Бригада смышлёных

Владимир Курочкин

Рисунки Арсения Шульца

I

Приезд американского журналиста был неожиданным.

В доме, где помещалась канцелярия школы фабрично-заводского обучения, была обычная суета. Бегали уборщицы, торопились воспитатели, секретарь директора, не отрываясь от бумаг, отдавала приказания.

А в кабинете ее начальника было спокойно. Директор имел вид человека, каждый день принимающего иностранных представителей. Он вел себя не суетливо, с достоинством. Только глаза его неодинаковой окраски: один — карий, другой — желто-серый — придавали лицу едва уловимое выражение мальчишеского озорства. С поклоном, не без успеха заимствованным из кинохроники, он предложил иностранцу своего переводчика.

Разглядывая журналиста, директор поразился и с трудом удержал улыбку. Гость в точности соответствовал тому образу, который создался у директора об американцах по рисункам в журналах и газетах.

Мистер Уальчтфельд, седой, широкий, но очень подвижной, сразу же заполнил комнату раскатами веселого, самоуверенного голоса. Усевшись поплотнее в кожаное кресло, он заложил ногу за ногу, с шумом раскрыл длинный ящичек с сигарами и с живостью пододвинул его хозяину кабинета. Но тот, улыбаясь, отрицательно покачал головой. Американец обиженно заговорил, и переводчик, вежливо склонив голову набок, стал вслушиваться в чужую речь.

Это был высокий юноша с яркими черными главами и бледным лицом. Одет он был в форменную тужурку с блестящими, металлическими пуговицами.

Трофим Степанович, — не спеша сказал он, — вот какая штука. Мистер говорит, что ни один уважающий себя джентльмен не может вести настоящего разговора без этого самого…

Тогда директор открыл ящик письменного стола и достал трубку. Она была невзрачна на вид, но хорошо прокурена и обладала особым темновишневым, радующим глаз знатока цветом.

— Переведи-ка мистеру, — сказал он, — что ни один уважающий себя фронтовик никогда, не начинал еще серьезного разговора без этого орудия. Трубка прошла от Волги до Шпрее и благополучно вернулась. Ну, и добавь для цветистости — пресса ведь все-таки, — что особенно была вкусна затяжка в кабинете фюрера на Берлинерштрассе…

Заслуженная трубка привела американца в восторг. Он с любопытством собирателя сувениров осмотрел ее со всех сторон и, не выпуская из рук, вскочил, похлопал хозяина по плечу. Затем, не переставая говорить, приподнял рукав пиджака и, расстегнув манжет сорочки, показал розовый шрам. Переводчик едва успевал переводить: мистер Уальчтфельд — тоже бывший фронтовик. Он был даже ранен. О, сущий пустяк! Но зато ему посчастливилось быть одним из корреспондентов, присутствовавших при встрече с русскими на Эльбе. О, ему тогда понравились те крепкие ребята в пропотевших гимнастерках! Они хорошо поработали. О’кэй!..

Разговор, естественно, зашел о целях визита. Мистер Уальчтфельд опять уселся и сказал, что является представителем весьма солидного газетного треста, связанного со сталелитейными компаниями. Его газета интересуется проблемой кадров в СССР. Он побывал уже на некоторых крупных заводах. Деловые американские круги хотят знать, каким образом русские после значительных потерь в прошедшей войне восполняют нехватку умелых рабочих рук. Если честно говорить, пусть простит мистер директор, — американец поклонился, показывая, что имеет в виду себя, — он всегда был прямым и даже грубоватым парнем и должен сознаться, что у него нет веры в успех такой быстрой учебы. Шесть месяцев! За это время не рождаются даже младенцы.

Американец весело рассмеялся — он остался доволен своей остротой.

Директор школы, продолжая гостеприимно, по-хозяйски улыбаться, опять выдвинул ящик стола и, выбрав из пачки фотографий снимок светлоглазого, русоволосого паренька, передал журналисту.

— Расскажи мистеру, — сказал он переводчику, — что это бывший воспитанник школы. В январе сорок третьего года его выпустили подручным сталевара. Сейчас он начальник смены. Под его командой — восемьдесят человек. Он специалист по легированным сталям. Фамилия — Сергеев, двадцать один год. Мистер может познакомиться с ним в новомартеновском цехе завода.

— О’кэй! — сказал на это гость. — Мистер Сергеев — способный человек, и впереди его ждет хорошая карьера! Нужно быть справедливым: у вас не мешают расти человеку. Насколько мне известно, мистер Бенардаки, бывший владелец Сормовского завода, у которого специалистами работали только бельгийцы, а впоследствии мистер Фосс, управляющий заводом акционерной компании «Сормово», не могли бы похвастаться чем-либо подобным. Завод, конечно, много, много изменился. Я видел вашу продукцию.

— Он, оказывается, осведомлен больше, чем мы думали. Ну-ка переведи ему тогда, что Красное Сормово действительно изготовляет все — от иголки до теплохода. А к историческим его сведениям добавь, что во времена бенардаки и фоссов здесь росли кадры русских революционеров. Сормово было тогда знаменито забастовками и борьбой против предпринимателей. Пусть напишет. Американскому народу это тоже неплохо узнать.

— Мистер Уальчтфельд говорит, — сказал через минуту переводчик, — что его читателей больше интересует будущее нашей страны. Прошлое слишком старит, — так он говорит.

Американец, лукаво прищурясь, слушал перевод, легонько постукивая по колену фотографией Сергеева. Затем он поднял ее вверх и троекратно сказал: «Но, но, но!» Таких, как Сергеев, могут быть только единицы. Даже мистер Форд со всем его невероятным опытом организации производства не в состоянии так быстро создавать специалистов. Правда, работа на конвейере несложна, и учеба там продолжается всего несколько часов. Но, увы, уходя с предприятий мистера Форда, рабочие остаются неучами, как и до работы…

Мистер Уальчтфельд готов предложить пари мистеру директору, готов побиться об заклад на эту, скажем, удивительную трубку, что он, мистер Уальчтфельд, прав. Он даже приедет сюда опять через шесть и даже больше месяцев, чтобы убедиться в правоте своих слов. Ол райт?..

Нет!

Директор ФЗО со скромной улыбкой отклонил предложение. Им не о чем спорить, так же как нет оснований для споров между обоими великими народами. А трубку он с удовольствием подарит гостю, если она ему так по душе.

Гость снова вскочил, долго тряс директору руку. Потом настойчиво начал предлагать ящик с сигарами. Хозяин приложил руку к сердцу и помотал головой: нет, нет, он не расположен к этому сорту курева, не нужно, спасибо!.. Впрочем, если мистер так настаивает, то можно взять, но только шесть штук, не больше, не меньше. Он будет выкуривать по одной сигаре каждый месяц. Мистеру корреспонденту понятен намек?.. И «мистер» директор, не уставая вежливо улыбаться, взял с письменного стола фарфоровую карандашницу и поставил в нее шесть шоколадного цвета, с яркими ярлыками, гаванских сигар.

— Трофим Степанович, — сказал переводчик, выдерживая на лице приличествующую для его положения беспристрастную мину, — наш гость изъявляет желание познакомиться, наконец, с учениками.

— Великолепно! — сказал директор. — Скажи ему, что для этого придется отправиться куда-нибудь в поле или лес. Наши будущие питомцы, возможно, собирают грибы и рвут ягоды…

Гость засмеялся полнозвучно, жизнерадостно. Он поспешил сказать, что на Эльбе начал уважать русских за упорство, теперь полюбит их за остроумие.

Он полагал, что ловкий директор избегает показывать у себя слишком многое, и, конечно, не подозревал всей серьезности слов собеседника.

II

На одном из огородов молчаливо, жестоко дрались два подростка. Они, посапывая, катались прямо по грядкам и головами стукались о широкие и влажные, еще не снятые белые кочаны. Две женщины бежали через огороды, причитая на ходу:

— Батюшки, да что же это такое! Удержу на них нету!

— Это все твой пес лохматый, он всему заводила!..

Они подбежали и растащили драчунов.

Крепкий, рослый паренек от пережитого напряжения жадно набирал воздух в легкие. Глядя вслед удаляющемуся с матерью противнику, он машинально провел по голове ладонью. Длинные светлые волосы тотчас послушно легли назад, открывая чистый шишковатый лоб. Сердитые серые глаза не отрываясь все еще следили за противником. Желваки на широкоскулом лице вздувались, словно он закусил зубами свинцовую пломбу. На разорванной и выпачканной землей рубахе пришита была ленточка с медалью «Партизану Отечественной войны». Из носа у него текла кровь.

— Егор, — заныла мать, — за что же он тебя так? Ведь друзья раньше-то были, водой не разлить. За что?

— Не он меня, а я его! Ума ему дал, он его растерял что-то! — мрачно сказал паренек и решительным жестом вытер кровь.

— Нашли тоже время, черти! — обозлилась мать. — Ехать надо. Собираться. Уполномоченный по вербовке давно у отца сидит… — И сейчас же сменила досаду на материнскую ворчливую жалость: — С отцом, с матерью ни одного-то денька последнего вместе не посидел. И не сын словно. Вот уедешь, когда теперь свидимся, горюшко ты мое!

Фамилия Егора была Аннушкин. Отец его был главой большого семейства, Егор — старший сын.

Заботы его отца распространялись, однако, не только на собственную семью, но и на всю деревню. Он был председателем колхоза. Избрали его уже после войны. До нее Аннушкин-отец был рядовой колхозник.

Его организаторские таланты раскрылись, когда деревню заняли немцы. Он сколотил небольшой, но боевой партизанский отряд. Действовал умело и зло. Егор находился при нем. Перед уходом немцам удалось изловить и сильно искалечить Аннушкина. Колхозники отбили его в лесу и спрятали, а после войны избрали председателем колхоза и убедились, что это настоящий, «золотой» хозяин.

Когда Егор с матерью вошли в избу, Аннушкин сидел в переднем углу, увешанном портретами вождей и плакатами.

Людям обычно казалось, что он не покидает деревянной скамьи даже для сна. У Аннушкина не было ног, а силы его настолько подорвались, что ему было трудно передвигаться на костылях.

В том углу была его постоянная канцелярия. На столе стояла бутыль с чернилами, лежала пухлая папка с бумагами.

Народ ходил к нему целыми днями. И на всех вдумчиво и требовательно смотрели из угла большие серые глаза человека, со страстностью ведущего теперь, после войны, односельчан к жизни счастливой и зажиточной.

В избе в тот час находились уполномоченный школы ФЗО Макар Иванович и два провинившихся в чем-то колхозника.

Аннушкин разговаривал с уполномоченным о ходе уборки картошки в районе и одновременно редкими, исподволь бросаемыми словами наставлял нерадивых хозяев. Видно, было для них это большой мукой, ибо пот катился с бледных лбов крупными градинами. Но уважение к хозяину и стыд удерживали их от возражений.

На вошедшего Егора отец посмотрел проницательно, и какая-то грустная ласковость утеплила его взгляд. Однако, ничего не сказав сыну, Аннушкин продолжал разговор. Только когда мать, собирая Егора и прикинув, что все равно сыну скоро придется надевать казенную обнову, стала доставать из сундука одежонку поплоше, он сказал:

— Ты скупиться брось, мать. Не то всю амбицию ему испортишь. Отдай праздничное. Рабочий класс пополнять идет, а не срамить! По одежке-то и ныне встречают, а по уму провожают… Ума-то, вон, не каждому, выходит, отпущено… Сколько раз я вам наказывал! — И председатель колхоза опять принялся «с песочком» пробирать присутствовавших в избе односельчан.

Давешний противник Егора тоже готовился в соседней избе к отъезду. Звали его Алеха Половодов. Чернявый, стройный и гибкий, как сосенка-трехлетка, он, однако, уступал Егору в силе и крепости. На лице мальчика поражали тонкие, точно девичьи, писаные брови, делавшие его красавцем. Ребята были раньше закадычными друзьями, но это относилось уже к далекому прошлому — к довоенному времени.

Алеха не пошел в партизанский отряд вместе с Егором. Мать его при немцах заболела, слегла в постель. Алеха не пожелал бросить ее одну с младшим братишкой и остался. Чтобы не быть угнанным на работы, притворялся чахоточным, ходил сгорбившись, вогнув плечи, и на людях обильно харкал. Такая ломаная жизнь словно что-то надорвала в молодой душе. А когда выгнали немцев и пришла пора рубцеваться ранам, у Алехи что-то не так «срослось» внутри, как следовало бы.

Вот и не получилось старых приятельских отношений с Егором, когда тот вернулся в село. Егор все еще верил в прошлую дружбу и старался расшевелить замкнувшегося товарища. Но большей частью это кончалось драками.

Половодова, готовя сына, наставляла его по-своему:

— Одёжа, обутки огнем горят, не напасешься! Ишь, рубаху истаскал: заплата на заплате. В ней и поезжай. Порты старые надень, а эти Сеньке нашему к весне в самый раз будут. Тебе начальство так и так новое обмундирование положит, а нам помощи ждать неоткуда.

— Зачем так говорите, маманя! — с горечью возразил Алеха. — Разве я вас забуду? Как зарабатывать начну, все деньги вам с Сенькой высылать стану. До одной копеечки!

— Еще бы забыл! Недосыпала, недоедала. Вдовой-то двоих растить! Поди-ка, поможет разве кто?

Половодова и всегда-то была скуповата и любила поплакаться на судьбу иной раз совсем зря.

Бормоча, она бродила по избе, путалась в вещах, собирая маленький узелок. А с печи из темного пространства смотрели широко раскрытые и белые от тоски глаза пятилетнего Сеньки. Он очень любил брата и жалел его теперь до слез. Ему казалось, что Алеху берут на какую-то новую войну.

Третьего подростка из села снаряжали в доме колхозного счетовода, у самой околицы. Седой, но румяный счетовод стоял перед рослым, немного рыхлым отпрыском и, грозя пальцем, говорил почти сердито:

— Ты смотри у меня! Веселым будь всегда, услужливым. С товарищами побалагурь, мастеру шутку скажи. Ясно, к месту вверни, а не сдуру. Теперь время трудное, люди хмурые. Им помочь нужно. Легкое слово никого не обидит, только сердце повеселит. Глядишь, и работа быстрей пошла. Ясно?

Счетовод и сам слыл на селе балагуром. До войны он подбил девчат составить балалаечный оркестр.

В семье он оригинальничал. Сына, родившегося жарким летом, назвал Июлем, в противоположность именам Октябрь, Май. Правда, скоро стал называть его, как и все, просто Ильей. Но над документами этого самого «Июля» несведущие люди иногда долго ломали голову, разыскивая, как им думалось, пропавшее имя.

Илья стоял перед отцом навытяжку и, не моргая, слушал указания.

— Папаша, —спросил он, — что, если Фрица с собой взять?

— Ну что же… Он тварь смышленая, не осрамит, а вдруг да и поможет где, — сказал счетовод.

Фрицем в доме называли прирученную сороку за ее пристрастие к блестящим вещам.

Когда Илья, расстегнув старый ватник, запихивал птицу себе за пазуху, на улице раздалось чавканье копыт и хлюпанье колес по грязи.

В окно постучали кнутовищем. Это был уполномоченный школы Макар Иванович, мастер производственного обучения. Он хотел засветло попасть на железнодорожную станцию.

Макар Иванович около тридцати пяти лет проработал в Сормове сталеваром. Его хорошо знали и на заводе и в рабочих кварталах города. Он был небольшого роста, постоянно брил наголо лысеющую голову, вследствие чего она походила на поблескивающий розовый шар. Макар Иванович обладал отменным здоровьем.

Не любил он сидеть на месте. На работе его добродушно называли «товарищ Тороплюсь». Когда навстречу мастеру попадались знакомые и спрашивали, как обстоят дела, он хотя и останавливался, чтобы потолковать, но неизменно отвечал: «Тороплюсь, тороплюсь!»

Несмотря — на почтенный возраст, Макар Иванович во время каждого очередного набора учеников сам выезжал на места. Он говорил, что подбирает будущих сталеваров по особым, одному ему известным признакам.

В этот раз он на совесть поработал, поездив по району и рассказав в деревнях о всех чудесах своей профессии. Его увлекательные повествования о способах варки стали трогали даже хмурых председателей сельских советов. И хотя им самим были нужны умелые руки, — послушав Макара Ивановича, они начинали улыбаться. Им уже представлялся поток машин и сельскохозяйственных орудий, поступающих в их распоряжение с того самого завода,

куда так гостеприимно и ласково приглашал мастер молодежь учиться варить сталь. Они давали обходительному человеку и подводу для путешествия по сельским дорогам, и кормили его досыта, и отпускали подростков самых лучших, по личному отбору Макара Ивановича.

Тридцать пареньков вез он сегодня в Красное Сормово.

Был он доволен такими результатами, но, как всегда, казалось ему, что колеса вагонов слишком равнодушно стучат и поезд совсем не торопится.

Нетерпеливо ворочался он с боку на бок на плацкартном месте.

А его питомцы сидели внизу на лавочках, нахохлившись, как воробьи. Было им, конечно, грустно покидать родные края, шумные игры, переезжать прямо из детства в неизвестный и, как некоторым казалось, неудобный мир.

Один сын счетовода Илья не унывал, смешил ребят; из купе доносился дружный хохот. Даже взрослым пассажирам хотелось быть поближе к веселому пареньку.

За общим шумом, смехом никто и не услыхал, как, громыхая по крыше, пробежал мальчишка.

В стеганке, опоясанной солдатским ремнем, «заяц» ловко перепрыгивал с вагона на вагон, но неожиданно остановился.

Впереди из-за крыши показались голова и плечи проводника. «Заяц» мигом повернул обратно. Но и там теперь высунулся, яростно грозя кулаком, другой проводник. Оставалось только одно: скользнуть вниз, сначала на железные, лязгающие листы перехода, затем в тамбур.

О, скорее сыскать укромное местечко! Уже слышно взвизгивание двери в железных ржавых пазах тамбура. Погоня близка!

Подросток бросился в самую гущу пассажиров и присел на узкий краешек скамьи. Он прижался к соседу. Все тут над чем-то смеялись; беглец тоже начал смеяться, скосив глаза в сторону.

Его преследователь уже раздвигал пассажиров, требуя себе дорогу. Он подозрительно оглядывал всех, хотя искал только подростка. «Проклятый мальчишка!»

Но вот беда: в этом купе полным-полно одних подростков!

Проводник наугад ткнул пальцем в первого попавшегося, затем во второго, в третьего: «Ваш? Ваш? Ваш?» На него удивленно смотрели. «Конечно, наш, — следовали ответы, — всех в ФЗО везут».

— Ваш? — Жесткий палец уткнулся в грудь «зайца».

Тот дернулся. Соседом у него был Аннушкин. Егор взглянул на незнакомого попутчика. В зеленовато-желтых, цвета воды на отмелях, мальчишеских глазах проплыли (словно рыбки всплеснулись) и мольба, и слезная тоска, и даже несмелая, подавленная угроза. Егор потянул носом воздух и равнодушно, нехотя сказал:

— Наш, чего там!

— Как прибудем, значит, ребята, — продолжал, ни на что не обращая внимания, потешать товарищей Илья, — так нам первым долгом пирогов нажарят. С морковью али с кашей — таких не будет. С одним повидлом! Вкусные, сытные! Само правительство распорядилось учеников пирогами всласть кормить…

«Ремесленники, — подумал «заяц». — Ладно, с ними и доеду».

— Откуда? — тихо спросил Егор, все еще для хитрости напуская на себя лень.

— Из-под Чернигова.

— Батька есть?

— Нема. Матери — тоже. В войну умерли.

— По фамилии как будешь?

— А что фамилия? Сегодня — этак, завтра — так. Чугунком зовут. Как ударю если, враз успокою.

— Ну, это поглядим… Куда направляешься?

— Легкую жизнь искать, — ухмыльнулся Чугунок.

— Вместе с Ильей, значит, с нашим. Слыхал, как он про будущее наше расписывал?

— А что мне ваш Илья? Я в Арзамасе сойду, — сказал Чугунок с позевотой.

В целях осторожности он тоже принял равнодушный вид. Но долго выламываться ему не удалось. Егор резко обернулся к нему всем корпусом, сказал тихо, но отчетливо и презрительно:

— Что же это ты, гад? Я из-за тебя человека обманул, сказал «наш», а ты в кусты?

Чугунок присвистнул, но не выдержал прямого удара сузившихся от негодования глаз Егора. Посмотрел сначала на его все еще презрительно сложенные губы, потом косо скользнул взглядом по крутому подбородку с ямочкой и уставился, наконец, на Егоркину грудь. Он увидел за отворотом распахнутой курточки партизанскую медаль и над ней комсомольский значок. «Ишь ты какой, что тебе генерал», потешил себя веселой мыслью Чугунок. Но вместе с тем он почувствовал явное замешательство: «А может, оно так и удобнее — поеду-ка с ними, поживу, посмотрю. А удрать от этого чорта в любое время можно».

Постукивал на стыках поезд. Мирно похрапывал успокоившийся Макар Иванович, неожиданно оказавшийся большим любителем поспать.

Он проснулся только в Горьком, когда его потянули за ногу. Тотчас же, без особого усилия, обрел он опять все качества «торопыги». Вывел свой молодой народец с сундучками и мешочками на платформу, построил. И отправились.

— Ишь, какие отборные! Прямо гвардейцы! Это что же — во флот? — спросил у выхода на перрон контролер.

— Подымай выше! В самые сталевары! — сказал польщенный старый мастер и сделал горделивый жест, словно пышный ус расправил на небритой губе.

Теперь он снова был готов хлопотать хоть подряд двое суток. Ребят нужно было вымыть в бане, постричь, переодеть в чистое, казенное, накормить и уложить спать. Впрочем, это скорее входило уже в обязанности Ольги Яковлевны, воспитательницы.

Седая маленькая женщина, с 1916 года начавшая свою просветительную деятельность еще в сельских школах, она готова была встретить мужественно любые неожиданности. Но, начиная с документов вновь прибывших, все оказалось вполне благополучным.

Даже у Чугунка нашлись в тайнике на груди свидетельство о рождении и какая-то справка из детдома. Определилась и фамилия его: Чугунов. А свое имя, Константин, он даже с гордостью назвал теперь Егору, кивнув для авторитета на витиеватую пропись канцеляриста, украсившего документ росчерками и завитками.

Оригинальные складывались отношения между Егором и Чугунком.

Потерявший родителей и проскитавшийся все годы войны, Чугунок уже давно не испытывал противодействия чужой, но благородной воли. Он жил, руководствуясь только собственными эгоистическими порывами. А тут его потянуло к Егору чувство, похожее на жгучее любопытство.

Егор же при первом взгляде на Чугунка почувствовал какую-то большую несправедливость в его судьбе.

И то, что им усваивалось за годы жизни в партизанском отряде, где люди были всегда дороги, сказалось теперь в желании помочь человеку. Он ходил с просьбой к старшему мастеру производственного обучения школы, когда возникли сомнения в добропорядочности такой подозрительной личности, как Чугунок.

Однако все уладилось. Чугунка приняли, предложив сдать на хранение деньги Ольге Яковлевне. Таково было непременное правило школы. Но Чугунок оказался «гол, как сокол». Зато другие подростки, впервые получившие дома от родителей в собственное пользование «капиталы», смутились от неожиданного недоверия к этому предложению.

Сдача денег заняла значительное время. Многие колебались. Ольга Яковлевна сидела с тетрадью и записывала принимаемые суммы. К ней подходили и спрашивали, отдаст ли она деньги по первому требованию. Она отвечала утвердительно, только предупреждала, что обязательно спросит, на что они понадобились.

Все же один из новичков не сдал ей денег. Это был Алеха Половодов.

Когда Ольга Яковлевна вошла в предбанник, чтобы распорядиться относительно грязной одежды воспитанников, она заметила паренька, одиноко сидевшего на лавке среди разбросанных курточек и штанов. При ее приближении он вскочил и в нерешительности снова уселся.

Она поняла: он не знал, куда спрятать свои деньги.

Никому, кроме себя, не доверяя, не мог же он взять деньги с собой под душ! Ольга Яковлевна подошла и ласково спросила:

— Ты уже успел вымыться?

Алеха мрачно покачал головой: нет еще! Он был очень растерян. Но Ольга Яковлевна умело пришла ему на помощь:

— Ах, вон что! Ты забыл сдать мне деньги? И я тоже как-то пропустила тебя в списке. Вот беда! — сказала она улыбаясь.

— Я хотел… вы уже ушли… я опоздал, — сказал путанно и неубедительно Алеха.

— Ну, давай тогда сейчас, давай скорее! — сказала Ольга Яковлевна, глядя ему прямо в глаза.

Она знала, что сейчас ее будущему воспитаннику еще труднее это сделать, так как уже не было ни свидетелей, ни списка. Это заставляло полностью довериться только ей одной. Она снова улыбнулась, подбадривая его в этом прямом поступке.

Алеха, чувствуя ласку ее взгляда, протянул руку. Он еще несколько секунд, словно колеблясь, не разжимал кулака, а затем отдал деньги, повернулся и побежал в мыльную. Его встретили плеск воды, взрыв криков и хохот…

Уже в чистой постели, привольно вытянувшись, он старался представить себе мать и думал, что она ни за что бы не одобрила его поступка — она никому не доверяла.

Тут же со страхом он почувствовал, что в настоящий момент совсем не ощущает вины перед ней, хотя и нарушил ее заветы. И в первый раз за долгое время он захотел поговорить с кем-нибудь, поделиться…

Кругом, наперебой, взахлёб, обсуждали новизну обстановки. Только Чугунок лежал молча. Подняв голову от подушки, он подсунул под щеку ладонь и, опираясь на локоть, смотрел на соседнюю койку, где белело лицо Егора.

— Слушай, — сказал Чугунок через некоторое Бремя, — почему у тебя бабья фамилия, а? У мужика — и такая фамилия! Аннушкин. Не фасон тебе совсем!

Егор ответил не сразу, но не потому, что спал, а в силу сердитого раздумья, в которое его ввел праздный вопрос.

После недолгого, но сосредоточенного посапывания он объяснил:

— У моего батьки была бабка. Ее звали Анна. А фамилия ее была другая, чем у нас сейчас. Отец моего батьки был тогда маленький. Было раз, поехала отцова бабка с дедом в соседнее село гулять. Возвращались ночью. На них и напали волки. Голодный был зверям год. Ну что делать? Всем погибать приходится… Выбросилась тогда бабка Анна из саней. Ее одну и разорвали. А лошади понесли, спасли мужика с дитем. С тех пор и стали все мы Аннушкины. Так народ стал звать. А были раньше Половодовы. У нас Половодовых полдеревни. Само село Половодово.

Слушал ли кто-либо еще, кроме Чугунка, негромкий рассказ Аннушкина — неизвестно. Воцарилось было некоторое молчание, но затем кто-то спросил:

— И что это такое — сталевар? Как это ее можно, сталь, варить? Вот возьми ту же косу. Ну-ка, поди сунь ее в котел. Что получится?

— Дура! — весело сказал другой голос. — Коса-то железная. А сталь — другое дело. Вот нас и научат, как с ней обращаться.

— Сталь, ребята, варят так, — включился в спор третий голос, и по последовавшему общему хихиканью можно было догадаться, что это вмешался Илья со своим запасом шуток. — Берется, скажем, бачок такой, вроде самовара. Так, значит, запоминай! Берется еще уголь, допустим, обыкновенный, из печи. А после всего достают опилок металлических, всякую рвань. Кладут в воду, в самовар этот. Ну и такого, скажем, как Алеха наш, сажают — давай раздувай сапогом жарче!..

Пока в общежитии со смехом и во всех подробностях с особой, не искушенной еще науками фантазией обсуждалась эта проблема^ в кабинете директора собрались мастера, воспитатели.

Были здесь и Ольга Яковлевна, и Макар Иванович, и молодой человек с быстрыми черными глазами и начищенными пуговицами на тужурке, выручивший директора в день визита американца. Это был комсорг школы Игорь Бескаравайный.

— Товарищи, — веско сказал директор, — ребята сейчас отдыхают. Завтра для них начнется новая жизнь. Трудная или легкая — это каждый из них сам определит. Наша с вами задача — сделать из них квалифицированных рабочих. Набор учеников закончен. Завтра семьсот новичков посмотрят на нас во все глаза. Мы обязаны сделать из них кузнецов, прессовщиков, вальцовщиков, клепальщиков, электросварщиков, токарей, слесарей и главным образом сталеваров. Так требуют Красное Сормово, заводы Горьковской области, вся страна наша!..

Директор окинул рассеянным взглядом письменный стол, фарфоровую карандашницу с американскими сигарами, уже давно привлекавшими внимание Макара Ивановича, и улыбнулся чему-то.

— Конечно, — сказал он, — настоящими рабочими, мастерами своей профессии наших ребят сделает сама жизнь. Отшлифует. Но наше с вами святое дело — в душах их… — Он остановился, подыскивая крепкую, убедительную фразу.

— Пламя раздуть, товарищ директор! — со страстностью подсказал комсорг. Невпример своему прошлому спокойному и даже холодному состоянию в присутствии заграничного гостя, сейчас он весь был как наэлектризованный.

— Ну уж, пламя! — Директор усмехнулся. — Будем довольны, если огонек удастся зажечь. Трудовой огонек!

— Запалим, запалим, материален ничего — горючий, — без колебания сказал Макар Иванович и добавил осторожнее: — А что это, Трофим Степанович, словно до моей командировки не было у тебя этих цыгареток? Какие стал покуривать — министерские. Угостил бы! Сладкие, небось?

— Горькие, — смеясь, ответил директор. Он знал слабость старого мастера еще со времени совместной работы в цехе. — Некоторые господа очень желали бы, чтобы они горькими для нас стали… Лучше учи людей, Макар Иванович! Не забывай: на нас весь мир смотрит. Затаив дыхание, следит. Выучим — досыта накуришься.

III

На следующее утро после второго гудка Макар Иванович повел своих питомцев на завод.

Мастер вел учеников по Сормову теми же улицами, какими и сам ходил в начале трудовой жизни. Были и короче пути на завод, но Макар Иванович, изменяя своим принципам торопливой жизни, шел сегодня именно там, где вела его сама душа.

Ученики шли парами, с непривычки путая иногда порядок, наступали друг другу на пятки и казались неуклюжими, как медвежата. Они присматривались к городу.

На углу одной из улиц Макар Иванович остановил ребят. Он указал на кирпичное здание старой, потемневшей кладки и рассказал, что в революцию 1905 года тут был арсенал и штаб вооруженных дружин. Вокруг рабочие построили баррикады и защищались от жандармов.

Макар Иванович любил рассказывать о прошлом, хотя в те времена ему самому едва исполнилось пятнадцать лет и взрослые гоняли его из всех опасных мест. Рассказывая, он с опаской поглядывал на комсорга — не посмеивается ли тот. Дело в том, что комсорг слышал эти повествования уже не один раз. Старый мастер боялся, что Игорь Бескаравайный не утерпит как-нибудь и расхохочется. Слишком красочными иногда бывали подробности историй Макара Ивановича. Он знал, что Игорь Бескаравайный, несмотря на свой еще очень короткий «век», успел прочитать уйму книг и, конечно, знает подлинную историю восстания сормовских рабочих. Однако комсорг сохранял спокойный вид и внимательно слушал, словно все это было для него в новинку.

Сегодня Макар Иванович почему-то расценил его молчание как особый сорт насмешки и, резко оборвав рассказ, повел отряд дальше.

«Чего это нервничает старик? — подумал Игорь Бескаравайный. — Уж не иссякает ли его кипучая энергия? Да и шутка ли сказать — под шестьдесят уже! Вот каких людей выковывала старая гвардия!»

Он, конечно, был далек от мысли подтрунивать над мастером. Наоборот, ему действительно доставляло удовольствие выслушивать, правда, нехитрые рассказы, но полные теплого юмора и волнующих деталей, которые дает только пережитое.

Игорь Бескаравайный умел ценить это, хотя и считал себя человеком сухим, неудачливым и даже более — человеком трагической судьбы. Беда его, как Игорь думал, заключалась в том, что он разрешал себе роскошь одновременного увлечения, или, как он шутил, погони за двумя зайцами. Он мечтал выучиться и сделаться историком, а то и философом. В то же время отлично проявлял себя на комсомольской работе, и райком не собирался отпускать такого работника. «Вот если бы я работал спустя рукава, — думал сердито Игорь Бескаравайный, — то меня, ясно, немедленно бы направили подучиться, а тут — на тебе!»

В войну он все же ухитрился выучить английский язык, пользуясь консультациями в Горьком. Это произвело впечатление, хотя и не совсем такое, какого ожидал Игорь Бескаравайный. Учиться так и не послали. Но сам секретарь райкома поставил его в пример всем своим работникам, которых журил за неумение совмещать работу с учебой. Игоря Бескаравайного перевели после этого в лучшую фабрично-заводскую школу области.

В цеховой конторе, куда Макар Иванович привел учеников, были раскрыты дверцы табельных досок, обтянутые проволочной сеткой. Круглые медяшки табелей, тепло поблескивая, висели в своих гнездах.

Пока мастер с табельщицей проверяли списки новичков, ребята тихо переговаривались о назначении желтых веселых кружочков. Но вот Макар Иванович торжественно взял в руки лист и пошел к подросткам, чтобы объявить им их табельные номера.

Он, казалось, священнодействовал.

Однако глазам старого производственника, потомственного рабочего, с детства усвоившего благоговейное отношение ко всем атрибутам трудовой дисциплины, открылась непристойная картина.

Один из углов табельной доски пустовал.

Макар Иванович обернулся. На него смотрели добродушнейшие физиономии довольных ребят. Им неожиданно выпало развлечение. На груди у напыщенного и гордого своей выходкой Чугунка целой шеренгой сверкали табельные номера, призванные изображать боевые медали. Последнюю из них помогал пристраивать радостный Илья.

У Макара Ивановича даже не нашлось слов для выражения охватившего его гнева.

Он побагровел и готов был дернуть виновника безобразия за ухо или надавать хороших затрещин по стриженому затылку. Но комсорг подошел и тихо сказал:

— Макар Иванович, разрешите мне? — Глаза его стали лукавыми.

Макар Иванович только рукой махнул: делай, мол, по-своему, раз уж не разрешается по старинному способу. А Чугунок, почувствовав неловкость, выкрикнул с наигранным удивлением:

— Вон Аннушкин себе какую привесил! Чем же я его хуже? Отличия!

— Это ты правильно придумал, — сказал ему комсорг. — Но существует и такой порядок: если отличия не заслужены, их отнимают.

Взяв Чугунка за плечи, он поставил его рядом с табельными досками и кивнул Макару Ивановичу. Тот, откашлявшись, начал выкликать по списку фамилии учеников и номера их табелей.

Один за другим подходили подростки и снимали табельные номера: одни — с доски, другие — прямо с удалой груди Чугунка. Вешая их на соседнюю доску, они посматривали на Чугунка: кто с насмешкой, кто с недоумением, презрительно или с озорством, но без сочувствия — со — всей жестокостью юности.

Наконец видавшего виды Чугунка пробрал холодок от этих небрежных прикосновений к его груди. Когда проходил Егор, Чугунок шепнул: «Убегу!»

— Можешь, теперь не жалко, — сквозь зубы процедил Егор, не поглядев даже.

«Шалишь, брат, — подумал Чугунок, — пожалеешь! От стыда-то я, не думай, не сбегу. А вот заслужу почет и уйду! Пусть посмотрят, что все умею делать не хуже других, а не желаю, и все! Вот!»

Необычайная процедура наказания Чугунка словно подхлестнула некоторых разболтанных ребят, изгнала остатки шутовства и заставила посерьезнее задуматься о будущем.

Комсорг, не давая заглохнуть нужному настроению, сказал подросткам спокойно, будто и не сердился совсем:

— Вы не думайте, что это просто железные бирки для игры придуманы. Каждое утро все люди, какие только есть в нашей стране, придя на работу, снимают такие же номерки и вешают на место. Вдумайтесь только! Это означает, что они готовы выполнять свое дело добросовестно, не щадя сил. Спросите Макара Ивановича: он работал на заводе не один десяток лет, а, поди, ни разу не забывал о номерке. Перевешивал.

— Каждый день? — воскликнул Илья с изумлением и наивностью.

— А что же! Неужели вроде вас стал бы фокусы-покусы разные показывать, — ворчливо, но уже не сердясь, вмешался Макар Иванович.

В руках он держал пачку новых брезентовых рукавичек и связку очков с синими стеклами. Он роздал их будущим сталеварам и показал, как следует прикреплять проволокой синие стекла к козырьку, чтобы смотреть на яркий свет, не помогая себе руками.

Многопролетный новомартеновский цех встретил ребят гудением печей и громыханием тяжелых мостовых подъемных кранов.

На канавах[1] у розовых остывающих болванок— готовых слитков — ходили казавшиеся здесь маленькими люди. Пронзительные свистки откуда-то сверху, снизу, с боков, звон железных листов увеличивали растерянность новичков.

Главная угроза, как им всем сразу подумалось, сосредотачивалась в огне. Он стал здесь полноправным повелителем, — таково было их первоначальное убеждение. Огонь, тот самый, которым они играли дома, делавший их жизнь на редкость удобной, здесь вызывал беспокойство и даже страх.

Они видели, что присутствующие в цехе люди только и занимаются тем, что всячески ублаготворяют эту огненную жадную силу. А она бушевала во всех трех мартенах, и ровный гул ярости наполнял дрожанием все огромное помещение.

Ребята невольно жались друг к другу. Так вот каков он, горячий цех!

К группе ребят возле Макара Ивановича подошел человек в опрятной спецовке.

Это был начальник смены Сергеев, бывший ученик старого мастера. Лицо его еще не утратило выражения непосредственности и юношеской неуравновешенности в чувствах, хотя он хмурил брови, стараясь придать твердость светлым веселым глазам.

Многие ученики встряхнулись и незаметно для себя подтянулись. Еще не зная, кто это такой, но угадывая в нем человека, имеющего непосредственное отношение к огневому хозяйству, они находили, что он, пожалуй, не очень уж отличается от них по внешнему виду. А у некоторых, быть может, даже и плечи пошире и грудь покруче…

— Новичков привели, Макар Иванович? — спросил Сергеев, бегло скользнув взглядом по напряженным ребяческим лицам.

— Так точно, Виктор Федорович! Нынешний набор, — сказал Макар Иванович, с удовольствием окидывая посветлевшим взором фигуру молодого начальника.

— Ну что же! К огоньку поближе, к огоньку! Пусть не стесняются, — сказал Сергеев и, засмеявшись многозначительно, пошел дальше, в контору.

«Ишь, задается, всего-то годов на пять старше», подумал Алеха, проводив начальника смены критическим взглядом. Эта мысль родила в нем состояние некоторого скрытого упорства, и он смело двинулся к мартену.

Но все же прежде его успел шагнуть туда Егор. Он подступил к печи гордо и в то же время осторожно, чтобы не помешать подручным сталевара, которые забрасывали в печь известь.

Егор подошел к огнедышащему окну и уставился сквозь синие очки на кипящую белую жидкость.

Ему и в голову не приходило, что это и есть сталь. Он был полон одного только удовольствия от сознания, что уже ничего не боится. Подбородок, нос и щеки его пекло невероятно, но он даже не закрылся рукавичками, только оглянулся на остальных.

Все стояли позади, ближе всех к нему — Алеха, прикрывший брезентовой рукавицей лицо.

Егору польстило, что только он, один единственный, стоит так близко к огню. Но в это время его за локоть взял Макар Иванович и отвел в сторону.

— Не годится так, брат, — сказал он. — Горячей огня все равно не сумеешь быть. Ишь, дымиться начал. Без нужды, брат.

Но Егор остался вполне доволен собой. Он, забыв о проступке Чугунка, подошел к нему и сказал доверительно:

— Вот, друг, это стоящее дело! Это работа! Как против немца все равно. И нос в огне и на сердце дрожко.

— Ты соврешь — недорого возьмешь, — равнодушным голосом остудил его Чугунок, хотя у самого под синими очками поблескивали и разгорались глаза.

— Это тебе не по крышам скакать, — съязвил в ответ Егор.

На крайнем мартене происходила закладка шихты[2]. Объемистая, но подвижная завалочная машина, предупредительно позванивая, брала с длинных деревянных столов — стеллажей — своим вытянутым хоботом вместительные стальные корыта — мульды[3], полные металлического лома, и, повернувшись вокруг оси, умно, как человек с лопатой, совала в печь, опрокидывала и затем вытягивала обратно эти накалившиеся у краев порожние мульды.

— Важная штука! Гляди, всю работу за тебя справит. Свистни только! — крикнул и засмеялся Илья.

Но никто не поддержал его. Слишком много думал сейчас каждый о необычайности и трудности будущей жизни.

Макар Иванович махнул рукой, приглашая куда-то. Ребята потянулись за ним табунком, неловко передвигаясь по железным плитам рабочей площадки у мартенов.

У третьей печи что-то случилось. Там почему-то оказался Сергеев.

Ребята переглянулись: «Что он, вездесущий, что ли? Ведь только что уходил в контору».

Сергеев держал в руках синее стекло, удобно оправленное аккуратным фанерным щитком, смотрел в окно печи и ругался.

Правда, он не кричал, но недовольство изменило его лицо, сделало властным и немолодым, так что сразу ребята почувствовали разницу между собой и Сергеевым. Он говорил сталевару:

— Отходить — отходи, сделай милость! Но за печь ты в ответе у меня! Смотри, металл у тебя шубой накрылся!

«Какая человеку власть дана! — подумал Алеха. — Значит, знает что-то особое, если так самостоятельно себя держит».

За действиями начальника смены следили все ребята и думали о нем, но только каждый по-своему. Аннушкин, например, голову ломал: что такое значит «шубой накрылся»? В насмешку или серьезно, к делу сказано? И о каком металле речь идет?

Сам Егор только что смотрел в стекла и видел, что в печи одна лишь вода вроде как мыльная кипит, сверкает, пузырится. А металла нет. Словно Илья больше всех прав был, когда о самоваре байку рассказывал.

Егор еще раз сунулся к мартену, потом нагнулся и поднял осколок близ кучи битого шамотного[4] кирпича. По знаку Сергеева подручные сталевара забрасывали куски кирпича лопатами в печь. Они разжижали им слишком густой шлак, не дававший углероду выгорать из металла! и затягивавший ход плавки.

— Вроде как булыжник, а тоже в дело идет, — сказал Егор, подкидывая ладонью кусок шамота. — Поди-ка попробуй узнать, что за вещь.

— Узнаешь, узнаешь скоро! — усмехнулся Чугунок. — С месяц попотеешь здесь — как мясо с костей начнет сползать, сразу все ясно станет.

Но желчная реплика не имела успеха. Егор, ни слова больше не говоря, поиграл, поиграл камешком, да и сунул его незаметно в карман.

Тем временем крановая машина, позванивая, опять приблизилась, опираясь могучими плечами на продольные, через весь цех подвешенные рельсы. Крановщик, поглядывая из будки, ловко подставил большие железные коробки — шлаковницы — под окна печи. Подручные, подняв крышки мартена, железными листами соединили пороги окон с краями коробок и принялись «откачивать» нечистый плавильный шлак из печи.

Море огня хлынуло из мартена. Шлак, пенясь, заполнял коробки, обдавая жаром и ослепительным светом. Новички невольно отступили.

— Ничего, ничего, — ласково сказал Макар Иванович, — пообвыкнитесь. По первому-то разу и мне небо с овчинку показалось.

— А кому показалось, пусть перекрестится, — несолидно вмешался Илья.

Все ожидали очередного баловства, но он, поплевав на новенькие рукавички, широким шагом подошел к работающим и схватился за конец гребка.

Приноровившись к ритму людей, убирающих с поверхности расплавленного металла шлак, Илья старательно пружинил мышцы рук, уверенно расставлял ноги, ища опоры в момент движения к огню.

Он работал.

Удивительное дело: именно ему, самому шалопаистому малому, первому пришло в голову, что для этого, собственно, их и привели в цех. Ребята почувствовали неловкость от своего безучастного топтания у печей и поняли всю значительность поступка товарища.

Когда Сергеев, посматривая сквозь стекло в печь, поднял руку и крикнул: «Хорош, голубой!», всем им почудилось, что одобрительный возглас главным образом относился к Илье.

А тот уже схватил лопату и, подражая подручным, брал вместе с ними из большой кучи обожженную известь и швырял ее в печь. Он смотрел в сторону приятелей торжествующим взглядом, словно говорил, что отлично знает все секреты сталеварения и во всяком случае ясно представляет себе цель теперешней деятельности.

На подростков вроде Егора, знающих цену скупой похвалы зрелых и облеченных властью людей, особенно большое впечатление произвело веселое восклицание Макара Ивановича:

— Ну, Илюха! Гляди, металл полировать ловчится, поросенок!

Тут уж у самих недоброжелателей Илюхи потянулись руки к инструменту.

Так бойко начались с того дня занятия. Видно, пришлась ребятам по душе профессия сталеваров-плавильщиков.

IV

Как-то в конце смены Игорь Бескаравайный пришел в цех.

В райкоме недаром хвалили его за умелую подготовку к приему новых членов ВЛКСМ. Игорь Бескаравайный и на этот раз с первых же дней учебы составил себе подробный план деятельности.

Алеха был из числа примеченных комсоргом ребят.

— Ну, рабочий класс, — сказал Игорь Бескаравайный с легкой завистью, так как себя считал аппаратным работником, — обдумал то, о чем на прошлой неделе говорили?

— Обдумал, только вы меня сразу же исключать станете, — сказал Алеха, стараясь неприметно опустить кусок хлеба в карман штанов. Смена кончилась, и он закусывал, прежде чем направиться домой.

— Исключать? Да тебя и принять-то не успели… Готовиться еще только надо! — засмеялся Игорь Бескаравайный и, развеселившись от такого забавного оборота дела, допустил словцо из числа тех, которые старался не употреблять при разговоре с подростками: — Пессимист ты, как я погляжу.

— А может, когда поглядите, товарищ комсорг, то и не обрадуетесь. — И Алеха, вероятно, впервые, насколько помнил его Игорь Бескаравайный, улыбнулся. Но не радостно, а, пожалуй, угрюмо. И добавил: — Не буду учиться на мартене работать. Не хочу!

— Вот так фунт! Жары, значит, испугался? — сказал Игорь Бескаравайный, укоризненно качая головой. Ему уже не раз приходилось слышать, как ребята, пугаясь работы в горячих цехах, просили перевода на другие специальности. Он пожурил Алеху: — А ведь богатырь с виду! Разве тебе сталеваром быть неинтересно?

— Интерес в игре бывает, а тут, товарищ комсорг, дело, мне им всю жизнь нужно будет заниматься, для этого и учиться взяли, — сказал Алеха залпом, без выдоха, от чего последние его слова были еле слышны.

«Серьезный малый. Настоящий рабочий получится. С характером человек, не обманулся я. Но куда же он все-таки клонит?» подумал Игорь Бескаравайный.

— Но признайся же по-честному: тяжелой работы испугался? — допытывался он.

— Тяжести мы не боимся, — сказал Алеха, забрав на этот раз побольше воздуха. — Посмотрел я — не подходит мне эта работа. Я хочу выучиться на самостоятельного человека. Лодыря гонять не люблю, работать стану так — только давай! А у печи работать — там бригада. Семь человек. Пять работают, двое в носу ковыряют. Я за них плакать не хочу.

— Вот ты какой! — сказал с искренним удивлением Игорь Бескаравайный, машинально классифицируя в уме требование ученика: «Сугубо индивидуалистическая тенденция. Откуда? Ведь ему и лет-то всего…» — Сколько тебе лет, Половодов?

— Семнадцатый. А что? — сказал Алеха, и красивое лицо его вдруг потеряло напряженно-злое выражение и — сделалось грустным. — Что, разве годами не подхожу? Говорили ведь, что в самый раз. Мне учиться вот как надо! Только на станок меня поставьте. Токарем хочу быть. Там я один… сам себе голова. Мне ведь это на жизнь, а не для баловства. У меня мать-старуха в деревне…

— Ну смотри, твое дело. Иди к директору, только он решает такие вопросы, — сказал Игорь Бескаравайный, понимая, что сейчас спор с учеником ничего не даст.

К такому разговору нужно было подготовиться, как к бою, а Игорь Бескаравайный чувствовал себя сейчас безоружным. С внутренним сарказмом представил он себе, как второй секретарь райкома комсомола, ведающий вопросами агитации и пропаганды, сказал бы ему в данном случае: «Ах, Игорь, Игорь, вот и определил человека в самый корень! Серьезный, серьезный! Не наша эта серьезность, не наша, так ведь?»

Полный самых противоречивых мыслей, Игорь Бескаравайный решил сам отправиться к директору.

«Ну и малый! — распалял себя Игорь Бескаравайный. — В шестнадцать лет уже желает обособиться. Что, если каждый пожелает в одиночку действовать?»

Ему захотелось посоветоваться с Макаром Ивановичем. Все же на старом мастере прежде всего лежала ответственность за сохранение кадров сталеваров.

Тот выслушал комсорга охотно. Втайне подозревая в Игоре насмешника, он питал к комсоргу нежные чувства. Его взволнованный отчет о разговоре с Алехой воспринял спокойно, без обычных в критические моменты крепких выражений, вроде: «Ах ты, мать честная!» или: «Ну что же ты, голова садовая!» А в одном месте рассказа даже губами причмокнул, видимо от удовольствия.

— Молодец Алеха! — неожиданно сказал он в заключение.

— Как так? — всполошился Игорь Бескаравайный.

— А так, на работу больно лют, — пояснил Макар Иванович. — Без году неделя в цехе, а уже присмотрелся, определил, кто работает, а кто лодырь. Нечего греха таить, попадается еще у нас такой народ в бригадах… А он сразу все углядел. Что тебе министр прямо, — добродушно рассмеялся мастер.

Когда же Игорь Бескаравайный привел свои опасения о неминуемых последствиях нездорового настроения Алехи и о возможном влиянии его на остальных ребят, Макар Иванович задумался.

— Что же, ты и ему это все резюмировал? Говорил? — спросил он. Частенько присутствуя у директора на совещаниях, он воспользовался словом из председательского лексикона.

— Нет, Макар Иванович, я же вам сказал, что просто я потерялся. Ни одного слова. Он так остро вопрос поставил, что сами понимаете… — сказал с волнением Игорь Бескаравайный.

— Потерялся? Ну что ж, не твоя беда. Люди добрые всегда отыщут, если потерялся… — Мастер улыбнулся и переспросил еще раз — Так что, значит, ничего ему не внушал? Не увлекался, не стращал?

— Ну что вы, Макар Иванович, он еще и в Организации не оформлен. А потом тут чисто принципиальный вопрос, тут дисциплинарными мерами не управишься.

— Значит, не старался уговорить? — без сожаления пытал Макар Иванович.

— Нет, Макар Иванович. Приходится признать: не старался! — решительно сказал Игорь Бескаравайный, всегда находивший силы для честного отношения к своим ошибкам.

— Ну и молодец! — сказал Макар Иванович.

— Как? — удивленно спросил Игорь Бескаравайный. — Я тоже?

— Тоже. Оба молодцы! — значительно сказал Макар Иванович. — Правильно говорят, что комсомол — застрельщик. А ты застрельщик просто первый сорт. И как ты только успеваешь во все концы соваться?..

— Макар Иванович, вы, наверно, не поняли, я что-нибудь не так сказал, — смущенно перебил его Игорь Бескаравайный, будучи не в силах слушать эти незаслуженные, как он считал, похвалы. — Я оговорился, вероятно…

— Наоборот, красно разговорился! — отрезал Макар Иванович. — А вот я, коммунист давнишний, опытный уже человек, а прошел мимо этого Алехи, даже не унюхав его нутра. Который день с ними вожусь — и ничего! А комсомол тут как тут! Вперед меня пролез, старатель.

— Так ведь мы, Макар Иванович, верные помощники партии! — Комсорг встрепенулся радостно и с еще большим жаром добавил: — Яс ним еще потолкую! Моя обязанность…

— Ни-ни-ни! — Макар Иванович замотал головой. — Все дело испортишь. У тебя оружие легкое. Ты уж теперь парня мне целиком оставь.

— Смотрите, Макар Иванович, тут, пожалуй, и теоретически кое-что следует подвести, не упустить случая… Человек показал, что очень близок к чуждой нашим взглядам… как это говорится… платформе, — задумчиво сказал Игорь Бескаравайный.

— А пусть себе! Мы эту платформу паровичком подцепим и на свой главный путь перекатим, — засмеялся Макар Иванович.

— Мне легче сто английских слов выучить, чем иной раз вас понять, Макар Иванович. То застрельщик, то в отставку! Ладно, я сейчас пришлю вам Половодова, — сказал Игорь Бескаравайный, обладавший замечательной чертой никогда не откладывать важных дел.

— Ни-ни! — опять встрепенулся мастер. — Ты же сам сказал, что разговор положен теоретический. Пусть в гости ко мне придет. Я по всем пунктам подготовлюсь…

V

Вечером ближайшего воскресенья Алеха разыскивал на улицах Сормова деревянный домик Макара Ивановича. Дорогой недоумевал, зачем понадобился он начальству в выходной день.

А на квартире Макара Ивановича тем временем шло приготовление: ставили самовар, накрывали на стол. Сам хозяин укорял жену за скупость. Он вырастил с ней шестерых детей, но до сих пор все еще не йог понять изменчивого характера «старухи». Сейчас она его отчитывала за широкий образ жизни:

— Где это видано, чтобы мальчишек угощать? Учеников! Тебя, вспомни, много угощали, когда учеником был? Зуботычину, другую, и дело с концом! Мастера сам уважить старался. А тут все наоборот. Порча людей одна только. Какой же из него работник будет?

— Ну ладно, ладно, мать. Мы тебя не намного накажем. Стаканчик-другой чайку и по ломтю хлеба. Чисто дипломатическая обстановка, — урезонивал супругу Макар Иванович.

Тут как раз и раздался стук в дверь.

— Входи, входи! — весело сказал Макар Иванович. — По батюшке-то как тебя?

— Да просто Алехой все зовут, товарищ мастер, — осторожно сказал Половодов.

— Так вот что, — сказал Макар Иванович: — договоримся сразу. У меня с учениками такое правило: если вижу — толковый человек, он мне всегда гость приятный. Не ты первый, не ты и последний. Нам, сталеварам, особняком жить нельзя. Друг друга хорошо знать нужно. Как, значит, отца звали?

— Захаром, — сказал Алеха и покраснел, от чего черные ровные брови его выделились на лице еще красивее.

Старый мастер был симпатичен Алехе. Только боялся он его глаз: больно глубоко берут, как гвозди в душу вбивает.

— Вот дело! Алексей Захарыч, значит. А то — Алеха! Что такое? Человек мастеровой цену себе знать должен. Алексей Захарыч — это уже другой разговор совсем, — сказал Макар Иванович и сейчас же огорченно вздохнул, потому что вошла его жена.

Она тотчас же придралась к ним:

— Все одни разговоры! На заводе не наговоритесь! Человека к столу бы поскорее пригласил. Парню первое дело — еда. А то какой из него работник будет? У меня там борщ от обеда остался, сейчас подогрею. Сам-то не догадался сказать.

Одним словом, Алеху обласкали. После еды Макар Иванович показывал ему семейный альбом: четыре сына были сфотографированы в военной форме, старшая дочь — с ребенком. Все они жили отдельно от отца.

— Одна вот только с нами и осталась попрыгунья. Школьница еще. А остальные все, хвастаться не буду, в люди вышли, образование дал. Всем! Двум — высшее: инженеры они у меня! — широко, с довольством, улыбнулся Макар Иванович. — Парочку бы тоже еще туда вытянул, да война помешала. Впрочем, не беда: чины у сыновей не маленькие, потому как тоже не неучи какие-нибудь. Но не секрет: деньжищ ухлопал на эти дела уйму! Прямо тебе скажу — вагон!

— Одному работнику трудно, — выдохнул Алеха, впервые решившись поддержать разговор с хозяином.

Он чувствовал себя неловко, словно был подавлен гостеприимством мастера. Сильно мешала ему мысль, что он мальчишка, неуч в сравнении с человеком, угощающим его. Но когда речь зашла о семье, деньгах, жизни, обыкновенных бедах и удачах быта, Алеха точно ожил и вырос. У себя в семье он уже давно, сделался хозяином, и об этом говорить было легко. Алеха даже губами чмокнул, словно от жажды. Он был бы непрочь потолковать теперь и о своих делах. Это не ускользнуло от внимательных глаз мастера..

— Как так одному работнику? — возразил он. — А печь на что? Она-то, голубушка, меня самого выкормила, одела, детей помогла вырастить. Дом вот поставить, мебелишку завести — все она! — Мастер живо пересел к пианино и потренькал по клавишам темными от металла пальцами. — Ишь как! Начинал-то на голом месте один, стало быть, работник. А с печью-то оно вроде как и вдвоем вышло. Не пропал! Печь-то ведь не мертвая, при ней люди живые — бригада!

— А много на ней выработать можно? — спросил тихо Алеха. — Ну за год, если считать, много денег дадут?

— Сталевары спокон веку тузами ходили. А какой человек посамостоятельнее, — сказал Макар Иванович, пристально глядя на Алеху, — так тому в этой профессии цены не будет. Их и есть-то на свете всего три главные специальности: углекопы, нефтедобытчики и сталевары. Они всякому делу нужны. Остальные — так, около них ходят.

— Верно, Макар Иванович? — Алеха даже вскочил.

— Дело говорю. Только сто потов с тебя прежде сойти должно. Без учебы нельзя! Сталь варить — это не пироги печь! Которые послабее, так они с мартена тягу иной раз дают, — многозначительно сказал Макар Иванович. — Жарковато, говорят.

— Ну и что же, что жара! Я тяжести не испугаюсь, не в том дело, — испуганно сказал Алеха, подозревая, что хозяин намекает на него.

— Не о тебе речь, — сказал Макар Иванович. — То народ — дрянной и попадается редко к нам. А ты ведь, смотри, какой богатырь!

— Макар Иванович, я б гору свернул, только б мне до самой сути добраться! — сказал Алеха, забывшись и в возбуждении размахнувшись рукой, словно перед дракой.

Но последующее событие сразу остепенило его.

За спинами двух собеседников раздался насмешливый голосок:

— Что вы его уговариваете, папаня! Не хочет работать — и не надо. Вот еще, подумаешь, беда!

— Вот она, видал! Это и есть школьница, попрыгунья, — с деланным огорчением сказал Макар Иванович.

Шестнадцатилетняя Наталья, дочка его, считалась в; семье избалованным существом. За живой и своенравный характер мать звала ее не Натальей, а Николаем. «Николай-то мой с отцом нынче в гости пошел, — говорила она соседкам с серьезным видом. — Избалована девчонка стариком донельзя! В мужики он ее прочит. Где это видано, чтобы девка до стольких лет училась! Сам-то ко мне в ее-то годы сватов уже засылал. И ей пора подумать. Иголку в руки взять, тряпочку — пыль собрать, домашним наукам поучиться».

Но втайне старая и сама была довольна, что Наталья учится в 9-м классе и собирается поступить в вуз.

Она искренне любовалась младшей дочкой. Та была словно вся соткана из солнечных лучиков. В том, может быть, были виноваты пышные русые волосы и не совсем по правилам расцвеченные природой глаза — зеленоватые с карими, словно случайными золотыми искрами.

Сейчас же, не давая опомниться ни Алехе, ни отцу, Наталья снова вмешалась в разговор.

— Всему Сормову известно, — презрительно сказала она, даже не глядя в сторону гостят — как только новый набор в ФЗО, так батя главным уговаривателем делается. Все упрашивает в сталевары пойти. Вот уж!

— Натальюшка, директор ты мой, — сказал примирительно Макар Иванович, поглядывая то на дочку, то на гостя и прикидывая, как бы обернуть разговор в свою выгоду, — да рассуди ты сама: профессия-то какая? Трудная, особая, не каждому в охотку. Горячий цех — это не игрушка. Приходится и побеседовать с товарищами, и поговорить по душам, то да се. Не шутка ведь!

— А кто говорит, что шутка? — еще пуще загорелась Наталья. — У нас одна девочка, Зуся Смелякова, недаром сказала: «А что, девочки, давайте окончим десятилетку и сразу все в сталевары попросимся! Комсомольской девчачьей бригадой. Мы им покажем!»

— Девчонкам оно не под силу, — возразил вдруг Алеха.

— Вы силой, а мы головой, и все равно одолеем! — отрезала Наталья, попрежнему не оборачиваясь к гостю.

— Да что ты, дочка, развоевалась? — сказал Макар Иванович улыбаясь. — Алексей Захарыч как раз, наоборот, беспокоится, чтобы его из сталеваров куда-нибудь не перевели. А и грешно тебе на кавалера такого видного нападать!.. Алексей Захарыч, вы уж извините мою школьницу, попрыгунью…

— Это он-то Алексей Захарович? — сразу же обернулась Наталья и засмеялась. — Хорош кавалер! Девушка вошла, а он даже с места не тронулся. А еще сталевар!

— Вот это верно, это уж наша прямая оплошность! — всполошился Макар Иванович. — Но лучше поздно, чем никогда. Ну-ка, перезнакомьтесь!

Алеха встал и нерешительно протянул руку улыбающейся Наталье. Он, конечно, не преминул представиться как «просто Алеха». Затем все сели к столу и заговорили о цветах, садах и огородах, и Алеха мог выгодно показать себя. Особенно (много пришлось ему заниматься огородами при немцах, когда жили только с приусадебного клочка земли.

Часы на стене звонкими ударами показали, что Алеха засиделся. Он спохватился: ужин в школе уже окончен, и воспитательница вот-вот пройдет по спальням проверить, как готовятся ко сну воспитанники.

Школа была на окраине. Наталья вызвалась показать новичку более короткую дорогу по незнакомым улицам. Мать только головой покачала:

— Где это видано, чтобы девка парня домой провожала? Ведь не девка, а Николай, чистый Николай!

Был один из последних приветливых, хотя и темных вечеров, которыми так редко одаривала людей эта осень. Сормово не настолько большой город, чтобы стенами своих домов, каменной их кладкой, отгородиться от природы. Как в большую деревню, проникало в него дыхание окружающих волжских просторов. Тепло домов, обжитых стен цепко боролось с холодком, бегущим от большой русской реки низами переулков.

— Хочешь, небось, мальчишкой сделаться? — спросил Алеха, но без особого интереса, только чтобы не молчать.

— А кто сказал, что я мальчишкой хочу быть? — насторожилась Наталья.

— Мать. Не про меня ведь она сказала.

— А вы слушайте ее да все наоборот понимайте. Маманя у меня странная. Кто же согласится обменивать себя на то, чем быть ему совсем не полагается? — с жаром сказала она, чуть-чуть не запутавшись в словах. — Я рада, что родилась девчонкой.

— Каждый, конечно, свое хвалит… — Алеха вздохнул.

— Совсем даже нечего хвалить, глупости какие говорите! — сердито сказала Наталья. — Каждый может гордиться тем, что он есть. Смотря какая женщина, — иная и все сто очков даст вперед мужчине.

— Не в каждом деле. Если, скажем, пироги печь, то верно, мужика зараз обкорнает. А если, скажем… — Алеха посмотрел на Наталью и, не найдя подходящего примера, решился вдруг на дерзкий шаг. — Если, скажем, у горячей печи да пудовой кочережкой там поворошить, то не боль-но-то расхрабрится. Сталь варить — не пироги печь!

— Никогда не испугалась бы! — решительно сказала Наталья и даже. остановилась в волнении. — Никогда бы! Если бы послали… Только на такую работу женщин не ставят, вот что. Но я все отлично знаю. Как сталь кипит, когда она готова бывает. Как льют ее в ковш, и она бежит, бежит, льется широкой струей, как живая, брызги летят снопом…

— Что, разве была на мартене? — озадаченно сказал Алеха.

— Нет, — засмеялась Наталья, — но это все равно. Когда папаня рассказывает, так все еще ярче, чем в жизни, представляешь. Как в сказке! Закрою глаза и вижу: белый огонь бьется, бурлит, и нет ничего твердого — все расплавленное, все огневое, даже страшно! Так, наверное, было, когда появлялся мир, когда наша земля рождалась…

Наталья широко раскрытыми глазами глядела вдаль.

— Ерундовина все это! Никто не мог видеть, как рождалась земля! — веско сказал Алеха.

— Не видели, но знают, — упрямо сказала Наталья. — Для этого и существуют науки. Ученые узнали, как это было. Именно так, как я говорю. Мы проходили об этом в школе. Я буду учиться дальше и узнаю еще больше. На свете нет ничего такого, о чем нельзя было бы узнать, если сильно пожелаешь. Ты когда-нибудь желал что-нибудь сильно? Что ты вообще за человек? — вдруг спросила она.

— Обыкновенный человек, с руками, с ногами, — сказал Алеха, улыбаясь снисходительно, словно взрослый при разговоре с любопытным ребенком. — А если желаешь знать, чего я хочу, так послушай. Я хочу такого достичь, чтобы никто не мог столкнуть меня с дороги, чтобы итти себе и итти. От каждого чтобы почет и уважение иметь…

— Так одному по дороге и шагать? Никого около, как у столбика?..

. — Ты подожди, не сбивай. Я никому об этом не говорил еще, только думал. Матери и то не рассказывал. А от тебя не таюсь. Я все думал, как так получается, что человеку не всегда цена большая? Почему так? Я по-другому хочу. Хочу своего добиться. Чтобы все знали, что я не пропаду, не сгину впустую, везде устою! Даром что работы мы никакой не боимся!

Говоря эти слова, рвущиеся от самого сердца, Алеха, однако, не сбивался от торопливости — видимо, он действительно о многом думал за эти годы. Он говорил словно не для девушки, а самому себе. Он и шел, глядя не на нее, а прямо перед собой. А Наталья смотрела на него сбоку, но уже не насмешливо, а серьезно.

Когда они вышли к дороге, ведущей в сторону ФЗО, Наталья остановилась.

Густая, нехолодная краска осеннего заката еще оживляла окрестности. Вдалеке отчетливо проступало зарево городских огней Горького. Было тихо, один только что отошедший трамвай резко шуршал дугой о провод. Над вагоном летел по прямой голубой бриллиант электрической искры.

— Ну, теперь сами найдете дорогу, — сказала Наталья, опять перейдя на «вы». Она помолчала, подумала и еще сказала с неожиданной улыбкой: — А Алехой я вас звать не стану. И Алексеем Захаровичем тоже. Вот Алешей если… это лучше.

— Как хотите, так и величайте. Откликаться все равно мне одному, — засмеялся Алеха

Они помолчали. Затем Наталья медленно сказала:

— Алеша, у вас сестра красивая?

— У меня сестры нет. А что, если б была?

— Да ничего. Я люблю, когда у девушек… такой… характер… — сказала она не к месту и слегка запнувшись.

Помолчали еще и вдруг начали торопливо прощаться, с преувеличением тряся друг другу руки. Но перед самым уходом опять возник разговор. Она сказала:

— А к отцу больше не приходите. Не люблю, когда уговаривают…

— Хорошо, если вы так хотите, — сказал Алеха, и голос его дрогнул от обиды.

— А ко мне приходите, — сейчас же добавила Наталья. — Мы с маманей вас всегда чаем напоим, она у меня не злая.

В знак благодарности Алеха взволнованно сказал, что проводит ее хоть пять шагов.

Наталье пришлось по душе его желание, но она заботливо спросила, не заругают ли его в школе. Там, верно, уже легли спать?

Нет, там еще самое веселье происходит: возня, борьба, чего только душе угодно, — так объяснил Алеха.

Наталья полюбопытствовала, не скучно ли ему с ней. (Они как раз остановились у какого-то небольшого водоема, мимо которого вначале прошли, не обратив внимания.)

Алеха не ответил прямо на ее вопрос, но от избытка радостных чувств подпрыгнул и схватился за свисающие гибкие и крепкие ветви ивы. Его спутнице это показалось пределом ловкости. Она не захотела уступить и тоже ухватилась за ветви.

Теперь они смотрели друг на друга, не говоря ни слова. В темноте не различали под собой земли, только лунный свет, отражаясь в воде, создавал иллюзию большой глубины.

А когда через минуту они, отпустив ветви, брякнулись на землю, то принялись неудержимо хохотать.

— Подивились бы наши! Будто филин слетел, — сказал Алеха.

— А маманя посмотрела бы: ни за что не простила бы! — сказала Наталья.

И вся эта забавная история сблизила их, как ни один ласковый взгляд, ни один поцелуй, ни одно жаркое слово…

VI

Шла учеба.

Ребята привыкали, присматривались и уже хорошо знали, при каких случаях и какой именно полагается на мартеновских печах инструмент для работы плавильщиков и их подручных. Уж очень было важно не путать лопаты для заброски заправочных материалов с лопатами для подмазки столбиков, ложки для заправки передней стенки и откосов печи с ложками для взятия проб стали и так далее. В этом, как оказалось, была первооснова ремесла сталеваров. Ребята только диву давались.

С непривычки и от необычности обстановки они на первых порах уставали даже за шесть часов своей ученической смены, но не унывали.

В цехе за ними зорко приглядывал Макар Иванович, а вернувшись в общежитие, они сразу же встречали Ольгу Яковлевну, которая старалась заполнить их досуг всем тем, что могло бы отвлечь от расслабляющих мыслей о доме и помочь быстро и полностью восстановить физические и нравственные силы для следующего трудового дня.

Ольга Яковлевна по-матерински заботилась и об их забавах, удивительно спокойно принимая некоторые шалости воспитанников.

Это она хлопотала перед директором и добилась, чтобы Фриц — сорока Ильи не была изгнана из стен ФЗО и даже «зачислена на довольствие». Правда, в спальни птица не была допущена и устроилась на шкафу в коридоре, близ комнаты дежурного коменданта.

Ольга Яковлевна не забывала, однако, развивать у ребят сознание важности их трудовых усилий и прививать любовь к выбранной профессии. Делала она это исподволь, большей частью при случайно возникающих разговорах.

Как-то она пошла с ребятами в производственный комбинат, где были выставлены работы слесарных и токарных групп предыдущих наборов ФЗО.

Отшабренные до головокружительного блеска молоточки, угольники, циркули висели на проволочных петельках, поражая всех великолепной законченностью.

Но особенно восхитил ребят целый набор отлично сделанных параллельных тисков, начинающих свой ряд внушительными тисками для зажима крупных деталей и кончающих медногубыми крошечными тисочками для хрупких работ часовых дел мастеров.

— Вот это, я еще понимаю, работа! — сказал Чугунок, проводя ладонью по холодному блестящему боку тисков. — По крайней мере, и посмотреть и пощупать. Красота! А что у нас? Льем и льем, льем, льем какие-то болванки. Смотреть на них противно, все в окалине, а пальцем тронь — обожжешься. Неувязка!

Ольга Яковлевна уже хотела было воспользоваться случаем и вставить уместное слово, как ее опередили вопросом:

— Ольга Яковлевна, а не обман это? Может, это все не ученики творили? Ведь какие штучки — как в магазине! Попробуй-ка сделай такую — не поймешь, с чего начать! Чудо-юдо какое-то!

— Чудо не чудо, но в любой профессии, в любой работе, конечно, свой секрет имеется, — ответила Ольга Яковлевна.

— Как это секрет? — спросил Алеха, блеснув черными глазами.

— А так, — пояснила Ольга Яковлевна. — Специалист должен посвятить этому всю жизнь. Без любви к труду не откроются никакие секреты. Но ваш мастер, Макар Иванович, поможет вам. Он отдал делу всю свою жизнь и многому вас научит.

Если бы она знала, с какой жадностью ловил Алеха ее обыкновенные и, очевидно, не в первый раз сказанные слова! Как тревожно и неудобно они легли в его душу!

С этих пор Алеха глаз не спускал с Макара Ивановича, зорко ловил каждое его движение, постоянно ожидая от него особых, вещих слов или действий. Он готовился схватить их прежде остальных, поймать на лету.

И вот однажды Макар Иванович после обычной процедуры у табельной доски повел питомцев не в цех, как всегда, а на улицу.

Встречные рабочие издали приветствовали его и осведомлялись о делах. Макар Иванович отвечал неизменно весело: «Тороплюсь, тороплюсь!»

А ребята гадали, куда же так неожиданно потащил их требовательный начальник.

Как и всегда, поддерживаемый общим смехом, не находил себе покоя Илья. Один Алеха не вслушивался в его шутки. Он с волнением поглядывал на Макара Ивановича, ожидая чего-то особенного. «Не зря повел. Верно, время пришло самую суть дела показывать. Только у печи бы оно понятнее нам было, в ней ведь одной вся и загвоздка», думал Алеха.

Но у Макара Ивановича оказались свои расчеты. Дело в том, что все мастера производственного обучения — и молодые и пожилые — считали необходимым знакомить учеников со всем заводом. «Давать перспективу», как выражался Макар Иванович.

Все мастера, стараясь как можно скорее перешагнуть через первые пункты учебной программы, водили группы по заводу в самом начале учебы.

Но Макар Иванович считал это преждевременным. Он полагал, что для формирования человека, как и для металла, нужно знать свое время, когда следует ради крепости прибавлять полезную примесь. Очевидно, такой момент, по его мнению, теперь настал.

Но и в этот день он не стал водить учеников по всей огромной территории завода, считая, что множество впечатлений смешает мысли подростков, создаст в головах сумбурное представление о производстве.

Он направился с ними к берегу Волги. Там находилась заводская верфь.

Экскурсанты удалились от широких, вместительных корпусов, где были расположены горячие цехи, прошли мимо кубического, с длинной трубой, здания лесопилки. Штабеля свежего, белого, мытого дождями леса лежали вдоль путей. На древесине проступал иней. В это утро ударил первый крепкий мороз. Острый ветер дул в лицо. Выпавший утром снег белыми мохнатыми бабочками перепархивал по жестким складкам затвердевшей земли. _

Издалека светились две сизо-золотые рощицы. Листья еще не облетели, и на фоне чистого снега, в лучах утреннего солнца рощицы горели яркими пятнами, оживляя серо-ржавые заводские крыши.

У многих ребят сладко заныло в груди. Мимо грузно прокатился паровоз, и ноздри защекотал забытый домашний запах. Это от цилиндров машины пахнуло горячим мокрым паром. Сразу вспомнились дни материнских стирок.

Но скоро ребята вышли к воде. На широких платформах стояли паровые подъемники. Электрический круговой кран-гигант словно сзывал к себе собратьев неторопливым, но мощным движением стрелы.

Справа, километрах в трех от завода, разбежавшись с берега, перелетал через воду мост. За ним, словно в последний раз раскрывшаяся солнцу, блестела серая, как сталь, Волга.

Затон был полон судов. Покачивался на воде пловучий кран. В стороне стояли громоздкая, причудливой конструкции землечерпалка, темноржавые устойчивые коробки пловучих доков. Они стояли, тяжко опустив из клювов в воду похожие на вытянутые мускулистые руки якорные цепи с широкими звеньями.

Как ни был загроможден затон, сюда в это утро направлялось на ремонт еще несколько судов. Навигация давно была закончена, и капитаны спешили, чтобы не застрять во льдах. Но с берега казалось, что суда слишком медленно продвигались по спокойной, точно сгустившейся воде.

— Вот, граждане мои хорошие, — прокашлявшись, торжественно начал Макар Иванович: — все, что перед вами здесь имеется, сделано из той самой стали, которую я вас учу варить. Важно или нет?

— А что, пули тоже, знать, из стали отливают? — брякнул Чугунок, высказывая большое недоверие к словам мастера.

Егор не сдержался, улыбнулся. Близстоящие захихикали. А Илья с досады, что не от его слов пошло веселье, поспешил уменьшить эффект дерзкой шутки, поскорее напомнить и о своих заслугах.

— Языком махать ты живо научился, а работать — дядю за себя всякий раз кличешь, — сказал он и посмотрел на мастера, ожидая одобрения.

Но тот лишь сурово покосился на шалуна.

— Не всякая голова, конечно, такую идею сразу схватить сумеет, — сказал Макар Иванович. — Спервоначалу всегда в диковинку, конечно, что из простых слитков, допустим, или обыкновенных болванок такие фасонные предметы создаются. Народ у печей жарится, сталь в слитки льет — впустую, думаете? Может быть, скажете, берут слитки и на склад тащат, укладывают, как дрова? Нет, вот они, ваши слитки, вот они на воде плавают! — Он щедрым хозяйским жестом указал на Волгу.

И то ли ветерок веселый, то ли солнце, выскользнув из-за облака, бросило все лучи вниз, но словно в последний раз ожила засыпающая осенняя река. Забегали шустрые волны, и белые борта судов радостно отразились в посветлевшей воде.

Оживленно пробасила пароходная сирена, ей откликнулась другая. Большой корпус пришедшего с Каспия танкера точно расплавился на солнце у самого берега.

Все увидели обнаженные огромные стальные листы, скрепленные широкими швами электрической сварки. У вымазанного ярким суриком киля танкера толпились люди, и оттуда била в глаза нестерпимая искра вольтовой дуги.

— Эх, граждане мои хорошие, — с неподдельным волнением продолжал старый мастер, — какие мы тут до войны пароходы строили! Красавцы! Названия одни какие! «Владимир Ильич Ленин», «Товарищ Сталин», «М. И. Калинин». Для канала Москва — Волга теплоходы делали. На Каспийское море флотилии готовили: танкеры, пассажирские, грузовозы. Еще и теперь по всем рекам плавает сормовская марка…

И вот там, где железнодорожный мост, размахнувшись своими пролетами над разливами Волги и впадающей близко Оки, скрадывал горизонт, в тот момент для любопытных ученических глаз словно раздвинулось пространство. В солнечных лучах, казалось, появились, переплетаясь дымками, многочисленные суда, плывущие вверх и вниз по могучей русской реке.

— Аж в глазах замелькало, товарищ мастер, — сказал Алеха.

Ему хотелось напомнить, намекнуть увлекшемуся учителю, что от него ждут более практических и полезных слов.

— Замелькает!.. Взять да и собрать бы сюда все корабли за один мах! Места, жалко, нехватит! — с восторгом сказал Егор и задумался. Ему по сердцу были такие разговоры, связывающие воедино и практику и мечту.

— Да, — с неожиданной грустью проговорил Макар Иванович, — собрать-то можно. Возвращаются иногда сюда старые знакомцы. Да не узнаешь их — как человек, постареет, ссутулится. А многих таких приятелей моих немец в войну потопил…

— Неужто фрицы и тут напакостили? — спросил Егор.

— Мины кидали, бомбы, — ответил Макар Иванович, — но да разве такую мощь осилить! Сталь-то наша, сормовская, ее не разобьешь. Утопят пароходик, а его водолазы опять обратно поднимут. Вот и в этом году в затон забуксировали пару «утопленников». Переберут машины, коленчатые валы новые отольют — глядишь, к новой навигации снова вступят в строй. Так что к весне, граждане мои хорошие, ваша сталь в доброе дело пойдет. Важно или нет? Отвечайте же, мать честная! Разве не лестно будет повстречать где-нибудь свою работку, снять кепочку и поклониться ей с берега до самой земли, а?

Рассердившись и на себя и на слушателей за то, что расчувствовался, Макар Иванович повел группу обратно. «На сегодня вполне достаточно, — отметил он, придирчиво окидывая взглядом выступающих парами учеников. — Все равно не в коня корм. Баловство еще пока на уме».

Попасть в цех в этот день так и не довелось. По дороге вся группа принуждена была остановиться, чтобы пропустить легковой автомобиль.

Шофер неожиданно затормозил и легко осадил машину перед парадным входом заводоуправления. Из автомобиля вышел человек в генеральской форме, с густыми, но совершенно светлыми бровями на шафранно-розовом лице.

Ребята, ни разу не видевшие живого генерала на таком близком расстоянии, вытянулись и пошире раздвинули плечи — ведь и на них была форма: фуражка с маленькими молоточками и бушлаты с блестящими пуговицами.

Макар Иванович неловко, по-штатски растопырив все пальцы, вытянул по швам руки и следил глазами за генералом, точно готовый кинуться выполнять любое приказание. Перед ним был сам директор завода.

В дни войны, когда Красное Сормово выпускало в основном продукцию для фронта, директору было присвоено воинское звание, которое осталось за ним и после войны как напоминание, что завоеванный мир хотя и крепок, но без хорошего вооружения не всегда прочен. Генерал-майор сейчас же заметил молодежь.

— Что, ребята нового набора? Будущий рабочий класс? — весело спросил он.

— Так точно, ваше здоровье! — лихо ответил Макар Иванович. Он не нашел подходящего титула для обращения к начальству при такой напряженной официальной встрече.

— Как вы меня величаете? — Генерал засмеялся.

— Ваше здоровье, товарищ генерал.

— Ну что же, оно, пожалуй, и верно и лестно. Продолжайте, продолжайте, — сказал генерал и расправил шире плечи, словно пользуясь случаем порадоваться своему могучему здоровью. — Откуда вы? С работы словно еще рано, на работу — поздно!

— Перспективу давал ребятишкам. По учебной программе часы нам специальные отведены, — сказал Макар Иванович и пояснил сейчас же в двух-трех словах практическую цель экскурсии.

Генерал одобрительно кивал головой.

— Расширяли горизонты, значит? — засмеялся он. — Дельно, дельно! Постойте-ка, голубчик, да я словно уже слышал, помнится, где-то ваше выступление. Где это мы встречались?

— А как же, чай, в одной партийной организации состоим. На закрытом партийном собрании пришлось в тысяча девятьсот сорок третьем году немного в критику удариться, горячее было время! — с достоинством и чуть загораясь от воспоминаний, сказал Макар Иванович, но тут же подавил свой пыл. — Правда, членов партии у нас на заводе, дай бог, хватает. Как раз запамятуешь…

А генерал, смутившись, что не запомнил старого сормовчанина, еще раз похвалил его за умный подход к воспитанию молодых рабочих.

И тут-то ему пришла в голову интересная мысль.

У генерала было одно, пока еще известное очень немногим сормовцам увлечение. В 1949 году должно исполниться сто лет со дня основания Сормовского завода. Первоклассным он сделался еще до войны, за годы второй пятилетки, когда в его реконструкцию было вложено государством сорок три миллиона рублей.

Генерал давно решил к столетнему юбилею создать при заводе музей.

Уже было собрано достаточно экспонатов, но посетителей еще не пускали. Правда, для одного из иностранных корреспондентов, мистера Уальчтфельда, американца, генерал-майор сделал исключение, когда гость слишком усердно стал расписывать музей «мистера Форда» в Детройте.

«Вашему и пятидесяти лет нет, а нашему все сто!» сказал генерал и, раззадоренный хвастовством журналиста, повел его в свой музей.

Теперь генерал решил сводить туда учеников ФЗО.

«Детище» генерала помещалось в нескольких обширных залах с застекленными потолками.

При всей жестокой экономии полезной площади на заводе, который в первую послевоенную пятилетку должен был стать одним из центров крупнотоннажного современного судостроения, генерал и одного метра не позволил отнимать от поистине комфортабельных помещений заводского музея. «Мы не настолько бедны, чтобы дешево угощать своих гостей», перефразировал он по-своему известную поговорку.

Над входом в музей была прибита огромная медная доска — увеличенная копия с обычной заводской марки: «Красное Сормово». Кто-то однажды заметил генералу, что до октября 1917 года Сормово не было Красным. Насупив косматые светлые брови, он хмуро сказал: «Сормово спокон века было красным. Читайте Горького «Мать». Там ясно написано о сормовских революционерах. Здесь всегда были большевики».

В залах были собраны образцы всех изделий, которые когда-либо выпускал завод. Чего только здесь не было! Конечно, некоторые виды продукции излишней Громоздкости могли быть представлены только моделями, но, во-первых, очень крупными, а во-вторых, отделанными со всей тщательностью и правдоподобием: бронепоезда, выпускаемые в период гражданской войны, комфортабельные волжские пароходы, паровозы, железнодорожные вагоны, включая роскошные пульмановские, цистерны, платформы, трамваи, танкеры, ледоколы и так далее, не считая более мелких изделий, как, например, подъемные механизмы, дизели, детали к сельскохозяйственным машинам и даже тележки к вагонам московского метрополитена.

— Пусть хорошенько оглядятся. Не пешки ведь какие-нибудь, не фордовские автоматы, — тихо сказал директор Макару Ивановичу и добавил сердито: — У Форда вот, говорят, тоже музей имеется. На что он ему понадобился? Для хитрости какой-либо, не иначе!..

Ребята, заинтересованные обилием машин, разбрелись по залу.

Из соседней комнаты раздался взрыв заразительного мальчишеского хохота. Все поспешили туда.

Там, как и во всяком солидном музее, были выставлены манекены с образцами старых одежд плавильщиков, фигуры сталеваров, стоявших возле устаревших печей, макеты прежних цехов, грязных и темных, и заводских жилищ для рабочих.

Но были здесь и необыкновенные экспонаты. В углу расположилась группа восковых фигур. Некоторые из них сидели за столом в позе внимательных слушателей. Приземистый мужчина с внушительным брюшком, держащий в руках толстую сигару, важно стоял. По мысли художника, он что-то объяснял партнерам. Илья незаметно для приятелей забрался под веревку и сделал вид, что тоже застыл с открытым ртом среди неподвижных фигур.

— Это кто же будет? — раздался шутливый вопрос.

— Разве не видишь? Илюха наш. Не мешай ему: послушает — нам расскажет.

Но Илья уже покинул теплое местечко, так как заметил приближение генерала и Макара Ивановича.

Генерал радовался не меньше ребят.

— Тише, товарищи! Повежливее. Это сам господин Бенардаки, бывший владелец завода, со своими компаньонами, — сказал директор Красного Сормова, переживая еще раз эффект восковой группы, которая, по его мысли, должна была явиться «гвоздем» музея. Где же, как не здесь, сможет посмотреть молодежь русского собственника, миллионера?

Указывая на восковую фигуру, генерал пояснил ребятам:

— Бывший денежный мешок. Скупал фабрики и заводы в разных губерниях, земли — в деревнях. Сормово тоже было раньше деревней. Наш завод назывался тогда «Нижегородской фабрикой буксирного пароходства». Было это в тысяча восемьсот сорок девятом году. Вон какая старина!

— Капиталист. Копия, — удовлетворенно сказал Макар Иванович, разглядывая фигуру.

— Это он, значит, хозяин всему делу был? — спросил Алеха без улыбки.

— Товарищ мастер, объясните ученику, вопрос серьезный, — сказал генерал. — Я моложе вас лет на двадцать, и, честно говоря, русских капиталистов мне не приходилось наблюдать.

— Дело обыкновенное, — важно сказал Макар Иванович, польщенный доверием. — Не хозяин он был, а капиталист. В общем, собственник, или, проще говоря, эксплоататор. Ну да что там говорить — страшный человек! И самое милое для вас, ребята, что живыми их у нас и не сыщешь.

— А что, если взять да и покопать где? — Илья раскрыл пошире глаза от тайного волнения. — Может, и сидит еще в каком углу такая фигура. Держится!

— Нет, точка! Были, да быльем поросли, — сказал Макар Иванович. — Есть, конечно, и сейчас еще характеры скверные. Попадаются. Которые все бы для себя только хлопотали, а на остальных им наплевать. Ну да эти совсем не то. Помельче будут.

— Вроде Алехи нашего, — с усмешкой вставил Егор, пользуясь тем, что Макар Иванович смотрел не строго. — Точь-в-точь характер!

Все засмеялись, и видно было, что Алеха еле сдерживал себя, чтобы не кинуться на обидчика. Но он ограничился смелым вопросом самому генералу:

— Товарищ генерал, а кто теперь тут всему хозяин? Вы?

— Нет, — сказал с преувеличенной серьезностью генерал, — я лишь служащий, а хозяевами будете вы. Учитесь только работать покрепче!

— Вот это здорово! — крикнул Чугунок. — Значит, нашему Аннушкину тоже скоро мундир с золотыми погонами дадут! Ему страсть, как в генералы охота! Так и командует!

— Плох тот солдат, который думает, что сразу станет генералом, — ответил директор, опять переделывая поговорку на собственный лад. — Лучше пусть сначала станет хорошим ефрейтором.

— Да, это бы хорошо, товарищ генерал, если бы мы солдатами были, — сказал Егор с явным огорчением. — Наши солдаты каждую минуту подвиг делают, умереть готовы. Я уж хорошо знаю. А мы что…

— Они только на войне, а вы всю жизнь свою подвигу должны отдать! Трудовому подвигу! — с воодушевлением сказал генерал.

И от его слов у ребят дрожь пробежала по телу, и они посмотрели друг на друга по-особому, словно открывая в себе какие-то новые черты.

— Так точно! — поддакнул взволнованный мастер. — Всю жизнь, как одну копеечку, на труд отдай!

— Вот-вот, — сказал генерал, снова улыбнувшись. — А чем вам завод не армия? Цех — это, допустим, дивизия целая. Ну, а вот, скажем, мастер ваш — по меньшей мере командир полка.

Звание не ниже полковника полагается — так, по-моему?

— Да, пожалуй, меньше никак не вытянет, — подтвердил и сам мастер, победоносно щелкнув пальцем у начисто выбритой губы.

Беседа с генералом многим запала в душу. Только Алеха был недоволен. Он был уверен, что мастер утаил от них самое главное, и его мучило это.

VII

Цех жил деятельной жизнью. Ни на минуту не погасали печи, пылали жаркими огнями заправочные окна, поглощая шихту и различные добавочные материалы, необходимые для ведения плавки.

Ученики все еще табунками толпились на площадках перед мартенами, но их рукавицы уже обмялись, измазались, а синие очки нависали уже у каждого по-разному. Но зато у всех были одинаково красные, обожженные печным жаром носы, как у заправских сталеваров.

Помогать, правда, еще бросались все разом. а Легко было в этой сутолоке притвориться иному ленивцу особенно храбрым, а при работе держаться от печи на почтительном расстоянии.

Однако теперь и у таких подростков невольно загорались в глазах довольные огоньки, когда в нужное время под ловкими ударами пики первого подручного открывалось выпускное отверстие мартеновской печи. Белый поток сварившейся стали, хлеща по жолобу, бурля и хлопая каплями, заливал весь цех искристым желто-белым дрожащим светом и тяжело ниспадал в разливочный ковш. Наполненный жидким металлом ковш медленно отплывал от печи к канавам, где стояли готовые принять в себя горячую сталь изложницы[5] — формы для слитков.

Что-то священное и поэтическое совершалось каждый раз в эти пятнадцать-двадцать минут. Чувство удовлетворения овладевало всеми, даже самыми случайными в цехе людьми.

Но Егор желал чего-то еще более необыкновенного. В один прекрасный день он подошел к Алехе и сказал ему по-дружески и немного таинственно, как когда-то до войны во время самых самозабвенных игр:

— Брось дуться, Алеха! Дело есть се-ерьезное! Тебе только и могу довериться.

— Молчать тебе никто не заказывал, говори.

— Скучно, Алеха, что-то. У важнейшего дела мы стоим, а словно в стороне, вроде как и не хозяева. Давай свою ученическую бригаду сколотим. Я, ты, еще ребят смышленых подберем, Чугунка, того же Илью возьмем — с ним весело. Попросим нас твердо на любом мартене закрепить, чтобы с места на место не бегать. А то, бегаючи, ума много не наберешься.

— А бригадиром ты?

— А кто вытянет. Хотя бы и ты, если не испугаешься, — чуть усмехнувшись, сказал Егор. — Здесь ведь не в лес партизанить итти.

— Так, — сказал Алеха, пропуская мимо ушей обидный намек, но не теряя случая съязвить. — Значит, опять верховодить захотелось? Отец — дома, а ты — у нас?

— Отца ты не тронь, он тебе ничего плохого не сделал, — сказал Егор спокойно. — А бригада, я считаю, не для баловства нужна, а чтобы все одинаково работали. Сейчас мы все кто куда, вразброд, а в бригаде друг друга тянуть стали бы. Ведь это учеба!

— Ишь ты, какой учащийся! Взял бы да и шел себе в студенты.

— Когда надо будет — пойду. Я на учебу горазд.

— Горазд, коли деньги у отца есть. Так-то и дурак в ученые выйдет.

— Что тебе мой батька дался?

— Дался! Ты вот один, без помощи, возьми поживи. Не всем пышки-то в колхозе дармовые.

И так как этот несправедливый намек на должностное положение старшего Аннушкина был слишком очевиден и горек, мирное настроение покинуло Егора.

Через секунду два еще не совсем окрепших «мужичка», стоявших друг против друга в упрямых боевых позах, схватились.

Сразу же, не удержавшись на обшарканных подошвами железных плитах площадки, они упали, дубася друг друга.

Ровное гудение печей скрадывало шум драки. Но она и продолжалась не более минуты. Плотное кольцо из ребяческих рук внезапно распалось.

Противники лежали у ног старого мастера. Мигом вскочили они, и на их лицах ожесточение сменилось испугом и стыдом. Но мастер, нахмурившись было, вдруг рассмеялся.

— Соревнуетесь? — сказал он. — Ловко, ловко у вас оно получается! Договор, что ли, заключали?

— Заключали, — неопределенно ответил Егор, вытирая рукавом разбитый нос, но затем внезапно встряхнулся. Посмотрел на Алеху и сказал: — Важное решение приняли, товарищ мастер. Мы думаем, что хорошее бы дело было, если бы у печи штатными остались только сталевар и первый подручный. А с остальным, мы считаем, ученическая бригада сама справится. Тогда учеба сразу пойдет. Старательные ребята впустую толкаться не станут, а ленивые никуда не спрячутся.

— Это не Алеха ли тебе присоветовал? — спросил Макар Иванович, вспоминая разговор с комсоргом о Половодове.

— Присоветовал, — с каким-то тайным смыслом сказал Егор и пощупал нос.

— Ну, вот видишь, я уже один раз говорил — министерская у него голова. А у вас с ним такие нелады! Эх, эх! — с огорчением сказал мастер.

— Да нет, я против него зуба не имею. Это наше внутреннее дело.

— Вот-вот, ребятки мои хорошие! Именно — внутреннее, чтобы общему нашему делу вреда не было. На нас, можно сказать, весь мир сейчас, затаив дыхание, смотрит.

Вечером того же дня Макар Иванович сидел в кабинете директора ФЗО и с особенным удовольствием докладывал ему:

— Ну, Трофим Степанович, разгорается наш костер! Ох, и горюч материален, так дым и валит!

— Дым — плохо: глаза выест! — Директор засмеялся.

— Выест, выест очи, кому следует, ох, как выест! Порох ребята!

И Макар Иванович рассказал ему о желании некоторых учеников встать на настоящую вахту к мартеновской печи. Мысль эта понравилась и директору.

— Я думаю, генерал-майор согласится. Уговорю. — Директор ходил по кабинету, потирая руки. — Один мартен — целиком ученикам, пусть хозяйничают. Для нас это большое дело, а ему риск невелик.

— Пойдет, — уверенно сказал Макар Иванович и прищурил глава, — определенно пойдет! Напомни-ка только о мистере Форде — два мартена уступит.

— Как? — еще более оживился директор. — И у генерала с Америкой счеты? Ну, тогда нам сам чорт — сват! Задыми-ка, Макар Иванович, заморских. Совсем забыл о них за делами.

И, закурив по толстой американской сигаре, они поплотнее уселись в креслах, окутавшись клубами дыма.

Об этом важном их разговоре узнал Игорь Бескаравайный.

Тайну выдала секретарь директора, девушка, давно уже вздыхавшая о слишком строгом комсорге, который предпочитал отдавать ночи книгам, а не прогулкам по берегу Волги.

После ее рассказа он почувствовал себя глубоко уязвленным.

Серьезное событие в жизни школы должно было произойти без его участия. Игоря давно уже мучило, что не он, а Макар Иванович нашел пути к сердцу Алехи, хитроумно устранив при этом самого комсорга. Повздыхав, Игорь решил позаимствовать опыт работы с людьми у Макара Ивановича.

«В конце концов, нет ничего зазорного поучиться у старого члена партии. Мы, комсомол, иногда бываем слишком гордыми. Не годится так», подумал он и, подобно старому мастеру, тоже пригласил к себе домой в гости ученика. Но не такого «трудного» парня, как Алеха Половодов, а его «соперника» Егора Аннушкина.

Когда тот очутился в маленькой комнате Игоря, почти полностью заполненной полками с книгами, он пришел в необыкновенное волнение.

— Вы это… все прочитали? — спросил он.

— Нет еще, — сказал Игорь Бескаравайный, и печаль отразилась в его выразительных черных глазах. — Не успел. По правде сказать, было бы здорово, если бы в сутках была не одна, а сразу две ночи.

— А что, по ночам, наверно, книги легче поддаются, чем на свету, а? — с наивной заинтересованностью спросил Егор.

Игорь Бескаравайный засмеялся.

— Просто днем не хватает времени. То в школу, то на завод, то в райком. Зато ночь — вся моя!

— А что в них написано? Научное или про людей? — спросил Егор, потерявший среди книг свой обычный уверенный вид, словно столкнувшись с противником, могущество которого подавляло.

— Про людей. Меня, друг мой, глубоко интересует наука о законах развития человеческого общества: философия, история, — ответил Игорь, чувствуя, что воодушевляется этими магнетическими для его души словами. — Я готовлюсь поступить в университет. Получить высшее образование должен мечтать каждый уважающий себя комсомолец!

— Я тоже хочу! — сказал вдруг и Егор. — Мне отец сказал: «Учись, пока я жив». Только мне сейчас про сталь интересно. Есть такие книги? О том, как ее варить?

— Конечно, есть! — Игорь Бескаравайный засмеялся. — Какой ты, брат, прыткий человек! Впрочем, я не о том… Что это, у вас драка вышла? Не дружишь с Алехой, тяжелый у него характер?

— Как же так — не дружу? — Егор даже обиделся и протянул руку невысоко над полом. — Мы еще такие с ним были — водой не разольешь. Разве можно: сегодня мы приятели, а завтра — чихать на тебя? Нет, у нас так не полагается.

— Верно? — с интересом спросил Игорь Бескаравайный. — Ну, а скажи, как комсомолец, рекомендацию ему дашь?

— Дам, — сказал Егор. — Кому же, как не мне давать? Я и дома с ним работу проводил. При немцах он покалечился немного.

— А что, они мучили его, истязали, что ли?

— Нет. Внутренне. он пострадал. Всякой ерундовины у них насмотрелся. Жалко мне Алеху! — сердечно сказал Егор.

«Вот, — подумал Игорь Бескаравайный, — хотел учиться мудрости у старого, а теперь и к малому впору на выручку итти. Что за загадочное существо человек!»

— Что друга в беде не оставляешь — молодец! Настоящий, значит, ленинец! — сказал он, мгновенно загораясь. — Вижу, можно тебе доверить серьезное дело хочу дать нагрузку. Вот в чем задача. Директор придумал разбить вас на бригады, хочет, чтобы на мартене настоящими сталеварами себя чувствовали. Он уже принял решение, я знаю. Инициатива неплохая!

— Ну?.. Стоящее дело! — радостно отозвался Егор, с удовольствием думая, что не одному ему приходят в голову хорошие мысли. Он даже добавил поощрительно: — Толковый у нас директор!

— Директор — директором, — предупредил Игорь Бескаравайный, — но и комсомольцы не должны быть в стороне. Нужно в этом вопросе взять на себя инициативу, быть застрельщиком. Не забывай: комсомольцы — верные помощники партии.

— Знаю, — конфузливо сказал Егор, — у меня батька коммунист. Он меня не раз за то же самое пропесочивал.

— Вот и молодец! — сказал Игорь Бескаравайный. — Поэтому я и выбрал твою кандидатуру. Ты должен проявить себя. Подбери хороших ребят, пусть ваша бригада станет первой. Соревнуйтесь, мы потом лучших примем в комсомол, в том числе и твоего Алеху. Уловил мысль?

— Уловил. Комсомольская бригада будет! — с восхищением сказал Егор. И, подумав, добавил торжественным тоном — Товарищ комсорг, вот вы сами, да и директору скажите, чтобы не очень болели за нас. Мы не подкачаем, вытянем, только доверьте…

— Ну уж, ну уж… — счастливо улыбаясь, остановил его Игорь Бескаравайный. — Посмотрим сначала, что «случится, а потом уже хвалиться станем.

VIII

Генерал-майор без возражений согласился с директором ФЗО, и у средней печи в новомартеновском цехе штатными рабочими во всех трех сменах остались только сталевары и первые подручные, исполняющие особенно важные обязанности во время плавки. Остальные места заняли ученики.

Они теперь уже не являлись в цех шумной и бестолковой кучкой, а приходили каждый в свою смену строго и деловито. Каждый занимал определенное место: вторых и третьих подручных, заправщиков.

В бригаде Аннушкина были все, кого он желал иметь: Чугунок, Илья и Алеха. Половодов молчал — его сюда назначил сам Макар Иванович.

С большим вниманием отнесся к новшеству начальник смены Сергеев. Он отлично понимал старательных ребят, желающих скорее и глубже узнать трудную, но почетную профессию. Он следил-за их усилиями и сочувствовал.

Сам он родился в Камышине, близ волжской магистрали, а когда заканчивал учебу в школе ФЗО в Сталинграде, немцы подошли к городу. Ребят эвакуировали. Он и один его товарищ очутились в Горьком. Раньше у них была специальность слесарей-автоматчиков. Но в Горьком они попали в ФЗО, где не готовили рабочих такой профессии.

Сергеев и его друг освоили специальность сталеваров. Один из них стал известен как стахановец, специалист по скоростным плавкам. Другой — Сергеев — показал административные таланты, сделался начальником целой смены. Про него говорили, что он «скороспелка». Но не в обиду, а с веселым почтением.

Теперь часто приходилось ему сгонять с лица то, иной раз невольное выражение легкомысленности и шутливости, которое делало его похожим на мальчишку.

Он, конечно, хорошо знал причину собственного успеха и знал, что силу свою — знание — он должен питать непрерывно, иначе его легко обгонят другие.

Вот почему он уже полгода как числился студентом-заочником металлургического техникума. Из-за отсутствия в общежитии укромного места он ходил заниматься в сормовский городской парткабинет, слушал лекции и слыл вследствие этого знатоком истории партии. Ему постоянно поручали делать доклады. Это была его партийная нагрузка. Таким образом, его свободное время было урезано до предела. Но Сергеев не унывал.

— Ну, партизан, где бороду оставил? — спросил он как-то Егора и легонько щелкнул его в подбородок.

Он приметил Егора и выделял из всех остальных учеников не столько по его почетному партизанскому знаку, сколько по вечной любознательности и свирепому боевому виду, с которым тот брался за работу.

На этот раз Егор стоял у стеллажей, на которых лежали мульды с шихтой и добавочными завалочными материалами.

Он, как настоящий сталевар, в валенках и кепке, с синими очками, держал в руках по кусочку блестящего крупнозернистого металла и напряженно рассматривал, сравнивая.

— Что, хорошо блестит? Нравится игрушка? — продолжал «нападение» Сергеев.

Егор даже покраснел от огорчения.

— Что я, маленький вам! — сердито ответил он, забыв, что перед ним начальник. — Ферросилиций[6], смотрю, совсем не похож на ферромарганец. А вроде оба железные…

— Ну-ну-ну! — сказал Сергеев, понимая свою ошибку. — Да ты, видать, на науку лютый!

— Мы и университета не испугаемся, если придется! — веско сказал Егор.

Он хотел раз и навсегда поставить себя в солидные отношения с молодым начальником, и это ему удалось. Сергеев даже оторопел. Сам будучи неравнодушен к наукам, он все же ограничивал себя более реальными возможностями. А тут такое вдруг! Он забыл даже начальственную насмешливость и спросил сердечно:

— Так ты всерьез учиться задумал? А я считал, что ты о вольной жизни мечтаешь, партизан!

Сергееву еще хотелось бы поговорить с Егором, но что-то у одной из печей привлекло его хозяйский придирчивый глаз, и он поспешил туда.

Егор пошел следом.

Брали очередную пробу для химического анализа. Первый подручный ложкой с длинной рукояткой зачерпнул из печи жидкий металл и плеснул на железную лопату.

— Не холодноват? — строго сказал Сергеев сталевару, высокому плотному парню с неторопливыми движениями.

— Куда там, Виктор Федорович! — Сталевар заулыбался. — Сами посмотрите: как масло, растекается, в самый аккурат температурка.

— Не пришлось бы чугуна подсаживать. Плавку задержишь! Смотри! — Сергеев еще строже сдвинул брови.

— Ни в коем разе, Виктор Федорович! — Спокойный сталевар не сгонял с лица улыбку. — Сейчас экспресс-анализ примчат, и летку[7] разделывать начнем. Раньше, чем задумано, металл выдадим. Не извольте беспокоиться.

Несколько пар красных от печного жара мальчишеских ушей жадно вбирали в себя короткий, но выразительный разговор.

На самый передний план выдвинулись Егор и Алеха. На каждого из них по-разному, но с каким-то особым очарованием действовала эта музыка начальственных и не совсем еще понятных технических слов. Оба словно забыли на минуту свое зависимое положение у печи и до конца прочувствовали всю силу знания и авторитета человека, не слишком, казалось бы, отличающегося от них самих.

Сергеев кончил обычный для него служебный разговор и обернулся, чтобы уходить, но заметил ярко разгоревшиеся глаза подростков. Его, еще державшего в памяти собственную учебу, не могло не растрогать такое внимание. Сдерживая улыбку, он поманил Егора.

Тот подбежал, не скрыв от Алехи торжества. «Вот, мол, как у нас запросто с ним!» говорил его взгляд. Алеха потемнел.

— Ну как, партизан? — спросил Сергеев. — (Кумекаешь, в чем секрет?

— Простое дело, — ответил Егор, слегка зазнавшись от сознания собственной важности. — Ругаться нужно покрепче, как на войне!

— Плохо кумекаешь, — сказал Сергеев. — От ругани[8] лишь козлы в ковше образуются. В быстроте наш секрет, сталь ленивых не любит!

— А на нее верхом не сядешь, — возразил Егор. — Это если самовар — дуй в него и раздуешь. А тут от мазута все зависит, он жар дает.

— Глуп ты, брат, — сказал спокойно Сергеев, — вместе со своим мазутом. В людях вся скорость! Ты о стахановцах слышал?

— Как не слыхать! Еще до войны… Слыхать-то слыхал, а вот видеть не приходилось.

— А хотел бы?

— Ясное дело, лестно.

— Так смотри на здоровье, — сказал, смеясь, Сергеев, показывая на сталевара, с которым только что спорил. Тот, уже забыв о начальстве, следил сквозь синее стекло за металлом в печи. Сергеев продолжал: — Рядом работаешь и не чуешь. Самый настоящий стахановец. О нем в газетах писала

— Если б настоящий, он зараз бы обиделся, — возразил Егор, с недоверием разглядывая спину сталевара. — Вы на него больно шумнули.

— Он и обидится, только не на меня, а на бригаду, — ответил Сергеев, — если подведете его. Он целиком теперь от вас зависит. Лучшего плавильщика вам дали — смотрите, не опозорьте.

— Да разве мы гады какие-нибудь? — сказал Егор, все пристальнее и пристальнее разглядывая ничего не подозревающего и увлеченного кипящим металлом сталевара. — Разве мы не уважим хорошего человека?

— Ну то-то! — предупредил Сергеев, окончательно принимая начальственный, неприступный вид. — А ко мне, пожалуйста, в любую минуту можешь обращаться. Подходи прямо, не бойся. Ты мужик головастый, я таких люблю.

Когда Сергеев ушел, Егор первым долгом подбежал к Алехе.

— Слыхал, — крикнул он, задыхаясь от удовольствия, — слыхал, как начальник смены мне дурака врезал?

— Будто мы без него не знали, — равнодушно сказал Алеха.

Но Егора это никак не задело, он быстро подозвал Чугунка, Илью и еще двух учеников-заправщиков.

— Ну, — он решительно оглядел всех, — теперь нам никуда отступления нет! Помните, генерал сказал: «Вы хозяева!» Вот и пришло время. Что же, разве мы себе и делу не хозяева, а? Печь быстрее заправить, металлу газ дать, да так, чтобы бурлил! Углерод выгонять, серу, фосфор выжечь. Металл успокоить и в ковш отдать. Вот и вся недолга! А от сталевара нам зато «спасибо» будет. Не какое-нибудь — стахановское!

Он еще раз окинул взглядом все лица и, встретившись с Алехиными непокорными глазами, хотел было сделать ему отдельное внушение, но сталевар у печи вдруг спрятал синее стекло в карман и, вложив пальцы в рот, озорно, по-мальчишески свистнул.

Как испуганные птицы, разлетелись по своим местам подручные, кучкой сгрудившиеся около Егора.

Начался выпуск стали и одновременно заправка печи.

Сталевар давал быстрые, резкие команды. Оставаясь внешне веселым, он в душе все же сильно беспокоился за учеников. Сумеют ли подростки работать по его методу ускоренной завалки печи?

Он применял способ ранней заправки откосов и задней стенки мартена.

Как это происходило?

Конечно, можно было спокойно ожидать конца выпуска готовой стали в ковш и затем уже начинать приводить в порядок ванну печи[9] перед завалкой туда новых материалов для очередного плавления. Но это грозило потерей времени, что никак не устраивало бригадира-стахановца. Не в его это было характере.

Он приступал к заправке мартена тотчас же, как только понижался уровень жидкой стали и делались заметными обрывы в печи, невольно совершаемые уходящим металлом. Эти изъяны в виде ямок и желобков в каменном слое ванны обязательно следовало заварить, чтобы металл следующей плавки не просочился наружу сквозь щели в кирпичах.

Стахановец посвятил ребят во все тонкости этого дела. И от них теперь многое зависело.

Вся трудность заключалась в том, что в такие минуты подачу горючего в печь нельзя было уменьшать, так как тогда охладилась бы выпускаемая в ковш сталь. Поэтому подручным приходилось вплотную подходить к открытым окнам мартена и изо всех сил кидать лопатами куски доломита — особого камня — на те места, где были видны поврежденные участки наварки.

От учеников требовалась не только физическая сила, но и выдержка при соприкосновении с высокой температурой дышащей печи. Поэтому сталевар, с увлечением работая лопатой, глаз не спускал с подручных.

Но они вполне заслужили одобрение. Все как один кидали в печь лопатами доломит, без страха подходя к огненным ртам мартена. Обдаваемые нестерпимой яркости светом, они на секунду словно сливались с этим хаосом огня, потом отрывались и снова бежали к кучам заправочного материала.

В перерыве Алеха и Егор почти одновременно протянули руки к кружке с водой, столкнувшись у бачка. У обоих были потные, усталые лица, но у одного — торжествующее, а у другого — злое.

— В любимчики норовишь выйти? — хрипло спросил Алеха.

— Брось, некогда мне с тобой лясы точить! — сказал Егор и отошел от печи.

Сталевар был там и следил, чтобы наиболее тяжеловесные, массивные куски шихты заваливались в самые горячие участки рабочего пространства печи. Он покрикивал на машиниста завалочной машины, но голос его теперь уже был веселым, и он ласково посматривал на, свою мальчишескую бригаду.

Илья крутился около него, перекидывался удачными словами, пересмеивался. Они словно сразу нашли общий язык.

Чугунок, с похудевшим лицом, старался держаться поближе к Егору.

Каждый день он давал себе слово покинуть ночью школу, бежать к вольной жизни, но какая-то сила, более мощная, чем его желания, приковывала к Егору. Он уже давно признал его первенство. Но вожака нетрудно было бы и сменить — мало ли попадается в городах и на железнодорожных станциях отважных и дерзких, а главное, вольных парней! Нет, тут было что-то еще и другое. Егор самим своим существованием и всей деятельностью словно взворошил в душе Чугунка все, что было в ней самого лучшего. Чугунок хотя и держался гордо, но мучился от одной мысли, что вдруг Егор начнет думать о нем неуважительно.

Чугунок видел, как, жестко сдвинув брови, смотрел Егор на ловко работавшую завалочную машину. Много бы дал Чугунок, чтобы узнать его мысли!

— Эй, голубок! — заботливо окликнул Егора сталевар. — Устал, поди? Лоб-то сморщил!

— Да нет, — ответил тот и улыбнулся. — Я все думаю, вот вы стахановец. Это что же, учат где тому или сами как достигли?

— Ну, где ж там сам! — Сталевар стал серьезным. — Университет целый пришлось пройти.

Егор уставился на него во все глаза: что это, смеются, что ли, над ним? Или правда? Опять университет?.. А сталевар не выдержал и рассмеялся, наблюдая за быстрой сменой чувств на лице ученика.

— Шучу, шучу! — сказал он и кивнул на печь: — Вот она — весь университет мой. С января сорок третьего года, голубушка, меня все обучает, экзаменует по всем статьям. А до нее ФЗО окончил вместе с дружком своим, с Витюхой Сергеевым. Сегодня, видел, ко мне подходил? Большой человек!

Илья, который издали прислушивался, вдруг захохотал невпопад. Егор с удовольствием дал бы ему затрещину, но в это время опять пришлось взяться за лопаты.

IX

Пришел день первой серьезной получки.

Макар Иванович на этот раз был не так тороплив, как обычно. Какая-то благородная торжественность озарила его черты. Он сходил сначала к табельщице с рапортичкой для отметки, затем в бухгалтерию, и лишь когда сам проверил, что все рабочие часы у его учеников записаны точно и все начисления сделаны правильно, успокоился.

Группа его заработала около девяти тысяч. Самые старательные могли похвастаться, что заработали до 700 рублей. Правда, на руки они получали только половину, остальное шло в кассу школы. Но и 350 рублей, с хрустом отсчитанные кассиром новенькими денежными знаками, составили гордость ребят.

Об их удовлетворении свидетельствовало все, вплоть до удивительно залихватских росписей в ведомости. С Ильей приключилась даже небольшая история. Он, как и всегда, дурачась больше меры, раскатился завитушками своей фамилии на соседнюю графу. Это вызвало краску на лице кассира и несколько нелестных слов в адрес Ильи.

Все казались довольными, кроме Алехи. Его мучило первенство Егора, которого Макар Иванович поставил вторым подручным. Алеха, естественно, получил меньше, хотя работал не щадя себя. Целый день он был задумчив, а по дороге домой сказал Илье:

— Самое главное в этой работе — секрет узнать! Денег тогда будешь загребать возами!

— Ясное дело, если по секрету их копить, так годов через пять кадушка целая будет, — ответил Илья.

Он почти не слушал Алеху, раздумывая, что бы на первых порах приобрести на свои капиталы.

— Э-э, не об том я, — отмахнулся Алеха. — Есть такой секрет у сталеваров. Не у всех, конечно, а у главных. Из рода в род передается.

Но Илья смотрел на него столь прозрачными, бездумно радостными глазами, что Алеха решил оборвать разговор.

Ребята в тот день толковали во всех уголках. Даже Макар Иванович принял в разговорах деятельное участие. «Ах ты, голова садовая! — сказал он кому-то укоризненно. — А я вот на такие-то на первые-то деньжата сударушке своей, например, платок кашемировый купил».

Как и на что истратить деньги, явилось для многих серьезной проблемой.

Часть ребят решили отослать деньги домой, к родителям. Человек восемь, в том числе Егор, Илья и Чугунок, сговорились пойти в воскресенье в Горький и купить там выходные брюки — как символ своей значительности. Это желание с каждым часом делалось настолько соблазнительным, что вся восьмерка еле дождалась воскресного дня.

Один Алеха умолчал о своих планах. И лишь Ольга Яковлевна, воспитательница, снова оказалась посвященной в его тайну. Он завернул деньги в носовой платок и принес ей. Она посмотрела на него с улыбкой, вспомнила сцену в бане (те деньги все еще хранились у нее).

— Вот, если уж… — сказал он смущенно, — не обидьте, Ольга Яковлевна, похраните. Я к вам, как к матери родной.

— А ты бы домой послал, — посоветовала она. — Что им зря лежать?

— Не зря, — возразил Алеха. — Я копить буду — корову нужно нам осилить. Без нее хозяйство — не хозяйство.

— Осилишь, успеешь, — улыбаясь, сказала Ольга Яковлевна, — жизнь только начинается у тебя.

не столько еще заработаешь. Купил бы себе хоть немного сладостей…

— Никак нельзя, Ольга Яковлевна, — ответил Алеха: — у меня дома браток махонький. Ему тоже хочется.

Тон его был настолько печален, что Ольга Яковлевна даже вздрогнула. Она была одиноким человеком (единственный сын ее служил далеко на севере) и весьма чувствительно реагировала на любое проявление человеческого горя.

С этой поры она стала еще внимательнее присматриваться к Алехе.

Но в Горьком Алеха все же побывал в воскресенье. Сманила его туда Наталья.

Они уже не раз виделись, успели привыкнуть друг к другу, и он называл теперь свою знакомую Наталкой.

Зима в том году показывала себя странно. Угрюмостью веяло от голой смерзшейся земли. Снега не было, а если и выпадал небольшой, то через несколько часов обращался в ледок. Гололед калечил прохожих, и старые люди тревожно покачивали головами, вздыхая, что земля все еще не надела на себя теплой шубы.

Но молодежи мало было дела до капризов природы. Любой ясный, свежий денек уже радовал и волновал сердца.

Наталка, не уставая, ходила по горьковским улицам. Она любила этот старинный волжский город

Сводила она Алеху и к домику Кашириных — деда и бабушки Максима Горького. Алеха посмотрел на дом равнодушными глазами, и девушка оскорбилась:

— Как ты не понимаешь! Ведь здесь… вот здесь, по этим самым ступенькам, ходил маленький Горький. У него тогда была фамилия Пешков. А звали его просто Алешей, как вот и тебя. Удивительно, как можно это не понимать! Ты ведь читал его книжки: «В людях», «Мои университеты»? Там обо всем об этом так хорошо написано!

Оказалось, что Алеха не читал этих книг, только слышал где-то. Нельзя сказать, чтобы его сконфузило это обстоятельство, но посмотреть Наталке прямо в глаза он все же теперь не решился. А она сейчас же нашла для него оправдание, и глубокое сочувствие прозвучало в ее словах. Она вспомнила: Алеха как-то рассказывал ей, что жил в селе, оккупированном врагами.

— Проклятые немцы! — сказала Наталка. — Проклятие! Сколько пакостей они натворили!

Потом она повела Алеху к обветшалым стенам древнего кремля. Они остановились у монументальной Дмитриевской башни. Сквозь ворота можно было попасть в самый кремль, где среди прочих древностей находилась гробница нижегородского старосты Кузьмы Минина.

По лицу Алехи Наталка догадалась, что ему ничего не известно из истории Руси XVII века, и принялась с жаром рассказывать:

— Ты понимаешь, Минин, Кузьма Минин был тогда нижегородский староста! Он кликнул клич, и весь народ, какой только был, и богатый и бедный, пришел на площадь и отдал все, что имел. На площади складывали золотые вещи, серебряные блюда, разную одежду…

Тут Алеха, терпеливо слушавший ее захлебывающуюся речь, перебил очень сурово:

— Неправда какая-то… Кто же станет свое добро отдавать так просто, за одно спасибо?

— А как же? — крикнула Наталка с нескрываемым изумлением. — Ведь тогда Москва была захвачена польскими панами. Польский король хотел огнем и мечом уничтожить русских. Разве можно было жалеть что бы то ни было для спасения родины?

Алеха молчал и смотрел в землю. Наталка сочла это за признак того, что ее речь убедительна, и повела спутника дальше.

Они побывали у памятника Чкалову и на Верхней набережной, откуда город и Волга были видны как на ладони.

Снега не было, и лед на реке оставался чистым и сверкающим. Светило солнце, и казалось, молнии зигзагами бежали по всему ледяному полотну Волги во всех направлениях.

На противоположном берегу реки курчавились плотные черно-белые дымы многочисленных паровозов за Московским вокзалом в Канавине, чернели, точно наложенные тушью, четкие ребра пристаней горьковского порта. В нижней части города по улицам бежали потоком автомашины.

Наталка и Алеха остановились у решетки набережной и посмотрели вниз. Алеха сузил глаза и, поиграв желваками, сказал, оглядывая широкое раздолье:

— Вот это жизнь! Красота, свобода… Гуляй, действуй, сам себе хозяин!

— Значит, у тебя тоже бывает такое чувство? — с восторгом спросила Наталка. — Думаешь, что ты как птица! Если я бываю здесь, у меня всегда появляется такое ощущение. Поэтому я и люблю так это место. По-моему, ни в каком другом городе подобного нет! Всякий раз, когда я подхожу сюда, мне кажется, что я полечу, вот-вот сейчас полечу! И буду летать и свободно смотреть, как живут другие люди, и видеть, что где делается, все-все узнаю!

Она сделала небольшую паузу, словно задумавшись о чем-то внезапно нахлынувшем и важном, потом опять заговорила:

— Знаешь, как интересно! То же самое я испытываю, когда читаю книги. Но только, если очень интересные книги. Тогда мне кажется, что я тоже медленно поднимаюсь вверх, сначала над книгой, а потом над всем остальным, что в ней написано. И, ты знаешь, я уже словно сверху вижу всех тех, о ком читала, — вижу уже живыми их. И слежу, слежу за ними, как живут, как действуют они в жизни, и плачу, плачу и смеюсь… Ты никогда такого не испытывал?

И, будто спустившись с тех самых высот, на которые только что подняли ее восторг и вдохновение, она сострадательно посмотрела на Алеху.

Он с большой теплотой смотрел на нее, но не потому, что разделял ее переживания, а просто любовался красивыми и нежными очертаниями лица спутницы. Наталка схватила его за руку:

— Тебе обязательно нужно читать книги! Во что бы то ни стало! Я дам тебе самые, лучшие свои книги, самые любимые! Тебе нужно читать! — сказала она твердо. — По-моему, без этого нельзя по-настоящему жить!

— А если времени нет? — сказал Алеха и не сразу, а постепенно разгорелся. — Если работать надо? Дело за тебя само не побежит. Чтением разве люди живут? Это барышне какой куда ни шло — сиди, почитывай. Несерьезный только если человек, он, конечно, всегда променяет работу на книжечки.

— А учиться? — раздраженно спросила Наталка. — Когда люди учатся, разве они не читают книг? Или, по-твоему, учиться тоже плохое дело?

— Я свою учебу знаю, — не сдавался Алеха и показал на руки: — Вот моя учеба! Приходи на завод — посмотришь, трудная она или, как в книжках, легкая.

На этот раз они не пришли к согласию. Подобные споры возникали у них часто; и, однако, серьезных размолвок у них не было. Что-то более мудрое и сильное, нежели гордость, спесь и обида, подталкивало их к встречам. И сейчас, чуть-чуть отчужденные, но вместе, они двинулись к остановке автобуса.

Алеха вдруг резко остановился и схватил Наталку за рукав.

Она удивленно посмотрела на него. Он кивнул ей на очередь пассажиров.

Отчетливо выделяясь необычным видом, стояли восемь его товарищей, ездивших за обновками. Все они были в новых брюках, а старые штаны у каждого находились подмышкой, аккуратно завернутые в газетную бумагу. Новые брюки были у всех одинаковые: темносинего цвета в белую полоску.

— Ты думаешь, я их испугаюсь? — сказала Наталка, гордо закидывая голову. — Вот еще! Что же, мы украли что-нибудь у кого? Или ты сам их боишься?

— Ну да! — Алеха обиделся. — Слава богу, как ахну — враз разбегутся! Только народ больно языкастый у нас…

— Языкастый, глазастый, носастый! Тоже, наговоришь про своих друзей!

Наталка засмеялась и смело пошла с Алехой к остановке, прямо к ученикам.

Те встретили их приветливо, без особых улыбок, перемигивания и подталкивания друг друга локтями. Только Илья, ущипнув кого-то из учеников, сказал: «Хорош- бостончик! Проморгал Алеха полезную вещь». А Чугунок, хвастливо выставив ногу и оттянув штанину, полюбовался на отчетливую складку и сказал: «Как на витрине!»

Когда автобус привез их в Сормово и Алеха проводил Наталку до ее дома, наступили сумерки.

— Подожди, Алеша, постоим немного, — сказала Наталка и остановилась у изгороди.

За железными перекладинами, обвитыми проволокой, в голом, без снега, садике стоял небольшой дом Макара Ивановича.

Дышала на заводе какая-то паровая машина. В свежем морозном воздухе это механическое дыхание было почти что рядом, словно сразу же за спиной что-то двигалось. Ветерок качал макушки прозрачных берез. Наталка сказала:

— Нет сил, как в такую погоду скучно в нашем садике! Вот летом у нас, как в деревне, хорошо. Даже пчелы есть, отец любит возиться с ними. Сейчас мы улей держим под полом. Пчелы спят. А если взять да стукнуть ногой, то можно услышать, как они сердятся: жжу-жжу-жжу!..

Наталка помолчала, потом заговорила нежно, просительно:

— Ты меня прости, Алеша, я на тебя сегодня так глупо рассердилась. Конечно, я неправа, я все забываю, что росла все время у отца. Мы никогда плохо не жили. Он всем нам дал образование. Другое дело — ты. Один с матерью в далекой деревне… А тут еще война, немцы… Ужасно! Нам ведь и во время войны было не так плохо, как тебе. Папаня, правда, очень много работал, а жили мы хорошо. Нам было только чуть-чуть страшно. Прости меня, Алеша, я виновата…

— Что там, виновата… — ответил Алеха душевно. — Время какое! То дождя не было, то лил, когда не надо. Хлеб не родился, ничего не стало. Что делать людям? Одно: работать во всю силу, чтобы зараз на все зарабатывать. Вот. А то я и сам бы с тобой стал книги день и ночь читать.

— Стал бы, Алеша, правда? — радостно отозвалась Наталка.

В быстро меркнущем, свете ноябрьского вечера ей было трудно разобрать выражение Алехиного лица, она придвинулась ближе, рука ее тронула руку друга.

Но тот, думая о своем, не совсем ловко отстранил от себя Наталку, хотя и спросил все так же задушевно:

— А хотела бы ты, Наталка, хотела бы, чтобы я таким, как твой отец, стал? Чтобы работал так же здорово, как и он?

— Конечно, хотела бы! Таких, как папаня, не так уж много на свете.

— Нет, — продолжал Алеха, находясь под впечатлением разворачивающейся перед его внутренним взором какой-то грандиозной картины, — я хочу зарабатывать столько, чтобы на всех хватало — и на семью и на себя. И чтобы дом также содержать в порядке. Вот как работать, а?

— Ну и что же? Кто тебе мешает? — сухо сказала Наталка, будучи немного сбита с толку слишком жаркими признаниями Алехи. — Каждый человек нынче сам себе господин. Будь, кем тебе нравится.

— Я хоть бы сейчас, — с грустью согласился Алеха, — но одному мне нелегко. Вот я и думаю: ты бы мне здорово могла помочь.

— Я?.. Я рада, я готова! — сказала Наталка с вновь вспыхнувшей радостью. — Но чем? Говори скорее!

— Постой, я тебе скажу. — Алеха кашлянул и вздохнул, словно собираясь в тяжелый путь. — У старых мастеров всегда про работу свои секреты есть. Я слышал. Это в любом деле полагается. Только один старый мастер этот секрет и знает. А когда умирает, то родным своим передает. Сыну, скажем…

— Ну? — нетерпеливо подогнала его Наталка, и в темноте уже незаметно было, с каким видом она это произнесла.

— А вот и ну, — сказал Алеха. — У отца твоего тоже такой секрет есть. Как сталь хорошо варить.

— Так он вас всех этому и обучает!

— То, чему он всех обучает, это каждый и от другого может узнать, — хитро сказал Алеха, — а то — особое. То, что он сам про себя знает, того всем нельзя рассказать. Это он одному только может поверить. Это самое и есть его секрет. Как сталь быстрее да лучше всех варить. Поняла? Какая же ему выгода всем-то рассказывать!

— Так ты чего же хочешь? — холодно и раздельно отчеканила Наталка. — Чтобы я у папани это выпытала для тебя?

— Зачем пытать? — сказал Алеха. — Он тебя любит, он тебе и так сразу скажет. А мне не скажет, я ему чужой. А если бы я этот секрет сейчас узнал, знаешь, что бы сумел я сделать, каких дел навершить?!

Он бережно взял ее за руку и потянул к себе. Но Наталка вырвалась.

— Очень ты мне нужен! — крикнула она.

Алеха не успел что-либо сообразить, как Наталка бросилась от него прочь.

Она пулей влетела в дом и так громыхнула дверью, что мать на кухне уронила миску и сказала: «Вот домовой-то!»

Макар Иванович сидел за столом и, удивительное дело, неторопливо на этот раз выпиливал и сбивал какие-то деревянные приспособления для пчелиного улья.

Наталка пробежала мимо него в свою комнату. Хлопнула еще раз дверь в полную силу, и все опять стихло, как и было до появления девушки.

Макар Иванович сделал вид, что ничего не заметил. Он постукивал молоточком и вполголоса разговаривал с тонким гвоздем, который погнулся и ни за что не желал соединить две гладко обструганные планки. «Ах ты, голова садовая! — говорил он, выпрямляя гвоздь. — Садовая, да непутевая. Ну, что ты против силы стоишь?»

Но тут же ему пришлось оборвать свое занятие и прислушаться. Ему показалось, что в соседней комнате кто-то неравномерно дует в тонкую стеклянную трубочку, и звук, то замирая, то вновь усиливаясь, назойливо звенит, угрожая заполнить собой весь дом.

Он скоро понял, что это такое, хотя уже больше пяти лет не приходилось ему слышать этого звука. Он встал и пошел к дочери.

Наталка плакала. Увидев отца, она оторвала от подушки заплаканное лицо и спросила:

— Папаня, у вас есть от людей тайны?

— Есть, — сказал он, желая любыми способами рассмешить ее. — Я спрятал от нашей старухи бутылку уксуса, а то она рада лить его даже в козье молоко…

— Папаня, — требовательно перебила Наталка, — я вас о работе спрашиваю. Вы там от кого-нибудь секреты свои скрываете?

— Какие секреты? Что ты выдумываешь, попрыгунья? — сказал Макар Иванович, уже начиная беспокоиться не на шутку.

— Не запирайтесь, папаня. Я все знаю через одного верного человека, — сказала она и, тотчас рассердившись на себя за неожиданно вырвавшееся хорошее слово про Алеху, закричала: — Но я его видеть больше не хочу! Не желаю! Ни за что!

Когда Макар Иванович, понявший наконец «причину», из-за которой весь сыр-бор загорелся, подсел к дочери, она, не таясь больше, рассказала ему, как произошел разрыв с Алехой. И сейчас же, не ожидая никаких слов от отца, заволновалась пуще прежнего:

— Нет, нет! И не думайте даже и не говорите ничего! Никаких дружеских отношений между нами теперь быть не может! Он видит во мне только одну выгоду. Как это стыдно! Чтобы я да стала выведывать ваши секреты, папаня!

— Подожди-ка… Ведь секретов-то и нет никаких! — успокаивал ее Макар Иванович.

— Это просто даже нечестно! — зло говорила она. — Я понимаю, когда у Пушкина Герман хотел обмануть старуху. Так тот ведь был азартный картежник и среди всяких графинь вращался, а этот — простой, хорошим парень..;

В ней словно все время боролись две Наталки. Одна пыталась нежно и робко оправдать Алеху, а вторая строго и со всей беспощадностью ясной, прямолинейной натуры судила и отвергала его. В новом приливе этих чувств Наталка стукнула со всей силой кулаком по подушке и закричала:

— Нет, нет! Это даже отвратительно! Значит, это правда… есть еще такие люди на свете… Как это ужасно! Вот живет такой человек. Все думают, что он, как и они, все остальные, одинаковый, доверяются ему, ходят с ним… — она запнулась и тотчас поправилась: — одним словом, работают вместе. А он-то, оказывается, Одиночкин. Он все про себя одного думает, только о своей выгоде. И до товарищей ему нет дела. Даже страшно! Одиночкин, Одиночкин!..

— Постой-ка, постой! — с внезапной строгостью сказал Макар Иванович. — Тебе, выходит, это игра? Дразнилки какие-то?

— Вот если бы дразнила, тогда бы он одумался! — строго сказала Наталка. — Таким людям прямо на спине надо писать, чтобы все знали, какие они есть…

— А за это хулиганство, знаешь, что полагается? — окончательно рассердился Макар Иванович и, хотя никогда пальцем не трогал дочь, добавил: — Розги! Понимаешь?

— Я-то понимаю, — сказала Наталка с грустью, — а вот вы, папаня, никак этого не понимаете.

— Ах ты, попрыгунья моя, стрекоза! Вон ты какая, оказывается! Целое поучение отцу прочитала. Это вас в школе, верно, обучают такой беспощадности, — сказал Макар Иванович ласково и в то же время с некоторой обидой. — Это я-то ничего не понимаю? Вот поживешь с наше…

— И поживу, — сказала Наталка.

— Да ну тебя! — засмеялся Макар Иванович. — Чего прыгать-то? Ну, пусть правильно ты говоришь. Так что же: значит, всем бежать от него во все стороны? Эх, голова твоя садовая! Это вместо того, чтобы, наоборот, столкнуться всем вокруг него разом, чтобы выхода ему другого не было, в полное окружение чтобы взять! Вот это по-нашему, а то ишь!..

Наталка ничего не сказала. Ее, видимо, поразила новизна отцовских слов. Она задумалась, глядя ему прямо в рот. А он продолжал дальше, уже испытывая удовольствие от своего вразумительного тона речи:

— Человек — это ценность, нас тому учат, глупая. Правильно мать говорит: бесхозяйственная ты еще! Большая государству польза будет, если ты с людьми, как в лесу с дровами, орудовать начнешь? Нет, в том-то и секрет… А что если больно азартный паренек, говоришь, так в любом деле, а в нашем особенно, без этого просто пропадешь. Без огня-то и стали никакой не сваришь!

Но тут он переборщил, его последние слова только отвлекли Наталку от новых мыслей и напомнили о большой ее обиде. Она резко отвернулась от отца, словно опять скрывая слезы. Но затем смело взглянула на него.

— Так это вы, выходит, папаня; с ним заодно? — вдруг сказала она и в один миг просушила глаза. Насмешка мелькнула в ее остром взгляде. — У вас и секреты с ним, верно, общие?

— Тайн у нас никаких нет, а дело — общее, это верно, — с достоинством сказал Макар Иванович. — Парень он шустрый, трудный, но наш.

— Хорош наш! — Наталка злорадно усмехнулась. — Он сам про вас сказал: «Поэтому и секрет про себя держит, что чужой совсем человек».

— Это я чужой? Ему чужой?.. Всем им чужой? — сказал Макар Иванович изменившимся голосом, сразу же делая большое обобщение. — Чужой, выходит, им? Ладно, если так! Я ему все секреты открою, ладно! Все, какие только на свете есть. Ладно…

И тотчас ушел в свою комнату.

Почти машинально взяв в руки молоток, он, уже не замечая кривизны гвоздя, торопливо вколачивал его, приговаривая: «Ах, мать честная, чужой, говоришь? Вот тебе, вот тебе!..»

X

На другой день Макар Иванович начал действовать. Он поставил Алеху на более ответственный участок работы. Из третьих подручных перевел во вторые. «Вот тебе мои секреты! Учись только!» сердито подумал он.

Но Егора мастеру пришлось понизить, поставив на место Алехи.

На такой шаг он решился после большого размышления. Егор давно привязал к себе Макара Ивановича раздумчивыми суждениями о жизни и почти зрелым, мужским отношением к труду. Воздействуя на него как наставник, Макар Иванович никогда не ощущал досадного сопротивления, которое свидетельствовало бы о неподатливости натуры, а, наоборот, испытывал только наслаждение, как от акта высокого творчества.

Это было похоже, может быть, на состояние краснодеревщика, который с любовью вырезал затейливую фигурку из: целого куска благородного материала, безошибочно придавая нужные формы мягкому, словно одушевленному бруску.

Но вот в руках другой брусок: сучковатый и занозистый. Резцы тупятся, руки кровянятся. Но возрастает упорство краснодеревщика. Новое творение ничем не должно уступать первому по законченности и благородству форм. Все уменье вкладывает краснодеревщик. «Погоди же ты!..» — так думал и старый мастер об Алехе.

Но, объявляя о своем решении, Макар Иванович ласково следил за лицом Егора.

Аннушкин в партизанском отряде отца достаточно научился вести себя сдержанно в самые напряженные моменты. У него лишь слегка дрогнули губы и ноздри расширились. Но Макара Ивановича трудно было обмануть. И он когда-то был мальчишкой. Ни за что не забыть неприятного, в минуты кровных обид, ощущения болезненной щекотки в горле! Это всегда предшествовало внезапному рождению слез.

Однако Егор ограничился только каким-то судорожным глотком.

Макар Иванович понял, что гроза миновала, Но его собственная печаль от этого не уменьшилась. Он положил руку на плечо Егора и потянул его за собой, к железным перилам балкона перед литейным пролетом.

У старого мастера возникло желание как-то объяснить свои действия, а может быть, просто развлечь ученика.

Была некоторая пауза в работе мартена. На шихтовом дворе произошла задержка с железным ломом, и сталевар, потеряв обычный веселый вид, поспешил к шихтарям.

Печь сдержанно гудела. В глубине цеха двигался небольшой поезд из сцепленных вагонеток. Остывающие в них слитки излучали нежный бледнолимонный свет.

В другом конце цеха, на канавах, продолжалась разливка стали. Многочисленные изложницы стояли под ковшом. Сталь заполняла их одновременно и равномерно, поднимаясь кверху по закону сообщающихся сосудов. Отсутствие разбрызгивания при таком способе разливки стали делало поверхность слитков более чистой.

Деланно сердясь, Макар Иванович сказал про канавных и ковшевых:

— Смотри пожалуйста! Ровно как у тещи на блинах. Копаются, головы садовые!

— А что? — с живейшим интересом спросил любознательный Егор.

— Да тебе необязательно это знать. На экзамене спрашивать не будут. Это обязанности разливщиков.

Мастер радовался, что ловко отвлек внимание огорченного подростка.

— Нет, Макар Иванович, одно другому не мешает. При случае обязательно пригодится. Расскажите! — попросил Егор.

Старый мастер только и ждал этого. Он охотно рассказал, что медленный разлив металла губит слитки, покрывающиеся тогда пленками и рубцами. Да и температура стали в ковше снижается.

— Полторы тысячи градусов! Не фунт изюму! Только знай поворачивайся! — сказал Макар Иванович.

— Полторы ты-ыщи? — выдохнул Егор. — Да сколько же их в самом мартене?

— Если мазут подходящим, тысячу восемьсот выдуваем.

— Да это ж как на солнце? — обрадовался чему-то Егор. — Жара какая!

— Вот где не бывал, так не бывал, не знаю, — пошутил Макар Иванович.

— А где бы обо всем этом узнать получше? Почитать, что ли? — сказал Егор, нападая на любимую тему.

— Незачем тебе это знать, мозги только забивать, — сказал Макар Иванович. Он пояснил Егору: — Потом хоть в вуз ступай, а нынче не время тому. Сейчас свое-то обыкновенное ^ело крепче нужно знать.

Слова его прозвучали как явный намек на причину передвижения Егора с одного места на другое. Егор, правда, и бровью не повел, но Макар Иванович тут же спохватился, что допустил большой промах. Нужно было все начинать сначала.

— Слушай, — сказал он с внезапной откровенностью, — гражданин ты мой любезный. Не умею я душой кривить и хвостом крутить. Обидел я тебя незаслуженно, знаю. Но что поделаешь! Разбивать вашу бригаду не хотел, ты же сам меня за всех просил. А перегруппировку произвести дозарезу было нужно. Стратегия у меня есть на этот счет особая. Ведь бригада не мертвое, а живое дело. Понимаешь?

— Понимаю.

— Ничего ты еще не понимаешь! — сказал Макар Иванович. — Ну, как бы тебе пофигурнее объяснить?.. Бригада — это целый организм. Ну вроде громадного человека, что ли. Теперь подумай: что, если этот большой человек только одной рукой сумеет хорошо работать, а другой —: ни тпру, ни ну? Будет толк?

— Ясно, нет. Надо, чтобы всё одинаковым было! — сказал Егор весело. Он был очень доволен придуманным образом какого-то великана, изображавшего всю бригаду. — А что, Макар Иванович, если вправду такого дядю себе представить, то наш бригадир-сталевар — он словно голова ему будет?

— А как же! Конечно, голова. Главный мозг, — подтвердил Макар Иванович, снисходительно поддаваясь на не совсем обычный, отвлеченный разговор. — Сталевар-плавильщик — это, брат, центральная фигура на мартене. Ему много дано, с него многое и спрашивается.

— Так, — войдя во вкус, продолжал Егор. —

Ну, а первый подручный — это сердце, верно? Ему у печи дедов больше всех хватает. Набегается за день…

— Пожалуй, пусть будет так, — согласился Макар Иванович.

— Ну, а второй подручный? — сказал Егор, задумываясь. — Что там есть у человека еще?.. Желудок.

— Ну уж желудок-то, пожалуй, совсем и ни к чему здесь, — возразил мастер, невольно улыбаясь. — Ну, мы, брат, до книжных дел добрались. С тобой разговаривать никакого образования не-хватит. Смышлен дюже! Иди-ка лучше проверь, все ли в порядке: кочережки, гребки, трамбовочку. Сейчас заваливать начнут.

Алеха был очень доволен окончанием беседы Егора с Макаром Ивановичем. Он уже давно с ревностью посматривал в их сторону. К повышению своему Алеха отнесся, как к должному, решив, что Наталка, верно, выполнила просьбу и уговорила отца помочь ему, как родному сыну, научить варить сталь лучше всех.

Когда Егор проходил мимо, Алеха очищал лом, сосредоточенно дубася молотком, отламывая приставшие к инструменту неровные шкварки зашлакованного металла.

— Действуешь? — спросил Егор довольно дружелюбно. — Рад, поди, досмерти, что меня обскакал?

— А ты думал, один ты золотой, а все остальные — серебряные? — огрызнулся Алеха и понес лом к жолобу, где мог быть в полной недосягаемости.

— Зачем! Все должны быть золотые! — бросил ему вдогонку Егор.

XI

Он и не думал приставать к Алехе. Разговор с Макаром Ивановичем вполне успокоил его самолюбие.

Однако какое-то чувство неудовлетворенности попрежнему шевелилось и точило изнутри.

Словно бы все шло хорошо: бригада создана, работа учеников на мартене упорядочилась. А вот, на тебе, не было покоя, росло недовольство собой, и острое стремление к чему-то большему поднималось в нем требовательно, мучительно, как жажда.

Нежданный, случай повернул жизнь Егора, и она, как полноводная река, вобрала на своем пути еще один важный приток. Началось это с происшествия.

Почти у каждого воспитанника ФЗО имелся деревянный сундучок или корзинка, в которых хранилось личное имущество. И вот было замечено, что стали пропадать ключи. Вначале ребята подтрунивали над нерадивым владельцем, не позаботившимся зашить дырку в кармане. Но когда ключи стали исчезать у многих, все заволновались. Странным было то, что, кроме ключей, ничего больше не пропадало.

В общежитии завелся вор!

Здесь уже затрагивались престиж школы, ее честь. Законы школы предписывали немедленно оповестить директора о позорном явлении. Это было бы явным скандалом, и Ольга Яковлевна воздержалась до поры до времени. Она лишь договорилась с дежурным комендантом о постоянном наблюдении.

Дежурный комендант, полнокровная молодая женщина с багровыми щеками, принялась действовать. Она почти совсем перестала спать.

Как-то, взволнованная, она примчалась к Ольге Яковлевне и немедленно потащила ее за собой. По дороге она рассказала, что видела, как Егор Аннушкин без всякой причины два раза лазил и шарил рукой по шкафу, стоявшему в коридоре против дверей ее комнаты. В шкафу она хранила щетки, метлы, лопаты и другой хозяйственный инвентарь.

— Что же ты не посмотрела, зачем он лазил? У них ведь там птица их живет, Фриц, — сказала Ольга Яковлевна.

— Ой, дитятко, что ты! — с ужасом сказала дежурный комендант. — Да вдруг он что-нибудь туда положил? А Фрицика в ту пору, зараз, дома не было. Он к ночи все больше прилетает.

— Ну и что же, что положил! — строго сказала Ольга Яковлевна. — Ты для этого и следила, чтобы узнать, что именно положил.

— Ой, Ольга Яковлевна, да разве я могу? Такой хороший паренек Егорушка, такой уважительный сыночек, да чтобы я про него сама такое узнала! Нет уж, нет, Ольга Яковлевна, вы уж сами все попытайтесь, а я боюсь, — сказала дежурный комендант и мученически замотала головой.

На багровые щеки готовы были пролиться слезы. Ольга Яковлевна махнула рукой и сама, подставив табуретку, встала на нее и пошарила по шкафу. Руки ее мигом наткнулись среди пыли и мусора на кучку ключиков. Она достала их целую горсть.

Некоторое время молчание прерывалось лишь подавленными всхлипываниями дежурного коменданта. Ольга Яковлевна тоже была смущена. Но и на этот раз она не пошла к директору, а только послала дежурного коменданта за Игорем Бескаравайным. Ведь Егор был комсомольцем.

Игорь Бескаравайный пришел сразу и, подержав в горсти ключики, спросил дежурного коменданта тоном следователя но особо важным делам:

— Ты сама видела Егора Аннушкина за этим занятием?

— Ой, видела, глазыньки мои бы не глядели, сама видела!

Тогда Игорь тоже подставил табурет и обшарил шкаф. Длинный рост позволил ему отыскать еще два ключика, до которых Ольга Яковлевна не дотянулась.

Все трое долго молчали. Затем тут же, в коридоре, начали совещаться. Дежурный комендант предлагала надрать Егору уши и затем простить озорника. Ольга Яковлевна склонялась к тому, что разговора с директором все равно не миновать. Игорь Бескаравайный молчал — видно, решение кропотливо зрело в его сознании.

В этот момент в коридоре раздались свист и хлопанье крыльев. Прилетела сорока. Резко дергая хвостом, она бесцеремонно опустилась на место. И все увидели, как блеснул в ее клюве чей-то новый ключ от чемодана.

— Все ясно? — спросил Игорь Бескаравайный с такой интонацией, словно об этом появлении он только и думал минуту назад.

— Ой, бабыньки! — Дежурный комендант всплеснула руками. — Кто бы мог подумать — такая ученая птица! Ведь птица же, товарищ комсомольский организатор!

— Тот, кто мог подумать, тот сразу догадался, — ядовито сказал Игорь Бескаравайный. — Нужно побольше читать книг! О подобных явлениях уж всем давно известно. Недаром выдающийся русский мыслитель и блестящий публицист А. И. Герцен одно из своих произведений так прямо и назвал: «Сорока-воровка».

— Неужто? — Дежурный комендант опять всплеснула руками.

— Вот так-то, — сказал Игорь Бескаравайный. — Зря время я тут только потерял. Целый час! Вы знаете, что это для меня? Пятьдесят страниц серьезного текста прочитать, а если беллетристики, то и все сто…

— Однако, — спокойно перебила Ольга Яковлевна, которую немного обидела в данном случае ученость Игоря Бескаравайного, — Аннушкин все же лазил в шкаф?

Ее слова поставили комсорга в затруднительное положение, тем более что дежурный комендант, почувствовав прилив свежих сил, полезла сама шарить по шкафу и, к удивлению всех, достала оттуда две пригоршни каких-то камней.

— А это, по-вашему, тоже птица? — грозно спросила она, вспомнив о своих прямых обязанностях поддерживать порядок в помещении.

— Да, да, все улики налицо, — поддержала ее и Ольга Яковлевна, скрывая улыбку.

Она теперь догадалась, в чем дело. Воспитанникам строжайше воспрещалось держать в тумбочках всякий хлам. Егор нашел для себя тайник на стороне.

— Какие же это улики? — оскорбился Игорь Бескаравайный. — Это обыкновенный заправочный материал для мартеновской печи. Вон, я вижу, ферросилиций блестит.

— А место им здесь? — наступала на него дежурный комендант.

— Ничего ужасного в том не вижу. Собирают же геологи свои коллекции. В конце концов, у нас в Советском Союзе даже пионеры имеют право искать и хранить с научной целью различные минералы.

— Ну, конечно, вы своих комсомольцев в обиду не дадите. Всегда будете защищать.

— И не дам! И буду!

На этом дело было кончено, и все разошлись.

Только одна сорока еще долго клевала и бессмысленно отщипывала кусочки дерева на одном из углов шкафа, ставшего теперь знаменитым на всю школу.

После истории с сорокой Игорь Бескаравайный вызвал Егора в комитет комсомола.

— Что же мне с тобой делать? — укоризненно глядя на него, спросил комсорг. — Страсть — благородная штука, я понимаю, но нельзя же все-таки… В один прекрасный день конфуз для всего комсомола может произойти по твоей вине. Камешки какие-то собираешь, железочки всякие… Лучшего места для хранения не нашел, как на шкафу в общежитии. Ты же знаешь, что это запрещено.

— А что, разве уж нельзя, динамит разве они? — удивился Егор, воинственно раздувая ноздри.

— Да не в том дело! Собирай, изучай, пожалуйста, — сказал Игорь Бескаравайный. — Но не совсем нормально это получается — всякий хлам в комнату тащить! — И вдруг глаза его заблестели живым огоньком. — Скажи мне честно: ты в самом деле, что ли, поставил себе целью в университет поступать?

— Да, — сказал Егор, и сразу словно тяжесть какая спала, освободилась душа. Движением головы он откинул волосы — открылся шишковатый белый лоб.

— Так бы давно и сказал! — Игорь Бескаравайный облегченно вздохнул и принялся деловито рыться в бумагах на столе. — Что же время зря тянуть? Учиться, так учиться! Тебе ведь, друг, нужно среднюю школу сначала окончить. Это не комар чихнул! У нас в Сормове есть одна вечерняя школа для взрослых. Я тебе сейчас составлю форму заявления. А потом буду ходатайствовать перед дирекцией о предоставлении тебе условий. Это дело политически важное: комсомольцы обязаны учиться.

Тут Игорь Бескаравайный допустил маленькую неточность. Не только комсомольцы, но и все молодые люди обязаны учиться. Жизнь тотчас же внесла поправку.

Как только Чугунок узнал, что его приятель готовится поступать в вечернюю школу, все будущие долгие зимние вечера мгновенно представились ему одинокими и тоскливыми.

Вначале он пытался отговорить Егора от учебы, как от никчемного дела. Но Аннушкин был тверд. Тогда, поразмыслив, Чугунок и сам решился на такой ответственный шаг, тоже пожелал учиться в средней школе после работы. «Вместе будем ходить и вместе готовить уроки!» увлекся он.

Он вспомнил школьные годы в Чернигове. В 1941 году оборвалась его учеба и оседлая жизнь. Он только что окончил четвертый класс и собирался учиться в пятом, как грянула война. А теперь жизнь возвращалась в прежнее русло. Честное слово, если бы родители были живы, они похвалили бы Чугунка!

У Егора все сложилось по-иному. Он вынужден был оставить школу в 1942 году, когда немцы настойчиво пробивали себе путь на Воронеж. С тех пор он тоже не учился: после освобождения района колхозники не сразу могли отстроить школу, и он писал в анкете, в графе «образование»: четырехклассное.

Когда их пригласили для проверочных испытаний, странно было снова, после стольких лет, садиться за парту, изрезанную перочинным ножом и разрисованную чернильным карандашом.

Педагог посадил их на разные парты: одного — впереди, другого — сзади. Узнав, что они ученики фабрично-заводской школы при Красном Сормове, он на минуту задумался и подобрал для проверочного диктанта текст, соответствующий, по его мнению, жизненной направленности вновь поступающих подростков.

Это было перечисление пословиц, поговорок следующего характера: «Терпение и труд все перетрут», «Без труда не вынешь рыбку из пруда» и так далее. По арифметике он не сумел придумать целеустремленной тематической задачи и ограничился старым примером о двух поездах, вышедших навстречу друг другу с противоположных пунктов А и Б.

Продиктовав все, он сел у доски и стал наблюдать за подростками. Минут через пять Егор, исписавший уже полстранички колонками цифр, услыхал за своей спиной мучительный, от тщетных усилий быть негромким, шопот Чугунка:

— Егор, кто скорее поедет: поезд А или поезд Б?

Егор покраснел, словно не его спрашивали, а сам он шептал, и посмотрел на педагога. У того глаза сделались грустными.

Но когда через минуту в комнате снова раздался шипящий звук приглушенной мольбы Чугунка, педагог деликатно встал и отошел к окну, словно его чрезвычайно заинтересовала стайка воробьев, контролирующая следы санного обоза, проехавшего тут днем.

Чугунок требовательно ткнул Егора в спину карандашом. Но тот даже не обернулся.

— Сам хороший специалист по поездам. Сам и решай.

Педагог вернулся на место и спустя минут пятнадцать постучал по столу, сказав: «Достаточно. Сдавайте работы».

Егор Аннушкин был принят в пятый класс, а Константин Чугунов — в четвертый.

Скривив от злости и обиды губы, он подошел и сказал Егору:

— Все из-за тебя! Предатель ты! А еще партизан бывший!

— Ты потише, — сдержанно ответил Егор, — поосторожней на слова.

— А что же поосторожней! Конечно, предатель! — повторил Чугунок. — Вот я тебе и присказку сейчас скажу… — И, жалея себя, ярко представляя рассказываемое, он начал: — Идут по лесу два партизана, два друга, два кровных товарища. Бегут они от немцев…

— Партизаны от немцев никогда не бегали! — оборвал его Егор.

— Не мешай, — сказал Чугунок вздохнув. — Немцев целая банда, а их только двое. Вот спасаются они от врагов, а один крепко ранен. Устает он, не может итти быстро. Говорит он товарищу: «Помоги мне, друг!» Скажи-ка, Егор, разве бы ты ему не помог, бросил бы на дороге?

— Не к нашему делу твоя присказка, — угрюмо ответил Егор. Далекие, тревожащие память картины встали перед ним. — Вот я тебе другую присказку расскажу. Спешат два партизана, важное донесение у них на уме. Вдруг — река! Но есть и другой путь, только длиннее. Один партизан бросается в реку и кричит другому: «Беги сушей! В дороге догонишь, или на месте встретимся!» Но один партизан был глупый, а тот, что в реку полез, ничего, так себе, смышленый. Вот глупый и кричит: «Нет, я с тобой хочу, обязательно с тобой поплыву!» А ему плавать-то еще. учиться нужно. Полез в реку и стал тонуть, да еще за товарища, утюг, схватился, ко дну потянул. Дело это, скажи пожалуйста? Надо знать, когда помощи просить!

Чугунок слушал его присказку, открыв рот, но, поймав себя на столь отчетливо выраженном интересе, с досады чуть не полез драться.

Однако Егор сумел доказать ему, что на следующий год тот сможет догнать его, если будет серьезно заниматься. «В вечерней школе можно даже через два класса шагать, если только подналечь!»

XII

Началась вечерняя учеба.

Занимались три раза в неделю. Много времени уходило на приготовление уроков. И хотя шестичасовой рабочий день на заводе давал ребятам большие возможности, они прихватывали на подготовку и часть воскресного дня.

Егор и Чугунок посуровели. Чугунка в трудные минуты сильно поддерживала гордость. Шутка сказать, из всего ФЗО только они с Егором решились на такое дело! Но к ним присоединились еще трое подростков, и энтузиазм его уменьшился.

Праздники в его душе кончились, начались будни. Ему было очень тяжело учиться, труднее, чем всем остальным. Приходилось собирать волю и — направлять ее равномерно как на учебу у мартена, так и на уроки в школе взрослых. Может быть, он и не вытянул бы, бросил бы вечерние занятия. Но тут на помощь словно ринулась сама жизнь. Его точно подхватил благодатный вихрь сочувствия и всеобщего интереса.

Однажды, когда он поздно вечером вернулся с Егором из города, на них, как снег на голову, свалился Илья. В руках у него была газета.

— Читай, тут о тебе!.. О нас написали! — кричал Илья, развертывая перед ними «Красный сормовец».

На первой полосе большими буквами было напечатано шапкой: «Славная комсомольская инициатива!»

Весьма подробно рассказывалась история возникновения ученической бригады на мартене, а главное, со всеми деталями были описаны занятия Чугунка, Аннушкина и других ребят в вечерней школе.

Чугунок хлюпнул, от восторга носом. Егор выхватил газету и стая читать ее, в волнении прижимаясь вспотевшим виском ко лбу Чугунка.

В статье попадались такие лестные слова, как «энтузиасты, застрельщики, передовики, лучшие из лучших», и такие выражения (более непонятные, но зато сильнее западающие в душу многозначительностью), как «пионеры новой трудовой формации, рабочая интеллигенция, будущий золотой фонд заводской технической мысли» и так далее, и тому подобное.

В заключение можно было полюбоваться рисунком. Изображен был улыбающийся молодой человек. В одной руке он держал кочережку для мартеновской печи, в другой — карандаши и книги с тетрадками. А на груди у него был большой комсомольский значок, явно нарушающий все пропорции рисунка, но зато сразу бросающийся в глаза.

Этот значок и смутил Чугунка, почти уже признавшего себя в Зарисованном молодом человеке. Он спросил Егора с необычайным испугом:

— Егор, смотри! Здесь про комсомольцев написано, а я чисто беспартийный.

— Верно! — смутился Егор, но нельзя было понять по его виду, встревожен он этим или нет.

— Что же теперь делать? Вдруг опровержение поступит в газету? Вычеркнут меня тогда, а?

— Верно! — с явной тревогой произнес Егор и, почесав затылок, подмигнул Чугунку: — Есть выход! Пиши заявление. Я рекомендацию дам. Только смотри, если подведешь, тогда…

— Да что же, разве я гад какой-нибудь — с дрожью в голосе перебил Чугунок и пожелал было сразу же написать заявление, но Ольга Яковлевна деспотически приказала всем ложиться спать.

В комсомол Чугунка принимали уже после Нового года.

Новый год встретили дружно.

Героем дня был Илья со знаменитой сорокой. Он ходил с ящичком на груди, а на руке у него, как сокол у сокольничего, сидел Фриц. По настоянию хозяина, он вытаскивал из ящичка «счастье». Чугунку вышло- «Дальняя дорога», Егору — «Быть героем», а Алехе уж совсем поразительное: «Купить черную корову».

Потом начались танцы. И хотя в зале было холодно, девушки танцовали в легких платьицах.

Из города пришла Наталка с подругами. Она, видимо, явилась только на танцы. На Алеху и не смотрела.

Он уже давно понял, что ошибся в своих суждениях. Макар Иванович, очевидно, ради особых планов, а не по просьбе Наталки поставил его выше Егора.

А тот, словно ничего и не потерял, опять вознесся и ходит козырем. О нем в ту пору везде заговорили, даже в газете написали.

На открытом комсомольском собрании, где присутствовало большинство учеников, тоже похвально отзывались о Егоре.

В тот день вручались комсомольские билеты и значки вновь принятым в организацию. И это также безотчетно кольнуло Алеху, породив в глубине его души тяжкое чувство одиночества.

О, как он позавидовал Чугунку, когда тот неловко пододвинулся к Игорю Бескараванному и комсорг стал прикалывать к его гимнастерке комсомольский значок!

Потом комсорг отодвинул в сторону Чугунка, немного оглушенного всей торжественной церемонией, и сказал, обращаясь к собранию:

— Все люди рождаются, чтобы учиться и работать. Но каждому надо еще знать, для чего он родился. Есть ребята, которые этого не знают. У них нет уверенности, что они идут правильно в жизни. Они словно пустые внутри. У них нет убежденности. Но есть ребята, которые крепко знают, куда им нужно стремиться. И первые среди таких — комсомольцы. Когда мы видим парня с комсомольским значком на груди, мы верим, что он хорошо знает, к какой цели ему все время нужно итти.

Выступление комсорга, как и всегда, всем понравилось. Особенно запомнились слова о «пустых внутри» людях.

Каждый в этот момент словно прислушался к себе, проверяя. Глаза Игоря Бескаравайного встретились с глазами Алехи.

«Может, это он про меня говорит?» подумал Алеха и старательно закашлялся, чтобы скрыть смущение.

Он все время порывался встать и уйти, но какая-то сила удерживала его.

«Доказать, доказать всем, что я тоже иду правильно! — думал он. — Вот докажу: своей дорогой иду, но тоже правильно, правильно!»

С этих пор он принялся искать подходящего момента, чтобы доказать свою значительность всем без исключения.

Такой случай ему скоро представился.

Шел январь, пятый месяц учебы Ученики за это время многому научились и работали уже без всяких скидок на молодость и неопытность. На усталость после работы теперь никто не жаловался, окрепшие подростки привыкли к постоянной нагрузке.

Оставалось шесть-семь недель до выпуска. Каждый день Макар Иванович показывал что-нибудь новое.

Как-то утром он подвел Алеху к окну мартена и спросил:

— Смотри хорошенько: что видишь?

— Огонь, Макар Иванович.

— А, голова садовая, не огонь, а факел! Запомни.

— Факел, Макар Иванович.

— Ну вот, наладил: «факел да факел»! А что он тебе говорит?

— Не говорит, а шипит, Макар Иванович, сталь дюже плавит.

— Это я и без тебя знаю. Температуру печи он тебе должен подсказать. На-глазок ее определить — это для сталевара высшее уменье.

— Не берусь, Макар Иванович, не показывали.

— Все тебе показывать! Своей головой доходи. Сам факел всегда белый, что твой мел. Если смотришь — задняя стенка темней его, значит и печь холодная. А только цветом сравняются, так и считай, что жар у них общий стал. А металлу градус определишь?

— Это можем, Макар Иванович. Ложкой черпну, вылью — если с краснинкой, значит холодный.

— Верно, значит сырой еще. Молодец, Алеха, добрый ив тебя сталевар лет через десять получится!

— Мне бы надо пораньше, Макар Иванович!

— Никак нельзя. Ты, брат, тоже еще с краснинкой. Тебя греть да греть нужно. Примеси всякие дурные выжигать. Их у тебя еще много. Вроде как сера, фосфор в металле. Удалить их, и сталь крепче станет, марка выше!

На следующий день бригада вышла в вечернюю смену.

Печь приняли на полном ходу, вот-вот должны были выпустить готовую плавку, и старая бригада мешкала, не уходила, словно не хотела отказать себе в этом удовольствии.

Новый сталевар и его подручные встали на места. Макар Иванович был еще в цехе — он обычно проводил занятия во время дневной смены. Начали работать. Однако сейчас же обнаружилось, что первый подручный заболел и не вышел на работу.

Макар Иванович решил догнать старшего подручного из предыдущей смены и уговорить остаться на вторую смену.

Алеху словно хлыстом вытянули — даже побледнел.

— Макар Иванович, — сказал он, заступая мастеру дорогу, — доверьте мне! Иль я плохо стараюсь? Ни разу не подвел ни в чем. Я и первого подручного обязанности знаю. Ha-зубок выучил!

— Ha-зубок! На один мало, надо на все, сколько их там у нас есть, — считать-то мне ни у кого не приходилось, — засмеялся Макар Иванович.

Он положил на плечи Алехи натруженные, тяжелые руки. Посмотрел в глаза ученику.

Каждый день встречался Макар Иванович со своими учениками, а словно в первый раз увидел Алеху. Пламя мартена обожгло и прокалило кожу, тонкие черты лица резче выделились, стали мужественными. Раздалась спина, и под шершавой спецовкой на плечах юноши, ближе к шее, ладони Макара Ивановича ощутили твердость бугорков набравших силу мышц.

Но больше всего изменились глаза. Они словно молили Макара Ивановича: «Допусти! Доверь! Разреши показать себя. Я — твой ученик, но я уже и самостоятельный человек. Опусти свои руки, дай сделать первый шаг, и ты обрадуешься — так я умело шагну. Доверь!»

Макар Иванович, поколебавшись, уступил в этом немом разговоре. Он засмеялся еще раз в опустил руки, этим как бы разрешая ученику двигаться. Он сказал, покачивая головой;

— Какой стал ты мужчина! Еще настойчивее. Ладно, гражданин хороший, попробую доверить. Посмотрим, что получится. Вторым подручным Егорку к тебе поставлю, для укрепления, а сталь вместе выпустим. Решено!

Торжество было немалым.

Единственно, что разочаровывало Алеху, — это упоминание о Егоре, точно тот на каждом шагу был призван умалять его самостоятельность, оспаривать право на первенство. Тонкие брови Алехи чуть дрогнули и сошлись у сморщенного переносья. Но затем лоб разгладился. Старшим подручным все же ставили его!

Сталь пошла! Она ринулась по жолобу, как живое существо, хлынула в ковш. Вот как это произошло.

Алеха, взяв тонкий ломик и лапку, попеременно работая то одним, то другим инструментом, сначала разделал выпускное отверстие, освободил его от спекшегося магнезита. Егор только помогал выгребать лопатой остатки заделочного материала и чистил жолоб.

Взяв ломик потолще, Алеха ударил им в самый низ отверстия. Делал он все точно так, как примечал у опытных людей. От его удара оставшийся слой заделочного материала легко пробился, и струя металла с силой вырвалась, осыпая всех искрами.

Алеха ликовал, но это не была добрая радость хорошо поработавшего человека. Его распирало сильное чувство личного успеха. Он первые минуты не замечал даже, что за его спиной стоит Макар Иванович.

Потом только до него дошло: мастер указывал— пора забрасывать в сталь добавочные материалы. Надо было успокоить сталь. Алеха горстями стал швырять в ковш ферросилиций и алюминий. Макар Иванович помогал ему приговаривая:

— Добре, добре, Алеха! Сталь любит, когда ее в последний разок по головке погладят. Она сразу тихая становится. В изложницах себя скромно ведет, не пузырится, свищей в металле не дает. Чем меньше брака-то, тем удовольствия нашему брату больше.

Еще немного, и весь металл был в ковше. Крановщик дал несколько веселых звонков, и пятидесятитонная огнедышащая махина ковша, плавно покачиваясь, отплыла от мартена. Шлак, багровея и пенясь, скрывая жидкий готовый металл, временами срывался золотыми струями по стенкам ковша, выстилая путь звездами.

А на мартене продолжалась своя жизнь. Прибежал к жолобу Егор с потным, грязным, но счастливым лицом. Он только что помогал заправлять печь. Весь вид его говорил Алехе: «Здорово мы там работали! Как черти!»

Егор имел все основания гордиться: сталевар-стахановец хлопнул каждого из них по плечу, как равного.

А сам обер-мастер, присутствовавший в те минуты на рабочей площадке, одобрительно улыбнулся и щелкнул пальцами, что доказывало высшее расположение духа.

Макар Иванович, услыхав о появлении обер-мастера, поторопился к нему, и Егор с Алехой остались наедине.

Егор сейчас же схватился за лопату. В нем еще не иссякла инерция удачливого ритмичного движения, и мышцы томились от вынужденной передышки. Он заглянул в летку, ему не терпелось быть полезным всюду.

Алеха испытующе следил за Егором.

С площадки донеслась команда сталевара: «Суши!» Здесь, у жолоба она прозвучала, как протяжный озорной вздох «Су-у!»

Команда эта касалась уже непосредственно Алехи… Он сноровисто принялся за дело. Просушка выпускного отверстия или очистка его от остатков шлака и жидкого металла — очень важная операция. Алеха знал о ее значении, а частое наблюдение за действиями старшего подручного давало ему возможность знать многие тонкости операции.

Он сунул в отверстие железную лапку. Рабочий со стороны окон, заметив ее, кинул в печь несколько лопат порошкообразного заправочного материала. Алеха ловко перемешал лапкой засыпанный материал с имевшимся в лужице жидким металлом и шлаком. Затем стал быстро выгребать из отверстия эту смесь.

Он работал с увлечением. Но и опять это не был творческий подъем человека, отдающего труду все способности и силы. Это был скорее акт удовлетворения необычайной жажды самостоятельности. Алеха получал удовольствие от мысли, что он теперь все ближе и ближе к тому ряду независимых и распоряжающихся своей жизнью людей, к каким принадлежал, например, Макар Иванович.

Егора же наоборот, увлекали непосредственно самый процесс работы и те явления, которые возникали в связи с этим. Даже выполняя с азартом свои прямые обязанности, он успевал следить за работой Алехи с обычным жадным видом, точно старался узнать то, что было еще ему неизвестно.

Алеху это не могло не раздражать. Егор живым участием и интересом к делу отнимал у него половину его личного успеха.

— Не мельтешись ты тут, за ради бога, Егор! — сказал Алеха плачущим голосом, продолжая, однако, водить лапкой по дну отверстия. — Что ты всюду суешь свою личность?

— А что тебе жалко?

— Как тебе это не надоест только! — сердито говорил Алеха, не уставая в то же время орудовать лапкой в летке. — Своим лучше делом занимайся! Смотри вон, магнезитового порошку будто украл. Мало.

— Хватит, — сказал Егор.

— Не хватит, а принеси еще! — приказал Алеха. — Как следует нужно заделывать! Я здесь отвечаю за все, а не ты! Шевелись!

Если бы это была игра, то Егор уже давно бы пустил в ход кулаки — так возмутился он несправедливостью Алехи: магнезитового порошка лежала целая куча, которой хватило бы сразу на три заделки летки. Он понял, что Алеха просто желает показать власть. Однако эта власть сегодня доверена ему учеными и тоже требовательными людьми. Ум и дисциплина — это ли не основные достоинства сталевара?

Егор подавил раздражение и сказал с легкостью, даже насмешливо:

— Есть принести магнезиту! — И побежал выполнять Алехино приказание.

Алехе захотелось до возвращения Егора управиться. Он поскорее сменил лапку на трамбовку и через отверстие выставил инструмент в рабочее пространство печи. С передней стороны сталевар, опять заметив движение, ложкой ссыпал раздробленный доломит и утрамбовал скребком, закрыв летку по всему ее сечению.

Алеха сейчас же подбросил со стороны жолоба магнезитового порошку и тоже плотно утрамбовал.

Когда он заканчивал набивку выпускного отверстия материалом, прибежал с ведром магнезита Егор. Одновременно появился и Макар Иванович, наблюдавший с обер-мастером за работой учеников на площадке.

— Тебя как за смертью посылать! — сказал громко Алеха Егору. — Копаешься больно. Уже все, опоздал!

Егор смолчал. А Макар Иванович заглянул в жолоб и, придирчиво окинув забитое магнезитам отверстие, сказал:

— Хорошо просушил? Козла не осталось?

— За рога вытащил, Макар Иванович, чисто! — похвастался Алеха, торжествующе поглядывая на Егора.

Но Макар Иванович не сумел оценить его настроение и похвалил обоих:

— Молодцы! Что и говорить, ладная вы у меня бригада! Даже уходить от вас нет охоты. Старуха моя, небось, меня сейчас на все корки разносит…

Старик хитрил: он не уходил потому, что тревожился за Алеху.

Макар Иванович бродил вокруг печи: то одернет Илью за его шутки, то приласкает сдержанно Чугунка, побледневшего и похудевшего за последнее время от постоянных усилий догнать в учебе Егора.

По нормальному графику работы процесс одной плавки на мартене должен был продолжаться семь часов двадцать минут. Стахановец-сталевар обычно стремился уменьшить это время за счет ускорения заправки. Но главным образом он старался убыстрить завалку, одновременно давая возможно больше жара в печь, чтобы сразу начинать плавление поступающей шихты.

И вот через четыре часа после начала смены ванна печи уже была полна жидкого металла.

Сталевар командовал ребятами ласково, как старший товарищ. Работалось легко, даже празднично.

Макар Иванович, вытирая платком лоб, розовел от удовольствия, но не спускал проницательных глаз с Алехи.

Тот работал у печи, как всегда, серьезный, немного насупленный. Он был спокоен и даже разрешил себе слегка пошутить с Ильей в один из коротких моментов передышки.

Нет, все шло гладко, старый мастер в этом сам убеждался.

И, однако, скрытая беда уже необратимо изменяла счастье бригады…

В 9 часов вечера пришел Сергеев и улыбнулся всем. Металл кипел, интенсивно выделялся углерод, уменьшались проценты серы и фосфора. Варилась сталь. И Макар Иванович уже подозрительно поглядывал на канавы: ему все казалось, что там слишком копаются с установкой изложниц.

Алеха пошел к жолобу, где было его постоянное место.

Он уже несколько раз курсировал туда и обратно. Ему было лестно подольше оставаться на площадке около людей, облеченных властью, и, так же как и они, спокойно смотреть через синие стекла в печь, переговариваясь о качестве будущей стали.

Вернувшись к жолобу, Алеха посмотрел, все ли у него в порядке, все ли на месте, нет ли лишних, мешающих предметов под ногами на железной площадке балкона, чист ли жолоб.

Он посмотрел на выпускное отверстие и не поверил глазам.

Вместо аккуратно заделанной, крепко забитой магнезитовой пробки он увидел в летке бурление, огонь, грозное движение рвущейся к выходу стали.

Выпускное отверстие «работало». Так говорят сталевары, когда жидкая сталь начинает быстро расплавлять случайно оставленный в летке от предыдущей плавки металл (козел).

Ужас охватил Алеху. Авария!

Отчетливо мелькнула мысль: это он сам «заморозил козла», перебраниваясь с Егором. Торопясь тогда уязвить его своей сноровкой, он не заметил застывающего металла в летке. Не убрал его! Ах!..

Алеха схватился за лопату… Но еще не хватало ни опыта, ни выдержки. Разве мог он один толково действовать в такой критический момент? Да и что уж поделаешь с нашедшим себе дорогу расплавлённым металлом, находящимся под давлением всех своих пятидесяти тонн?

Алеха закричал и бросился на площадку за помощью.

К жолобу прибежали все.

Но куда там! Сталь рванулась, вышибла из летки последние куски магнезитовой пробки и, словно торжествуя, скользнула по жолобу широкой кипящей струей.

Теперь многое зависело от крановщика.

Сергеев и сталевар, засунув пальцы в рот, отчаянно свистели ему.

Он и сам уже включил моторы и, выглядывая из окошка своей будки, двинул махину крана к печи резкими, лишенными плавности движениями. Еще несколько толчков, и он сумел подставить ковш под беспощадную струю металла.

…Вздохнулось свободнее. На землю и кирпичи, приготовленные к ремонту мартена, пролилось не так уж много металла. Все переглянулись… Исчезла опасность образования пятидесятитонного козла. Из ковша, металл можно было разлить по изложницам. Кто знает, может быть он подойдет. под какую-нибудь марку простых сталей и пригодится в дело…

Макар Иванович, Сергеев и сталевар стремительно хватали горстями ферросилиций и ферромарганец. Они бросали все в ковш для успокоения металла. Они еще надеялись на удачу и не хотели, чтобы сталь кипела в изложницах и портила слитки.

Но вот сталевар опомнился и кинулся к печи. Что бы там ни было, а его обязанностью сейчас являлось снова быстро заправить печь, завалить шихту и начать все сначала, не уступая ни одной минуты безжалостному времени.

Возле открытых окон мартена он уже нашел и Егора и Чугунка. Они взапуски орудовали лопатами. — К сталевару мигом вернулось веселое, работоспособное настроение: ого, его стахановский пыл, оказывается, кое-кому пришелся по душе! Он свистнул испытанным мальчишеским способом, и опять быстро замелькали лопаты. Куски доломита полетели к дышащим зноем, яркобелым сквозь синие очки стенкам печи.

Алеха в первые минуты был словно во сне.

Он вместе со всеми наблюдал неудержимый бег стали по жолобу, всю картину судорожного движения ковша к раскаленной струе металла, хлопоты Макара Ивановича, Сергеева и сталевара. Потом Алеху поразило, что на него-то, главного виновника несчастья, никто не обращает внимания: не кричит, не ругает, даже не смотрит.

Именно это еще больше и подчеркнуло его вину. Захотелось броситься ничком на железные, блестящие и чистые от шаркающих по ним валенок теплые плиты площадки, обхватить обеими руками голову и лежать так до самой своей смерти.

Из-за дрожи в коленях он прислонился к железному углу печи и прикрыл ладонью глаза, словно нестерпимым был свет бесцельно льющегося металла. Однако тут же вздрогнул: Илья дружески толкал его в бок. Не улыбаясь и не глядя на Алеху, он напоминал, что надо работать.

В этот-то момент как раз сталевар и подручные поспешили к печи.

От их порыва оцепенение Алехи как рукой сняло. Он устремился за товарищами, схватил лопату и бросился к кучам доломита. Взволнованное движение работающих людей, помимо желания, стало его собственным движением.

Только согласованный ритм коллективного труда у раскаленной печи спасал теперь Алеху от мучительных раздумий. Беда бедой, а работа — работой! Он хотел закричать от обиды, но необходимость общего движения заставляла его как можно ловчее забрасывать доломит в печь. Ему хотелось бежать от всех, а та же сила заставляла еще ближе подходить вместе с товарищами к огню и деревянным гребком удалять остатки металла и шлака прежней плавки.

Макар Иванович сам встал за старшего подручного. А сталевар — тот снова был прежним, неунывающим, быстрым работником. Он наведывался и к шихтарям, грозил словно бы шутливо механику завалочной машины. Поспевай, мол!

Можно было только подивиться на него. Ребятам не терпелось еще ловчее работать. Вот бы таким быть, как сталевар! Хотя бы самую малость уметь так же действовать! Егор старался выбрать время, чтобы заговорить с ним. Но тот сам в свободную минуту вспомнил о Егоре.

— Видал! — крикнул он ему и кивнул на печь. — А ты все спрашивал, как она учит. Враз приятелю твоему кол вписала.

— А что? — сказал Егор с азартом. — Неужто нельзя было сталь задержать? Что она — сильнее человека?

— Сильнее человека ничего еще не выдумано, — сказал стахановец. — В таких случаях только голова да руки хорошие требуются. Надо суметь заморозить металл.

— Льдом? — быстро спросил Егор.

— Мороженым сладким, — засмеялся сталевар. — Запомни, жидкая сталь одно свойство имеет; живо сгустится, если холодный предмет во-время приложить — болванку, скажем, краном подать или рельс простой подтащить. Сумей только успеть! Надо, чтобы резвость в руках была, тогда сталь покорная станет, живо заморозится.

Егор с любопытством и уважением посмотрел на его руки, обыкновенные, как и у всех людей, и подумал: «Легко тебе сказать!»

Меньше двух часов длилась новая завалка, сократилось и время плавления. Люди, обозленные тем, что произошло, работали с точностью и уверенностью необыкновенной.

К часу ночи, то есть к концу вечерней смены, в ванне печи снова был жидкий металл.

Ночная смена при внимательной работе могла уже меньше чем через три часа выдать готовую плавку.

XIII

Алехе никто ничего не сказал. Егор — и тот молчал, взглядом не упрекнул; может быть догадывался, как тяжело товарищу.

Еще до окончания смены, в минуты, когда напряженность движения ослабевала, Алеха украдкой поглядывал в сторону канав.

Там плавно, будто ничего не произошло, двигался ковш и в изложницы белой струйкой лился металл.

И хотелось Алехе обмануть себя, думая, что действительно ничего не случилось, что сталь была доварена, плавка выдана нормально и слитки получатся хорошие. Как хотелось сказать себе: «Нет, ничья не пропала сегодня работа!»

После смены Алеха замешкался в душевой, долго одевался и вышел один.

У самых ворот, там, где выбегают из цеха наружу рельсы узкоколейки, он остановился и спрятался в густой тени круглой печи для обжига известняка.

Здесь каждый день провозили готовые стальные слитки, направляя их в другие цехи для проката и штамповки.

Он ждал. Мимо проходили люди, он их не замечал.

Наконец он увидел, что двигаются вагонетки с серыми, облепленными окалиной болванками. На каждой из них размашисто, наспех было написано: «Брак, брак, брак».

Он зажмурил глаза, потом открыл их. Надписи оставались. Алеха знал, что такие болванки сваливают в кучу сразу же у выхода. Может быть, завтра они уже пойдут в переплавку как скрап, то есть никудышный металл.

— Вот любопытно! — услыхал Алеха чей-то голос. — Если бы эти слитки начать прокатывать, их бы рвало на куски. Они так и называются «краснолом». В них слишком еще много серы. Сегодняшняя плавка в вечерней смене…

Алеха понял, что сейчас начнут говорить про него, и, не дожидаясь, скользнул в калитку на улицу.

Дорога к проходной завода была привычна. Сколько раз он уже ходил здесь! Но как этот путь был труден сегодня!

Алеха шел мимо цехов. Они возвышались справа и слева. Из них, как и в любую смену, доносился шум работы. Алеха всегда слышал эти удары, скрежет обрабатываемого металла, гудение моторов и шипение пара. Но теперь все это звучало как-то по-иному. Может быть, оттого, что Алеха не переставая думал о том, как серые большие слитки остались лежать бесформенной грудой брака.

Вот цех колесных пар. Напротив громадой высится листопрокатный цех. Через полсотни шагов — свист машин, тянущих проволоку. А вон и кузница! И из каждого цеха, из любого угла, словно голос среди лязгания и ударов. «А где, брат, наша сегодняшняя сталь?»

Алеха вздрогнул и остановился. Будто весь завод его допрашивал. У него точно иссякли все силы. «Вот что я сделал!» Мысль эта словно ударила его, и Алеха, собравшись с духом, вдруг побежал.

По ночным сормовским улицам пролегал теперь его путь. Скоро завод остался позади, а Алеха оказался на дороге, где в первый раз говорил с Наталкой. «Один, как столбик! — вспомнил он. — Для смеха Наталка тогда сказала. А я, и правда, так подгадал. Вот оно как получилось!» Эти слова он выкрикнул вслух и удивился на себя: ведь никого с ним рядом не было. Кому же он отвечает? И Алеха снова припустил по дороге, точно все Сормово стояло за его спиной и кричало что-то вслед.

В общежитии его ждала Ольга Яковлевна. Она всегда встречала и провожала воспитанников в любую смену. Так ведут себя только матери, которые умеют ценить трудовые усилия сыновей.

Ольга Яковлевна знала, что случилось сегодня с Алехой. Ей рассказали ребята. Они уже давно уснули.

В притихшем доме ясно послышалось, как скрипнула входная дверь. Ольга Яковлевна тотчас же сошла вниз. Но никого не встретила.

Она подумала и медленно, словно еще сомневаясь в своих предположениях, двинулась по коридору. Там находилась большая пустынная комната.

Это был военный кабинет.

Ольга Яковлевна спокойно отворила дверь и молча, без оклика, вошла.

Найдя рукой на стене выключатель, зажгла свет.

Алеха сидел у края длинного стола, поставленного посредине комнаты. Глаза его были полны слез, а пыль, которую он пальцами и ладонями невольно собрал со стола, превратилась на его щеках в грязные полосы. Он был жалок.

С минуту они смотрели друг на друга без слов. Ольга Яковлевна, разыскивая его, чтобы пожалеть, как сына, почувствовала вдруг-, в душе ее вспыхнуло возмущение.

Это чувство в последующие секунды с нарастающей силой охватило ее полностью. Она даже ощутила жар на щеках.

— Трус! — сказала она, и это слово отчетливо прозвучало в пустой комнате.

Алеха медленно встал, но ничего не сказал, только смотрел на Ольгу Яковлевну во все глаза, точно не веря, что она может быть такой.

— Трус! — повторила она еще раз, будто бы не подростку, а взрослому человеку, совершившему тягчайшее преступление. — Жалкий трус!

Алеха опять промолчал; только слезы у него словно ветром выдуло из глаз. Осталась лишь грязь на щеках.

— Ну, что же ты молчишь? — спросила Ольга Яковлевна. — Спрятался, испугался расплаты, да? Какой же из тебя получится работник и человек, если ты такой?

Алеха молчал.

— Раскис, разнюнился! А я думала, ты действительно крепкий, смелый, настоящий сталевар, — продолжала Ольга Яковлевна, несколько остывая от своей вспышки. — Сумел натворить, сумей и ответить! Смело, прямо глядя в глаза людям. «Да, виноват, — скажи. — Кто не ошибается? Но я искуплю. Я сумею доказать, я оправдаю доверие. Я все поправлю…» Ну, отвечай же что-нибудь! Ты же один во всем виноват. Ты это осознал?

— Осознал… — сказал наконец Алеха; голос его был хриплым. — Конечно, один виноват. Кто же еще, кроме меня? Не Егор же…

— Правильно! — сказала Ольга Яковлевна, все еще не успокаиваясь. — Раз ты понимаешь, так чего же? Конечно, на тебя все сердиты: и мастер, и товарищи, и начальники на заводе. Ты испортил дело, но оно поправимо, надо только найти в себе мужество исправиться.

— А как поправить-то? — с тяжким стоном сказал Алеха. — Сами посудите, Ольга Яковлевна: вся сталь, какая только ни была там, в печи, вся ушла. Я ее выпустил… Вся впустую пропала!

Он опять замолк, и слезы с новой силой брызнули из его глаз, светлыми ручейками прокладывая себе дорогу по грязным щекам.

— Что теперь делать? Что я завтра скажу…

Страдальческие глаза Алехи искали следов сочувствия на лице Ольги Яковлевны. Очевидно, авария глубоко потрясла его и пошатнула в нем какие-то прежние представления о работе, заводе, коллективе…

Это поняла и Ольга Яковлевна. Она почувствовала, что он спрятался скорее от стыда, чем от страха. Она догадалась, что совершается в душе ученика, и захотела подбодрить его, но только не знала, как это сделать.

— Перед государством тебе, конечно, рано или поздно, а придется отчитываться, — сказала она строго и вдруг добавила, как когда-то маленькому непослушному сыну: — А плакать уж нечего!.. Ты посмотри только, — она окинула комнату взглядом, — какие люди на тебя смотрят!

— Какие люди? — с испугом сказал Алеха.

Его сразу поразило, что, кроме Ольги Яковлевны, кто-то еще мог видеть его. сейчас. Но когда, оглядев военный кабинет, Алеха увидел портреты героев Отечественной войны, в орденах и звездах, он неожиданно сказал:

— А что им на Меня смотреть, Ольга Яковлевна! Натворил такого… Если бы довелось теперь, они и знаться бы со мной не пожелали.

Ольга Яковлевна еле удержалась от улыбки при таком обороте дела. Но затем воспользовалась предлогом для нужного разговора:

— Ты по себе не суди. Это ты ото всех обособился все один стараешься быть. Сам-то разве не замечаешь?

— Замечаю. — сказал Алеха и не посмотрел в глаза воспитательнице, только пробурчал: — да, вот оно и вышло мне — один!

— А кто же тебе так велел. Все хотел показать себя! — горько сказала Ольга Яковлевна. — Ах, Половодов!..

Алеха молчал. Ольга Яковлевна ощутила в этот момент необходимость каких-то особых, вещих и сильных слов То что приходило на ум, не удовлетворяло ее. Не то, все не то!..

— Слушай, — сказала она, обдумав что-то — если уж ты забрался сюда, посиди-ка еще минутку. Я сейчас вернусь.

И она быстро вышла, думая: «Он сейчас, как воск. Железо куют, пока горячо».

Накинув платок, она побежала к соседнему дому, туда, где во тьме ночи светило одно яркое, не затененное даже занавесками окно. Там, словно выставленный напоказ, сидел освещенный электрическим светом Игорь Бескаравайный.

Он держал в одной руке стакан чаю, в другой — раскрытую книгу и улыбался. Можно было подумать, что он читает юмористический рассказ.

Ольга Яковлевна стукнула в окно.

Игорь неторопливо отложил книгу, поставил стакан на стол и затем привычно приплюснулся к стеклу, закрываясь от света ладонями. Ольга Яковлевна прильнула к окну.

Они объяснились жестами. Игорь Бескаравайный тотчас вышел на крыльцо. Ольга Яковлевна хотела вкратце рассказать обо всем, но он спокойно предупредил, — что уже знает. Она удивилась: ведь ребята вернулись с завода очень поздно. Игорь Бескаравайный объяснил: комсомольцы всегда заходят к нему и рассказывают обо всем важном. Он постоянно должен знать, чем живет школа, иначе какой же из него будет комсомольский организатор! Игорь Бескаравайный сказал также, что многое уже обдумал и, кажется, определил настоящую причину нынешнего чрезвычайного происшествия.

Ольга Яковлевна обрадовалась. По ее мнению, это было бы замечательно, тем более что воспитанник близок к отчаянию. Игорь Бескаравайный ответил длинной фразой: «Отчаяние есть мысль о недостижимости какого-нибудь блага, оно может повлечь за собой печаль, а иногда и спокойствие».

Произнес он это в большой задумчивости, и Ольга Яковлевна поняла только, что комсорг опечален. Она тотчас подтвердила, что и у нее такое же настроение. О печали он правильно сказал, это хорошие слова. Игорь сконфузился и. пояснил, что слова совсем не ему принадлежат, а одному мыслителю XVIII века. Игорь только что читал книгу.

Ольга Яковлевна немедленно пожурила его. Он не спит ночами, губит здоровье. Она благоговела перед ним за его стремление к наукам. Она хотела бы видеть таким же своего сына. Тот был летчик и много доставлял ей неприятных минут сюрпризами своей профессии.

Игорь Бескаравайный ответил, что она сама не спит и тоже губит здоровье.

Так они и стояли на крыльце, не замечая холода. Ольга Яковлевна старалась наметить план немедленных действий. Некоторая таинственность тона, взволнованность ее слов побудили Игоря Бескаравайного успокоить пожилую женщину, отвлечь ее внимание от провинившегося воспитанника. Его усилие не было особенно ловким.

— Мы с вами сейчас, как заговорщики, — засмеялся он, разглядывая впереди себя ночную тьму, куда окно выбрасывало короткий сноп света. — Словно речь идет о золоте в подвале какого-нибудь графа.

— Вы не ошиблись, Игорь, — сказала Ольга Яковлевна с легким раздражением: — речь идет о ценностях, которые в будущем должен дать государству и обществу хороший работник… Если бы вы знали, как он сейчас переживает! Просто страшно.

— Как! И он сейчас еще не спит.

— Я затем и пришла к вам. Я уже пробрала его как следует. Но теперь нужны какие-то лучшие слова. Вы сумеете их сказать.

— Я готов.

— Если вы сейчас с ним поговорите, ваши слова западут ему в сознание на всю жизнь. Несчастье взбудоражило его душу. Нельзя упускать такого случая. Идемте скорее!

Они вошли в дом, где жили воспитанники, и по коридору прошли в военный кабинет.

Алеха был там. Широко разложив на столе локти, он спал, примостив на руках голову.

Игорь Бескаравайный недоуменно пожал плечами, а Ольга Яковлевна, улыбаясь, приложила палец к губам.

Когда Игорь Бескаравайный ушел, так и не поговорив с Алехой, Ольга Яковлевна все же разбудила воспитанника, чтобы он лег спать как следует.

Поднимаясь наверх, Алеха все еще никак не мог проснуться. Образы и события мешались в его голове: авария, разговор с Ольгой Яковлевной, портреты героев в военном кабинете…

И только в спальне, когда Ольга Яковлевна ушла, а он принялся раздеваться, чтобы улечься в постель, сознание его прояснилось. Как в открывшейся ране кровь, тяжелые мысли хлынули к нему.

Особенно тяжкое на него впечатление производила неподвижность спавших вокруг товарищей. Еще никогда так не было, чтобы он ложился позже всех. Всегда рядом с ним кто-то шумел, готовясь ко сну, шутил, разговаривал. И, сам того не понимая, Алеха привык к постоянному движению коллектива вокруг себя. А теперь он был словно отрезан от товарищей. Молчание и неподвижность! Только чей-то храп в углу…

Алехе неудержимо захотелось вдруг расшевелить, разбудить всех, чтобы они говорили, смеялись, шутили, даже ругали его. Пусть! Только бы не было этой отчужденности. Он с жадностью оглянулся, ловя хотя какое-нибудь движение, и вздрогнул. С койки напротив в упор смотрел на него глаз из щели между подушкой и одеялом.

— Не спишь? — прошептал Алеха. От неожиданности вопрос его прозвучал виновато и даже с некоторой заботливостью.

— Конечно, так и не сплю уж! — сказал Егор, откидывая с лица одеяло. — Так прямо и думаешь, что из-за тебя все готовы ночами не спать. Персона какая!

— Ругай, ругай, — сказал Алеха, — что хочешь говори, только не молчи. Тяжело мне, Егор, ой, как тяжело! Пропал я — вы теперь все от меня отрешитесь… Ты уж ругай лучше, только не молчи.

— Ругать — это можно, — отрезал Егор. — А вот ты мне, как человеку, скажи: понял, что с тобой получилось?

— Понял.

— А что ты понял?.. Я вот, к примеру, еще с вечера голову ломал. Думаю, работник он вроде как ничего, — Егор поперхнулся, подозрительно посмотрел на Алеху и решительно махнул рукой, — обязанности у печи отлично знает. И сноровистый тоже… Макар Иванович не зря доверие оказал. В чем же все-таки гвоздь, думаю, такому позору? Всю ночь думал. И понял!

— Я тоже, Егор, говорю тебе, все помял, — с отчаянием вставил Алеха.

— Нет, погоди. Тому, что ты понял, еще только половина дела! — с возбуждением сказал Егор. — Послушай-ка, что я понял. Ты зачем меня от себя отослал у печи? За магнезитом? Нет, брат, шалишь, ты героем перед всеми оказаться хотел! Ты не о работе думал — о себе. Вот, мол, как я один ловко умею действовать. Ты думал, что твои одни глаза на всем свете самые хорошие. И проглядел!

— Проглядел.

— Думал, что на работе два глаза лучше, чем четыре? Ан, вон как получилось! Нет такого закона! Четыре глаза всегда вернее. А сто глаз и еще лучше. Понял?

— Понял.

— Нет все-таки, верно, еще не понял, — с сожалением вздохнул Егор. — Вот беда твоя: не был ты в батькином отряде. Отколи ты там такую штуку, враз бы тебе немецкая пуля в лоб угадала. Вот бы ты тогда понял, что лучше — один или два!..

— Ты меня своей арифметикой не пугай, Егор, — вскинул голову Алеха, говоря на этот раз очень спокойно. — Я тебе русским языком говорю… и ребятам тоже могу сказать, и Макару Ивановичу, и директору, и генерала самого не побоюсь. Всем скажу!..

— А что твои слова? От тебя дела ждут, а не разговоров.

— Ну что ж! Дела, так дела! Я от ответа не спрячусь. Я, Егор, всю жизнь рад теперь ответ держать. — Он умолк, снова взволновавшись, а затем тихо добавил: — Ты только, Егор, меня не сторонись. Мне теперь так тяжко!.. Ты уж по старой дружбе… Я ведь тоже втайне к тебе думку ношу…

Алеха сделал шаг к Егору. Голос Алехи был какой-то глухой. Но слез не было. И это почти мужское, хмурое страдание поразило Егора. В его груди шевельнулось чувство прежней горячей дружбы. Но он устыдился своего волнения (потом-то горько жалел, что не протянул Алехе хотя бы руки) и сказал с нарочитой грубоватостью, словно охлаждая себя:

— Ну уж нежности! Конечно, помогу, если так… Ты ложись-ка да огонь гаси. Завтра дел — невпроворот!

И закрылся с головой одеялом.

XIV

Случай с аварийной плавкой взбудоражил многих. На заводе должно было собраться экстренное партийное собрание новомартеновского цеха.

Игорь Бескаравайный решил выступить; он опасался, что могут найтись охотники подвергнуть сомнению идею ученических бригад на мартене. Следовало быть готовым к отпору.

Директор школы тоже волновался. Еще вчера вечером по телефону ему было передано из Горького, что в школу приедет сам начальник Горьковского областного управления трудовых резервов.

Аварийную плавку и визит начальства директор связал в одно целое. Естественно, он находился в взвинченном состоянии. На людях он держал еще себя спокойно, а оставаясь один, нервничал. Вышагивал по кабинету из угла в угол, а когда подходил к письменному столу, трогал там различные предметы, словно его все время беспокоило, что они лежат не на месте.

Машинально взял он из фарфоровой карандашницы сигару и закурил. Но затем, вспомнив, что подарком американца собирался пользоваться только ради уязвления журналиста, стал с горьким смешком тушить: Однако раздумал и опять задымил, махнув рукой: «Ладно, все равно выйдет по-нашему».

За этим занятием и застал его гость — высокий мужчина атлетического сложения, с удивительно спокойным прямодушным лицом. Комната была полна ароматного дыма. Но начальник не курил и не любил табачного запаха.

— Ну, голубчик, — сказал он, однако не насупил, как обычно, бровей, когда приходил в непроветриваемое помещение, — ты в самом деле становишься американцем.

«Что такое «в самом деле»? При чем тут «в самом деле»?», нервно подумал директор и сейчас же полез открывать форточку.

— Да не морщись! — сказал начальник, не спуская улыбающихся глаз с хозяина. — Остается тебе только начать жевать резину, и все будет в порядке.

«Будет в порядке»… Будет? — сейчас же отметил про себя директор и заключил: — Значит, все знает».

— Приехал поздравить, — сказал начальник управления, садясь в глубокое кожаное кресло. — Прославил школу!

— С каждым может случиться, — мрачно возразил директор, — на то и учеба. Впрочем, эта аварийная плавка еще не определяет порочности нашего метода…

— Так… Об этом мне расскажешь потом. А сейчас я приехал вот с чем.

Он достал из портфеля большую американскую газету и перевод к ней, отпечатанный на машинке. На одной из полос крупно, над всем текстом была помещена фотография трубки.

Директор сразу же узнал ее, даже вмятина от прикуса зубами четко вышла на снимке.

Текст гласил, что это «трубка мира», которую выкурил корреспондент газеты с директором школы русских сталеваров. Затем шла подробная биография знаменитой трубки, описывался весь ее путь за время войны. А в конце коротко давалось изложение задач школы ФЗО. Корреспондент обещал еще вернуться к этому вопросу, как только у него закончится спор с русским директором.

— Чорт, опозорил на весь мир!. Шутовство какое-то! — сказал директор, с силой бросая спичечный коробок на стол.

— Наоборот, — возразил начальник управления, — любовь к сенсациям их тут здорово подвела! Трубка мира всегда остается трубкой мира Я только не ожидал, что ты такой ловкий дипломат. В Министерстве иностранных дел уже, возможно, готовят тебе пост какого-нибудь посланника.

— Ладно, — многозначительно сказал директор, — я тоже еще вернусь к этому вопросу. Мистер, вероятно, пожалует ко мне еще раз?

— Вам, дипломатам, виднее. — Начальник управления улыбнулся. — Ну, а теперь; что у тебя случилось?

Директор с грустью рассказал.

— Печально, но не убийственно, — решил начальник управления. — Твоя шустрая семейка в семьсот душ доставляет много хлопот, но нельзя же так падать духом!

— Есть причины, — сказал, не улыбаясь, директор. — Помимо самой беды с металлом, здесь скомпрометирован мой старый мастер, а главное, меня беспокоит, что генерал отберет у нас мартен.

— Не думаю. Иван Тимофеевич — широкий человек. Он поймет. В крайнем случае, поговорю, — пообещал гость.

До своего назначения на руководство областным управлением трудовых резервов он был парторгом ЦК на Красном Сормове, работал с генералом дружно и хорошо знал жизнь завода.

— Генерал-то, может быть, и ничего, — сказал директор школы, поправляя словно ставший ему узким ворот гимнастерки, — да шум поднимут, крики начнутся, упреки, обвинения. Прецедент в некотором роде получается… Нынче в новомартеновском партийное собрание.

— Ах, вот что… Прецедент и выходит, — засмеялся гость. — Капиталистического журналиста не испугался. Акулы-то! А своих партийных товарищей боишься?

— Оно страшнее, — сказал директор, и озорное мальчишеское выражение мелькнуло на его лице.

— Ну что ж, это, пожалуй, даже хорошо. Значит, не зазнался. — Начальник управления встал. — Ладно, ответим, я тоже буду на собрании.

Собрание было бурным.

Тон всему задал начальник новомартеновского цеха, костистый невысокий мужчина, казавшийся мрачным от обилия черных густых волос.

Он говорил пылко, но его рвение не было беспристрастно. Издавна между цехом и ФЗО существовали некоторые трения. Школа не забывала прежних учеников и, когда они делались полноправными рабочими, всегда старалась воздействовать на цеховую администрацию, чтобы помочь им, чем можно, в пределах законного. За школой оставалось еще надолго право защиты интересов созданных ею специалистов.

Эти трения проявлялись и в том, что для учеников каждого набора представители школы требовали в цехе определенного внимания и следили, чтобы на учебе не отражались никакие внутренние цеховые неполадки.

Все это, конечно, не могло не стеснять местных руководителей, и без того несущих немалую долю собственно заводских нагрузок. Теперь представляется им удобный случай показать, что не завод создан, для учеников, а, наоборот, ученики создаются для завода или, одним словом, что-то в этом роде, как можно было понять из темпераментного выступления начальника цеха.

— Не стану напоминать вам, что такое брак для цеха. Мы — взрослые люди и знаем, что это позор, петля на шею всему нашему достаточно здоровому и, в основном, умеющему работать коллективу, — говорил он, раскачивая рукой, словно отмечая каждое падение тяжеловесного слова. — Но самое главное состоит в том, что такая работа срывает прямое выполнение плана всего завода. Дело это? Стране дозарезу нужна высококачественная сталь, а вчера по вине нашей бригады целых пятьдесят тонн металла псу под хвост пошло!

— Жалко собачку-то — тяжеловато, небось, ей пришлось, бедной, — с умышленно серьезным видом сказал с места сталевар-стахановец.

Он обращался к своему другу Сергееву, но тот сидел, словно воды в рот набрав. Зато слова стахановца пришлись по душе какому-то молодому члену партии. Он стал давиться от смеха.

Этот звук дошел до выступающего, и он, раздражаясь, подумал, что говорит слишком общими словами. Немедленно же он обрушился на конкретных виновников брака.

— Почему это, товарищи, происходит? А потому, что на некоторых печах как бы два хозяина получаются. Один от завода — властью данный, другой — от ФЗО. С некоторых пор мастера производственного обучения ФЗО ведут себя в цехе, как главнокомандующие. Что желают, то и делают. Совсем забывают, что за работу цеха отвечают в первую очередь начальник смены, обер-мастер, мастера, сталевары, наконец, а потом уж все остальные. Забывают, что цех программу везет. А если что не так, то мне это вот где отдается, — и начальник цеха постучал себя по загривку.

— Горб горбом, а и учеников не след забывать, — подал кто-то реплику. — Они, брат, в государственную программу тоже входят.

— Никто об этом не говорит! — обрезал начальник цеха, отыскивая глазами старого мастера, так как был уверен, что это он вставил слово. — Но порядок во всем должен быть. Это я про тебя говорю, Макар Иванович. Здесь все свои, коммунисты, прими мое обвинение, Макар Иванович. Ты — прямой виновник вчерашнего. Пусть организация сделает свои выводы. — Он сердито сел, словно сильно недовольный собой за излишнюю, как ему казалось, мягкость.

А Макар Иванович тотчас встал. Старый мастер сильно волновался. Но так как он и всегда-то бывал весьма живым в движениях, то нервозность его не бросалась в глаза. Директор же, глядя на него, болезненно морщился, переживая вместе со стариком. Он-то знал его характер лучше всех.

Макар Иванович начал говорить:

— Вот начальник цеха, гражданин хороший, тут нам нарисовал, что мастер ФЗО у него в цехе вроде как последняя спица в колесе. Он коммунист, я тоже правду не спрячу. Что виноват — не доглядел за Алексеем Половодовым, то виноват! А что поставил его на то место, тоже правильно. Дозрел парень до настоящей работы, что же его зря томить! А что программой ты меня своей коришь, то опять скажу. Я к твоей программе еще за три года вперед руку приложил, когда готовил вот Витюху Сергеева и этого вон молодца, — ткнул он в сторону стахановца, — а сегодня, может быть, я о программе твоей уже за сорок девятый год думку имею, потому и с учениками спешу. А ты меня этим корить вздумал!..

Закончив так быстро, он уселся, тяжело отдуваясь, под общие сочувственные улыбки.

Однако и обер-мастер в своем выступлении напал на Макара Ивановича, упрекнув в том, что тот слишком рано взял на себя такую большую ответственность и без всякого совета с ним, с обер-мастером, произвел перестановку сил. Нет, об этом следует вынести строгое партийное решение! Он сел, не глядя на Макара Ивановича.

До сих пор каждое выступление производило на собрание нужное деловое впечатление. Все ора торы были правы, и, однако, все слушатели чувствовали в душе, что нет в речах какой-то главной темы, которая сразу бы примирила обе стороны.

Встал сталевар-стахановец.

— А про меня что же забыли? — сказал он неторопливо с веселым огорчением. — Как по-вашему: отвечаю я за старшего подручного? Отвечаю. И никому передоверять этого не желаю. Мог я видеть, как он козла в выпускном отверстии замазывал? Мог. Прохлопал сталевар? Прохлопал. На каждую старуху, значит, есть своя проруха. Партийное у нас собрание? Партийное. Так что же вы тогда и меня откровенно при всех не стукнете, товарищ начальник цеха и товарищ обер-мастер? Или у Макара Ивановича шея за двоих выдержит? Негоже это.

И — он вернулся на место так же спокойно, добродушно и с такой сияющей улыбкой, словно только что выдал плавку на два часа раньше заданного срока.

После него говорил Сергеев. Он согласился с тем, что молодежь рвется вперед, привел в пример Егора Аннушкина, который во все уголки жадно сует нос, лишь бы узнать капельку нового. Но задача учителей в том и состоит, — сказал он, — чтобы умело направлять эти стремления к учебе и не давать зарываться и зазнаваться ученикам во вред делу.

— Простите меня, Макар Иванович, но поторопились, поторопились вы! Характер у вас такой. Поторопились. Я-то когда стал старшим подручным? Школу кончил — и тогда только, месяцев через восемь. Серьезное это дело. Поторопились немного.

— Забыл, как самого-то скороспелкой звали, — сдержанно буркнул Макар Иванович.

В это время поднял руку Игорь Бескаравайный.

Председатель кивнул ему не без опаски. Комсорг, видимо, основательно подготовился. Он принес какую-то книгу с большим числом закладок и листы с текстом, отстуканным на машинке (сама секретарь директора весь вечер, после своей основной работы, печатала их).

Открыв книжку на нужной странице и проверяя себя по тезисам, Игорь Бескаравайный оглядел всех, словно желая убедиться, что никто не покинул собрания. Начал он не совсем оригинально.

«Буду краток», сказал он угрюмо от сознания большой ответственности за выступление. Присутствующие только переглянулись, издали подсчитывая страницы подготовленного им материала. Но дальнейшие его слова заставили всех насторожиться.

— В четыре часа утра шестнадцатого апреля 1945 года во всех кварталах Берлина жители были разбужены шумом, похожим на землетрясение. Начался штурм последней линии обороны фашистского логова, — сказал Игорь Бескаравайный, как и всегда последовательно приходя в возбуждение от собственных слов. — Двадцать две тысячи пушек и минометов, пять тысяч самолетов и более четырех тысяч танков обрушили на немцев тонны металла — тысячи тонн, десятки тысяч тонн!

Наш металл тоже участвовал там. Он летел врагу в самую глотку.

Почему же сейчас здесь забыли, что металл не только рождает вещи, но и разит насмерть? Враг коварен, он не ограничился последними крепостями Берлина. Капиталисты и сегодня еще стараются, чтобы окончательная линия их обороны проходила через сердца людей, тех людей, которые считают, что можно прожить обособленно, питая лишь собственную радость. Они готовы оторвать от нас каждого, кто слаб, кто нетерпелив, кто плохо верит в будущее, кто, наконец, еще не научился верить

Я думаю при этом об Алехе Половодове. Он парень неустойчивый, в деревне при немцах жил, покалечена душа его. Мы как-то это забыли. Макар Иванович поставил Алеху Половодова на ответственный участок, так как знал его способности, был уверен в его накопленных знаниях. Технически Алеха был подготовлен, но идеологически — нет! Когда-то на эту тему мы говорили с Макаром Ивановичем.

Работа у мартеновской печи — это очень убедительный пример коллективного творчества. Но Половодов не понимал этого. Он сторонился коллектива, боялся, что у него украдут его личный успех. Это оттого, что у него давала еще себя знать чуждая нам закваска. Мы как-то все забыли об этом. А вчера нам напомнили. Раздался залп. Пятьдесят тонн стали! Они разбили еще один бастион врага. Кто будет спорить? Они полетели в глотку все тому же врагу!

Вчера мы завоевали Алеху Половодова. Нам это стоило пятьдесят тонн металла. Но мы не бедны. С каждым из нас вся мощь социалистического государства!

Игорь Бескаравайный от волнения рассыпал все свои листки и ползал по полу, собирая их.

«Из этого парня будет толк!» с удовольствием сказал начальник управления трудовых резервов, наблюдая общее удовлетворенное настроение.

«Цицерон!» сказал растроганный Макар Иванович, использовав слово, услышанное им однажды от самого же комсорга. Мастер не выдержал и подошел к нему: «Где это ты так научился, голова садовая?»

Только один начальник цеха после всего этого сказал: «Демагогия!»

Но этого человека можно тоже было понять. На заводе он работал давно и каждый килограмм потерянной стали оплакивал, словно насильственно оттянутую из его вен кровь. Теперь он твердо держался мнения, чтобы на Макара Ивановича наложили партийное взыскание.

В самом конце собрания выступил начальник областного управления трудовых резервов.

— Я не собирался говорить, — сказал он, — но сейчас считаю себя обязанным остановиться коротко на выступлении комсорга. Необходимо внести полную ясность насчет нашей деревенской молодежи. В отчетном докладе на восемнадцатом съезде партии товарищ Сталин еще в 1939 году говорил, что в нашей стране давно уже нет прежних крестьян, обездоленных и идущих в города на заработки. Помните: «Теперь речь может итти лишь о том, чтобы предложить колхозам уважить нашу просьбу и отпускать нам для растущей промышленности ежегодно хотя бы около полтора миллиона молодых колхозников». Именно по инициативе товарища Сталина и была в 1940 году поставлена перед государством задача создания трудовых резервов путем ежегодного обучения подростков числом от восьмисот тысяч до одного миллиона человек. Деревенская молодежь сейчас, конечно, далеко не прежняя. Она, если так можно сказать, уже крепко замешена на дрожжах социализма. И поэтому не следует слишком преувеличивать воздействие вражеского влияния на их души. Конечно, иметь это в виду нужно. Случай с Алехой Половодовым настораживает. Тот не коммунист, кто сегодня не сделает нужных выводов. Но металл все же требуется направлять по назначению, особенно сталь. Верно, товарищ Бескаравайный?

— Верно!

— А что, этот Половодов у тебя комсомолец? — спросил начальник областного управления.

— Нет. Не подавал заявления.

— Не густо, не густо у тебя идет работа! Ведь если бы он у тебя комсомольцем был, то пятьдесят тонн расплавленной стали наверняка в доброе дело пошли бы, а не в твое выступление.

Все засмеялись, в том числе и сам Игорь Бескаравайный, хотя глаза его и заблестели черными факелочками — видно, хотелось ему ответить начальству что-то достойное.

Партийное собрание закончилось голосованием. Некоторым хотелось, чтобы Макару Ивановичу поставили на вид. Но в резолюции это отвергли. Партийное собрание только указало старому мастеру на недопустимость таких промахов в дальнейшем. Указали и комсоргу, чтобы шире развернул воспитательную работу среди учеников.

XV

Игорь Бескаравайный задолго до окончания смены пришел в цех. Он беспокоился за ребят. «Как-то работается им после всей истории?» Не терпелось ему также поделиться со своими активистами новым планом-комсомольской работы, который он уже наметил и мысленно все время исправлял и улучшал. Проскальзывали и горькие мысли. «Кто, как не я, имел возможность во-время повлиять на Половодова? — думал он. — Ведь я первый нащупал его дурные стороны».

Чтобы не вызвать к себе преждевременного внимания, он, не выходя на рабочую площадку, остановился у застекленной перегородки химической лаборатории и стал наблюдать.

Любил он бывать в новомартеновском цехе. Все здесь действовало воодушевляюще. От одного лишь взгляда на умные, быстрые движения плавильщиков, распоряжающихся всей сложной техникой могучих мартенов, появлялось чувство восхищения находящимися здесь людьми.

Как и обычно, ровным гулом неутомимого пламени встретили его печи. У средней тотчас увидел комсомольцев, бригаду учеников, самозабвенно, как и взрослые сталевары, работающих у окаймленных огненными языками завалочных окон. Он увидел Егора, Чугунка, с удовольствием отметил их натренированные, ставшие уверенными движения на рабочей площадке. Увидел и Алеху.

Целых пять минут не отрывал комсорг глаз, следя, как Алеха выполняет обязанности. Подумал: «Как жалко, как обидно!.. Такой сильный, ловкий и ладный паренек. Мог бы быть настоящим украшением организации».

А Алеха, не чувствуя пристальных взглядов, полностью отдавался работе. Необычайное, превращение совершалось в нем. Он даже не составил себе еще о том ясного представления, а только беспрекословно, с готовностью подчинялся какой-то вдруг щедро проявившейся в нем силе. Он беспрерывно теперь желал поспеть в каждой мелочи, не отстать, сделать так, чтобы стахановец улыбнулся всем: вот, мол, это еще туда-сюда работа!

Алеха впервые ощущал себя не самостоятельно работающим человеком, как ему раньше представлялось, а неотделимым от ребят. Словно все силы учеников были теперь и его собственными силами. Такой осязаемой сделалась связь с товарищами.

Энергия его от этого словно удваивалась, глаза становились зорче, усталости он и совсем не замечал. Какая-то радость бродила в нем. Он готов был горы ворочать.

В один из таких особенно приятных для его сознания моментов он заметил, как Илья, перемешивающий жидкий металл в печи большим, тяжелым гребком, сделал неточное, движение и слегка поскользнулся на гладко отполированных валенками и сапогами плитах площадки. Вмиг Алеха был около товарища. Поддержал. Схватился поувереннее за железную рукоятку гребка, налег: вот, мол, как ловко поспеваю — и за себя и за других.

Но Илья вместо благодарности засмеялся, как всегда, без стеснения и объявил громогласно:

— А Алеха то наш сегодня лютует! Как лев! — И добавил с полным пониманием: — Искупает.

Кровь бросилась в голову Алехе — так он рассердился. Но, сдержавшись, он только буркнул:

— Вот я тебе, погоди, покажу потом, лев я или еще кто! — и с яростью принялся перемешивать вместе с ним сталь в печи, как опытный сталевар защищая щеку от огня плечом.

Но ощущение радости после шутки Ильи уже больше не возвращалось. Казалось, что опять его работой все недовольны. И первым долгом сам бригадир.

С ним Алеха в удобную минуту попытался завести подходящий к моменту разговор.

— А что, товарищ бригадир, — сказал Алеха, неуверенно потоптавшись, — давно я хотел вас спросить… На бригаду стахановцев один или несколько полагается? Ученик простой может им стать?

— Стахановская работа у печи, — озабоченно сказал сталевар, увлеченный какими-то мыслями, — требует усилий всего коллектива.

Алеха помолчал и, решившись, сказал вдруг:

— А вы на меня все еще сердитесь, верно?

— Откуда ты взял?

— А и не улыбнетесь теперь совсем.

— Да что же, клоун я разве какой — все время всех веселить, — покачал головой сталевар. — Улыбка сама по себе не появляется. Я, приятель, уже который день один рецепт шихты обдумываю. Хочу предложить, чтобы еще скорее плавку вести. Вот то улыбка будет, а так-то просто к чему ж…

Когда смена кончилась, Алеха, вытирая обильный пот, пошел в душевую. Проходя мимо химической лаборатории, он заметил Бескаравайного, и на душе у него сделалось еще пасмурнее. «Верно, меня дожидается, — грустно подумал он, — проборку, наверно, устроит. Все делали, а он не успел».

Игорю Бескаравайному действительно “так и не удавалось побеседовать с Алехой, несмотря на настоятельную просьбу Ольги Яковлевны. На этот раз и совсем было уже неуместно. Ученик, казалось, еще дышал трудом, все мышцы его были напряжены. Это не могло ускользнуть от внимательных глаз комсорга.

— А ты, Половодов, я вижу, силен работать. Молодец, брат! — крикнул он.

Алеха так и остановился. Посмотрел: не смеется ли? И внезапная мысль оживила его лицо. Он быстро подошел к Игорю Бескаравайному.

— Товарищ комсорг, — сказал он горячо, — вот вы мне тут один раз говорили про комсомол… Помните?.. А как теперь? Неужто вовек уж дорога заказана?

Вопрос застал комсорга врасплох, и он искренне рассмеялся.

— Ну и оптимист же ты, ничего не скажешь! — выпалил — он через секунду. — После всего, что было с тобой, сразу так и идешь напролом. Неожиданный ты человек! Смотри, с тобой всю жизнь воевать будут.

— Что же, если за дело, так и война не тяжела, — приободрился слегка Алеха. — Я за плохое воевать не стану, товарищ комсорг.

— Посмотрим. Как сумеешь себя показать, — сказал Игорь Бескаравайный. — У тебя еще все впереди…

Алеха внимательно слушал, и Игорь Бескаравайный почувствовал, что его слова, как и говорила Ольга Яковлевна, ложатся в самую душу подростка. Он вдохновился:

— Пока что получается нехорошее впечатление. Каждый вправе думать, что ты дурной человек. Так и теоретически и практически выходит.

— Выходит-то выходит, — сказал Алеха, которому очень хотелось доказать сейчас же комсоргу, что он хороший человек, а не такой, каким его представляют, — да плохим-то я быть не хочу. Кому ж это интересно!

— Вот именно, — сказал Игорь Бескаравайный;, радуясь все более открывающимся возможностям проникать в самые затаенные мысли подростка. — Однако ведь никто не знает, что у тебя там, внутри…

— По-другому теперь будет…

— Вот и хорошо. Прежде всего люди к тебе доверие должны питать.

— Как это — питать?

— А так. Ты вот говоришь, можно ли тебе будет вступить в комсомол. Для этого в будущем обязательно понадобится рекомендация, — пояснил Игорь Бескаравайный. — А кто же рекомендацию пожелает дать без доверия к тебе? Ясно?

— А у меня уже есть!

Это у Алехи буквально сорвалось с языка — настолько ему хотелось хоть немного оправдаться в главах комсорга. Пройди еще секунда, и этих слов он бы не сказал. Но уже было поздно. Алеха густо покраснел. Вдруг его словно пронизало: «А что, в самом деле? Получить рекомендацию от самого Макара Ивановича!» Авторитет мастера для него был превыше всех других. Оправдаться, заслужить во что бы то ни стало! Но пожелает ли Макар Иванович знаться с ним после аварии?

Алеха холодным потом обливался от этих мыслей, а Игорь Бескаравайный подозрительно смотрел на его красную физиономию. Хорошо еще, что Алеха выдержал этот взгляд, хотя ему очень хотелось отвести глаза.

— Как? Кто же тебе дал рекомендацию?

— Один член ВКП.

— Член ВКП… Хорошо. Храни ее тогда пока. Лучше храни! Рекомендации на земле не валяются.

На этом они и расстались. Каждый направился по своим делам. Но Алеха с тех пор все ждал, чтобы мастер поскорее выходил на работу. Алеха имел в этом отношении все основания для тревог.

Дело в том, что Макар Иванович после собрания возвратился домой насупившись. К удивлению всех, крепкий старик занемог. Товарищи заволновались. Участники партийного собрания по очереди навещали его. Все беспокоились о причине заболевания. Даже начальник цеха явился и просил не сердиться. «Это все сталь виновата, все от нее идет, — говорил он. — Я и сам точно больным становлюсь, если хоть капля ее впустую сгинет». Макар Иванович каждого успокаивал, заботливо разъясняя, что, видно, простыл, выпив в тот вечер пива с погреба.

В один из дней к Макару Ивановичу, наконец, не выдержав неизвестности, пошел и Алеха. Его мучила совесть, что старый мастер заболел сразу после аварии. Значит, была его, Алехина, в том вина.

Алехе хотелось доказать старику, что он его любит, чувствует свою вину и желает ее искупить любой ценой. При этом он сомневался, удобно ли будет после такого скандала итти к мастеру прямо на дом, да и Наталка бог знает что подумает!

Однако ноги его несли словно сами собой.

Уже смеркалось. Снегу теперь везде было много. Он подсвечивал сумерки, делая их прозрачными и голубыми.

По дороге в город Алеха разминулся с Егором и Чугунком. Как школьники, они держали в руках учебники и тетради. Молча переглянувшись друг с другом, Алеха и Егор разошлись.

— Ты поди себе, Чугунок, я сейчас, — сказал вдруг Егор и догнал Алеху.

Уже синим цветом, гуще, играли сумерки. Алеха остановился, ждал.

— Я знаю, ты в комсомол собираешься подавать, — сказал Егор.

— Собираюсь, — ответил Алеха, с явным удовольствием произнося это полное самостоятельной силы слово. — Нехорошо мне от всех отставать.

— Что подашь, то ладно, — сказал Егор. — А вот врать ты больно горазд стал — это уж другой коленкор.

— А что я тебе наврал? — с интересом спросил Алеха.

— Не мне, а комсоргу, — ответил Егор. — Какая это у тебя рекомендация члена! партии имеется?

— А тебе какое дело? — спросил Алеха.

— Как же мне дела нет, когда мы с тобой в одной комсомольской организации будем! — сказал Егор. — Я за тебя, вруна, руку поднимать стану.

— Мне Макар Иванович рекомендацию дал! — отрезал Алеха.

— Врешь!

— Хошь, покажу?

— Когда?

— Вернусь и покажу.

— Смотри, до утра ждать буду, — сказал решительно Егор, и они разошлись.

Теперь отступать Алехе было некуда. Позади оставался Егор, впереди — Макар Иванович, а с нам- насмешливая Наталка. Казалось, даже сердце переставало биться у Алехи.

Дверь ему открыла Наталка. Волосы ее были в беспорядке, подол платья высоко подоткнут, ноги босые. В руке она держала тряпку, с которой стекала грязная вода. Наталка мыла полы.

Узнав Алеху, она тотчас молча и бесцеремонно стала к нему спиной и опять начала с ожесточением водить по полу тряпкой, разгоняя во все стороны ручейки с грязно-серой пеной. Гостя для нее словно не существовало.

Алеха робко шагнул в глубь комнаты. В его сторону по полу мгновенно ринулся весь поток грязной воды.

Алеха отчаянно прыгнул и вдруг увидел Макара Ивановича.

Тот сидел перед ним с тем видом, какого особенно боялся Алеха. Брови Макара Ивановича были сердито сдвинуты, рот поджат. За время болезни он не брился и оброс. Волосы у него были, как желтовато-серый пух. Облака табачного дыма окутывали его, создавая особенно грозное впечатление.

Уже два часа Наталка держала отца в осаде, окружая потоками воды.

К великому удивлению Алехи, Макар Иванович обрадовался ему, как единственному спасителю от домашних напастей этого дня.

— Вызволил! — с восторгом сказал он. — Видал, как она меня сегодня оккупировала? Как из школы вернулась, так разом и открыла наступательные действия.

— Здравствуйте, Макар Иванович! — Алеха остановился у порога. Не зная, что говорить дальше, он добавил: — Что-то вы с лица похудали, товарищ мастер.

— Похудеешь! В цеху-то я как в раю был. А тут… Старуха меня все по кухонной части жмет. А эта весь дом вверх ногами поставила. Места себе давно не находит… "И что она потеряла где, уму непостижимо!..

В дверях появилась Наталка с тряпкой в руке.

— Папаня, — сказала она, — я сейчас по второму разу буду комнату мыть. Начисто.

— Ах, батюшки! — заохал Макар Иванович. — Угомонись ты, попрыгунья! Ведь сдаюсь, сдаюсь же тебе!

Макар Иванович долго приглядывался к Алехе и наконец сказал, пользуясь тем, что Наталкины ведра с водой загромыхали где-то далеко, в районе кухни:

— Ты, брат, наверное, неспроста ко мне пожаловал?

— Ясно, не по дороге, а нарочно зашел, Макар Иванович, — сказал Алеха краснея.

— Не-ет, тут еще глубже, парень, ход у тебя есть! В полглаза даже смотреть если, и то заметно. Признавайся уж! — Макар Иванович погрозил ему пальцем.

— Ей-ей, Макар Иванович, насчет здоровья вашего пришел… Навестить.

— Вот ведь признался наконец! — искренне обрадовался Макар Иванович. — Здоровье проверять! Вдруг, мол, старый мастер богу душу отдаст и все секреты с собой захватит! Ох, Алеха, смышленый ты, шельмец, но и я не лыком шит! Я еще сто лет проживу, вот как!

— Макар Иванович, — сказал Алеха торжественно, и губы его слегка дрогнули, — я после всего того, что случилось, такими глупостями не занимаюсь больше. Буду, как все, работать.

— Как так — не занимаешься! — с негодованием закричал на) него Макар Иванович. — Работать, как все, каждый сможет. Ты учись работать лучше всех! Вот что! Ходи за мной — тяни из старика все, что тебе нужно.

— Макар Иванович, я совсем не за этими делами к вам пришел, — очень тихо проговорил Алеха. — Мне в комсомол нынче вступать. Я за рекомендацией пришел.

— За рекомендацией? — протяжно сказал Макар Иванович и, затянувшись папироской, постарался скрыть довольную улыбку. — Ты мне задачу поставил. Обязательно моя нужна?

— Ваша! — Что-то схожее с отчаянием мелькнуло в глазах Алехи.

— Так, так, — сказал мастер, подчеркивая, что испытывает серьезную внутреннюю борьбу. — Уж больно дело-то солидное, ответственное. Это, значит, на всю жизнь за человека поручиться. Слово партийное за него дать.

— Ну да! — Алеха с надеждой заглянул в глаза старого мастера.

— Так-то оно так, — продолжал тянуть Макар Иванович, раздумывая, как бы получше очистить и навсегда закрепить в Алехе его новые душевные стремления. — Ведь я тебе уже раз доверялся. Вот задача! Человеку-то одно доверие, а не два в жизни полагается. Скажи на милость, какая оказия получилась!

Алеха был ни жив ни мертв. Может быть, впервые он понимал, как дорого человеку его доброе имя, которое не купишь. У него даже в ногах появилась слабость, он присел на кончик стула, хотя вначале решил просить Макара Ивановича по всем правилам, стоя навытяжку.

Внезапно на пороге появилась Наталка; она, видимо, и не была на кухне, а стояла все время у дверей.

— Как вам не стыдно, папаня! За что вы человеку такое мучение устраиваете! Сами же мне сказали, что за Алешу голову свою дадите на отсечение! — проговорила она с большим чувством, но минуя взглядом того, о ком шла речь.

Макар Иванович хитро улыбнулся, увидев опять свою дочь.

— Голову можно, дочка, — сказал он, — а вот сердце ты и сама, верно, семь раз прикинешь, прежде чем отдашь кому-нибудь.

— Кому надо, тому сразу отдам! А мучить никого не стану! — ответила Наталка, и ноздри ее раздулись от негодования. — И не понимаю людей, если на сердце у них одно, а на уме другое!

— Ну ладно, ладно, директор ты мой, распорядитель! — согласился Макар Иванович. — Неси нам бумагу из твоих тетрадей. Только руки начисто промой для такого дела.

Наталка мигом умчалась в свою комнату. А Макар Иванович, оглянувшись на хлопнувшую дверь, сказал негромко, но нахмурив брови:

— Рекомендацию мне давать не полагается. Сердит я на тебя. А не дать тебе рекомендации, — объявил он, тотчас оглянувшись на закрытую дверь, — тоже не могу. Что хочешь, то и делай!

— Да я… — выдавил из себя оглушенный Алеха, — я и верно умру теперь, Макар Иванович. Мне без комсомола жизнь — уже не жизнь, труба!

— Помолчи. Без тебя вижу… Вот в какое вздорное положение ты поместил меня, мил человек, на старости лет…

— Макар Иванович, — сказал Алеха решительно, — у меня батьки с детства не было. Вы мне теперь как вместо него стали… Хоть ремнем постращайте…

Старый мастер замахал на него рукой и прикрыл ладошкой глаза, словно они у него вдруг заболели.

В этот момент распахнулась дверь соседней комнаты, и появилась оживленная Наталка с чистыми листами, вырванными из тетради, с чернилами и пером. Макар Иванович тотчас сделал Алехе отчаянный знак глазами…

Когда Алеха уходил в этот вечер домой, Наталка задержала его у входных дверей.

— Маманя меня тут все пытала про вас, — сказала она и нахмурила брови, словно сердилась на мать: — все говорила, не ударило ли Алешу как-нибудь огнем в тот раз…

— Да нет, куда там, не стоит беспокойства, — смущенно проговорил Алеха. — Батя ваш все же кое-чему научил меня. Хороший он у вас, батя!

— Спасибо, спасибо, мы с маманей очень рады, — сказала Наталка немного невпопад. — А чай пить вы приходите к нам по-старому. Будете?

— А как же, обязательно буду, — ответил Алеха, но все еще не уходил. Подумал с секунду и снова заговорил: — Вы только батю своего обязательно поберегите. Мы вам всей школой благодарность отпишем. А если надо лекарство какое, так я мигом в аптеку слетаю…

— Не беспокойтесь, не беспокойтесь, Алеша. — счастливо улыбнулась Наталка. — Вы уж учитесь лучше. Ему приятнее будет, да и экзамены вам самим скоро. А мы с маманей в кухне натопим пожарче и распарим папаню.

— Баньку? Вот это умно, это хорошо! — восторженно подтвердил Алеха. — Это от всяких хворостей помогает. Посильнее только надо, как в мартене чтобы. Дров не жалейте… Я вот что: я вам помогать прибегу, дрова колоть. Не прогоните?

— Приходите, приходите! — радостно сказала Наталка. — Конечно, не прогоним, мы с маманей всегда добрым гостям рады.

Прощаясь, они долго трясли друг другу руки, как когда-то при первом знакомстве;

По улице Алеха шел важно, хотя никто на него не смотрел. Он не торопился, только слишком часто

что-то вынимал платок. Может быть, для того, чтобы лишний раз расстегнуть ученический бушлат и любовно нащупать во внутреннем кармане сложенный вчетверо листок из Наталкиной тетради по алгебре.

На улице крепчал мороз, светила луна, и снег на сугробах искрился, словно оплавлялся. Он горел синим огнем, как спирт в заводской химической лаборатории.

В общежитии Алеху с нетерпением поджидал Егор. Он уже лежал в постели.

Алеха степенно снял верхнюю одежду, разулся и только тогда полез в сундучок. Долго он там копался и наконец подал Егору бумагу.

— Вот, — сказал он, — и не приставай ты больше ко мне за ради бога.

Аннушкин внимательно прочитал рекомендацию и посмотрел даже на оборотную, чистую сторону бумаги. Потом сказал сочно, видимо с некоторым восхищением от Алехиных действий:

— А враль из тебя, Алексей, знатный получился!

— Как так? — спросил Алеха с беспокойством.

— А так! Число-то тебе Макар Иванович сегодняшнее поставил.

И, отдав оторопелому Алехе обратно бумагу, Егор захохотал на всю спальню.

Мигом сбежались ребята, но Егор закрылся с головой одеялом, а Алеха стоял красный и потный от стыда и молчал. Так никто из любопытных ничего и не узнал, почему оглушительно смеялся их обычно серьезный товарищ.

XVI

Через месяц состоялось бюро комитета комсомола, на котором разбиралось заявление Алехи Половодова.

Первое это испытание он прошел сравнительно легко.

Егора на бюро не было. Но впереди готовилось общее комсомольское собрание, там он обязательно должен был быть, и Алеха мучительно хмурился от одной только мысли, что Егор возьмет да и проголосует «против».

За день до собрания Егор подошел к нему.

— Слушай, — сказал он, — может, тебя и примут завтра в комсомол… Но я за тебя голосовать не стану. Или тебе все равно?

"Алеха долго молчал, прежде чем ответить. Он боролся с собой. Егор терпеливо ждал, разглядывая товарища умными, серьезными глазами. Он словно угадывал, что у того происходит на душе. Наконец Алеха, покраснев, тихо сказал:

— Нет, не все равно. Я хочу, чтобы ты голосовал за меня.

— Ну так вот! Ты не думай, что я забывчивый. Ты помнишь, почему я за тебя голосовать не хочу?

— Помню.

— Так слушай. Конечно, твое тогдашнее вранье — пустое дело. Баловство. В другой раз я и не вспомнил бы. Но комсомол — это ты сам знаешь, что такое. Это, друг мой, к самой партии дорога. Уясняешь?

Алеха слушал, и по его растерянному виду можно было легко догадаться, что он уяснил разящие слова Егора.

— Так вот, — решительно продолжал тот — так, запросто я не могу за тебя поднять руку. Не поднимается! Ты должен дать мне клятву, что никогда не станешь врать.

— Не стану, — поторопился подтвердить Алеха.

— Погоди. Не подумав, не говори! — резко оборвал Егор. — Так вот: никому не станешь врать. Ни мне, ни ребятам, ни комсомолу… Понятно?

— Понятно, — сказал Алеха. — А какая клятва?

— Самая большая, какая есть.

— Вот пусть умру на месте, если хоть раз совру! — сказал Алеха с ожесточенным видом.

— Не нужно мне этого, — сказал равнодушно Егор. — На что мне твоя смерть? Твоя жизнь нужнее. Тебе еще кое за что с заводом расплачиваться полагается.

— Ну, тогда пусть Сенька и маманя пострадают, если хоть словечко совру, — грустно сказал Алеха.

— Ишь ты какой добрый! — съязвил Егор. — Тебе врать, а им ответ за тебя держать? Это тоже не годится. Не подходит.

— А что же тогда?

— На что ты деньгу копишь! — хитро прищурился Егор, не отвечая на вопрос Алехи. — Думаешь, не знаю?

— Знаешь, известное дело, — нехотя ответил Алеха, не замечая ни улыбки Егора, ни его умных глаз, которыми тот словно ловил каждое внутреннее движение товарища. Алеха вдруг встрепенулся, крикнул:.— Знаешь, ну и что ж! Думаешь, и ее пожалею?.. Да пропади она пропадом, если хоть одним словом когда-нибудь совру! Теперь веришь?

— Я бы и раньше поверил. Дал бы ты мне просто честное слово. Для будущего комсомольца эго самая верная клятва, — строго сказал Егор.

— Что же ты из меня тогда всю душу тянул? — с огорчением сказал Алеха.

— А без души и клятва не клятва. Так что ты сам-то запомни наш разговор, — сказал Егор и дружески, тепло улыбнулся.

Но и после этого Алеха все равно не был спокоен. Дней пять он ходил сам не свой, а потом не выдержал и явился после работы к Игорю Бескаравайному на квартиру. Был он там впервые.

С удивлением и даже испугом окинул он взглядом полки с книгами. Словно чувствовал себя виноватым не только перед Наталкой, Егором, Макаром Ивановичем, комсоргом, но и перед всеми книгами с толстыми и тонкими корешками.

— А… — сказал Игорь Бескаравайный, — молодец, что пришел! Вопросы по уставу, наверное, накопились? Непонятно что-нибудь?

— Все понятно, товарищ комсорг, — сказал Алеха. — У меня к вам дело не по уставу. Я к вам насчет вранья своего.

— А… — сказал Игорь Бескаравайный улыбаясь, — ну, это как раз по уставу. Пункт третий: «В члены комсомола принимается передовая, проверенная, преданная советской власти молодежь из среды рабочих, крестьян и служащих». Говори, я тебя слушаю.

И Алеха рассказал комсоргу, как сорвалось у него с языка неправдивое слово о рекомендации.

— Ну что же, теперь все в порядке! — к изумлению Алехи, сказал Игорь Бескаравайный с каким-то торжеством. — Я знал, что ты придешь, со дня на день ждал. А Егор твой все спорил со мной, говорил, что ты гордый больно, что затаишься, не придешь.

— Егор? — охнул Алеха.

— Ну да, — подтвердил Игорь Бескаравайный — Мы с ним тут такой спор устроили; совместима ли гордость с понятием честности, и так далее. В такие дебри теоретические забрались, что я те дам.

И, не давая Алехе опомниться, начал показывать библиотеку, с таким усердием и так подробно рассказывая о каждой книге, словно давно догадался, как Алеха относится ко всяким печатным трудам.

Расстались они друзьями. Но на комсомольском собрании Алеха еще раз понял, что не так-то легко и сразу могут быть забыты все его грехи. Кончив рассказывать биографию, Алеха умолк, ожидая дальнейшего хода собрания. Выступил Игорь Бескаравайный:

— Наше бюро постановило принять товарища. Но это еще ничего не значит Главная сила — это вы, ребята, комсомольская масса. Мы ждем вашего решения. Принять товарища или воздержаться? Давайте подумаем…

Алеха с ужасом слушал. Слова комсорга отзывались в самом сердце.

— Бюро имело время глубоко изучить настоящую причину аварийной плавки в позапрошлом месяце, — продолжал Игорь. — Товарищ Половодов хотел поставить себя выше коллектива, хотел сам, один, воспользоваться успехом и радостью общей работы. И неизвестно, если бы все сошло благополучно, как бы далеко он занесся. Пусть сегодня он ответит нам всем, что он сейчас думает о себе, о нас, о комсомоле, о жизни… Момент, я думаю, такой, что душу можно у человека и без очков увидать… Так что говори все, что думаешь, Половодов.

Алеха жадно оглянулся на президиум, словно хотел почерпнуть там себе силы, посмотрел в зал на комсомольцев, на Егора, на Чугунка…

— Ребята… — сказал он и остановился.

Многие заметили, как Алеха дрожит. Его волнение немедленно передалось всем остальным, сидящим в зале, быстро от одного к другому, как волна в потревоженном ветром море. Всем сделалось одновременно и больно и радостно. Больно оттого, что они отчетливо видели, как человек страдает, и они понимали, от чего именно, и уже хотели, чтобы он не страдал больше. А радостно оттого, что он был с ними, не отдалялся, не замыкался больше. Это было видно по его блестящим глазам, по вздрагивающим губам, которые готовились сейчас произнести еще какие-то слова, наконец по его неуверенно вытянутым рукам с растопыренными пальцами, словно ему очень хотелось обнять одной охапкой сразу всех сидящих здесь, в зале…

Безучастным никто больше не оставался. Каждый хотел бы высказаться. Но правила собрания были жестки, председатель сидел суровый, непреклонный, он никому, кроме Алехи, не давал слова. Ребятам хотелось, чтобы Алеха приободрился- он был теперь близким товарищем — они это видели.

После такого внезапного откровенного выражения общих чувств Алеха мог бы и не продолжать. Всем было понятно, что он хотел сказать дальше Но сам Алеха неожиданно успокоился и твердо решил довести до сведения собрания о своих намерениях:

— Я, ребята, вам врать не стану. Что есть, то есть! Я сейчас перед вами тут весь, как на духу. Ни рук, ни ног не чувствую — так мне хорошо. А вы все, может, еще думаете, что мне одному лучше, чем вместе с вами? Не так это… Простите, если что в обиду вам сказал…

На этом речь его закончилась, и собрание приступило к голосованию.

Алеха смотрел, бледный, со сверкающими глазами. Минута была торжественная, ответственная. Алеха чувствовал, что в нем самом происходит какое-то не объяснимое еще ему в тот момент движение всех его чувств, порывов и желаний. Он никогда не представлял себе, что это может быть так приятно. Словно от этого простого взлета человеческих рук в зале все менялось в нем, каждая жилочка делалась крепче…

XVII

Листки календаря на столе директора ФЗО были все исчерканы красными и синими карандашными пометками.

То грозные, то одобряющие, то напоминающие о чем-либо, короткие эти надписи помогали регулировать скоротечную, наполненную трудом жизнь школы и отмечали уходящие дни.

Чувствовалось приближение февраля. За ночь метели наносили к школе столько снега, что трудно было пройти.

В один из таких вьюжных, тревожных дней в школу принесли телеграмму. Текст ее был таков: «Сормово ФЗО 15 Аннушкину Егор проси государство отпуск срочно отец лежит думаем водой уйдет привет сыну Илье как успехи мало пишет искренним чувством участием остаюсь Першихин».

Першихин была фамилия колхозного счетовода, отца Ильи.

Телеграмма эта, прежде чем попасть к адресату, обошла почти всех ребят. Прочитал ее и Алеха. Он покачал головой и сказал, имея в виду счетовода: «У людей беда, а он, ишь, про своего Илью расписался на казенный-то счет. «Остаюсь»!»

А Илья со слезами на глазах выпросил у Егора половину телеграммы с тем местом, где речь шла о нем.

Егор пошел к директору.

До «воды», то есть до весны, было еще далеко, но Егор потерял покой. Ехать к отцу, лететь хоть на крыльях — вот были теперь его постоянные мысли.

Не только обычная сыновняя привязанность, но какие-то еще более священные, чем кровные, узы скрепляли их неприметную в буднях любовь и дружбу

Вместе они слушали сторожевые посвисты немецких пуль над партизанскими рубежами, оба дрогли в волчьей яме на сырых дубовых листьях. Быть может, именно в те минуты вместе с теплом шло от тела к телу богатое бессмертное чувство преданности советских людей друг другу.

Это, очевидно, понял и директор, потому что разрешил Егору уехать, несмотря на напряженность учебы перед выпуском.

Все сочувствовали Егору. Один только Чугунок не был рад, что отпустили товарища. Вместе с неожиданно родившейся в его сердце привязанностью к человеку пришла к нему и острая ревность. Он молчал и потухшими, мрачными глазами следил за сборами Егора.

Егор неожиданно вторгся в его жизнь, но теперь Чугунку казалось, что они уже давным-давно, с самого детства, идут вместе общим путем, ни разу не разлучаясь. Если раньше самостоятельная жизнь Чугунка представлялась чудесной, то теперь он о ней думал, как о беде. Семь дней жить, ходить, работать, учиться, думать без Егора — это было настоящим горем.

Он пошел проводить Егора; посадка на поезд обещала быть очень трудной.

Пассажиры, огромной очередью свернувшиеся в несколько колец, расположились с вещами в зале ожидания у выхода на перрон. Но Чугунок отыскал за каким-то пакгаузом лазейку в заборе и провел Егора прямо к общему вагону.

— Мы комсомольцы, — сказал Егор твердо.

— Верно, — сказал Чугунок дрогнувшим от надежды голосом. Он подумал, что Егор, по своему характеру, решится приехать пораньше — ради долга перед школой и организацией.

— Правде в глаза смотреть должны, — сказал Егор, свирепо раздувая ноздри.

— Да, — сказал Чугунок уже менее охотно.

— Раз батька лег, значит не встанет. Он никогда не ложился, только силом если: когда немцы его отутюжили, да мы с матерью спать его иной раз принуждали. Людей из избы выгоняли — они к нам и заполночь рады ходить, — а его — на кровать. Он сердится, а мы его одеялом накроем, подоткнем везде, чтобы не дуло, и приказ — спать! — Увлеченный воспоминаниями, Егор умолк, но затем очнулся. — Ну, а раз сам лег, значит верная беда.

— Ну, еще, может, оправится, встанет на ноги, — сказал Чугунок, думая только об одном: как он сам завтра утром встанет без Егора и как начнет горевать без товарища.

— Нет, нет! Это уж как коняга в стойле: лег если — говори «все», — сказал Егор. Он, резко закидывая голову, дохнул Чугунку в самое лицо и добавил уже другим, чужим голосом: — Так что, Чугун, прощаться мне с тобой на всю жизнь надо.

— Как на всю жизнь? Тебе директор только на семь суток отпуск подписал! — крикнул Чугунок, холодея весь от предчувствия еще большей беды.

— На семь ден, это верно, — подтвердил Егор по-мужицки сурово, слегка прищурив глаз, — верно. Мог бы я и не прощаться с тобой, не цацкаться, а так себе уехать. Да, говорю тебе, комсомольцы мы, трусом перед тобой неохота быть. Насовсем я уезжаю, Чугун! Не судьба!

— Какая там судьба, сдурел ты! А директор? — прошипел Чугунок. Он вдруг осип от негодования, сменившего его печальные чувства.

— Из колхоза все объяснения по пунктам отпишу, — объяснил Егор. — И по партийной линии, если нужно будет, бумагу пришлют из района. Я похлопочу, чтобы все уж по закону было.

— Так, — сказал Чугунок хищно, как когда-то во времена вольной жизни (в минуту, предшествующую драке), — что же выходит? Меня в учебу до самых корней впутал, а сам драла? Тяголя — так?

— Да сдурел ты, Чугун, — возразил Егор спокойно, и от этого слова его ложились особенно уверенно. — Я не от радости решение свое принял. С беды. А тебя я на путь поставил. Пропал бы ты со своей волей! Не чуешь разве, жизнь какая сейчас!

— Так комсомольцы не поступают! — крикнул Чугунок, ища слов похлеще. — Дезертир ты, вот что!

— А ты знаешь, что значит в деревне семья без мужика? — сказал Егор, оставляя оскорбление без внимания.

— Взял бы денег послал. Я тебе свои отдам, если мало.

— Дура ты, — сказал Егор совсем снисходительно. — Что ты понимаешь! Деньги — это пыль. Дунул — ветром унесло. А в семье у нас одних малолеток семь душ, матка, бабка. Что они без мужика? Им всем голова нужна.

— Государство на твою учебу деньги тратило, — убеждал Чугунок жалобным голосом. Все сильные чувства отхлынули от него — он упал духом.

— Ты меня государством не пихай! — вскипел неожиданно Егор. — Я долг свой государству всегда отдам. За мной не пропадет! Не пришлось сталью, так зерном отдам! Понял?

— А учиться? — Чугунок не терял еще надежды. — В среднюю школу вместе ходили-то. А университет свой забыл?

— Он в подвал не провалится, — мрачно ответил Егор, — обождет. Мне бы только меньших своих поднять немного. Я потом опять примусь. Мне Игорь рассказывал — есть такой академик. Губкин по фамилии. Простой человек. У него семья — детей душ шесть. До сорока лет он их тянул, а потом пошел учиться. В университет. Его еле приняли: поздно, говорят. А он возьми да и окончи, да и в академики потом прошел. Когда уже дедом сделался.

Этим рассказом Егор словно добил Чугунка. Тот понял, что никакая сила теперь не сдвинет Егора, и сказал совсем растерянно, по-ребячески обиженно:

— Ты всегда все по всем правилам у нас делал. А тут вдруг!

— А что же, ты меня в святые, что ли, уж записал? Что, я тебе… — огрызнулся Егор, но закончить ему так и не удалось.

Неожиданно открыли двери на перрон, и пассажиры хлынули к поезду.

Егор, сунув проводнику билет и не успев проститься, влез на площадку.

— А если не помрет, то вернешься? — крикнул Чугунок.

— Вернусь! — крикнул из тамбура Егор,

Он махнул Чугунку рукой.

Волна пассажиров накатилась и закрыла собой проводника.

— А если помрет, то письмо пришли, чтобы я знал наверняка! — заорал в последний раз Чугунок чуть не плача.

Егоркино лицо мелькнуло еще раз, и затем все пространство двери заняла широкая спина с застрявшими баулами.

Крики нетерпеливых пассажиров усиливались.

Чугунок долго еще стоял, наблюдая посадку.

А когда поезд, заныв тормозными колодками, дернулся и покатил прочь от вокзала, он невольно сделал несколько не забытых еще им привычно крадущихся вслед поезду шагов.

У него появилось сильное желание догнать, вскочить на подножку, затем — на перила переходного мостика, оттуда — на крышу и покатить — продолжить снова свой неведомый, безалаберный и беспокойный путь. Но он остановился. Что-то удерживало его здесь. Удерживало крепко;

Чугунок подумал и отчетливо понял, что он уже далеко не тот сорви-голова, который, как крылатый чумазый чорт, летал на курьерских поездах по всей стране. Он вернулся домой.

Но не надолго.

Следующей же ночью с маленьким заплечным мешком он вышел на цыпочках из спальной комнаты…

И случись же тут история, поднялся вдруг сонный Алеха. Нашарив ногами валенки, с протянутыми руками он потрусил в коридор.

Конечно, наткнулся на Чугунка, как тот ни прижимался к стене.

— Поди ж ты! Снарядился все-таки в дорожку! Важно! — сказал Алеха и, схватив мешок Чугунка, стал щупать. — Ну-тка, что ты тут прихватил?

— Смотри, смотри, твоего не брал, — с неожиданной покорностью сказал Чугунок и кивнул на спящих ребят- ни ихнего, ни твоего.

— Одно казенное, выходит? — спросил Алеха, разглядывая Чугунка со всех сторон, словно любуясь им.

— И казенного мне не надо, — жалобно сказал Чугунок. — Я всю одёжку обратно посылкой пришлю. Мне не надо.

— Ты пришлешь! От тебя дождешься! Сколько волка ни корми, он все, говорят, в лес смотрит. Верно, значит! Ну, в какую сторону лыжи навострил? — сказал Алеха, заметно повышая голос и поглядывая на спящих.

Чугунок схватил его за руку.

— Брось, брось! Не шуми! — зашептал он жарко. — Як Егору еду. Честное слово, к нему! Не шуми только, испортишь все мне…

В его голосе была такая не свойственная этому тертому-перетертому, лихому парню мольба и жалость, что беспощадный Алеха, может быть, прежде своего желания уже снизил голос, а затем и зашептался с Чугунком как соучастник:

— Врешь! Зачем ты ему нужен? Ох, врешь-, Чугунок!

— Не вру. Ты сам посуди… Егор только обрадуется… Ты пойми… ты ведь тоже по-мужицки…

— Ты меня на бога не бери! Я теперь сталевар, рабочий…

— Да нет! Я говорю, душой ты пойми: у Егора-то дело гиблое.

— А вот он вернется, расскажет, гиблое или не гиблое. Недолго ждать — сегодня-завтра прикатит.

— Не прикатит. Он насовсем, навсегда уехал.

— Егор-то? Навсегда? — чуть не свистнул от удивления Алеха.

Но Чугунок сжал еще крепче его руку я стал торопливо, но складно, все еще переживая, повторять разговор с Егором. Алеха слушал, наклонив голову. По его непротестующему виду можно было догадаться, что на этот раз речь Чугунка убедительна. Алеха даже вздохнул.

— Верно, если-не врешь, — сказал он, все еще не поднимая головы и словно в раздумье. — С малыми ребятами дело, конечно, одному ему не сладкое будет… Но Егор не пропадет, свое и там одолеет. Ишь, как собой распорядился!

— Вот ты и пойми, — с убеждением начал говорить Чугунок, еле дождавшись последнего слова Алехи: — мы с ним друзья-приятели здесь стали. Прямо скажу, большой он мне друг! А жить мне все равно где: тут ли, там ли — в деревне. На свете у меня никого больше нет. Егору одному трудно будет, а вдвоем всегда легче, — дурак, и тот догадается. Научусь работать по-сельскому, и давай-задавай! Помогу ему братьев, сестер растить. Вдвоем если, так это быстрее в два раза выйдет. А потом и учиться вместе опять будем. Ну, окажи: разве пользы не будет?

— Егору-то будет, — сказал Алеха, все еще чего-то недопонимая. — А вот тебе? Тебе-то как? У тебя своя дорога. ФЗО почти окончил, в школе занимаешься. Какой тебе толк все бросать? Скоро на заводе зарплату сполна начнем получать. Живи и живи. У Егора своя дорога, у тебя — своя.

— Своя да моя! — с внезапной злобой сказал вдруг Чугунок. — Наладил, как сорока Илюхина. Не твоя, а наша жизнь с Егором. Понял? Мне без дружбы и дышать тут противно. Понял? Иди теперь, если хочешь, шуми, буди воспитателей. Я все равно уйду!

Но Алеха, видимо, совсем уже не желал наказывать Чугунка. Он вытянул руку и ладонью закрыл рот Чугунку, пытливо оглянувшись на спящих. Несколько секунд он простоял в такой позе, потом опустил руку.

— Шут с вами, — сказал он, — живите, как хотите. Ты только вот что… постой-ка тут. У меня к тебе дело одно будет.

Алеха быстро нырнул к койке, повозился там и, уже одетый, в штанах и бушлате, скользнул опять мимо Чугунка.

— Тут стой. Или от беды ступай под койку пока схоронись. Дело важное, — шепнул он на ходу.

Чугунок остался на месте. Разные мысли одолевали его: «Что такое задумал Алеха? Слишком серьезный у него тон — значит, дело, а не шутка».

Прошло минут пять, не больше. «А что, если предаст?» снова подумал он, уже с тревогой. Через секунду эта мысль стала уверенностью. «Ну, собака! За старшим комендантом, знать, побег. Ясно!»

Еще минуту он в нерешительности постоял, словно не совсем веря себе, затем, — не рассуждая больше, выскользнул из комнаты _ в коридор. Он секунду прислушивался, как храпит дежурный комендант и не слышно ли движения внизу, куда ему следовало спуститься… =

Алеха в эту секунду стучал к воспитательнице, а мысли его, обгоняя друг дружку, искали слов для предстоящего объяснения. Врать нельзя! Но и выдавать доверившегося Чугунка невозможно!.. Уже слышен встревоженный женский голос, что-то нужно отвечать…

— Ольга Яковлевна, вы не пугайтесь, это я, Алеха. Ольга Яковлевна, мне деньги нужны мои… А почему сейчас, потому как в деревню их отправляю…

Она открыла дверь и впустила его. В наспех наброшенном халате она стояла и встревоженно слушала Алеху. Но, услыхав о деньгах, Ольга Яковлевна успокоилась и чуть было не улыбнулась при мысли, что характер Алехи дает себя знать даже ночью. Только и знает, что о своих капиталах беспокоится.

— В свое время мы, помнишь, договаривались, что ты скажешь, на что они тебе понадобятся… — сказала она, глядя ему прямо в глаза.

— Ольга Яковлевна, — перебил, волнуясь, Алеха, — я теперь не один себе хозяин, я в комсомоле состою. Так что я вам как начистоту говорю. На дурное эти деньги не пойдут. Комсомольское слово даю!

— Зачем на дурное, я об этом и не думаю, — сказала Ольга Яковлевна. — Ты на корову копил, но, верно, раньше потребовались, я понимаю… Хорошо.

Она принесла ему деньги. Пересчитала при нем. Было шестьсот шестьдесят рублей вместе с прежними деньгами, привезенными еще из деревни. Алеха так и не истратил ни копейки на себя. Они были завернуты в носовой платок.

Алеха схватил и, не прощаясь, выбежал. Ольга Яковлевна хотела последовать за ним немедленно же. Но рука ее, протянутая к пальто, задержалась. Она задумалась о характере Алехи и осталась…

У дверей общежития Алеха столкнулся с Чугунком.

— Что ж ты не досидел-то? — насмешливо спросил он. — Или сорока помешала? Она там на шкафу за тобой присматривала. Я ей наказал.

— Иди ты к дьяволу со своей сорокой! — с досадой ответил Чугунок. — С тобой зараз попадешься. Да и поезд у меня сегодня товарный, он ждать не станет, он по графику ходит… Что там у тебя за дела?

— А вот, — сказал Алеха и развернул платок с деньгами. — Тут шестьсот шестьдесят целковых. Вам на первое время хватит. Ты Егору только не говори, кто дал. Он в таких делах дурной. Скажи — свои, и все! А детишек подкормите. Ясно, трудно сразу-то вам будет. Председательского довольства-то лишат. А нового урожая еще жди-пожди, поработать прежде придется. Бери, бери!

— Деньги-то чьи? — оторопело спросил Чугунок.

— Мои. Собственные. У Ольги Яковлевны хранились. Почище, чем в банке! — с угрюмым удовольствием похвастался Алеха.

— И как же ты?..

— А так, — с хриповатым горьким смешком сказал Алеха. — Думаешь, у одних вас только душа-то, а у других балалайка…

Тогда Чугунок как стоял с Алехиными деньгами в руках, так и обнял его, не убрав бумажек. Он поцеловал товарища, не находя больше подходящих слов и не имея возможности как-либо иначе выразить охватившие его чувства. Алеха не отстранился.

Затем Алеха сразу же вытер губы, как делают это дети после поцелуев старших. А Чугунок, не оглядываясь, зашагал, уже всецело отдавшись дороге.

— Слышь-ка! — крикнул вслед Алеха. — Там от станции километров пятнадцать. Ты ночью лучше не ходи. Пережди. Там волки у нас зимой голодные шастают и человек, часом, дурной попадет — всякое бывает. Ты поостерегись. А для денег гайтан на шею бы приладил, платок привязал.

— Не привыкать! — гордо сказал Чугунок. — Со шпаной приходилось знаваться. Я к ним подход знаю, живо помиримся!

— Ну, как знаешь, — сказал Алеха, а потом добавил тоном ниже: — Последи там, случаем, тоже, чтобы мамане моей с Сенькой Егор помог. Я знаю, он ведь быстрый. Года через два он в колхозе дела вершить будет.

На этом они расстались.

А наутро, когда обнаружилось исчезновение Чугунка, Ольга Яковлевна вспомнила ночной визит Алехи и пожалела, что не проследила за ним. Она сейчас же пошла к директору.

Через пятнадцать минут туда вызвали Алеху. Он дал себе слов молчать и ни за что не выдавать товарища. Пока шел, он упорно только об этом и думал.

— Ты какие деньги взял у воспитательницы? — спросил директор.

— Свои. На корову я копил… — Алеха начал с правды, и ему было легко говорить твердым, уверенным голосом.

— На корову? Это хорошо, это не возбраняется… Корову, значит, мать приобретет. Хорошо… Значит, семья молоком обеспечена будет, — сказал директор сердито, но впечатление от разноцветных директорских глаз было такое обманчивое, что Алехе показалось, будто смеется человек.

«Уж не рассказал ли Егор и ему про клятву?» подумал Алеха и покраснел, хотя еще и не думал врать.

Когда вслед за этим директор спросил его о Чугунке, Алеха глотнул воздуха и, не меняя голоса, рассказал всю правду, что знал о самовольном отъезде Чугунка.

Со смешанным чувством удовлетворения и горечи вышел он из кабинета директора.

XVIII

Чугунок сидел в вагоне пассажирского поезда, искоса поглядывая на дверь, чтобы во-время скрыться под лавку в момент опасности.

Он, так же как и многие пассажиры, незаметно хватался временами за карман на груди, проверяя, не потеряны ли деньги. Прежде он ездил по-другому.

Вечером он слез на маленькой станции.

Мороза не было, но сильный ветер дул порывами, и когда он оживал, то по земле струйками бежал, сплетаясь, как конская чалая грива на ветру, сухой снег.

В маленьком зале ожидания станции было только два человека: старик сидел на деревянной скамье, глядя на закрытое окошко кассы, а другой человек, в стеганом ватнике, таких же штанах и бесформенной медвежьей шапке, стоял над мешком и что-то в нем перекладывал.

Чугунок спросил у старика, как пройти в Половодово. Но тот остался безучастным: то ли он глубоко задумался, то ли спал с открытыми глазами. Зато человек в медвежьей шапке живо обернулся и окинул крепкую фигурку Чугунка внимательным взглядом.

— Верст четырнадцать до Половодовки, — ответил он. — У тебя там большие дела?

— Ты верстами не морочь, — сказал Чугунок, опуская вопрос о делах, — я не извозчик. Ты на метрах со мной объяснись.

— Да хоть и на английских футах! — Человек в медвежьей шапке засмеялся. — Изволь! В версте имеется один километр шестьдесят шесть метров и семьдесят восемь сотых. Вот и считай, раскинь мозгами.

— Мозги здесь ни при чем. Я такие вещи ногами привык считать! — отрезал Чугунок.

— Ну, так будем вместе мерить, — не переставая смеяться, заявил человек.

И Чугунок подумал: «Что это он: будто щекочет его кто, или притворяется».

А веселый человек предложил:

— Доведу, если дороги не знаешь! Меня там тоже ждет жинка чай пить.

— Ужо, ужо, — проворчал вдруг старик, не отводя глаз от окошка кассы, — напьешься кипяточку. Волчья ноне погодка, она угольков тебе запасет.

От этих непонятных и зловещих слов Чугунку стало не по себе. Мелькнула у него мысль: а не обождать ли до утра?

— Рад бы, папаша, — отвечал между тем незнакомец старику, — до свету тут с тобой прокалякал бы — собеседник ты больно интересный, — да нужда шибко торопит. Кому волки, а кому иголки. Так и так плохо. Мы с товарищем все-таки потопаем!

Увязав, наконец, мешок, кивнул Чугунку. Они вышли.

Сейчас же ветерок заиграл. Все пришло в неутомимое, хотя и легкое движение. Даже месяц колебался вверху, словно кто-то волок его по небу в облачном, прозрачном мешке. Путники шли некоторое время молча.

— А ты в самое Половодово или дальше? — не выдержав, спросил наконец человек в медвежьей шапке. — На пироги или на ватрушки?

«Что он все пытает да словами поигрывает? Себе на уме человек», подумал Чугунок, у которого еще от прежних лет осталась нелюбовь ко всем прямым вопросам, касающимся его особы.

— Иду, куда дойду, — сказал он тоже якобы в шутку. — Где упаду, там и останусь.

— Зачем падать? Для того и товарищами пошли, чтобы не падать, — оказал человек в медвежьей шапке, а сам подумал: «Чудной какой-то парень, несовременный. Его спрашиваешь, а он петляет. Если личность честная, она никогда от веселья не откажется. Я ему шуточки подкидываю, а он нос воротит. О, да, кажись, на нем одежонка-то не своя! Утек, небось, из училища. А может быть, и попользовался где-нибудь. Ишь, какая орясина!»

— В отпуск, верно, торопишься, смотрю я на тебя, — не выдержал опять он молчания. — К маманьке под крылышко. Небось, подзаработал маленько, подмолотил, а? Порадуешь!

«Ишь, куда повел дело! — насторожился еще больше Чугунок. — Надо ж было мне с ним пойти! На шпану, словно, и не похож… А что, если нарочно придумал он все, выманил меня от людей подальше?»

И поторопился ответить:

— Какие там заработки! Да и нет у меня никого тут, ни души, — сказал он и тотчас спохватился: — то есть знакомые есть, по служебным делам я к ним направлен.

«Петляет, петляет, щучий сын! — подумал человек в медвежьей шапке и вдруг похолодел: — А что, если он нарочно с поезда сошел? Слышал, как я с мужиками балагурил. За семенами ведь без денег не ездят, — догадался». И спутник Чугунка оглянулся назад, соображая, намного ли отошли они от станции.

— Смотри, сколько мы километров намерили-то, — сказал он. — Если шаг у человека в среднем сантиметров шестьдесят, то сто шагов — это шесть тысяч сантиметров. Помножить на десять — будет шестьсот уже метров…

«Ишь, как считать ловок, чорт! Видно, на чужих деньгах наловчился так. Неладно, неладно!» подумал Чугунок и нащупал в кармане прихваченный им для «острасток» железный болт.

Лицо его приняло злое выражение. Это сразу бросилось в глаза спутнику. Косясь на Чугунка, подумал: «Архаровец, пробы, видно, негде ставить. Как это раньше я не заметил!.. И что это таких по воле пускают?»

Он предался мрачным размышлениям, которые резко не совпадали с его постоянным желанием радоваться жизни.

Спутник Чугунка был Першихин, счетовод половодовского колхоза, отец не менее жизнерадостного Илюхи.

Он возвращался из командировки. В районном центре он протелеграфировал Егору о болезни старшего Аннушкина, хотя тот не хотел отрывать сына от учебы, да и сам вовсе не собирался так быстро умирать.

Председатель колхоза был очень упрямый человек. Наотрез отказавшись от лечебницы, он оставался на старом месте — на лавке в углу. Там и постель его теперь была.

В избе, как и обычно, было полно народу в любое время дня и вечера, а в эти дни, может быть, даже больше, чем когда-либо.

Аннушкин очень сердился, если бабы, глядя на него, незаметно начинали плакать.

Только в эти дни поняли все половодовцы, кем является для них этот, физически почти истребленный врагом, человек. Даже самые жестоко отчитанные им приходили и становились поближе. Он за-метко слабел. Но говорить еще мог, глаза его горели знакомым всем огнем.

Он попрежнему руководил работой. Колхоз был полон полезной, созидательной деятельности. Стучали топоры, и тес, несмотря на зимнее время, красил яркой свежестью бока новых колхозных сараев. Ремонтировалась конская упряжь, с семенного картофеля срезались верхушки. Никто не сидел без дела, председатель колхоза мог быть спокоен за хозяйство. Но он с каждым днем становился все изобретательнее, требовательнее, словно торопился отдать односельчанам все то полезное, что рождал еще его мозг.

Все проекты и распоряжения записывались в толстую конторскую книгу. Ее, прельстившись бумагой, привез из Германии в качестве трофея демобилизовавшийся колхозник Иван Трофимов. Все звали его Трофим или по имени: Иван. Так создалось двойное имя: Трофим-Иван.

Он давно сделался правой рукой Аннушкина.

Почти с ожесточением, распустив рыжие усы, исписывал он теперь свою книгу, и глаза его время от времени затуманивались, словно, задумавшись, он видел уже кое-что выполненным, или, как любил говорить под влиянием частых политзанятий в армии, «претворенным в жизнь».

Когда Егор приехал, то понял, что дело совсем плохо.

— Почет-уважение рабочему классу! — сказал отец, и глаза в углу сверкнули, как две капли жидкого, проливающегося стекла.

Но тут же он потребовал отпускной билет сына, внимательно слушал, как Трофим-Иван читал его на всю избу. Затем Аннушкин приказал сделать на документе отметку о прибытии и поставить печать. Чтобы хоть как-нибудь участвовать в жизни и быть деятельным, он пожелал, чтобы печатку поднесли ему ко рту, подышал на нее и кивнул. Трофим-Иван с размаху хлопнул печатью по билету. Аннушкин удовлетворенно сказал:

— Подожди, дождусь я этого Першихина, я ему покажу, как гонять малого попусту! Ишь, прогул рабочему классу устроил! Мать, питай сына! Небось, рада досмерти.

Мать была рада, но не без памяти: она ясно понимала свое будущее положение и помнила, что единственная надежда в семье теперь — это Егор.

Он понравился ей. В казенной одежде, суровый, молчаливый, сын производил впечатление зрелого хозяина. Он обошел дом, оглядел все, словно не был тут сто лет.

А мать, следя за ним, с радостью понимала, что он молчаливо, но накрепко отмечал про себя те прорехи, которые надлежало быстрее залатать. Ей теплее и спокойнее делалось на душе. Она еще не говорила с сыном, может ли он остаться, но чувствовала, что тот об этом думает и имеет уже твердое решение.

Егор потратил двое с половиной суток на дорогу, столько же требовалось на обратный путь, чтобы опять вернуться в ФЗО и поспеть к сроку. Только два дня полагалось провести ему дома, в семье.

Первые сутки прошли быстро.

На другие сутки отец отдал распоряжение, чтобы подобрали лошадь для отправки сына на станцию.

— Бать, мне обратно никак нельзя! — решительно сказал тогда Егор. — Я для помощи вам приехал.

— Как для помощи? — сказал Аннушкин. — Ящик мне по мерке из теса сбивать, что ли? Для этого найдутся плотники и без тебя. Ты, выходит, хоронить отца-то прикатил, а не повидаться. Спасибо!

— Что вы, что вы, батя! Да вы еще сто лет проживете! — испуганно сказал Егор.

— А коли так, то и сидеть тебе здесь незачем. Я ж тебе давно сказал: учись, пока я жив, торопись. Так-то ты торопишься? Взял да и сбёг с поста.

— Дезертир, — со значением сказал Трофим-Иван, одергивая усы.

Но ему тотчас попало за излишнюю резвость.

— Не мели зря! — сказал Аннушкин. — Дезертиром он станет в пятницу, через пять ден, если не явится к директору.

Воцарилось молчание; аргументы Егора все были сразу же исчерпаны. Говорить с отцом, как с Чугунком, он не мог. Но сам Аннушкин-старший решил продолжить. У него была своя тактика.

— Ты помнишь, — сказал он Егору, — я приказал тебе днем пятого января сорок третьего года ползти к дороге у Тихого «оврага, когда у нас отказала подрывная машинка? Ты полз?

— Полз. Помню, — неохотно ответил Аннушкин-младший.

— А помнишь, летом того же года немцы хотели добить нас, я оставил тебя у сторожки — поджечь ее, если бы они пришли туда?

— Помню.

— Так какого же ты дьявола не помнишь, что я тебе приказал всего пять месяцев назад? — закричал он так громко, словно бы все еще находился в лесу в разгар боя, когда решался вопрос жизни и смерти.

Это чрезвычайное усилие сразу израсходовало весь запас его энергии, и Аннушкин целый час лежал молчаливый, неподвижный, странно короткий под одеялом.

Егор был окончательно сбит со своих позиций, и даже мать, сразу же почувствовав это, стала мысленно искать другие пути помощи в будущей вдовьей жизни.

Наступил последний вечер пребывания Егора дома.

Как нарочно, в этот день было особенно много посетителей. Люди приходили с работы, получали распоряжения, исчезали, на их место появлялись новые. Все время было движение. И, словно вплетаясь в него, текла домашняя жизнь многочисленной семьи Аннушкиных.

Егор сидел близко от отца, непрерывно чувствуя на себе его взгляд, то сердитый, то весело-требовательный, то насмешливый, а чаще всего нежный.

Аннушкин-отец, может быть, впервые искренне страдал от того, что накричал на человека, тем более на сына.

Председатель был деятельным в этот вечер, если только можно назвать активным действием неутомимое, хотя и слабое движение его губ, когда он отдавал распоряжение или что-либо советовал. Изредка он впадал в забытье, словно задумывался. И все терпеливо ждали, когда к нему вернется сознание и он снова заговорит.

Попозднее пришли два конюха. Их терзало сомнение: вести завтра жеребца к ветеринару или обождать и самим управиться с его болезнью? У того на передней бабке образовалась кровоточащая, незаживающая ранка, и они пришли посоветоваться к председателю.

Аннушкин сделал страшные глаза и сказал очень тихо (последнее забытье-отдых было часа два назад, и он заметно утомился):

— Эх, головы! На что же я вас конюхами-то поставил? Если вы ко мне с прямыми своими обязанностями каждый раз лезть станете, так проще мне к коням встать. Откуда я знаю, что у жеребца там? Сами должны решать, вы за него головой отвечаете!

Оба конюха, получив нагоняй, сели тут же и стали вполголоса разговаривать.

— К ветеринару обязательно, — говорил молодой. — Я эту штуку знаю, она ему всю силу разъест. Не удержишь эту паршу без науки.

— Сами управимся, — говорил старый. — Я ему из той баночки присыпочку еще раз сделаю. Она, ранка-то, махонькая, ее корочкой и затянет. А к доктору — так это опять вести жеребца надо, лишняя боль ему. А тут ранку-то быстро затянет…

— Затянет… Только не ногу коню, а дело затянет, — спорил молодой. — А весной ему работать — не гулять!

— Не бойсь, не бойсь! — уговаривал старый. — И поработает и погуляет. Уж поверь мне, я при этом — деле пятый год. Товарищ Аннушкин знает.

Но «товарищ Аннушкин» смолчал, даже глаз не открыл. Конюхи продолжали спор. Но вдруг старик, оборвав себя на полуслове, обратился к Аннушкину с новой историей:

— А тую меру овса-то я нашел, что Терентий-то утаил. Нашел, товарищ председатель, ей-ей! Ловко он ее упрятал, да я сыскал. Вот память дырявая стала, сразу-то я вам не донес, товарищ председатель.

Аннушкин молчал.

Однако упомянутое стариком событие было настолько важное, что сидевший тут же Трофим-Иван решил сам привлечь внимание председателя. Он окликнул Аннушкина, потом легонько тронул за руку. Аннушкин молчал. Он умер.

Забегал, затормошился народ в избе. И лишь мать Егора была как каменная.

Сам Егор воспринял смерть отца как неожиданный удар.

В первое мгновение он словно оцепенел.

Потом ринулся к постели отца. Крикнул:

— Маманя, Трофим-Иван, что же вы. так стоите? К лекарю надо! Лошадь запрягать! Худо ему!..

И вдруг заплакал тонко, как в раннем детстве после отцовской трепки. Потом упал на грудь мертвому, растопырил руки и обнял тело родителя, словно хотел поднять его на руках. Но так и замер…

Долгим было прощание. Присутствующие входили, выходили, хлопали дверью, сдвигали стол к центру избы.

Прислушиваясь, они разбирали бормотанье Егора:

— Бать, а бать? — Голос его звучал приглушенно, словно остерегался он громких слов. — А помнишь, бать, мы сутки в Тихом овраге с тобой прямо на снегу пролежали? Это еще до того, как мне к дороге ползти надо было. Ты сам еще вчерась вспоминал. Помнишь, бать? На самом снегу… Как только тогда не померзли!

Егор смолк; ему начинало казаться, что они все еще лежат с отцом в овраге, зарывшись в снег. Он даже чувствовал холодок у виска. Это он прижимался лбом к отцовской неподвижной голове.

— А помнишь, бать, у немцев нам пушечку удалось взять? Только стрелять — снарядов маловато. Уж мы хитрили, хитрили… Да все равно немцам не удалось отбить ее обратно. Помнишь, как мы ударили?.. Ох, и стегали же они по кустам!.. Ах, батя, батя, что же это ты так теперь?.

Внезапно Егор поднялся и сказал Трофиму-Ивану, что он твердо решил остаться дома.

— Ехать надо, — ответил тот кратко и спокойно.

Это привело Егора в отчаяние, проявившееся неожиданно в злобе.

— Тебе хорошо, чорту рыжему! — сказал Егор топотом (отец был рядом, хотя и мертвый). — Ты один — бобыль, а тут семья целая погибнет…

— Гражданин Аннушкин! — свирепым топотом сказал Трофим-Иван, раздувая усы и на беду вспоминая, что он бывший сержант. — Как. стоишь? Вынь руку из кармана! Семья твоя? Она — наша, колхозная. Мы твоего отца, можно сказать, все — дети. Не забудем и не оставим, уж поверь рыжему чорту, если ты меня так обозначил. Чего же нас тогда советская власть тридцать лет учила в жизнь претворять? Идите и выполняйте, готовьтесь к отъезду.

— Сейчас не война, я на похороны останусь, — сказал Егор, заметно сбавляя тон.

Но Трофим-Иван не давал ему опомниться:

— Война не война, а колхоз наш срамить не позволю. Будут говорить, что поколение непрочное даем. Опаздывать ни в коем разе нельзя! Не маленький, сам должен знать. Обратно же, комсомолец ведь. А батьку похороним, и поезжай, Егорушка, — сказал Трофим-Иван, с большой печалью произнося последние слова.

Егор понял, что все кончено.

И ему вдруг как-то сразу стало легче, словно часть большой и тяжелой заботы снял с его плеч и принял на свою спину этот по существу совсем чужой, но накрепко спаянный теперь с ним человек.

XIX

Домыслы Чугунка и счетовода Першихина друг о друге достигли фантастических объемов.

Теперь к ним уже не доносились гудки товарных поездов на перегоне. Станция была далеко, и спутники двигались совершенно одни на пустынной ночной дороге. Ветер стих, стало светлее. Справа от дороги приближались леса.

— Что, у вас, верно, здесь пошаливает народец? — спросил Чугунок с трепыхающимся сердцем.

Он, привыкший частенько видеть лихих людей вблизи себя, никогда еще в жизни так не дрожал от мысли, что его могут ограбить. Не слишком ценивший раньше деньги, он теперь с болью думал о той тысяче рублей (шестьсот шестьдесят — Алехиных и его собственных — рублей четыреста), которая, казалось, стесняла ему дыхание в нагрудном кармане.

— Ну, где там! У нас народ смирный, — ответил ему Першихин, чувствуя, как сердце внезапно опускается куда-то на самое дно живота, и думая: «Вот, вот, начинает постепенно рекомендоваться. А что, если у приметного какого-нибудь места взять да и откинуть кошелек? Нет, не годится, потом и всем колхозом не найдешь». Вслух он продолжал толковать: — Местный народ ничего себе не позволяет. Вот если только чужих откуда занесет. С поезда, скажем, иной раз сойдет какой мерзавец, беду попытать. Так ведь какие же сейчас деньги у публики? Вот возьми меня! Пустые карманы, хоть вывертывай. Если и есть кто с деньгами, так он дома все. больше сидит, чай пьет да пампушки с творогом уплетает.

Когда же к ним вплотную придвинулся лес, то головы у обоих заработали интенсивнее. «Ишь, как сладко поет, — думал Чугунок, щупая болт. — Пампушки, творог — совсем как наш Илья. А сам, знай себе, все ближе к лесу подводит. Эх, трахну-ка я его этим гвоздем и убегу!»

«Ишь, чорт, — думал, в свою очередь, Першихин. — Видать, тертый калач и в местах этих бывал, знать. Откуда бы ему про лес ведать — так к нему и подводит. Что, если пихнуть его в снег, он увязнет, а самому припустить как следует?»

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не раздался вдалеке сначала очень короткий, как тявканье дерущейся собаки, а затем тяжкий, долгий вой. Он повторился. Затем словно приблизился — ветерок поближе донес. Потом приблизился уже без всякого ветра. Вдобавок можно было различить не один, а целых два или три волчьих голоса. Оба путника остановились и посмотрели друг на друга.

— А это у вас есть? — спросил Чугунок.

— Это есть, — со вздохом сказал Першихин.

Вой повторился, стал настойчивее, злораднее. Затем он оборвался на низких ворчаниях, словно зверь чем-то был обижен. Наступила тишина.

Но это даже было хуже. Обоим путешественникам, пристально вглядывавшимся вдоль дороги, показалось, что издали к ним приближаются ловкие, быстрые тени, хищно стелясь над санными колеями.

— Слышь, малый, — сказал хрипло Першихин, — дело плохо. Зверь у нас нынче голодный донельзя, от нас и валенок не останется тут к утру.

— Что ж делать? — сказал Чугунок, не спуская глаз с дороги. — Оружие было бы хоть! У меня есть, вон, болт. Руку чтоб тяжелил.

— Да что твой болт! — отмахнулся с досадой Першихин. — На дубок нам нужно лезть, на дубок. Ничего не поделаешь. До утра переждать. Учуяли, проклятые, тотчас здесь будут. Пошли скорее.

Увязая в снегу, они стали пробираться к ближайшим деревьям.

Их движения становились все торопливее. Опять возник вой. Першихину не повезло: он оставил где-то в снегу валенок.

Задыхаясь от усилий, то шагая, то ползком, добрались и полезли на деревья. Близкая опасность придавала и цепкость, и силу, и ловкость.

Першихин, поглядывая на соседнее дерево, куда забрался Чугунок, начал завертывать осиротелую ногу в большой пушистый шарф, которым жена снабдила его на дорогу. Слезть и поискать валенок он ни за что бы не решился. Тем более что скоро волчий вой раздался совсем близко. Была слышна даже какая-то возня, но разглядеть что-либо не удалось.

— Верно, валенок мой свежуют, — сказал счетовод удовлетворенно. — Ишь, как кромсают! Вовремя мы управились.

— Управились, управились! — со злостью отозвался Чугунок. — Что только у вас тут народ смотрит! Охотников давно бы — могли послать. Поубивали бы всех волков! Колхозы у вас, верно, слабоватые, несамостоятельные!

— Ты потише, потише, — сказал счетовод, чувствуя себя в полной безопасности. — Наш колхоз всем колхозам колхоз! И волков мы не испугаемся, у нас народ и овчарок немецких не пугался. Партизанский у нас народ! Аннушкина мы гвардия! Небось, слышал про фамилию такую, — на весь мир популярность себе снискала. Я сам своими глазами в районной печати портрет его смотрел.

— Ты будто и сам с ними ходил по лесам-то? — насмешливо сказал Чугунок. Услыхав знакомую и дорогую для него фамилию, он приободрился. — Интересно только, как ты там у Аннушкина действовал. Поди, тоже от волков помогал спасаться, а?

— Ходил, — сказал с улыбкой Першихин, словно он ясно представил былые дни. — Ты, дружок, не слишком насмешничай. А действие мое одно: немцев убитых считать. Тому учен был, профессия у меня такая — счетовод я. С Аннушкиным был, с Аннушкиным и есть. Я в его колхозе счетоводом в штате состою.

— А не твой ли это сын Илюха-то будет? — с внезапным восторгом крикнул Чугунок.

— Мой. А что с ним? — испуганно сказал Першихин.

— С ним-то ничего — живет, жирует, а вот с тобой-то чуть не наделал я делов. Разыграл ты меня ловко! — сказал с облегченной душой Чугунок. — Болтом хотел я тебя по виску тукнуть. Думал, деньги ты мои пересчитать торопишься. Егору Аннушкину для семьи я везу. Вот они, видал?

— Да что ж ты раньше мне не объявился, рожа твоя бесстыжая! — радостно заорал на своем суку счетовод. — Душу всю вымотал. Думаю — бандит. А у меня денег-то колхозных три целых тысячи. Видал, вон, шуршит, в белье у меня укрыто.

С каким-то упоением хвастались они теперь друг перед другом не принадлежащими им деньгами. Наперебой повторяли дорожные сомнения и страхи. Даже о волчьем вое забыли — так им было смешно вспоминать об этих нелепостях.

— Слышь-ка, малый, — сказал, немного отдышавшись от смеха, счетовод: — а ты что же деньги везешь, разве самого Егора не пустили?

— Куда там не пустили! — сказал Чугунок со вздохом. — Разве его удержишь! С отцом уже, верно, сидит. У него батька, слышь, помирает. Уж готов, может быть, — кончился, не дай бог.

— Нет, что ты, что ты, типун тебе на язык! — ужаснулся счетовод. — Да что же мы делать без него станем? Он для нас, знаешь, — все!

Они помолчали. Становилось холодно. Волчий вой, то плачущий, то злобный, временами, как и прежде, казался очень далеким, но иногда так приближался, что можно было различить угрюмое, звериное тявканье.

— Ах, проклятые, проклятые! — сказал Першихин. — И не поймешь, где они там. Может, и на дорогу не выходили, в чащобе свадьбу справляют, а может, и рядом сидят, на нас смотрят.

— Если бы не деньги, я бы пошел! — с ухарством сказал Чугунок.

— В том-то и дело, — печально согласился счетовод, полный собственных мыслей. — А у меня, совсем положение пиковое. Вдруг он без меня умрет? Разве бы я ночью пошел, если б каждой минуткой не дорожил? Доложить ему нужно.

— Это верно, — отозвался Чугунок. — Только если человек так болен, то что ему до твоих дел? Ему все равно теперь.

— Ты его не знаешь. Совсем не знаешь! — сказал с удовольствием счетовод. — Это ведь какой человек! Государственная голова!

— Ну? — сказал Чугунок с уважением и интересом.

— Да. Мне вот и обидно, — сказал счетовод: — если он умер, то как я без его напутствия жить буду? А если жив, то всыплет он мне по первое число. Семян ему не везу. Молотилку без спросу приторговал. И задаток дал. Всыплет! Вот сиди, как тетерев, и думай: так и так выходит плохо. А спешить нужно. Вот так нужно!

Он, верно, рукой показал, как ему нужно спешить, потому что громко захрустели и упали вниз веточки. Оба опять затихли.

Все чаще и чаще принуждены теперь были они молчать: одолевали неспокойные мысли и стужа.

Чугунок сидел, сжавшись на суку в комочек, обняв ствол.

Он вдруг вспомнил давнишний рассказ Егора о погибшей прабабке Анне. Вся картина вдруг встала перед глазами. Словно услышал визг полозьев по укатанному снегу и увидел дикий бег храпящей, испуганной лошади и темную фигурку женщины, молчаливо выбросившейся навстречу страшной смерти.

Однако мелькнувшая в сознании тяжелая картина гибели человека родила новый прилив сил и желание сопротивляться и холоду, и страху, и вообще всем превратностям жизни.

Чугунок подумал о Егоре. Под влиянием ожившего в памяти подвига Егоркиной прабабки он и о нем стал думать еще лучше, чем раньше.

— Слышь, малый! Ты ничего не чуешь? — услышал он вдруг голос счетовода.

— А что? — Чугунок прислушался. И сейчас же услыхал по-настоящему визг снега под санями.

Где-то близко раздался выстрел.

Эхо прогремело по лесу, с деревьев, шурша, посыпался снег, а какая-то зимняя спящая птица проснулась и пролетела мимо Чугунка и Першихина так близко, что они слышали свист ее крыльев.

Затем раздался второй выстрел, за ним сразу же третий; потом один резкий общий, словно стрелки выстрелили одновременно.

— Наша пищаль, колхозная! — крикнул с дикой радостью счетовод и затряс сучьями на дереве. — Из нее и немцев приходилось валить — двуствольная!

Опять загрохотали выстрелы. Вой оборвался. Визг саней на дороге резко нарастал.

— Эй, люди, люди, эй! — заорал счетовод.

Сани проехали немного и остановились. В темноте раздалось щелканье курков, и чей-то басовитый голос свирепо сказал:

— Хенде хох! Руки вверх, по-нашему! Выходи и ложись, а то все нутро разнесу!

Чугунок и Першихин сочли это за самое радушное приглашение. Они не заставили себя упрашивать и, свалившись с деревьев в снег, ползком выбрались на дорогу.

Их встретил сам Трофим-Иван, сейчас же обрушившийся на счетовода и за старое, и за новое, и за будущее вперед.

А Егор, увидев Чугунка, нисколько не удивился и сказал равнодушным и даже скучным голосом:

— Это ты? Я как знал, что ты что-нибудь отчебучишь. Еду и сам думаю: «Ой, не опоздать бы мне к этому фигуристу!»

Последние слова из-за какой-то не свойственной ему робости он произнес еле слышно. А на Першихина этот шопот произвел свое впечатление.

— Что? Умер? — испуганно крикнул он.

— Скончался. С делами управился и отошел, — сказал Трофим-Иван. — По его воле, вишь, сынка тороплю обратно. Характерный мальчик!

Отправились на станцию. Чугунок сейчас же стал рассказывать про Алехины деньги, скрыв, что часть их — его собственные. Он очень хотел, чтобы деньги пошли Егоркиным братьям и сестрам.

— Смотри-ка, уж не заболел ли чем Алеха-то наш? — сказал Егор с неподдельным беспокойством. — Мы эту тыщу матери его отошлем с Трофимом. Она и так пять раз приходила, все на жизнь обижалась.

— А твои как? — сказал Чугунок, чуть не всхлипнув от огорчения.

— У моих есть защитник! — с уважением кивнул Егор на Трофима-Ивана. — Вон помощник батькин. Сержант! Сила!

XX

В школу Егор вернулся как раз к сроку. -

Его ни в чем не могли обвинить, а Чугунка немедленно вызвали к директору.

— Ну, — сказал тот, и глаза его на этот раз не таили в себе обычного лукавого выражения, а слова звучали строго и отчужденно, — тебе известно, что я обязан с тобой за самоволку сделать?

— Знаю, ответил Чугунок с веселыми нотками в голосе.

Он был очень доволен, что вместе с Егором вернулся в школу.

— Знаешь? Ну, беды не будет и еще послушать. Я тебя должен в пятидневный срок направить в суд по Указу от двадцать восьмого декабря сорок шестого года. За самоволку. В противном случае сам несу административную ответственность. Ясно?

— Проще простого, товарищ директор, все ясно.

— Так что же ты скажешь суду?

— Скажу: граждане судьи, виноват, судите, стою всякого наказания. Я без Егора все равно здесь бы что-нибудь учудил. Так и так мне отвечать пришлось бы.

— При чем тут Егор Аннушкин? Он отпуск получил, а не в самоволке был. Это тебе одному исправительные лагеря полагаются по суду. Год целый.

— А я так и скажу: «С приговором вашим совсем согласен. Только дайте, граждане судьи, отбыть срок совместно с Егором, на настоящей работе чтобы… Я от этого только ловчее работать буду. А денег мне и. задаром не надо».

— Тьфу ты! — сказал директор. — Наладил про своего Егора! Придется мне теперь из-за вашей дружбы к прокурору ехать, трепку получать. Ступай. Объявляю тебе двухнедельный домашний арест. После работы каждый день сапоги сдавать будешь… И пояс — для верности. Иди.

По комсомольской линии дело обошлось не так-то просто. Чугунку записали строгий выговор. Однако Игорь Бескаравайный и на этот раз заслужил обвинение, что пристрастен к комсомольцам. В разговоре с директором он должен был официально разъяснить свою позицию.

— Не к чему скрывать, — сказал он, невольно повторяя слова Макара Ивановича: — они мне все как собственные дети. Какой же отец дитя не пожалеет, не приголубит?

— Хорошо, — сказал директор и погрозил ему пальцем. — Но помни: по гражданским законам родители несут ответственность за деяния своих детей перед судебными инстанциями.

…Начались выпускные экзамены.

У токарей и слесарей было дело простое. Их квалификация определялась той видимой продукцией, которую можно было положить на стол государственной комиссии. Не так было с рабочими горячих специальностей, где передача учеников из школы в завод сводилась к чисто формальным процедурам, так как в большинстве ученические группы уже давно вошли в творческую жизнь цеха. Оставалось только закрепить людей на штатных местах. Так было н с бригадой Аннушкина.

Ученики-сталевары чувствовали, что их обязанность не только ответить на элементарные вопросы по сталеварению. Здесь экзаменовала сама жизнь. Самое убедительное, что могло защищать право на трудовую зрелость, — это выполнение цеховой программы. В этом соприкасались интересы и школы и завода.

Теперь уже заводская администрация не обижалась на малую практичность выпускников, на их непривычку к условиям работы взрослых.

В то время как в школе ФЗО шли экзамены, автомашина мистера Уальчтфельда добралась из Москвы до Горького, а затем и до Сормова.

Войдя в кабинет директора все так же шумно, как и прежде, мистер Уальчтфельд сразу же заметил одну недокуренную сигару в карандашнице на столе. «О’кэй?» воскликнул он, указывая на нее и не переставая смеяться похожим на клохтанье большой наседки смехом.

«Кей-то кей, да чей! Некогда, господин, мне с тобой тут возиться. Ребят выпускать надо. Обмундирование новое, довольствие на дорогу — словом, сам чорт-иваныч на шее сидит, да и ты тут еще!» подумал директор, однако, улыбаясь, сейчас же послал за Игорем Бескаравайным.

Он не хотел потерять у начальника областного управления трудовых резервов репутацию искусного дипломата.

На заводе, как и всегда, шла напряженная работа. Цехи горячей обработки металла требовали стали. Приближалась весна, скоро должна была открыться навигация, и сталь шла сейчас в основном для судов. Катались листы для обшивки танкеров, готовились болванки для коленчатых валов судовых машин. Нужна была тщательно и в большом количестве сваренная сталь.

Только поэтому печь, на которой работали ученики, не была остановлена на холодный ремонт в положенный срок. Уже давно прошли для нее контрольные восемьсот плавок, после которых следует совершать перекладку стенок и свода печи, чистку шлаковиков и наварку нового пода. Уже давно лежал штабелями в цехе заготовленный огнеупорный кирпич всех фасонов.

Но время и необходимость ломали графики. Печь работала на пределе, люди «выжимали» из нее большее, чем то, на что она была рассчитана.

Крановщик из своей кабинки заметил однажды сверху зловещую красноту свода. Значит, — сильно уменьшилась толщина кирпичей в этой части печи. Свод грозил рухнуть в металл. Но начальник цеха, испытывая свою обычную жадность к металлу, рискнул не останавливать печь, чтобы дать больше стали. Он распорядился ограничиться горячим ремонтом. В месте прогара свод сломали и наложили заплату из свежего кирпича.

В день приезда американского журналиста в этой самой печи плавилась особо ответственная сталь.

Канавные задолго до конца плавки приготовили на своем пролете похожую на огромный восьмигранный стакан изложницу для четырнадцатитонной стальной болванки, которую должны были немедленно же отправить на поковку коленчатого вала к машинам поднятого со дна Волги большого парохода.

Среди рабочих ходили слухи, что пароход, отбуксированный в заводской затон, будет переоборудован под пловучий дом отдыха.

Макар Иванович ходил около своих питомцев и, как он говорил, «наводил последний лоск». То, указывая на великаньих размеров изложницу, рассказывал, что в его время на Старосормовском заводе для такой изложницы не хватило бы стали из одной печи, то подводил двух-трех учеников к окну печи и спрашивал, как было заведено:

— Что видишь?

— Сталь кипит, товарищ мастер, углерод выгорает. Заданный процент подгоняем для анализа, — уверенно отвечали они, перебивая друг друга.

— Так-то оно так. Но это вы экзаминатору подите скажите, — немного разочарованно говорил Макар Иванович и прибавлял: — Мало того. Понимать и другое пора уже. Это металл дышать начинает. Душа у него рождается. Жить хочет! Сталь, брат, в хороших вещах существовать любит! Больше ста лет может жить!

К моменту появления в цехе американца состояние плавки определялось "бригадиром-сталеваром как высококачественное.

Помимо лабораторных анализов проб, сталевар судил о содержании углерода в металле по кипению, по излому стального брусочка, отлитого из печи, и просто по виду искры при наливании пробы в специальный стаканчик.

Выгорание углерода и других вредных примесей шло интенсивно, и сталевар добродушно сообщил подручным, что надеется выпустить плавку через час, не больше.

Уверенное его настроение давно уже передалось всем работающим у печи. Чувство радостного удовлетворения, словно от хорошо проведенного праздника, рождалось в груди каждого ученика.

Только Илья был нарочито озабочен. Суетился. Он достал где-то картошку и в свободные минуты бегал к жолобу и пек ее на стальных широких ребрах печной арматуры. Он решил в торжественный момент окончания плавки угостить всех «лакомством» собственного приготовления — печеной картошкой. Илья всегда, без ущерба для дела, находил время, чтобы потешить товарищей любой из своих многочисленных шуток.

Присутствие в цехе «чужого» ощутили все работающие у печи еще задолго до того, как он там появился.

Догадались они об этом по тем едва уловимым признакам, которыми сопровождалось прибытие американца. Пришел очень серьезный Сергеев и, вынув синее стекло, стал долго, без всякой на то причины (ведь все шло отлично), смотреть в печь. Обер-мастер с начальником цеха, словно прогуливаясь, прошли перед фронтом печей.

Сталевар-стахановец особо внимательно осмотрел всех подручных и заметил Егору, что лицо его вымазано сажей. Алехе посоветовал выбить за печью валенки, чтобы не было на них извести. Подтрунил над Чугунком за его необоснованно разгоряченный вид. Потом сам занял свое место у печи и принял более, чем всегда, невозмутимо веселый вид, словно сталь сама знала, как ей вариться, а ему до нее не было никакого дела.

Это был его стиль работы — не показывать внутреннего напряжения.

Американец с директором ФЗО, сопровождаемые начальником цеха и обер-мастером, поднялись в цех к печам по железной лестнице.

Они остановились против больших застекленных перегородок цеховой химической лаборатории.

Хорошенькие лаборантки изредка поглядывали на занятного незнакомца, а гость с удовольствием курил трубку и о чем-то говорил, порывисто жестикулируя.

Игорь Бескаравайный переводил.

Временами он бросал лихорадочные оценивающие взгляды в сторону комсомольцев. Макар Иванович, заметив его беспокойство, подошел поближе, но американец, видимо, не торопился подходить к печам и молодым плавильщикам. Пока что он еще растягивал удовольствие, наблюдая директора, который демонстративно докуривая остаток сигары.

Американец в силу своей профессии был подозрителен и не лишен острой наблюдательности. На этот раз он дал себе слово подметить все до мелочей и не дать себя провести.

В шумный восторг (деланный или естественный, чорт его знает!) пришел он, когда ему представили Сергеева. Он приветствовал его как старого знакомого, сославшись на фотографию в кабинете директора. Но исподтишка и за ним стал вести наблюдение, неожиданно задавая коварные вопросы.

В такие моменты Игорь Бескаравайный старался переводить помедленнее, чтобы дать возможность Сергееву поярче составлять ответы. Американец, сам не замечая, увлекся этой тонкой борьбой.

В это время Алеха с Егором готовились брать пробу ложкой. Три ученика только что кончили гребком перемешивать кипящую сталь и опустили крышку окна. Сталевар величественно стоял на центральном месте. Руки он держал за спиной и лениво покачивался с пяток на носки. «Все, как видите, идет прекрасно», показывал весь его вид. Он ждал, зная, что к печи с минуты на минуту могут подойти.

А Илюха тем временем, воспользовавшись передышкой, решил проверить, не сгорела ли картошка.

Она аппетитно подрумянилась на широком ребре стального каркаса печи. Илья горстью стал сгребать ее в передник, да так и застыл с протянутой рукой: в щель между магнезитовыми кирпичами медленно пробивалась, набухая, слепящая струйка жидкого металла. Здесь прогорела стенка, и раскаленный металл проел слой наварки. Прокладывая себе дорогу, он начал падать, брызгая искрами, на стальные листы балкона. Но еще слабо — он успевал остывать.

Илья чуть не заорал, но вдруг вспомнил необычайность этого часа и подавил в себе крик. Потом дернулся было бежать, но опять благоразумие взяло верх: он степенно вышел и направился к товарищам.

До сталевара итти было далеко. Размахивать рукой на виду у того, чужого?.. Нет, нельзя!

— Егор! — тихо позвал Илья и кивнул головой в сторону печи.

Должно быть, страх и волнение изменили его лицо, потому что Егор сразу догадался о недобром. Он мгновенно понял причину такого несоответствия чувств и движений товарища и неторопливо, словно работая, прошел за печь, к задней ее стенке.

Струйка металла, ставшая более толстой, лилась на балкон. В полу она нашла отверстие и стекала вниз, под печь.

Егор, весь напрягшись, чувствуя каждый свои мускул, каждую жилочку, вышел, как и Илья, на площадку, едва-едва сдерживая желание бежать, кричать, звать и хватать что-нибудь, чтобы задержать металл.

«Как предотвратить аварию? Задержать металл?.. Заморозить?» Осененный вдохновением, Егор внезапно вспомнил то, чему его когда-то учил сталевар.

Проходя мимо Ильи, он кивнул, чтобы тот шел следом. Молчаливо, только глазами и смелым, властным движением бровей, предложил и Алехе итти за ним.

Тот сразу, по какому-то толчку в сердце, почувствовал опасность.

Егор спокойно привел их к стеллажам. Еще издали выбрал он подходящий, разрезанный автогеном стальной рельс из числа лома, поданного на расплавку. Егор прикинул, что они его донесут.

— Берись! — сказал он, только одним властным, тоном выдавая все напряжение собранной воли.

И опять, не торопясь, но напряженно, они понесли массивный кусок стали к печи, невольно чувствуя на себе любопытный взгляд зарубежного журналиста.

Сталевар тоже смотрел на них. Он, конечно, отлично знал, что рельс по ходу нормальной работы сейчас для печи не требуется; поняли это, видимо, и другие цеховые специалисты. Но все они остались на местах.

Сталевар догадался. Чутье и опыт открыли ему все. Широким спокойным жестом, с веселой улыбкой он показал ребятам, чтобы они шли поживее, и опять начал покачиваться с пяток на носки, спрятав руки за спину. Только пальцы, которыми он мял теперь запястье, показывали степень его волнения.

Егор, Илья и Алеха медленно скрылись за печью. И только тут стремительно кинулись к живой, непрерывно вытекающей струе металла. Выставив торцом рельс, они притиснули его к действующей щели в кирпичной кладке печи.

— Руды! Доломита! Лопату! — отрывиста приказывал Егор Илье/.

Тот ушел. Егор с Алехой ждали вдвоем, привалив рельс к печи. От напряжения у них дрожали колени. Собирая в комок все силы, стояли они, крепко прижавшись телом к телу; каждый из них как бы находил в другом поддержку для сохранения душевных и физических сил.

Появился Илья. Он принес на лопате куски хромистой руды и снова ушел, быстро, но спокойно, словно неожиданно оценив преимущество разумного, лишенного суетливости труда. Близкая опасность всем троим открыла какое-то новое, не испытанное ими еще чувство удовольствия, почти торжества от сознания власти над металлом и уменья владеть собственным телом, своими движениями, поступками. Струя больше не бежала на пол. Она сгустилась от соприкосновения с холодным рельсом. Но ребятам даже сквозь валенки пекло ноги от близкой лужицы стынущего металла.

— Ну как? — сказал Егор Алехе.

Они смотрели друг другу в глаза, стоя в неудобных и странных позах, плечом к плечу, слегка согнувшись над рельсом.

— Подходяще, — сказал Алеха и улыбнулся не свойственной ему мягкой, даже застенчивой улыбкой.

Пришел опять Илья, принес доломит. Втроем отвалили рельс; металл остыл и розовел в щели. Они забросали его кусками хромистой руды, навалили лопатой доломит. Все теперь зависело от того, насколько быстро будет готова и выпущена вся плавка.

Но об этом уж позаботился сталевар. Все так же не торопясь, радушно улыбаясь, он взял последнюю пробу металла. И даже сейчас он не пошел смотреть, что произошло за печью. Он верил в ребят, в слаженную работу всей бригады. Могучее чувство коллектива питало его веру.

Егор, кончив работу, ощутил слабость в ногах. Алеха и Илья стояли, тоже держась за перила балкона. Это была реакция после напряжения.

— Ну, Илюха! Вовек не забуду! — Егор крепко пожал Илье руку. По разрешению начальника цеха, он уже третью плавку работал старшим подручным, и в его обязанность входило наблюдать за задней стенкой печи. Он сказал Илье: — Стой здесь и наблюдай. Смотри лучше, чтобы твоя картошка еще раз-не подгорела. Понял?

Затем с Алехой они ушли на переднюю площадку мартена. Группа с американцем в это время уже находилась у крайней печи. Журналист смотрел в синее стекло, предложенное ему начальником смены.

Егор подошел к сталевару, чтобы рассказать ему все.

— Знаю, знаю, — засмеялся тот и стиснул ему руку. — Не подкачали, черти, на этот раз!

Американец медленно шел от печи к печи. Он проходил мимо сталеваров и их подручных, мимо рабочих и учеников. Он шутил и улыбался, но когда вглядывался в лица рассматривавших его, в свою очередь, плавильщиков, то улыбка сбегала с его лица, очевидно потому, что он невольно задумывался над тем, что видел.

Экскурсия была его работой, и мозг журналиста не переставал действовать. Он смотрел, разглядывал и думал. В этот момент ослабевали его усилия быть все время доброжелательно-веселым, и он переставал растягивать лицо в словно резиновую улыбку.

Игорь Бескаравайный, шагая рядом, мучительно вспоминал, где он мог видеть подобную же картину: ряды людей с простыми лицами и медленно проходящего мимо них чужого им человека. Тот так же старался сохранить присущий ему внешний стиль поведения и в то же время неприкрыто, испытующе, словно с удивлением, разглядывал сменяющиеся перед ним лица. «Где же, где же я это видел? Ведь видел уже!» думал Игорь, не переставая отвечать на вопросы гостя.

Вся группа перешла к средней печи. Начальник цеха представил американцу стахановца, а затем, когда внимание гостя переключилось на другое, сжал сталевару руку и сказал негромко:

— Ну, брат, никогда не забуду. Выстояли! Выдюжили!

Американец, проходя, смотрел в глаза всем ребятам. Скользнул взглядом и по лицу Егора. У того сразу надулись желваки и шире разошлись ноздри.

— Алеха, — сказал он сквозь зубы, чтобы не было заметно, — если у тебя бы сейчас в сапог металл попал, выстоял бы?

— Выстоял, — ответил Алеха, с напускным равнодушием глядя на американца. — Неужто ему-поддался бы!

Мистеру Уальчтфельду попался на глаза! Чугунок. Парень дерзко смотрел на иностранца. Американец заговорил. Игорь Бескаравайный перевел:

— Спрашивает тебя, как нравится работа.

— А что? — Чугунок обозлился, усмотрев в вопросе намек на его прежние настроения. — Не работа, а мать родная, так и передай!

Американец засмеялся, все присутствующие на площадке взрослые тоже улыбались, а ребята, понимая настроение Чугунка, оглушительно захохотали.

Смех донесся и до Ильи. Он занервничал: было обидно, что нельзя быть вместе со всеми.

Но металл вновь разогрелся в щели и тонкой, неуловимой струйкой, объедая руду и куски доломита, пополз наружу. Опять нужно было замораживать его, и Илья начал уже тревожиться, сумеет ли он сам, один, справиться с этим делом. Но тут появились Егор и Алеха. Они пришли на свои места. Нужно было пробивать летку.

На уходящий сквозь щель тонкой струйкой металл можно уже было не обращать внимания. Все решило время, оно было выиграно. Это поняли все работники цеха. Облегчение пришло на смену состоянию боевой собранности. А начальник цеха — тот даже что-то придумал для закрепления победы. Он оглядел внимательно ребят, улыбнулся им, посмотрел испытующе на американца и сказал Игорю Бескаравайному:

— Ну-ка, переведи господину. Я как хозяин цеха приглашаю его к жолобу. Сейчас будет выпуск плавки. Торжественный момент!

— Как? — заволновался прислушивавшийся Макар Иванович. — Постой, постой! Это, значит, он все увидит? Он же бог знает что насочиняет в своих газетах…

— А нам бояться нечего, — спокойно и веско сказал начальник цеха. — Пусть видит все. Нам нечего скрывать. Такой работой люди гордятся! А то господин так и не поймет, чем же хороши наши ребятки.

— Нет, постой, постой… — придержал его за рукав Макар Иванович. — Как же это так все-таки, мать честная, не подумавши, не обсудивши… Ведь неполадки были…

— Какие там еще неполадки? — незаметно освободил свой рукав начальник цеха. — Где это ты их усмотрел? Самое обыкновенное дело — ученическая печь. А мартеновские печи везде одинаковые: что в России, что в Америке. После восьмисот плавок им холодный ремонт везде полагается. Ребенок знает. Ведь это работа, а не гулянье. Только мы вот свою технику до предела используем. Все из нее выжимаем! Тем, значит, ответственнее плавка. Пусть и полюбуется на уменье нашей рабочей молодежи.

Они двинулись вместе с американцем к жолобу. Но Макар Иванович все еще-переживал.

— Ты что же, так ему все сразу и объяснишь? — страдал он.

— А зачем? — сказал начальник цеха. — Он без слов все сам определит. Небось, хитрый! Да и газетка его особая — про сталеварение. Специалист! Сообразит… А и дело-то проще простого — первоклассную плавку сегодня ребята выдают, и все тут!

Они поспели как раз во-время. Егор уверенно взял в руки разделочную пику…

…Из выпускного отверстия законно брызнул в жолоб готовый металл. Весь цех наполнился непередаваемым, переливающимся, дрожащим блеском живой стали.

При внезапно озарившем всех свете Игорь Бескаравайный вдруг легко вспомнил, кого он видел так же обходящим ряды полных достоинства молодых людей. Это был Черчилль. Игорь Бескаравайный видел его очень давно в кинохронике о Крымской конференции. Английский премьер-министр обходил ряды почетного караула. И Черчилль и американский журналист, разглядывающие уверенные лица людей большой страны, имели какое-то общее, до конца! разоблачающее их сходство, помимо того что оба они были безобразно тучны.

Когда гость собирался уже уходить из цеха, всех удивил Илья. Он, наконец, взял реванш за все сразу, показав себя во всей красе своей доброй и жизнерадостной натуры. Он важно подошел к американцу и протянул ему печеную картофелину с аппетитно подрумянившейся корочкой. Все переглянулись.

— С пылу, с жару! — гостеприимно улыбнулся Илья. — Откушайте, гражданин американец. Это сама сталь для вас сегодня кулинарила, сама приготовила.

Игорь перевел. Американец засмеялся и, разломив картошку, начал послушно жевать. «Рашен, рашен, о’кэй!» говорил он при этом, остро поглядывая на окружающих: не насмешка ли?.. Кое-что о русском характере он основательно усвоил за этот день.

— Вот, вот… — выдвинулся вдруг вперед и Макар Иванович, пришедший в себя после всех событий сегодняшнего дня. — Да, да, гражданин американец, кушай, кушай! — И добавил строго: — Если писать что про нас собираешься, вперед попомни, как у нас говорят: «Хлеб-соль ешь, а правду режь!..»

XXI

Для ребят этот день явился как бы завершением всех испытаний. Уже ничто не казалось теперь страшным. Труд — его смысл — был для них открыт. Они уверенно входили в жизнь.

После выпускного вечера их принял генерал-майор. То была задушевная беседа командира сложного производства со своими молодыми солдатами.

Все ученики были переведены в заводские общежития. В их бывших чистеньких школьных спальнях в марте должны были появиться новые обитатели. Макар Иванович и другие мастера уже готовились отправиться в командировки за учениками очередного набора.

По закону, каждому окончившему ФЗО полагалась ссуда в две тысячи рублей и двухнедельный отпуск.

Часть этой ссуды у молодых рабочих ушла на обзаведение разными вещами для своего хозяйства. Егор и Чугунок накупили себе тетрадок и учебников.

Они продолжали с большим упорством учиться в школе для взрослых. До поступления в университет им еще долго надо было совмещать работу и учебу.

Егор, Алеха, Чугунок и Илья получили в заводском общежитии комнату на четверых. Когда они принялись обставлять свое жилище, много было споров, как украсить его. Помогла Наталка. Ее неутомимая энергия и авторитет решили спор.

Алеха хотел тотчас ехать в отпуск в деревню, Илья — тоже. Егор едва уговорил их обождать до начала навигации.

После работы всей гурьбой ребята часто ходили к заводской верфи. С острым любопытством разглядывали они затерявшийся среди других судов большой, потемневший от пребывания под водой пароход. Его готовили к весне под пловучий дом отдыха.

Он постепенно возвращался к жизни. Ребята мечтали о том, как впервые дрогнет палуба, как вздохнут от первого движения машины. Это сама сталь, их собственная, рожденная ими сталь, придет в движение. Она обретет жизнь — так говорил Макар Иванович.

Ребята с нетерпением ждали весны. Крестьянские души троих из них изнывали без ее живительного теплого ветра, приносившего с полей процеженный чистый запах проснувшейся земли.

Но весна заставляла себя ждать.

В воскресенье шестого апреля ребята работали в ночную смену. Кончили в восемь часов. Вышли.

Было очень хмурое, холодное утро, хотя накануне погода казалась теплой и приветливой. А тут, только они вышли, сразу пошел снег.

— Э-э, чорт! — сказал Чугунок, разглядывая тучи.

— Ничего, ничего, ребятки! — крикнул им проходивший мимо пожилой рабочий. — Держитесь дружнее, весна затяжная будет! Евдокия курочку, вишь, не напоила. Снег вместо дождя сыплет.

— Какая там Евдокия? — зло спросил Чугунок.

— Евдокии день сегодня, именины, — сказал Алеха.

— Это в народе говорят так. Смехота! Почему курочку, а не петушка? — Илья засмеялся.

— Вот бы эту Евдокию к нам в колхоз! Ей бы там показали, как курочку не поить, — мрачно сказал Егор. Он тоже, как и все, был подавлен родившимся пасмурным днем.

— Особенно если бы ты там был, — ввернул Алеха язвительно.

— Ничего, — сказал с удовлетворением Егор, — и Трофим-Иван ей бы прописал! У него тоже не больно-то!

Но мечта все же сбывается в жизни, когда идешь прямо, смело, без оглядки назад.

В середине июня пловучий дом отдыха, сверкающий белой свежей краской и всеми начищенными медяшками, отвалил от заводских причалов.

На корме, облокотившись о перила, стояли Егор, Илья, Чугунок и Алеха с Наталкой. Она тоже ехала отдыхать после экзаменов.

Стучали на берегу пневматические молотки клепальщиков, шелестела электрическая искра сварки, свистели гудки буксиров, кипела работа.

Среди немногих провожающих, махавших платками, стояли Макар Иванович и Игорь Бескаравайный. Комсорг откровенно говорил старому мастеру о своей особенной привязанности к комсомольцам последнего выпуска школы, упоминая прежде всего, конечно, бригаду Егора Аннушкина. Сейчас у него уже были другие комсомольцы, из учеников нового набора. С ними появились и новые заботы, огорчения и новые радости. А старый мастер, кажется, хитрил:

— Нет, а что до меня, так они мне все равны; что-прошлогодние, что сегодняшние, что завтрашние. Я свое дело сделал — хватит! С глаз долой — из сердца вон! Оно у меня не резиновое, — вещал Макар Иванович. — Я и сюда-то пришел не для чего-нибудь, а дочку провожать. Школьницу. Путешествовать вздумала.

— Вы знаете, Макар Иванович, — сказал неожиданно Игорь Бескаравайный и даже прищелкнул пальцами для убедительности, — вот пришли они к нам совсем сырыми. Как шихту заваливает сталевар в печь и плавит, так и вы и я, ваш подручный, плавили этот ребяческий материал. Он кипел, бурлил, пузырями выходили из него всякие вредные примеси. И вот, как благородный металл выходит из мартена…

— Фигурист! — сердито перебил Макар Иванович и потеребил губу, над которой виднелся свежий порез бритвой. — Довелись тебе, так ты бы в один момент сырую плавку из печи упустил бы! Кто это тебе сказал, что все готово? Дело еще только началось. Им еще кипеть да кипеть, всю жизнь плавиться!..

А пароход удалялся. Из-под его винтов бежала белая крутящаяся струя. Железнодорожный мост прикрыл пароход тяжелой тенью, и он вышел на волжские просторы.

Ребята с девушкой все еще стояли на корме под флагом. Кричали и метались над водой чайки. Около Ильи крутилась на перилах его ручная сорока.

Берега расступались в стороны. Теплоход плыл по самой середине реки. За кормой шла широкая, упругая волна, вся лоснящаяся от солнца.

— Вот и поехали, — сказал Чугунок, словно не веря себе, что опять путешествует.

Никто не ответил ему. Все пятеро думали, может быть, об одном и том же. Что-то кончилось в их жизни, и началось новое.

И от этого за сердце брала какая-то сладкая грусть. Не отставая, летели за пароходом чайки. Внезапные их отражения мешались в воде с солнечными бликами Могучая, животворящая русская река стремила вдаль свои светлые воды.

Школьники, учащиеся ремесленных училищ и школ ФЗО! Отзывы об этой повести просим присылать по адресу Москва М. Черкасский nep. д. 1, Детгиз.

Примечания

1

Канавы— специальные углубления в полу той частя цеха, где производится разливка стали.

2

Шихта — сырые материалы (железный лом, известняк, руда, чугун), загружаемые в печь для плавления.

3

Мульда — стальная коробка, в которой материалы для плавления механически подаются в печь.

4

Шамот — обожженная огнеупорная глина.

5

Изложницы — чугунные формы, в которые заливается жидкая сталь.

6

Ферросилиций — сплав железа с кремнием. Ферромарганец — сплав марганца с железом. Оба эти ферросплава применяются для получения доброкачественной стали.

7

Летка — отверстие в мартеновской печи, из которого готовая сталь поступает в разливочный ковш.

8

Козел — так сталевары называют бесформенно и случайно застывший металл.

9

Ванна печи, или под, — так называется то, напоминающее чашу, место мартена, где находятся металл и шлак во время плавки.

Content

Бригада смышлёных

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

Примечания