не успела ничего сделать, как он расстегнул на спине бюстгальтер и оттянул безымянным пальцем резинку высоких трусов.

– Не особенно я люблю портить и рвать женское бельё, – сухо признался он, – но ты сама не оставляешь мне выбора.

– Это дорогой комплект! – парировала я и с мокрым шлепком выкинула бельё на кафельный пол. – Так что придержи коней.

– Понятно, чем можно тебя шантажировать, – рассмеялся он. – Ты только что дала мне карт-бланш для провокаторских мер.

– Это каких же? – буркнула я, прикрывая ладонью грудь и сжимая ноги. Но Вик мягко опустил мои руки, удерживая обе ладони в своей одной, и выдавил себе на другую ладонь немного геля для душа.

– Мер разного рода. Так о чём разговор, чикала? Или это был только предлог, чтобы ко мне присоединиться?

– Не будь таким противным.

Намыливая мои лопатки и проходясь пальцами и костяшками пальцев по хребту, он выслушал всю историю и стал очень задумчив. Рассказ вышел коротким: под горячей водой и в его руках моему бедному ноющему телу было слишком хорошо, чтобы волноваться из-за каких-то тайн. Очень быстро смущение между нами стёрлось, оставив место приятному спокойствию и истоме, и я положила щёку на его грудь, касаясь губами влажной кожи.

– Скоро ты всё узнаешь, – тихо сказал Вик, поглаживая мои плечи. – Я бы хотел открыться перед тобой прямо сейчас, но и сам не уверен, что догадываюсь обо всём происходящем. Разумеется, дядюшки прибыли на похороны не просто так, и я это быстро понял. Но, что бы ни было, я рад тому, что ты со мной. Мне давно не было так хорошо.

– Мне тоже.

– Ты перестала меня дичиться и отталкивать, – заметил Вик. – Чикала, если только и надо было, что погладить тебя по спинке, то буду звать тебя кошкой. Помурлыкай, чтобы сходство было стопроцентным.

– Иди ты к чёрту, Виктор Крейн, – улыбнулась я, прикрыв глаза.

Он прильнул к моему телу, и у самого живота я ощутила прикосновение окрепшего члена.

– Теперь у меня две кошки, – заметил Вик. – Ты и мистер Мяукерс.

Я тут же подняла голову от его груди и удивлённо посмотрела снизу вверх в его зарумянившееся лицо. Нашёл кого сейчас вспомнить!

– Ты забрал к себе Мяукерса?!

– А надо было бросить его на улице? – возмутился Вик и покачал головой. – Это бабушкин кот. Кто, как не я, за него в ответе. И потом, с таким-то скверным характером новую любящую семью Мяукерс вряд ли найдёт.

Он пожал плечами, провёл мыльной рукой за моими ушами и старательно вспенил гель у волос, а после ткнул пальцем в мой нос, оставив на нём белое облачко. Я только фыркнула:

– А Цейлон его как приняла?

– Любопытная чикала! Цейлон умница: она не ревнива. Повозмущалась пару дней, когда кот гонял её от миски, но в целом им нечего делить.

Я с возмущением сняла пену со своего плеча и в ответ тоже испачкала Вику нос, ухмыльнувшись: поверх его индейского профиля с горбинкой белая пена смотрелась смешно и мило.

– Любопытный Шикоба, – сказала в тон ему. – Я и сама могу помыться.

– Можешь, – согласился он. – Но ты мыла своё прекрасное тело столько лет. Пришла моя очередь.

– Тогда и моя тоже…

В крепких руках любимого мужчины, вспоминая всё, что между нами было, и перебрасываясь нежными шутками, мы словно пытались исцелить друг друга, вытеснить все пережитые ужасы и страхи любовью. Он делал приятно мне, я хотела ответить тем же и сперва намылила его широкую грудь, пропустив между пальцев затвердевшие соски, и хорошенько постаралась над спиной, наслаждаясь приятным движением мышц под руками. Вик устало уткнулся лбом в моё плечо и почти не поднимал головы, и только когда я похлопала его по бедру, сгрёб в крепкие объятия.

В тот момент, не думая о последствиях, я опустила руку ниже его живота и накрыла между ног ладонью. Вик выпрямился и шагнул назад, но я лишь крепче сжала пальцы и поступательно скользнула вверх и вниз, чувствуя, как член тяжело осел в ладони.

– Я не помню, – наконец проронил Вик, – когда разрешал себя там касаться.

– Ты и не разрешал. – Я двинула руку вверх к головке, ощущая, как выступают под пальцами набухшие вены. – Но этим утром ты сделал то же самое, не спросив разрешения у меня.

– Значит, мстишь? – усмехнулся Вик.

Я сощурилась и слегка сжала ладонь. Он коротко охнул.

– Лучше остановись.

– С чего бы это? – вежливо улыбнулась я в ответ.

Это доставляло удовольствие и мне. Я прижалась своей грудью к его и накрыла ладонью всю головку, чувствуя, как Вик всем телом вздрогнул, подавшись бёдрами навстречу моей руке. Он просит прекратить, но даже отодвинуться не хочет. Или не может?

– Сегодня я тоже смогу тебя удивить, – сказал он, склонившись к моему уху. Затем положил ладонь на моё бедро и притянул ближе. – Поверь мне. Это будет кое-что особенное.

Пальцы затрепетали по члену, обводя каждую вену, нагоняя кровь и заставляя плоть горячо пульсировать. Я не думала, что возбуждение будет настолько быстрым и таким сильным.

– Перестань меня пугать, – прошептала я.

– Я пока и не начинал.

Глаза его потемнели, когда мои движения стали резче и короче. Вик выдохнул и опёрся ладонью о стеклянную стену за моей спиной, а после и вовсе сжал меня в объятиях и прислонил к ней, подложив под лопатки другую руку. Я упустила момент, когда он стиснул меня в объятиях так, что не хватило воздуха. Упираясь в закаменевшие мышцы на смуглом предплечье, я расцарапала кожу ногтями.

В душевой было удивительно тихо. Место осталось лишь шуму воды и влажным хлопкам двигавшейся в моей ладони плоти. Вик забылся и прикрыл глаза, проседая в моих руках и всё ещё по-змеиному сдавливая меня в руках, всё крепче и крепче.

Ещё один рывок, ещё. Я жадно наблюдала за выражением его отстранённого, полного мучительной неги лица. От пара волосы стали мягкими, брови изогнулись и приподнялись. Капли воды дрожали на коже и коротких ресницах, стекали по скулам и задерживались на припухшей от жара верхней губе. Не в силах сдерживаться, я прильнула к нему с поцелуем и укусила за неё. Член в моей руке быстро сократился, ноги напряглись, поджался ставший жестким, как камень, живот. Вик рванулся ко мне, оттолкнув мою ладонь, и резко вжал меня в прозрачную стену, подняв себе на бёдра и втиснувшись между плотно сомкнутыми ногами. Во всю длину член прокатился в их узкой тесноте. Короткий толчок, затем ещё – и Вик, отстранившись, оставил на моём бедре жемчужный след от семени.

Я подхватила Вика за талию, когда он обмяк и навис надо мной, опершись ладонями о кабинку.

– Зачем ты это сделала? – тихо спросил он.

Я не могла так сразу ответить. На ресницах, моих и его, дрожали капли воды. Я коснулась его груди губами и языком: у кожи был солоноватый вкус.

– Ты мой. Ты меня не желаешь отпускать. И я так захотела. Разве нужна другая причина?

– Нет.

Он поднял моё лицо, взяв за подбородок, осенив лоб и щёки быстрыми поцелуями. От его взгляда – тёплого, спокойного – в боках сладко потянуло.

– Я очень люблю тебя.

– И я тебя.

Потом, накрыв меня полотенцем, Вик обернул другим свои бёдра. На влажных плечах и спине поблёскивали водные дорожки, и я залюбовалась им. Мы вытерлись и наспех оделись – я в то, в чём пришла, Вик – в мягкие свободные штаны для бокса и рубашку.

– Ты занимался боксом? – осмелилась спросить я.

– В секции год, потом после армии два, но мне вольные стили больше по душе. Зато бокс развивает подвижность и удар.

Я промолчала, но по коже пробежал холодок. Чего ещё я не знаю о нём? Картинка вырисовывается пугающая. Снайпер. Бывший военный. Занимался боевыми искусствми. Как же в армии не обратили внимания на его личное дело? Видимо, навыки устроили настолько, что все проблемные места просто замяли. Служил в горячей точке. Мастер ножевого боя. При всех своих умениях после ранения вёл спокойный и ничем не примечательный образ жизни, физически восстанавливался и работал уборщиком и разнорабочим, а вместе с тем копил свой гнев и болезненное чувство справедливости, чтобы потом стать неумолимым убийцей. Продумать за год весь план мести и на несколько месяцев утопить родной город в крови…

От меня не укрылось, что лицо Вика обрело холодное выражение, а потом он решительно кивнул:

– Пойдём.

* * *

Стоило нам появиться в гостиной, как Адам и Тео смолкли. До того они сидели в креслах, о чём-то разговаривая.

– Мы ничего не пропустили? – спросил Вик, крепко держа меня за руку.

– Нет. Устраивайтесь, – пригласил Тео, повёл рукой в сторону свободного дивана.

Вик молча сел и притянул меня к себе, облокотившись о широкую деревянную ручку. Вид у него был предельно спокойный. Я всматривалась в добродушные лица Каллигенов, теперь же отметив и в их чертах странную напряжённость. Из кухни к нам подошла Рашель и тревожно спросила:

– Хотите чего-нибудь выпить, цыплятки?

Вик был старше неё и с улыбкой вскинул брови на такое обращение.

– Если можно, какао, – попросил Адам. – Всем.

Рашель быстро ушла, оставив нас вчетвером. Наступившее молчание первым решил прервать Теодор.

– Я уверен, у вас возникло множество вопросов, – сказал он. – И хочу начать с главного: кто же атаковал Это и спас вас от неё.

– Кого? – Вик поморщился. – Это?

– Паучиху, – кивнул Адам. – Иктоми. Богиню, сотворившую Всё Сущее. А потому зовущуюся Сущностью. Но, чтобы не воздавать ей почестей лишний раз, мы зовём просто – Это.

Я крепко сжала руку Вика в своей и повторила:

– Богиню?

– Ну наши предки считали её богиней, – поправил Адама Тео, – в то время, когда боги существовали среди нас. По крайней мере, так говорили в племенах хопи, чикасо, лакота. Но есть легенда и среди чероки, и среди ваших, Вик, ирокезских, более правдивая, что Иктоми однажды явилась из ущелья, пройдя сквозь скалы, и позже уносила туда тех, кого желала сожрать и утолить муки вечного голода.

– В каком смысле уносила? Уносила куда? – нахмурился Вик.

– В свой мир, разумеется, – сказал Тео и смолк. – В третий мир, созданный богами, до того, как он был уничтожен ими огнём.

Смолкли и мы, осмысливая сказанное. Логичного объяснения всему происходящему я не видела, а потому допустила, что близнецы говорят правду: всё равно других объяснений не было. И я приготовилась выслушать рассказ до конца.

– Этот мир покрыт Великим Туманом, и в нём живут другие гигантские существа наподобие Иктоми. И кровожадные, одной природы с ней.

– Выходит, наш Скарборо – что-то вроде лавкрафтовского Инсмута?[22] – спросила я.

– Вот только давайте без Ктулху[23] обойдёмся! – нервно перебил Вик и сузил глаза. – А эта паучиха…

– Скорее существо-паучиха, – поправил Адам.

– Ну пускай… Что она забыла в нашем мире? И почему так упорно прицепилась к нам с Ли?

Тео помедлил, переглянувшись с братом. Казалось, они безмолвно переговаривались друг с другом. Не хотят всем делиться с нами? Тогда я и подумала: они что, могут говорить телепатически?

– Она думает, что вы ей подходите, – неохотно сказал он. – Охотник. И его близкая Жертва. Вечный жизненный круг, замыкающий энергию крови в кольцо. То, что нужно для цикла бесконечной смерти и возрождения.

– Не понимаю, – покачала я головой. – О чём вы?

Адам помял пальцы, посмотрел на носки своих ботинок и почти безразлично сказал:

– Я знаю, что ты – тот самый Крик, Виктор, и что зовёшь себя иначе. Вакхтероном. Мы всё это знаем. Я уверен, что Лесли тоже в курсе: более того, возможно, она тебя покрывает.

Вик судорожно сжал руки в кулаки. Я чувствовала, как он весь напрягся, способный мгновенно броситься на того, кого сочтёт своим врагом. И в этот момент для него не будет разницы, кого убивать – новообретённого дядюшку или старого недруга.

– Прежде чем ты решишь меня выпотрошить, хочу заметить, – поднял ладонь Адам, – что, во-первых, у тебя охренительно стильная маска.

– Спасибо, мать вашу, – свирепо сузил глаза Вик.

– Не за что, – с достоинством откликнулся Адам. – А во-вторых, пару вещей мы с Тедди всё же подчистили за тобой. В ночь, когда умерла Адсила. Лес возле её дома. Ферма Лоу и тени, которые на твоих глазах разорвали Эмили. Тот здоровяк…

Вика передёрнуло, но он промолчал.

– О боже мой, – прошептала я, – тень, которая сбила с ног убийцу…

– Ты была прекрасна вверх тормашками, Лесли, – скупо улыбнулся Теодор. – Скажу честно, Вик, в тот момент я тобой гордился. Ты в одиночку противостоял туману. Настоящий сын своего отца.

– Вы знали Кита? – уточнил Вик, медленно прекращая хмуриться.

Адам усмехнулся. Тени заплясали по его лицу. Тёмные глаза с хитрым прищуром взглянули на Вика:

– Мы знаем Кита.

Рука моего возлюбленного дрогнула. Он в замешательстве переводил взгляд с одного близнеца на другого, но те были абсолютно спокойны.

– Продолжим по порядку? – наконец спросил Адам, и Вик кивнул, прижав ладонь ко лбу.

Я молча сжала колено.

– Отлично. Ты спрашивал, почему Иктоми прицепилась именно к вам. Не подумай, что вы настолько уникальные: есть и другие люди. Те из вашего круга, которых ты отметил печатью своей кровожадной охоты. И другие, с которыми вы не знакомы. В конце концов, охотники и жертвы повязаны друг с другом смертью.

– Кто-то даёт жизнь, – пробормотал Вик, – но мы с ними навсегда вместе, потому что её отнимаем.

Он замолчал, и эстафету в разговоре принял Тео:

– Мы с Эдди долгое время варимся в одном котле со всей этой историей и много чего можем рассказать… Вик, ты в порядке?

– Не то чтобы, – помрачнел он. – Немного выпал из реальности после всего, что узнал.

– Погоди, сынок, – улыбнулся Адам. – Всё самое интересное впереди.

– Куда ещё интереснее? – пробормотал Вик и обнял меня за плечи.

– Люди пропадают по всему миру в огромном количестве. Бесследно в год исчезает, согласно официальным данным, около миллиона человек. Куда? – Тео развёл руками. – Этого не могут сказать точно ни криминалисты, ни полицейские. Те, кого ищут и чьи портреты печатают на пакетах с молоком, словно в воздухе растворяются. Не у всех причины, конечно, сверхъестественные, кого-то рано или поздно находят, но большинство – нет. И вы просто подумайте… Что с ними происходит? Куда они деваются?

Вик недоверчиво нахмурился:

– Ты хочешь сказать, что их всех съедает…

– Конечно нет, но некоторый процент из них попадает в Овхару. И к другим таким же, как она… Ты ведь не думаешь, что вся потусторонщина ограничивается лишь Иктоми?

В комнату вошла Рашель с подносом. Адам быстро встал, забрал его и ласково обратился к ней:

– Радость моя, а метнись в кабинет за красной папкой? Она лежит на столе.

– А тебе больше ничего не сделать?! – гневно выпалила Рашель, и глаза её недобро вспыхнули.

– Сделать, но уже не при детях. – Адам мечтательно улыбнулся. – Давай, рыжик, не задерживайся там. Ребята, какао?

Мы пригубили напиток из кружек. Сладко как, и привкус необычный: ромовый, сливочный, глубокий. Сейчас, сидя у Вика под крылом, я чувствовала себя в безопасности. Он уложил мою раненую ногу себе на колено, а саднящую голень медленно поглаживал кончиками пальцев. Боль притуплялась, затухала: я всё ещё была побита и ободрана, как подравшаяся дворовая кошка, но если кто говорит, что любовь не лечит, поверьте – он нагло врёт или ничего в любви не понимает.

Мы допили почти всё какао и заметно взбодрились, когда Рашель вернулась с тяжёлой на вид кожаной красной папкой, вспухшей от количества втиснутых туда документов.

– Что это? – спокойно спросил Вик.

Рашель со злостью кинула в руки Адаму папку, которую он едва поймал, расплывшись в улыбке:

– Спасибо, дорогая.

– На здоровье, Эдди, – голосом Рашель можно было порезаться, как бритвой.

Она опустилась рядом с Тео с оскорблённым видом попранной добродетели.

– Это личные дела пропавших за прошедшие полгода от Калифорнии до Мэна, – сказал Адам и передал папку Вику. – И мы говорим о тех, кого вспомнили. Знакомый эффект, правда? Окружающие забывают о тех, кто пропал. Если бы их близкие вернулись из Овхары – вернулась бы и память. Вот только такого не случалось ни разу. А человеческая психика – такая тонкая материя. Вами так легко манипулировать.

– Вами? – повторила я, и Адам медленно улыбнулся в ответ. По его смуглому лицу пробежала недобрая тень.

Он хочет сказать, что человеком не является?

Вик открыл папку, и я заглянула в неё, положив подбородок на его плечо. Сколько здесь людей… Их всех, на первый взгляд, ничего не связывает. У них разный цвет кожи, возраст, комплекция. Они разного пола и работают в разных местах. Все они живут в Штатах, но на этом сходство между ними заканчивалось. И не было между ними ничего общего, кроме красного штемпеля поверх фотографий: «Пропал без вести».

– Как долго вы уже знакомы? – поинтересовался Тео. Нахмурившись, я попыталась вспомнить:

– С… – я беспомощно посмотрела на Вика.

– С сентября, – чётко ответил он. – Уже девять месяцев.

Господи, как время быстро летит! Я покосилась на него, и Вик ухмыльнулся:

– Чего? Девять месяцев, детка, это срок. За это время вынашивается ребёнок. Нам уже жениться можно.

– И даже нужно, – вдруг сказал Адам, и Вик, отпивший какао, усмехнулся.

Я же опешила и выплюнула какао в свою кружку. Что?!

– В каком смысле – нужно?

– Лесли, послушай, – подхватил Тео. – Всё это время Иктоми искала лазейки, чтобы изловить вас. Она была начеку, чтобы забрать вас в свой мир.

– Для чего мы ей нужны? – серьёзно спросил Вик.

И Теодор неприятно улыбнулся:

– Для ритуала, конечно.

Адам облокотился на ручку кресла, подавшись к нам, и продолжил за брата:

– Тут какое дело, ребята. Иктоми любит игры. Заманивает вас в свой мир – не сразу, потихоньку. Смотрит, подходите ли вы ей, а потом уводит в туман. Там, в её мире, который оплетает наш, словно паучья сеть, есть своя реальность, сотканная ею по кусочкам из нашей. Иктоми не умеет ничего сама придумывать, но она прекрасно копирует. Её маленький паучий уголок – это зацикленный потусторонний мир со своими правилами время-пространства, физикой, обитателями; кусочек огромной реальности, к которой ваше человеческое сознание пока ещё не готово. Она обустроилась там, на этом клочке земли, и населила его жертвами, которых на своих угодьях стерегут охотники.

– Она ищет пары… подобные нашей? – непонимающе приподняла я брови.

– Не обязательно пары, ей на ваши отношения вообще плевать, – поморщился Тео. – Но между убийцей и его идеальной жертвой существует особая связь. Связь, мешающая покончить с этой жертвой так же быстро и просто, как с остальными. Ментальное единство, цикличность, символизм…

– Проще говоря, то, что нужно Иктоми для жизни, – лениво кивнул Адам. – Ваша энергия. Воуаш-аке. То, что содержится в вашей крови. То, что течёт по вашим жилам. То, что делает вас – собой и что связало воедино друг с другом, потому что Великий Дух, или Господь по-вашему, дал жизнь, а ты – отнял.

Наступила глубокая тишина. Мы с Виком сидели, осмысливая сказанное, и в голове не укладывалось, что это может быть правдой.

– Она является из тумана каждый раз, как накопит необходимое ей количество энергии, или подсылает своих помощников, которыми управляет, как кукловод. – Тео помрачнел. – Это другие убийцы, которых она держит у себя в качестве слуг. А я считаю, они пленники, вынужденные против своей воли охотиться вечно.

– Так это Иктоми являлась тогда, на пляже, и сегодня тоже, – медленно сказал Вик, потерев щёку. – И ей нужна Лесли…

– Через неё она находит тебя, – кивнул Теодор. – Тебя же самогó, Шикоба, защищают племенные метки женского рода Каллигенов и…

Вик резко сфокусировал взгляд.

– И отец, – жёстко добавил он, поджав губы.

– Да.

Адам кашлянул. Теодор сел удобнее. Оба явно почувствовали себя неуютно, когда о нём зашла речь, но Вик не намерен был отступать:

– Вы сказали, что он жив.

– Не совсем, – уклончиво повёл рукой Адам. – Но по большей части в этом мире не живёт после смерти твоей матери.

– Так, значит, он там? – оторопел Вик. – Это был он тем… той тварью, что спасла нас от Иктоми?

Мне не нужно было слышать ответ. Я видела его в глазах мужчин напротив, но Тео всё же сказал вслух:

– Да, Вик. Твой отец уже очень давно стал вендиго[24]. Как и…

– Как и мы, – спокойно сказал Адам.

Я не могла ушам своим поверить. Взглянула на Рашель – но она лишь с сочувствием посмотрела на меня в ответ. Перевела взгляд на Тео – но на его лице не было ни тени улыбки. Вик обдумывал услышанное, шокированный настолько, что даже дыхание его проредилось, и, кажется, переживал всё слишком тяжело, чтобы так быстро принять. Я могла понять его. Он думал, что остался совсем один из своего рода, но его отец много лет был жив, и он не человек вовсе, как и дяди, – новообретённая семья оказалась пугающей, а жестокая реальность снова накрыла с головой.

Я обеспокоилась: не может же у смертоносного Вакхтерона случиться паническая атака? Правда?

– Это всё не взаправду, – вдруг выдавил он, и мне в грудь словно вонзили нож. Я, испытывая боль, положила ладонь Вику на загривок и сжалась. – Он пришёл бы, будь живым. Он бы не бросил нас. Вы же здесь. Значит, и он мог бы…

– Он приходил, и не раз, – кивнул Тео. – Но он уже слишком долго служил Иктоми до того дня, как она попыталась тебя захватить, и его присутствие здесь небезопасно. Твоя бабушка была против того, чтобы Кит навещал вас с матерью. Она уговорила Селену отдать тебя ей. Скрыть от Кита.

– Чтобы воспитать на священной земле. Сберечь. – Адам сочувственно добавил: – Ведь отец приходил к твоей матери и звал её с собой каждую ночь.

Я прикрыла рот рукой, не в силах представить страшную картину, как тварь из леса – косматая, огромная, рогатая, с черепом вместо лица – высится между деревьями, а мать Вика, одинокая женщина на окраине города, стоит на пороге дома и слышит, как это подзывает её голосом погибшего возлюбленного.

Я ласково погладила Вика по спине, когда он спросил:

– Как это вышло?

– Она отвезла тебя к Адсиле и оставила, чтобы Кит не смог подобраться ближе. Иначе… – Адам покачал головой. – Иначе ты был бы таким же, как он. Только когда ты вырос, кто-то снял амулеты с земли близ твоего дома. Иначе Кит не нашёл бы тебя. И Иктоми потеряла бы ваш след в Скарборо. Она способна видеть глазами некоторых своих слуг. Теперь же у неё есть свой неутомимый ищейка, и это самая плохая новость из всех. Но о нём позже…

– Это был я, – севшим голосом перебил его Вик. – Я снял амулеты. Думал, это простые ветряки, повешенные у моего трейлера. Ох, я идиот.

– Ещё какой, – вздохнул Тео. – Но я благодарен тебе. Отчасти мы с Эдди так тебя и разыскали. Селена скрыла твоё существование ото всех – и очень удачно! Неужели ты думаешь, что мы бы бросили тебя на столько лет?

– В семье так не делают, – покачал головой Адам. – Тем более – в нашей семье.

Вик молчал. Я боялась даже отпустить его, но стало спокойнее, когда он нежно коснулся меня рукой и погладил по спине, снова безмолвно говорил: со мной всё в порядке.

– Шикоба… – я шепнула ему на ухо. – Ты как?

– Как по голове огретый, – честно и не выбирая выражений сказал он. – Ещё чего я не знаю, дядюшки? Что Адсила была какой-нибудь там индейской колдуньей? Или что Рашель спит в гробу и питается кровью младенцев?

Рашель расхохоталась, приложив руку к груди, но под укоризненными взглядами мужчин стихла.

– Прости, Вик. Вынуждена разочаровать: я обычная франко-канадская горничная.

– Ты предмет нашей пылкой страсти! – не смутился Адам. – Ну ладно, допустим, страсти одного Тео.

– Тогда, надеюсь, это все чудесные новости, что вы хотели нам сообщить, – мрачно сказал Вик.

– Не совсем, – заметил Тео. – Теперь, когда защита женского рода нарушена, мы должны провести важный ритуал, который разорвёт ваш контакт с Сущностью и спрячет вас с Лесли от неё. Спрячет навсегда.

Вик с надеждой взглянул на них:

– Это возможно?

– Да, – Тео кивнул. – Такой ритуал есть, и он не очень-то сложный. Он основан на крови. Теперь вы знаете, что кровь – воуаш-аке, жизненная сила. Пролитая кровь – жертвенный обряд, пробуждающий к жизни древних существ, которых коренные жители здешних мест прежде считали богами.

– Я готов на всё, – тихо сказал Вик. – Даже, если нужно, убить кого-то из них.

– Остынь! – Адам расхохотался, покачав головой. – Горячий парень, тебе лишь бы кого-нибудь прирезать!

– Вылитый папаша, – подтвердил Тео. – Нет, Вик. Никого убивать не надо, да и как ты убьёшь бога? И потом, пока Лесли – чужая тебе, не-близкая, она не может принять защиту нашего рода.

– Мы уже и так ближе некуда! – возмутился Вик.

Но Адам покачал головой:

– Я говорю не о духовной близости, племянник. Вы должны быть близки с ней по крови. Ты должен принять её в нашу семью, а значит, по всем индейским обычаям провести с Лесли ритуал первой ночи кемонихей и, конечно, для этого… взять её в жёны, сделать частью своего рода. Или рискнуть и исчезнуть из её жизни, оставив в покое навсегда. Вдруг это тоже сработает?

* * *

На следующий день мы отправились в Уили – городок катастрофически крошечный. В нём было только две улицы да своя достопримечательность – водонапорная вышка, нависающая над домами огромной, тяжёлой тенью. Близнецы пригласили нас в бар, чтобы немного развеяться: открытая правда слишком шокировала нас, чтобы обсудить всё, что мы узнали, тем же вечером. Мы с Виком уснули вместе, не раздеваясь, на одной кровати, и долго молча смотрели друг на друга, понимая, как всё стало только что гораздо сложнее, чем было до. На другой день ни я, ни он, ни тем более Каллигены не поднимали этой темы, будто мы ни о чём не говорили. И вот теперь, в баре «Мэверик Холдем», я решилась спросить:

– А если бы не это, хотел бы ты жениться?

Мы сидели за большим, чисто выскобленным столом. До того с нами ужинали Каллигены, но сейчас они отошли к друзьям, пригласившим их сыграть в карты, и мы с Виком остались наедине. Прежде чем что-то сказать мне, он отпил колы из не самого нового и не самого чистого стакана, глядя куда-то в пустоту поверх него. Вид у Вика был спокойным, но я по глазам заметила, как он напрягся от моего вопроса.

– Конечно, – он пожал плечами. – Если не сейчас, однажды мы всё равно сделали бы это.

– Однажды сделали бы… – Я задумчиво повторила это, положив подбородок на руки.

Вик мягко опустил ладонь на мою шею, и от его прикосновения я вздрогнула.

– Что тебя останавливает просто принять это, как принял я? Скажешь?

Я поморщилась.

– Не знаю. Это трудно объяснить. Я планировала провести следующие несколько лет иначе. И трудно принять то, к чему тебя склоняют словно бы силой. Это значит – я изменю всю свою жизнь. В одночасье.

– Верно. Так и будет. Но я действительно хочу, чтобы это случилось. Потому что ты моя. Только моя.

Мы снова замолчали. Не было никаких споров, никаких вопросов – «выйдешь ли ты за меня». Ничего подобного. Нам оставили два варианта: да или нет. Связать жизни или расстаться навсегда. И я должна была принять решение, как поступить, до того, как вернёмся в Скарборо.

А пока я от нечего делать задумчиво смотрела по сторонам. В душе было пусто, я была страшно вымотана и казалась себе выеденным яйцом: ни одной эмоции, кроме замешательства, не осталось. Люди в баре болтали о своём, ели и пили. Каллигены за большим круглым столом резались в покер и громко шутили – два одинаковых дьявола друг против друга. Стоял шум голосов, перед очагом играли живую музыку в стиле кантри. Я никогда бы не подумала, что смогу побывать в таком месте, как это, с такими людьми, как все они.

Это была не моя жизнь. Хотела бы я, чтобы она стала моей?

Я привыкла к совсем другой, спокойной и размеренной: она была распланирована от и до. Она была социально приемлемой, её одобрила моя семья. После школы – колледж. Затем – престижная работа. Мама думала, что я перееду в город побольше, разумеется, и займусь своей карьерой. До тридцати мне не нужно было бы беспокоиться о замужестве; мама часто говорила, чтобы я не повторяла её ошибок и не заводила семью и детей слишком рано.

Я плыла по течению и соглашалась с ней, не зная, чего хочу сама, всё это время. Но сейчас, задаваясь этим вопросом, задумалась, как планирую прожить свою жизнь?

Хочу ли я видеть возле себя всех тех людей, на которых похожа моя мать? Хочу ли всё это? Добропорядочных соседей, красивый большой дом или просторную одинокую квартиру. Дни, которые буду проводить на работе, шаг за шагом поднимаясь по карьерной лестнице. Быть может, стану главным редактором престижного издательства, как и мечтала. А может, даже перееду в Нью-Йорк, Лос-Анджелес или Сан-Франциско. Буду ходить в спортзал по утрам, вечера проводить в одиночестве в своих апартаментах, а может, в баре с подругами. Буду носить деловые костюмы, стильно обрежу волосы, буду ездить на такси и заказывать кофе младшей помощнице по офису. Хочу ли я этого в самом деле?

Я снова обвела взглядом бар.

Мужчина с гитарой, на котором были тёмные брюки, клетчатая рубашка и шляпа с пером, закончил играть; ему налили выпить. Адам громко рассмеялся, удачно пошутив, и другие мужчины тоже расхохотались. Женщины не самые шикарные, опрятные или ухоженные, в джинсах и рубашках или летних лёгких юбках выглядели так, словно им дела не было до чьего-то мнения. Из настежь открытого окна доносился скрип сверчков, и на многие мили вокруг бара, крохотного Уили и нескольких ранчо цивилизации не существовало. Это был не тот мир, к которому меня вела мама.

А ещё здесь был Вик. Большой, взрослый, надёжный, уже такой близкий мне человек, который показал простую, но искреннюю, совсем другую жизнь и протянул руку, предложив последовать за собой. И жестокий, непримиримый Вакхтерон был тоже. Будет ли ошибкой согласиться? Позволит ли он отказать себе?

– Я не тороплю тебя, – сказал он, прожевав кусок курицы. – Но знаю, что этот вопрос нужно решить сейчас. Когда мы вернёмся в Скарборо, ты ускользнёшь от меня в свой колледж, потом уедешь. Мы расстанемся. Всё это будет в прошлом.

– Ты мог бы уехать со мной.

– В большой город?

– Да.

Он мотнул головой и посмотрел себе в тарелку.

– Не мог бы, и ты это знаешь. Я слишком много должен нашей земле и нашему племени. И я не сумею жить там. Ты – вполне.

– Что за глупости…

Он отложил вилку, легонько толкнул меня плечом.

– Ли, позволь я скажу тебе кое-что. В этом мире все равны. Но кто-то всё равно равнее. Мне не место там, куда ты подашься. Пройдёт время, и тот, другой образ жизни тебя изменит. Ты захочешь большего, а я не смогу этого дать. Ты захочешь жить иначе, так, как я не сумею никогда. Тогда и настанет наш конец, и это навсегда изменит наши судьбы. Поэтому я останусь там, где должен. А ты подумай, чего хочешь. Потому что в конечном счёте только это и имеет значение. Сейчас мы стоим на перепутье. Уйти или остаться – вот что важно.

– Хочешь сказать, что отпустишь меня, если я так решу? – внимательно спросила я, посмотрев ему в глаза.

И мне показалось, в их глубине что-то опасно блеснуло, словно я задала вопрос, на который знала ответ.

– Я уже много раз говорил это, – произнёс он. – Ведь у каждого решения есть последствия, Лесли, и ты это знаешь. И каждое решение имеет свою цену.

По моей спине пробежал холодок. Весёлый, шумный бар остался где-то за пределами нашего разговора, далеко-далеко отсюда. Виктор Крейн давал мне выбор, которого не было, и я побоялась даже думать о том, что будет, если я откажу ему. Мягко положив ладонь на его смуглую щёку, я тихо сказала:

– Я могу смириться со многими вещами, но пожалею, если потеряю тебя. Однако условие есть. Тебе придётся самому сообщить об этом моей матери.

– Конечно, – спокойно сказал он.

Морщинки от улыбки у его глаз проявились ярче. Вик крепко обнял меня, притянув к своей груди, и поцеловал в макушку, ласково баюкая. И, обнимая его в ответ, я подумала о том, что было бы, скажи я «нет».

– Тогда дай мне слово, что больше никого не убьёшь, – шепнула я, касаясь губами его шеи поверх воротника рубашки. – Дай слово, что ты закончишь эту охоту. Я не хочу лишиться тебя. Я не хочу бояться тебя.

– Если ты скажешь – не буду. Но закончить её я обязан, иначе покойной жизни не будет, Лесли. Все, кто должен понести наказание, его обязательно понесут до того, как мы навсегда оставим это позади.

Он отстранился и посмотрел прямо в мои глаза. И в тот момент, глядя в лицо Вакхтерона, я поняла: он, как всегда, мне не лжёт.

– Клянусь.

На следующее утро Вик предложил прокатиться верхом на лошади, и я согласилась. Совсем рано, ещё когда рассветный туман лёг на равнину, он отвёл меня в конюшню. Его тёплые руки легли на мою талию. Он легко подсадил меня в седло и поставил ноги в стремена.

– Так удобно, чикала?

– Да, вроде бы.

Он улыбнулся, глядя снизу вверх, и ласково поцеловал моё колено. Погладил по сапогу для езды, который мне одолжила Рашель.

– А ты поедешь со мной?

– Конечно, любимая. Как иначе.

Вик сел на Талисман и перехватил дополнительный повод у моей лошади. Мне выдали покладистого вороного мерина по имени Полумесяц, и он на вид казался крайне спокойным парнем с умными тёмными глазами. Я принесла ему яблок и моркови, чтобы он был ко мне подобрее и не скинул со спины.

Может быть.

Вик молча толкнул в бока Талисман и вырвался на свободу, увлекая меня следом за собой.

Мы на ранчо уже третий день. Мы проводили вместе дни и ночи, и нам было так хорошо, как никогда. Каждое утро мы завтракали большой компанией. Я, Вик, Рашель и его дядюшки – все собирались за общим столом и разговаривали. Сегодня, например, порешили, что Адам и Тео приедут к Вику в Скарборо, потому что один он с ремонтом явно не управится. Рашель обещала побывать как-нибудь в гостях, но не во время ремонта, элегантно уклонившись от темы. Чёрт возьми, с каждым днём она нравилась мне всё больше!

Во время нашей прогулки Вик учил меня, как управлять лошадью. Пока что я ничего не умею, но, по крайней мере, сейчас, когда Полумесяц бежал нога в ногу с Талисман, не норовила выпасть из седла.

Вик рядом и в случае чего страховал меня, придерживая за руку. Одет он, как всегда, сногсшибательно, по-индейски, один чёрт знает, как ему приходит в голову напялить всё это разом: на нём свежештопаная голубая гавайская рубашка в белых цветах и свободные джинсовые шорты. На ногах – кожаные ботинки.

– Тебе нравится ездить верхом?

Что ему ответить? Я посмотрела на него и заулыбалась. Счастливый, молодой, весёлый… и такой свободный. Коса плещет за спиной, рубашка развевается, а глаза… глаза непередаваемые. Таких у него ещё никогда не было. Сверкают, как два лунных камня, и смотрят далеко в прерию, раскинувшуюся за долиной. Мы поехали к реке, и лошади грудью влетели в воду, вошли в волны и, фыркая, погрузились в них. Мне стало не по себе на глубине и в речном потоке, но Вик успокоил:

– Я тебе помогу, не бойся. Чуть отпусти повод. Дай лошади самой всё за тебя сделать. Вот так… умница моя.

Чёрные гривы наших скакунов поплыли по воде, и я с восторгом подумала, что Полумесяц словно парит. А затем его копыта коснулись дна, он оттолкнулся и рывком вышел на берег.

– Это потрясающе! Хочу ещё!

– Подожди. – Вик улыбнулся, выводя нас на песок, и сошёл с седла. – На, возьми плед. Посиди здесь, погрейся. Просто передохни.

Кроме нас, на речном пляже никого нет. Чмокнув губами задумавшемуся мерину, Вик повёл Талисман вдоль воды и перешёл на рысь. Похрапывая, лошади побежали по песку, оставляя в нём глубокие следы и с радостью разминаясь, пока Вик это позволял. Светило уже почти летнее солнце. Оно согревало до костей, проникая в самое сердце, и я обняла себя за колени, наблюдая за Виком.

Впервые за долгое, долгое время мне стало покойно и радостно.

Радость не пропала даже спустя ещё два дня, когда мы всё же отправились в обратный путь и сели на самолёт до Мэна. Всю дорогу мы держались за руки. Мы знали: дома будет очень непросто договориться с моей мамой. Мы много молчали, но были уверены в своём общем решении.

Когда белая железная птица опустилась на посадочную полосу нашего аэропорта, мы выдохнули. Кругом – зелень, леса и хмарь, мрачное небо не по-весеннему дождливо, и когда мы взяли со стоянки пикап и сели в него, я с молчаливого кивка Вика отправила сообщение для мамы:

«Я села в Бангоре. Еду домой. Со мной Виктор Крейн, и у нас есть разговор».

Словарик индейских слов

Адсила (цалаги) – Цветущая.

Вакхтерон (гуроны, ирокезы) – Безмолвный Крик, Кричащий.

Великий Дух – высшее божество в религиозных верованиях индейцев Северной Америки. В мифах играет роль создателя мира, людей и богов.

Вендиго – в мифологии алгонкин дух-людоед, предвестник голодной зимы и символ ненасытного голода. Считалось, что превратиться в вендиго можно в результате проклятия знахаря, укуса вендиго или каннибализма. Эти существа обладают тонким слухом, ночным зрением, нечеловеческой силой и живучестью. Они приманивают жертву свистом и способны имитировать голоса.

Воннаби (слэнг) – подражатель, тот, кто не является индейцем, но хочет им стать.

Воуаш-аке (чероки) – жизненная сила, энергия, заключённая в крови.

Вундед-Ни («Раненое колено») – ручей в Южной Дакоте, связанный с историческим событием Бойня на ручье Вунде-ни (Wounded Knee Massacre), вооружённое стокновение между индейцами лакота и армией США в одной из последних битв Индейских войн 29 декабря 1890 года. Тогда на стороне индейцев было зафиксировано 90 убитых мужчин, 200 убитых женщин и детей, 50 раненых против 25 убитых (из-за дружественного огня) и 39 раненых в армии США. Подоплёкой было истребление стад бизонов, голод в резервациях, отъём правительством Штатов индейских земель, а также ложные доносы вооружённого формирования правительства США, которые обвиняли индейцев в актах агрессии против белых поселенцев. Доказано, что за всё время «враждебности» и индейских восстаний не сообщалось ни одного случая о пострадавших белых поселенцах в окрестностях резерваций. Таким образом, конфликт считается намеренно спровоцированным властями Штатов. 27 февраля 1973 года Вундед-Ни – это поселение в резервации Пайн-Ридж, которое насчитывало 40 жителей и было захвачено последователями Движения американских индейцев, борцов за права коренных американцев. Это вылилось в 71-дневный вооружённый конфликт между ними и американской армией против марионеточной власти в резервациях и закончилось подписанием договора, в ходе которого власти обязуются проверить племенной совет на предмет коррупции и нарушения гражданских прав жителей резервации, а также заново пересмотреть договор в форте Ларами от 1868 года, по которому племени сиу причитаются большие части Северной и Южной Дакоты, Монтаны, Вайоминга и Небраски. В ходе конфликта погибло двое повстанцев и было ранено 13 индейцев. В числе американской армии пострадало двое военных.

Иктоми – паук-трикстер в мифологии сиу-дакотов. Иктоми выступал как сеятель раздоров и вместе с тем культурный герой, изобретатель человеческой речи, покровитель наук, создатель ловца снов. Мог принимать любой облик.

Кархаконхашикоба (алгонкинский, ирокезы) – Ястребиное Перо.

Кемонихей – брачный ритуал вхождения женщины в мужскую семью, после чего она принадлежит к его роду и попадает под защиту крови.

Лилуай (чероки) – Певчий Ястребок.

Маски Ложных Лиц – ритуальные ирокезские маски, которые изображали духов, помощников людей. Маска была нужна не чтобы скрыть личность человека, а чтобы трансформировать надевшего её человека в дух, воплощённый в этой маске.

Маскот (слэнг) – персонаж-талисман, приносящий удачу. Символ разных корпораций, брендов и коллективов, включая колледж, школу, университет или спортивную команду. В качестве оскорбления индейцев называют «маскотами» по признаку стереотипной похожести друг на друга, по признаку общего происхождения. В спортивной среде «маскот» – самый бесполезный член команды, нужный для моральной поддержки: когда так называют индейцев, семантически подразумевают «корм для скота», «самое слабое звено», «пушечное мясо».

Могавки/мохоки – с ирокезского переводится как «людоеды». Племя североамериканских индейцев, входившее в Союз Лиги Ирокезов. «Хранители восточной двери». Интересный факт: могавки славятся отсутствием страха высоты и прекрасным чувством баланса. Они участвовали в строительстве практически всех значимых объектов Нью-Йорка: Эмпайр-стейт-билдинг, ООН, Мэдисон-сквер-гарден, мосты Джорджа Вашингтона и Генри Гудзона.

Ндэ (ирокез.) – народ.

Овхара (ирокез.) – буквально «тоннель», «полость в стволе огромного дерева», метафорически – переход между мирами в ритуальных сновидениях. Потусторонний мир индейских богов и чудовищ.

Отоанэктовера (ирокез.) – Играющий с Ветром.

Очети шаковин (лакота) – Семь Костров Совета, группа лингвистически родственных племён, проживающих на севере США (в резервациях Небраски, Дакоты, Миннесоты и Монтаны).

Пейнт (пинто) – американский пейнтхорс, порода лошади пегой масти различных видов: тобиано, фрей-оверо, товеро. Её предки – английские чистокровные лошади и квартерхорсы. Главное условие – наличие на шкуре хотя бы одного депигментированного пятна (пежины). Любимая и традиционная масть у индейцев из разных племён. Считалась отличной мастью для боевого коня из-за камуфляжной расцветки.

Пинто (слэнг) – пренебрежительно по масти лошади называют коренных американцев, сделав из этого аналог унизительного обращения.

Редиш (слэнг) – оценочное слово, грубый аналог «краснокожего».

Тах-тах-кле-ах – в мифологии чероки ведьмы-оборотни, огромные совы с лицами уродливых старух. Похищают людей и проглатывают их, после отрыгивая погадки из человеческих костей.

Хейока – у сиу-дакота божество гроз и грома, покровитель охоты, «священный шут», а также представитель служителей культа, хейоков. Радостный Хейока плачет, печальный – смеётся. Зной действует на него как стужа, и наоборот. Сиу полагали, что после грозы мир обновляется, потому её нужно приветствовать весельем. Хейока возник как божество к середине XVI века. Люди, которые видели Хейоку во сне, должны были пройти особые церемонии и вступить в его культ, иначе на них обрушатся несчастья. В связи с этим в трилогии Hunters and Victims Хейока – повелитель кошмаров, создатель Красного мира, потустороннего мира снов, бог, который передаёт волю Великого Духа людям, монстрам и другим богам посредством вещих снов. Предметы его культа – рудиментарные глаза и руки/пальцы.

Цалаги – язык индейцев чероки, а также алфавит, созданный вождём Секвойей (Джорджем Гессем) в 1891 году.

Чероки – с языка племени крик «говорящие на незнакомом языке». Были обладателями слоговой азбуки. Входили в Союз пяти цивилизованных племён. В 1838–1839 гг. были сосланы вместе с другими племенами в резервации во время принудительной депортации, получившей название «Тропа слёз», что привело к гибели 4000 индейцев.

Чикала (цалаги) – Маленькая.

Шикоба (алконгинский) – Пёрышко.

Вклейки

Сноски

1

Маскот (слэнг) – персонаж-талисман, приносящий удачу. В качестве оскорбления индейцев называют «маскотами» по признаку стереотипной похожести друг на друга, по признаку общего происхождения.

2

Цалаги – язык индейцев чероки, а также алфавит, созданный вождём Секвойей (Джорджем Гессем) в 1891 году.

3

Квотербек (от английского Quarterback) – позиция игрока в американском и канадском футболе. Игроки этого амплуа являются членами команды нападения и отвечают за организацию игры всего коллектива.

4

Мусхед (англ. Moosehead Lake) – крупнейшее озеро штата Мэн и одно из наибольших естественных пресноводных озёр в США.

5

Сиу, навахо – индейские племена.

6

Могавки – племя североамериканских индейцев, входившее в союз ирокезских племён.

7

Редиш (слэнг) – оценочное слово, грубый аналог «краснокожего».

8

Пинто (слэнг) – пренебрежительно по масти лошади называют коренных американцев, сделав из этого аналог унизительного обращения.

9

Чикала – на индейском языке «маленькая».

10

Депьюти – это помощник или подчинённый более высокого должностного лица правоохранительных органов, например шерифа.

11

Относится к организации Meta Platforms, деятельность которой запрещена на территории РФ.

12

Бугимен – персонаж устрашения в сказках и притчах.

13

Имеется в виду роман Маргарет Митчелл «Унесённые ветром».

14

Названия индейских племен.

15

«Семь костров Совета» (Очети шаковин) – общее самоназвание народа сиу, которое происходит от семи основных племенных групп.

16

«Острые козырьки» (англ. Peaky Blinders) – британский криминальный драматический сериал, созданный Стивеном Найтом в 2013 году для телеканала BBC Two и рассказывающий о деятельности преступного клана Шелби в Бирмингеме в 1920-е годы.

17

Джонни Кэш – американский певец шотландского происхождения и композитор-песенник, ключевая фигура в музыке кантри, является одним из самых влиятельных музыкантов XX века.

18

Nickelback – канадская рок-группа, основанная в 1995 году в городе Ханна.

19

Имя Timberland считается нарицательным для жёлтых водонепроницаемых ботинок из нубука и с пёстрой шнуровкой.

20

Ноговицы – это принадлежность обуви или одежды, закрывающая голень с коленом.

21

Песня Ain't no grave американского певца Джонни Кэша в авторском переводе.

22

Вымышленный город, созданный Говардом Филлипсом Лавкрафтом.

23

Ктулху – вымышленное космическое существо, созданное американским писателем Говардом Филлипсом Лавкрафтом. Впервые был представлен в рассказе «Зов Ктулху», опубликованном в американском журнале Weird Tales в 1928 году. Ктулху считается Великим Древним богом среди других лавкрафтовских космических сущностей, он владыка миров, спящий на дне Тихого океана. Ктулху разными частями тела подобен осьминогу, дракону и карикатуре на человеческий облик, который способен воздействовать на разум человека.

24

Вендиго – в мифологии алгонкин дух-людоед, предвестник голодной зимы и символ ненасытного голода. Считалось, что превратиться в вендиго можно в результате проклятия знахаря, укуса вендиго или каннибализма. Эти существа обладают тонким слухом, ночным зрением, нечеловеческой силой и живучестью. Они приманивают жертву свистом и способны имитировать голоса.

Content

Саша Хеллмейстер
Ловушка для Крика

Плейлист

Пролог

Глава первая. Рамона

Глава вторая. Вечеринка на пляже

Глава третья. Пропавшие без вести

Глава четвёртая. Маски прочь

Глава пятая. Большая охота Крика

Глава шестая. Ветер перемен

Глава седьмая. Прощание

Глава восьмая. Потлач

Глава девятая. Во имя Паучихи

Глава десятая. Сон в прерии

Глава одиннадцатая. Вендиго и паук

Глава двенадцатая. Предложение

Словарик индейских слов

Вклейки

Сноски