Анна Пейчева

Несчастные Романовы

Введение

Романовы были обычными людьми, только в коронах. Они влюблялись, мечтали, рисковали, плакали… Как и все мы.

Хотя, пожалуй, некоторые государи были несчастнее своих подданных – царский венец порой ничуть не лучше тернового.

Перед вами сборник исторических новелл, посвященных личной жизни Романовых. Это эмоциональная история династии сквозь призму человеческих судеб. Драмы, приключения, роковая любовь – реальная биография царской семьи являет собой увлекательный сериал.

После прочтения книги вы получите полное представление о характере восемнадцати официальных и двух неофициальных правителей, определявших развитие России с 1613 по 1917 годы. Вы никогда больше не перепутаете Александра I и Александра II и сможете легко ответить на вопрос, кем Анна Иоанновна приходилась Петру I. Занимательные эссе опровергают некоторые распространенные заблуждения. Так, например, Николая I совершенно напрасно называли «взлысистой медузой»[1] и равнодушным солдафоном, а суровый самодержец Александр III на самом деле был чутким и ранимым человеком, нежным отцом. Да и на Екатерину II, императрицу пропаганды, вы посмотрите совсем другими глазами.

Рассказы написаны легким, ироничным, иногда сентиментальным языком, немного напоминающим «Голубую книгу» Михаила Зощенко. Эссе строятся по законам художественной прозы, однако основаны на проверенных исторических источниках.

Сборник не претендует на энциклопедичность, скорее это отдельные яркие моменты из жизни Романовых, помогающие лучше понять внутренний мир царей и императоров. Основная задача книги – вдохновить вас на дальнейшее изучение мемуаров и монографий.

История – это не скучные даты, не сухие факты. Это живые люди, совершавшие ошибки… Много ошибок. Из-за которых разбивались судьбы могущественных правителей – и целых народов.

Генеалогическое древо Романовых

Михаил Романов

Как будущий царь томился в тюрьме

Будущий государь оказался за решеткой в возрасте 5 лет – без родителей и без солнечного света. Заточение было настолько суровым, что навсегда подорвало здоровье Михаила и наложило печать болезни на его потомков. Но почему вдруг маленький ребенок оказался в белозерской тюрьме? Чем он так провинился? Ответ прост – он родился Романовым.

Влиятельный отец

Михаил был сыном боярина Федора Никитича Романова, которого знала вся Москва. Федор Никитич был невероятно богат, знатен и приближен к тогдашнему царю настолько, что сидел на боярской лавке третьим от трона. Он был двоюродным братом государя, а значит, все дороги перед ним были открыты.

Историк Андрей Петрович Богданов пишет: «Молодой красавец Федор Романов сорил деньгами. Его выезд потрясал воображение, кони, охотничьи собаки и ловчие птицы были едва ли не лучшими на Руси. Он не мог допустить, чтобы на Руси нашелся лучший наездник или более удачливый охотник. Федор Никитич был, разумеется, первейшим щеголем, превосходя всех роскошью одеяний и умением носить их. Если московский портной, примеряя платье, хотел похвалить заказчика, то говорил ему: «Ты теперь совершенно Федор Никитич!» Открытый дом, наполненный друзьями, веселые пиры и еще более шумные выезды из Москвы на охоту с толпами псарей, сокольничих, конюхов и телохранителей создавали образ молодого повесы, беззаботно пользующегося невиданным богатством»[2].

Но не спешите осуждать Федора Никитича. Несмотря на все блага жизни, сыпавшиеся на него как из рога изобилия, он ни разу не переходил границы морали. Был приветлив с простыми людьми, любознателен, в свободное время учил латынь и прекрасно владел искусством дипломатии – в его обязанности входило принимать при дворе иностранных послов. Историк Николай Шайжин отмечает: «Сам он, как свидетельствуют современники, был человек передовой, склонный к усвоению западно-европейских обычаев. Не в пример многим сверстникам, Федор Никитич отличался от них и по внешности: он подстригал бороду и носил недлинные волосы на голове»[3].

Федор Никитич и жену подобрал себе непростую. Ксения Ивановна Шестова выделялась среди других барышень одним редким качеством – она была грамотной. Свадьбу закатили на всю столицу. За здоровье молодых поднимал бокал сам царь; хвалебные тосты сыпались и от Бориса Годунова – бывшего опричника, а ныне ближайшего советника государя.

В этом браке родились шестеро детей, из которых выжили двое – Татьяна и Михаил, на три года младше сестры. Дети росли в просторных светлых палатах на улице Варварке, примыкающей к Красной площади; играли диковинными заморскими игрушками, которые их отцу дарили иностранные послы; и ни в чем не знали отказа.

Но тут к власти пришел Борис Годунов.

Белозерская ссылка

Годунов стал царем при сомнительных обстоятельствах. Не исключено, что он лично устранял тех, кто стоял на его пути к престолу. Но и после коронации Борис не успокоился. Годунова сильно беспокоили Романовы, которые хоть и не претендовали на трон, однако имели на него право.

Бывший опричник, с таким пылом поздравлявший Федора Никитича за свадебным столом, взялся за семью Романовых с особой жестокостью. Годунов поручил своим помощникам подкинуть ненавистным боярам мешочек с «колдовскими кореньями», а затем обвинил Романовых в заговоре против царя. Рассказывает историк Николай Шайжин: «За эту мнимую вину Романовы открыто названы были «злодеями и изменниками», и им могла угрожать смертная казнь, но царь Борис ограничился только тем, что, удалив из Москвы, разметал членов опасной ему фамилии по глухим концам северных окраин Руси».

Годунов не пожалел никого, отправил в ссылку женщин и детей, причем всех распределил по разным тюрьмам. В 1601 году жизнь Михаила Романова изменилась в одночасье. Его отца Федора Никитича и его мать Ксению Ивановну насильно постригли в монахи, они страдали от голода где-то в далеких монастырях. А дети Романовых очутились в тюрьме для особо опасных государственных преступников в хмуром Белозерске. Пятилетний Михаил и восьмилетняя Татьяна выжили только благодаря тому, что в ту же тюрьму посадили их теток – Анастасию и Марфу. Родственницы, как могли, ухаживали за детьми.

Ретивый Жеребцов

Заключенным запрещалось покидать тюремный двор и общаться с местным населением. Разговаривать можно было только с приставами, которые всячески наслаждались своей маленькой властью над опальными боярскими женами и детьми. Особенно зверствовал главный пристав Давыд Жеребцов. Желая выслужиться перед царем Борисом, Жеребцов держал своих подопечных в голоде и холоде.

Сохранилась переписка пристава с государем. Давыд хвастается, что специально не дает Романовым яиц и молока, даже если они очень просят. На это царь Борис делает ему замечание: «А о всем бы еси к ним береженье держал по нашему по прежнему указу, а не так бы еси делал, что писал преж сего, что яиц с молоком даеш не от велика; то ты делал своим воровством и хитростью, по нашему указу велено тебе давать им еству и питье во всем доволно, чего ни похотят»[4]. В другом письме Жеребцов сообщает, что бояре ходят в лохмотьях, все рубашки и сапоги у них поизносились, не говоря уже о телогрейках. Годунов распорядился выдать заключенным 96 аршин полотна на новые рубашки, но, судя по всему, до Романовых эти холсты так и не дошли – очевидно, Жеребцов распорядился материей по своему усмотрению.

Как пишет историк С.А. Уткин, «для каждого члена опального боярского семейства ссылка на Белоозере явилась суровым жизненным испытанием. Но особенно трагичным выглядело положение малолетних Михаила и Татьяны Романовых, в столь юном возрасте насильно лишенных родительской заботы. Татьяна страдала задержкой роста и рахитом, что еще раз свидетельствует о полуголодном существовании узников».

Федор Никитич Романов (теперь уже – монах Филарет) отчаянно переживал за свою семью: «Милые де мои детки, маленки де бедные осталися; кому де их кормить и поить? таково ли де им будет ныне, каково им при мне было?… лихо де на меня жена да дети, как де их помянешь, ино де что рогатиной в сердце толкнет».

Счастливый финал

Через год царь Борис смягчился. Михаила с сестрой, матерью и тетками перевели в село Клин Юрьев-Польского уезда и поселили в старом крестьянском доме. Пристав Жеребцов по-прежнему следил за ними, но кормить узников стал чуть получше и, кажется, наконец-то одел их в новые рубашки.

Еще через три года Годунов скончался и черная полоса в жизни Романовых закончилась. Новый государь Лжедмитрий I амнистировал политзаключенных и освободил бояр из заточения.

В 1610 году в бою с поляками погиб Давыд Жеребцов. Он храбро защищал Свято-Троицкий монастырь. Роль воеводы удалась ему лучше, чем роль пристава.

А еще через три года, в 1613-м, случилось неожиданное – новым царем выбрали юного Михаила Романова. Он так толком и не оправился после белозерской ссылки. Но, возможно, именно поэтому всю жизнь правил честно и справедливо.

Тут, кажется, уместна будет цитата из «Принца и нищего» Марка Твена: «Бедняжка король Эдуард VI процарствовал очень недолго, но его короткое царствование было поистине славным. Не раз случалось, что кто-нибудь из знатных царедворцев начинал доказывать молодому королю, что его милосердие граничит со слабостью, что законы и без того слишком мягки, что никого они не гнетут и не заставляют страдать сверх меры. Тогда король обращал на говорившего красноречиво-грустный взгляд своих больших добрых глаз и отвечал:

– Что ты понимаешь в страдании! Много ли ты знаешь о гнете? Я да мой народ знаем и понимаем страдание, но никак уж не ты»[5].

Как либеральный оппозиционер стал царем и что из этого вышло

Первый государь из рода Романовых правил под девизом «Любовь выше ненависти». Михаил, с детства терпевший гонения властей, умел сострадать людям, решал все проблемы мирным путем и подружился с западными соседями. Оказалось, что гибкость и доброта – лучшие инструменты для главы страны. За 32 года правления Михаил вытащил народ из чудовищной Смуты, построил счастье в семейной жизни и основал крепкую монархическую династию, простоявшую три сотни лет.

Детство в застенках

После освобождения из заточения Романовым стало чуть полегче. Однако началась русско-польская война, и юный Михаил с матерью долгое время прятались от польско-литовских отрядов в Ипатьевском монастыре в Костроме. Снова тесные кельи, снова голод, снова без отца – Федора Никитича арестовали поляки.

Впрочем, всем тогда было тяжело. Годы были лихие. Как пишет историк Николай Костомаров, «внутри государства многие города были сожжены дотла, и самая Москва находилась в развалинах. Повсюду бродили шайки под названием казаков, грабили, сжигали жилища, убивали и мучили жителей. Внутренние области сильно обезлюдели. Поселяне еще в прошлом году не могли убрать хлеба и умирали от голода. Повсюду господствовала крайняя нищета: в казне не было денег и трудно было собрать их с разоренных подданных»[6].

Новый взгляд на управление государством

Итак, в 1613 году Михаил стал царем. Ситуация на самом деле удивительная – монарха избирали, как президента, всенародным голосованием. Разница только в том, что шестнадцатилетних подростков в президенты не пускают, а вот в цари – пожалуйста.

За управление государством Михаил взялся с юношеским пылом. Он был человеком нового времени и понимал, что методы Ивана Грозного безвозвратно устарели. Страдающей страной нужно управлять иначе, делать ставку на самодержавие в таких условиях никак нельзя. Михаил помнил о том, что царскую власть ему подарил народ, и всю жизнь отдавал этот долг. Он по каждому поводу собирал Земские соборы, советовался с боярами, вел личный прием подданных. Это уже потомки Михаила возродят идею самодержавия в России, а первый Романов на троне был истинным демократом и либералом.

В начале его правления одной из главных проблем были восстания казаков, особенно на севере страны. Михаил не хотел разжигать полномасштабную гражданскую войну. Как пишет историк Людмила Морозова, «поскольку “ворами” являлись свои же русские люди, то было решено послать против них не войска, а духовенство и авторитетных представителей разных чинов. Эти меры оказались эффективнее оружия. Многие казаки перешли на царскую службу и даже предприняли поход на шведов. Только непокорные были побиты и рассеяны, а наказанию подверглись лишь атаманы. Простые казаки были прощены»[7].

Царь подписал невыгодное перемирие с Польшей только для того, чтобы все пленные, и его отец в том числе, вернулись домой. Смоленск тогда был потерян, но зато сколько жизней спасено!

От предшественников Михаилу досталась совершенно пустая казна. Царь мог бы «раскулачить» кого-нибудь, но не стал. Государь принялся писать отчаянные письма богачам Строгановым с просьбами о кредитах, а еще, как сообщает историк Николай Костомаров, «умолял всех людей в городах, монастырях давать в казну взаймы все, кто что может дать: денег, хлеба, сукон и всяких запасов». Михаил развел большую активность по наполнению бюджета, но лучшей его идеей стал «рудный проект».

Иностранцы в России

Через четыре года после восшествия на престол Михаил выписал из Англии крупного специалиста по горному делу Джона Ватера. Англичанин знал, где искать полезные ископаемые, и вскоре по всей Сибири начали вырастать заводы: медеплавильные, кирпичные, железорудные. В казну полились большие деньги.

Воодушевленный Михаил понял, что знания – это большая ценность, и начал приглашать в Россию европейских мастеров самых разных специальностей. Как сообщает историк Людмила Морозова, «в Москве появились мастера алмазного и золотого дела, часовщики, пушечники, колокольники, каменщики, действовали кожевенный и стеклоделательный заводы. Зарубежные специалисты строили на Волге корабли, укрепляли крепости». Всемирно известный художник Иоанн Детерс обучал русских иконописцев светской живописи. Самые способные боярские дети отправлялись в европейские университеты.

При Михаиле в столице была основана Немецкая слобода, организованы «полки иноземного строя». По всей стране разъезжали английские и голландские купцы, торговали тканями, галантереей, элитными продуктами и колониальными товарами. Самого царя окружали заграничные доктора и аптекари, имелся у него даже свой окулист.

Была у молодого царя своя маленькая слабость, даже две – он обожал редкие растения и высокие технологии. Все это водилось за границей. Как-то раз Михаил выплатил астрономическую сумму гамбургскому купцу Марселиусу за черенки махровых роз, которых на Руси никогда не было. Царь посадил эти розы в своей новой усадьбе в Коломенском, а потом дополнил уникальную коллекцию диковинными грецкими орехами и виноградом.

Как рассказывает историк Татьяна Лабутина, однажды при дворе появились мастера органного дела Яган и Мельхарт Луневы из Голландии. «С собой они привезли инструмент, который «расцветили краскою и золотом», сделали на нем соловья и кукушку, «с их голосами», и «когда заиграют органы, то обе птицы запоют сами собою». Подобное чудо настолько поразило государя, что он велел щедро наградить мастеров. Из царской казны им было отпущено 2676 рублей, а также по сорок соболей каждому»[8].

Старт династии

Михаил очень хотел жениться на иностранной принцессе, но Россия тогда не представляла большого интереса для династических браков. Европейские государи с удовольствием принимали русских послов, но отдавать своих дочерей замуж за московского царя не желали.

Молодой Романов безуспешно сватался к дочери датского короля Христиана – тот просто сухо отказал. Потом Михаил попробовал предложить руку и сердце княжне Екатерине, племяннице шведского короля Густава, но и тут не получилось, потому что Екатерина не хотела переходить в православие.

В конце концов, после долгих поисков и споров с матерью, Михаил женился на самой настоящей Золушке – через 13 лет после восшествия на престол.

Как царь женился на Золушке

Как же трудно Михаилу далась женитьба! Он нашел достойную супругу только с пятой попытки.

Историк Николай Иванович Костомаров пишет: «Сам Михаил был от природы доброго, но, кажется, меланхолического нрава, не одарен блестящими способностями, но не лишен ума». Большое влияние на Михаила имела мама – инокиня Марфа, крайне суровая и властная женщина. Собственно, именно из-за нее у Михаила были такие проблемы с поиском спутницы жизни. Поди найди подходящую невестку для такой свекрови!

Попытка № 1. Мария Хлопова

Когда Михаилу исполнилось двадцать, мама задумала его женить и устроила в Москве смотрины невест. Обстановка на смотринах была такой же нервной, как на шоу «Холостяк». У мамули была своя любимица среди претенденток на руку и сердце венценосного сына, знатная барышня Салтыкова. Но Михаил остановился перед милой и скромной Марией. Выбор царя – закон, поэтому Машу поселили во дворце и стали готовить к свадьбе.

Однако внезапно царская невеста заболела. Налицо были все признаки отравления. Кто ее отравил? Михаил боялся задавать этот вопрос. Так или иначе, инокиня Марфа немедленно воспользовалась ситуацией. Мама заявила, что уж теперь-то девица точно не сможет иметь детей, после такого-то сильного отравления. Мнение докторов, признавших Машу совершенно здоровой, мамулю не интересовало. Инокиня тут же отправила несчастную девушку в ссылку в Тобольск – не имея на то никакого права! Однако ослушаться Марфу никто не решился. Кстати, именно в Тобольске через 300 лет отбывал свою ссылку Николай II, последний царь династии Романовых…

Свадьба Михаила сорвалась и на некоторое время этот вопрос отложили.

Попытка № 2. Снова Мария

Три года подряд царь метался, сватался к иностранным принцессам. Но в конце концов Михаил собрался с мыслями и решил вернуть Марию Хлопову, о которой до сих пор часто думал. Бледнея и чувствуя, как подгибаются слабые колени, он сообщил матери: «Сочетался я по закону Божию, обручена мне царица, кроме нея не хочу взять иную». При поддержке отца, патриарха Филарета, Михаил выписал Марию из Тобольска и пристроил ее пока пожить в Нижнем Новгороде, в одном из поместий Кузьмы Минина (того самого, которому памятник в Москве).

Но маму так просто не возьмешь. Инокиня Марфа разыграла классический козырь вредных свекровей: «Если Хлопова будет царицей, не останусь я в царстве твоем». Михаил сдался – выбор между невестой и мамой был для него очевиден.

Попытка № 3. Еще одна Мария

Михаилу так надоела вся эта история, что он согласился жениться на первой же барышне, которую ему предложит мама. Инокиня удовлетворенно кивнула и представила сыну Марию Владимировну Долгорукую из древнего рода Рюриковичей. Сыграли свадьбу – из казны было выделено «много бархатов и атласов для государевой радости», а также серебра на наряды и подарки. Для молодоженов построили новые палаты. Но на следующий день после венчания новобрачная сильно заболела и спустя пять месяцев скончалась. Возможно, ее отравили противники Долгоруких, но точно не известно. Михаил вновь остался один.

Попытка № 4. Шестьдесят красавиц

Итак, на дворе 1626 год, царю уже тридцать, а он все еще не женат и самое главное – нет детей, некому продолжать династию. И вот тут начинается второй сезон средневекового шоу «Холостяк». В Москву вновь съезжаются самые эффектные барышни страны. На новых смотринах собрались 60 красавиц из знатных семей.

Но Михаилу никто не мил. Он разочаровался в любви. Ни одна из шестидесяти влюбленных девушек не вызывает в нем ответного чувства. Уже и мать успокоилась – говорит, женись на ком хочешь. А он вообще ничего не хочет. Депрессия. Ноги болят так, что ходить невозможно, по дворцу его слуги на руках носят.

Попытка № 5. Удачная

И вдруг, совершенно случайно, Михаил встретил ее – Евдокию. Она приехала в Москву за компанию, как наперсница и подруга одной из знатных невест. По большому счету, перед нами самая настоящая история Золушки, потому что Евдокия Стрешнева росла без матери, отец ее был беден и отдал дочь дальним родственникам на воспитание. Царю Евдокия понравилась «красотой, обходительностью и кротким нравом».

Вот как описывает этот случай историк XIX века архимандрит Леонид (в миру – Лев Александрович Кавелин): «Государь ссылался не только на возникшее у него чувство, но и на свой христианский долг помочь благородной не по крови, а по существу девице покинуть дом притеснявших ее родственников… Евдокия Лукьяновна Стрешнева живеть под игом жестокаго своенравия гордых своих родственников; что она всем от них обижена и редкий день проходит, чтобы она не обливалась слезами; но что она скромная и добродетельная девица; что никто не токмо не слыхал от нея жалоб, даже недовольнаго взгляда от ея не видал.

Таковое о девице Стрешневой известие проникло болезненным состраданием сердце Царево, уже любовию объятое. Невольный вздох вырвался из груди Государевой, и он сам того не приметил, как произнес: "Несчастная… Но ты должна быть счастливою". Матерь Царя была недовольна сим выбором, и сь некоторым негодованием сказала сыну своему: "Государь! Таковым избранием ты оскорбляешь Бояр и Князей, знаменитых своими и предков своих заслугами; дочери их, ежели тебе и не по нраву, то, по крайнев мере, не менее Стрешневой добродетельны … А Стрешнев кто?… Человек неизвестный!"»[9]

В этот раз Михаил сумел настоять на своем. Он женился на Евдокии и даже добился от матери благословения. Инокиня Марфа передала невестке ящик, в котором лежало золотое монисто с яхонтами и изумрудами. Этот брак оказался счастливым. В нем родились десять детей – в том числе и будущий русский царь Алексей Михайлович.

Алексей Тишайший

Почти царица. Голубоглазая Фима Всеволожская – первая любовь царя Алексея Михайловича

Им было по семнадцать. Они влюбились друг в друга с первого взгляда. Их все хотели разлучить, но им почти удалось победить завистников и сплетников… Они были так близки к счастью – и все сорвалось в последний момент. Трагическая история любви царя Алексея Михайловича и красавицы Евфимии – это русская версия «Ромео и Джульетты».

Алексей

Царевич Алексей рос немного избалованным, иногда вспыльчивым, но в целом – прилежным и добрым ребенком. Его детство в Кремле – это новенький каменный дворец, полный дорогой парчи, драгоценных камней, золота и серебра, хитроумных голландских и немецких игрушек. Как и любой знатный мальчишка XVII века, Алексей больше всего любил охоту и лошадей. Жизнь наследника была беспечной и благополучной.

Царевич и не подозревал, что, едва успев родиться, он уже попал в липкую паутину хитрого и умного боярина Морозова.

Борис Иванович Морозов был намного дальновиднее своих глупых и жадных конкурентов. Пока остальные бояре спорили до хрипоты, кому сидеть рядом с царем Михаилом Федоровичем, Морозов скромно стоял в уголке. Он-то с самого начала инвестировал в будущее – сделал ставку на наследника Алексея. Всеми правдами и неправдами Морозов пробивался в ближнее окружение царевича, и наконец сделался его главным наставником. Борис Иванович составлял программу воспитания наследника, командовал всеми его учителями, был рядом днем и ночью.

И не прогадал. В 16 лет Алексей осиротел и занял опустевший престол. Юноша был растерян, долго не мог прийти в себя от горя. Вот тут-то и наступил звездный час боярина Морозова. За несколько часов Борис Иванович стал первым лицом в государстве, серым кардиналом Кремля.

Историк Николай Костомаров раскрывает коварные замыслы боярина: «Морозов всеми силами старался занять царя забавами, чтобы самому со своими подручниками править государством, и удалял от двора всякого, кто не был ему покорен. Одних посылали подалее на воеводства, а других и в ссылку. Более всего нужно было Морозову, для упрочения своей власти, женить царя так, чтобы новая родня была с ним заодно»[10].

А Морозову было что терять! За годы работы в Кремле боярин нажил баснословное богатство: 30 000 четвертей, 9000 дворов, 55000 душ обоего пола, 245 деревень, 85 сел, 24 господские усадьбы, мельницы, кузницы, мастерские, металлургические и поташные заводы, пивоварни, кабаки, лавки, амбары, фруктовые сады, рыбные пруды. Весь соляной промысел страны был сосредоточен в его руках. Морозов прекрасно понимал, что родственники будущей жены государя отнимут у него весь бизнес – в России всегда процветало кумовство.

Боярин придумал, как стать для молодого государя не только наставником, но и близким родственником. Морозов крепко дружил с царским стольником – Ильей Даниловичем Милославским. А у того как раз две дочери на выданье подросли – Мария и Анна. Обе высокие, стройные, темноволосые, с румяными щеками и длинными ресницами. Старшую, Марию, боярин решил сосватать царю, а на младшей постановил жениться сам, хоть и был на сорок лет старше невесты.

Осталось только провернуть чисто техническую процедуру – устроить царю смотрины невест, чтобы Алексей выбрал Марию при всех, официально, в соответствии с традицией. В успехе своей интриги Морозов не сомневался: он имел на царя огромное влияние и мог убедить его в чем угодно, в том числе и в том, какая девушка больше подходит на роль жены… По крайней мере, так казалось до начала смотрин.

И отправились бояре по русским городам и весям: отбирать самых красивых участниц для царского кастинга.

Евфимия

Летом 1647 года сонный городок Касимово под Рязанью встрепенулся – прибыла высокая комиссия из Москвы. По улицам пронесся слух, что это царские посланники – молодой государь жениться надумал! А значит, каждая Золушка может стать царицей. Такой шанс выпадает раз в жизни, а то и никогда.

Писатель-историк Всеволод Сергеевич Соловьев забавно описывает суету вокруг кастинга невест: «Весь город волновался, каждая мать желала видеть свою дочь царскою невестой и все усилия употребляла для того, чтобы вывести ее на смотр бояр московских в самом лучшем виде. За целый год в Касимове не изводилось столько румян, белил и сурьмы, сколько извелось в последние три-четыре дня. Но присланные царем бояре московские, несмотря на все хитрости матерей, очень умели отличать хороший товар от худого и немало забраковали невзрачных девушек. Матери их и отцы с досады и обиды просто содом подняли, так и налезали на бояр. В доме воеводы, где происходил смотр, с утра до вечера стон стоял от бабьих криков и воплей»[11].

Не удержался и сам касимовский воевода – небогатый пожилой дворянин. Раф Всеволожский предъявил царским посланникам свою единственную дочь Фиму – редкую красавицу с небесно-голубыми глазами. Комиссия ахнула и единогласно постановила: Евфимию – срочно в Москву! А у нее и платьев-то нарядных не было. Но поехала, конечно, в сопровождении родителей и няньки.

В общей сложности посланники отобрали для царя двести девушек по всей России. Участницы встретились в столице на следующем этапе кастинга. Теперь нужно было понравиться пятерым судьям из ближайшего окружения царя. Разумеется, среди судей оказался и интриган Борис Иванович Морозов.

Волнение невест описывает Всеволод Соловьев: «Некоторые девушки от страха едва на ногах стояли. Им Бог знает что начинало чудиться. Они точно ожидали какой-то неведомой и ужасной пытки. Среди этих девушек и Фима. Ее старая тетка, Куприянова, употребила все старания для того, чтобы племянница не ударила лицом в грязь: она постаралась навешать на нее все дорогие украшения, какие только были у нее. Украшений этих много. Наряд Фимы безвкусен, но никакое безвкусие, никакое излишество ненужных побрякушек не могут затмить красоту ее».

Поразила Фима своей красотой царских судей. Прошла она в финал вместе с морозовскими протеже – сестрами Милославскими, и еще тремя девушками. Финалисток пригласили в гости к сестрам царя – на женскую половину Кремля. Просто поболтать, послушать музыку – царевны позвали гусляров. Никто из участниц не знал, что среди гусляров был и молодой царь Алексей, который решил понаблюдать за девушками в неформальной обстановке.

Морозов настойчиво указывал царю на Марию Милославскую. Но Алексея как молнией ударило, когда он посмотрел в голубые глаза Евфимии.

Царь не спал всю ночь, метался от любви. На следующее утро, как в тумане, пришел на смотрины невест и, не обращая никакого внимания на Милославскую, подошел к голубоглазой Фиме. Вручил ей серебряное кольцо и платок, прошептав: «Тебя я выбираю, будь моею женою, будь царицей!»

Трагическая развязка

Итак, первый раунд Борис Морозов проиграл. Свадьба казалась неизбежной. Фиму поселили в Кремле с царевнами и начали готовить к венчанию. Алексей на крыльях порхал от счастья. Отец невесты, касимовский воевода, предвкушал новую, богатую жизнь.

Однако боярин не собирался сдаваться так сразу. Для начала он поручил верным людям отравить Евфимию. Но ничего не получилось – рядом с девушкой постоянно дежурила бдительная старая нянька. Тогда Морозов подкупил постельницу Манку Харитонову, которая причесывала невесту в день свадьбы. Харитонова так туго заплела ей косу, что у Фимы закружилась голова.

Рассказывает писатель Всеволод Соловьев: «Вот коса готова, ниже колен она падает, отливаясь золотом и сверкая жемчугом. На лоб красавицы надета тяжелая повязка, вся шитая золотом, с падающими вниз большими бляхами и с сетчатыми длинными золотыми подвесками, унизанными жемчугом. Принесли несколько ларцов с тяжелыми ожерельями, серьги, запоны, перстни… Мало-помалу Фима начала чувствовать, что и стоять ей тяжело в этом торжественном, дорогом наряде. Массивная повязка сжимала ей лоб, огромное ожерелье давило горло и оттягивало плечи, а между тем царевнам и боярыням все казалось еще мало, они не знали, чем уж и украсить Фиму. Никогда еще не испытанная головная боль усиливалась с каждой минутой; как свинцом была голова налита, а тут еще принесли венец тяжелый и, чтоб как-нибудь не упал он, плотно надели».

Фима едва дошла до царских палат и, увидев Алексея, от избытка чувств и невыносимой головной боли потеряла сознание. Жених с ужасом подбежал к почти бездыханной девушке. «Глядите все! – вскричал боярин Морозов. – Да у нее же немочь падучая! От нас скрывали тяжелую болезнь! А если бы царь уже успел жениться? Это измена!»

Одиночество в Сибири и счастье в Кремле

Дальнейшие события развивались быстро и необратимо. Боярин Морозов со всем пылом принялся топтать робкую любовь юного царя. Он убедил Алексея в страшном заговоре, подговорил государя сослать Евфимию с родителями в Тюмень. Государь пребывал в таком состоянии, что безропотно подписывал любые указы. Он впал в отчаяние и депрессию, отказывался есть и совсем не мог спать.

Лишь к концу осени Алексей немного пришел в себя. Морозов немедленно этим воспользовался и воплотил давно задуманный план: обвенчал царя с Марией Милославской, а сам женился на ее сестре Анне. Еще через несколько месяцев Морозов так взвинтил цены на соль, что народ взбунтовался и потребовал выдать боярина для расправы. Но царь не смог принести в жертву свояка. Расчет Бориса Ивановича оказался верным.

Евфимия до конца жизни берегла серебряное кольцо и царский платок. Она так и не вышла замуж. Скончалась в возрасте 28 лет в бедности и одиночестве.

Мария Милославская, которая была старше царя на пять лет, родила Алексею 13 детей – все они страдали от различных болезней, многие не дожили даже до среднего возраста. Однако в целом царь был вполне доволен навязанной ему супругой – он уважал Марию и баловал детей. В отличие от шекспировского Ромео, Алексей Михайлович все-таки сумел пережить крушение своей первой любви.

Каким же государем он стал, когда повзрослел?

Царь, с которым вы хотели бы подружиться

Прежде всего, Алексей Тишайший совсем не был тихим. Он так и не избавился от юношеской эмоциональности и впечатлительности. Но если в молодости из-за сильных душевных волнений Алексей то и дело отказывался от еды, то с возрастом он превратился в настоящего гурмана и даже набрал несколько лишних килограммов. Впрочем, ему это даже шло. Современники считали его настоящим красавцем. На иностранных гостей государь производил неизменно приятное впечатление.

Австрийский посланник Августин фон Майерберг искренне им восхищался: «Алексей статный муж, среднего роста, с кроткой наружностью, бел телом, с румянцем на щеках волосы у него белокурые и красивая борода; он одарен крепостью телесных сил, которой, впрочем, повредит заметная во всех его членах тучность. Кроткий и милостивый, он лучше хочет, чтобы не делали преступлений, нежели имеет дух за них наказывать. И что особенно странно, при его величайшей власти над народом, приученном его господами к полному рабству, он никогда не покушался ни на чье состояние, ни на жизнь, ни на честь. Потому что хоть он иногда и предается гневу, как и все замечательные люди, одаренные живостью чувства, однако ж никогда не позволяет себе увлекаться дальше пинков и тузов»[12].

Алексей постоянно что-то выдумывал, кипел энергией, взрывался из-за ерунды, а потом так же быстро остывал и заваливал обиженного подарками. Любопытный, простодушный, немного даже суетливый, но в то же время и вдумчивый царь – таким был отец Петра Великого. Он обожал жизнь во всех ее проявлениях, но не забывал и о духовной стороне бытия. Любил западную культуру, но еще больше – все русское.

Необычное образование

В раннем детстве Алексея Михайловича воспитывали весьма традиционно, как и любого другого знатного отпрыска того времени. Мальчик прошел полный курс древнерусского обучения: цитировал церковные тексты с любого места, пел с дьячком стихиры и каноны.

Этим бы все и ограничилось, если бы наставником Алексея не назначили боярина Морозова. Мы помним некрасивую роль Бориса Ивановича в истории с женитьбой Алексея; однако, несмотря на полное отсутствие моральных принципов, боярин все же обладал неоспоримым преимуществом перед другими педагогами – у него был невероятно широкий кругозор. Морозов всячески продвигал идеи западного просвещения. Он тут же нарядил своего воспитанника в немецкое платье, подарил ему литовские книги по грамматике и космографии, а также привез ему из Германии интересные гравированные картинки.

Дальше так и повелось. Как говорил историк Василий Осипович Ключевский, царь Алексей был уверен, «что можно щеголять в немецком кафтане, даже смотреть на иноземную потеху, комедийное действо, и при этом с набожным страхом помышлять о возможности нарушить пост в крещенский сочельник до звезды»[13].

В церкви как дома

Религиозность Алексея вошла в легенды. Он мог посоревноваться с любым священником в искусстве молиться, клал по полторы тысячи земных поклонов. По понедельникам, средам и пятницам во все посты он не ел и не пил ничего.

При этом в храме он вел себя совершенно непринужденно и даже по-хозяйски. Историки рассказывают, что во время службы царь ходил среди монахов и учил их правильно читать молитвы, бранил их за ошибки, зажигал и гасил свечи, снимал с них нагар.

Дома как за границей

При этом свой быт Алексей стремился обустроить на иностранный манер. Как-то раз он побывал в литовском Вильно (в военном походе, разумеется) и очень впечатлился кожаными обоями с золотым тиснением. По возвращении в Москву царь немедленно распорядился обить свои комнаты в Кремле «золотыми кожами» и поставить повсюду мебель польского образца.

Ездил Алексей на немецкой карете. Детей учил латинскому и польскому языкам. Историк Ключевский пишет: «Как только Петр стал помнить себя, он был окружен в своей детской иноземными вещами; все, во что он играл, напоминало ему немца. Двухлетнего Петра забавляли музыкальными ящиками, цимбальцами, в его комнате стоял даже какой-то «клевикорд» с медными зелеными струнами».

В свободное время царь Алексей развлекался комедийными постановками, которые только-только появлялись в России. А также забавлялся всевозможными настольными играми, главным образом, шахматами.

Однако много времени тратил он и на саморазвитие. Изучал по книгам астрологию, философию, пытался писать стихи, выписывал газеты из Риги, а потом зачитывал отрывки из иностранных статей на заседании Боярской думы.

Когда не было поста, царь любил как следует отобедать, да чтобы с музыкой и весельем: «Поил допьяна вельмож и духовника на вечерних пирушках, причем немчин в трубы трубил и на органе играл». Вечерние пирушки привели к приличному лишнему весу. Пухлые румяные щеки, тучная фигура, мягкие глаза – вот уж точно, хорошего человека должно быть много.

Вспыльчивый и громкий

Алексей гневался буквально из-за всего. Эмоциональным он был до крайности. Давал волю и рукам, и языку. Однажды в думе накричал на пожилого боярина за какую-то глупую идею, обозвал его «страдником», «худым человечишкой», да еще и почещин надавал, а затем выгнал взашей из палаты.

Впрочем, так же бурно царь потом и раскаивался в своих импульсивных поступках. Писал обиженным трогательные письма, просил прощения, посылал подарки. Он вообще близко входил в домашние дела своих приближенных, искренне утешал их в трудные моменты. Но под горячую руку ему лучше было не попадаться.

Так почему назвали Тишайшим?

Это было обычное лингвистическое недоразумение. Поначалу международным дипломатическим языком был латинский, и послы величали Алексея «клементиссимус» (лат. clementissimus) – в переводе означало «государь, во время правления которого в стране царит тишина и благоденствие». Позже все дипломаты перешли на французский, и Алексея стали называть tres gracieux (фр.), что на русский переводилось как «всемилостивейший». А титул «тишайший» в официальных посольских документах отменили как ошибочный.

Вместо послесловия

Впрочем, хоть он и не был тишайшим, царь Алексей Михайлович оставил о себе самые светлые воспоминания. Даже такой скептик, как историк Ключевский, признал: «Царь Алексей Михайлович был добрейший человек, славная русская душа. Я готов видеть в нем лучшего человека Древней Руси».

Да, были в его правлении и ошибки, и бунты, и недоработки. Но все же Алексею удалось невозможное – взять лучшее от Запада, но при этом сохранить огромную любовь ко всему родному. Он все время балансировал между Россией и Европой, и его личная жизнь стала отражением этого колебания.

Царь был женат дважды – первая его супруга, Мария Милославская, скончалась в 1669 году после очередных тяжелейших родов. Алексею на тот момент было всего 39 лет. Второй избранницей государя Наталья Нарышкина, светская львица в польской шляпке, полная противоположность набожной и малообразованной Марии.

Жесткая борьба между наследниками Алексея – Милославскими и Нарышкиными – предопределила дальнейшее будущее России. «Лучший человек Древней Руси», оставив после себя шестнадцать (!) детей от двух разных жен, обрек страну на бесконечные дворцовые перевороты и монархический хаос, из которого Романовы с трудом и позором выбирались на протяжении целого века.

Итак, первым наследником Алексея стал Федор – сын Марии Милославской.

Федор Алексеевич

Царь-модник

Федор Третий царствовал всего 6 лет – но сколько же щегольства было в его правлении! Роскошные кареты, немыслимо дорогие скакуны, красивая жена в дерзких нарядах от европейских дизайнеров, шикарные дома. Никакой больше скромности – все должно быть не хуже, чем за границей! Федор был первым государем, решительно смахнувшим вековую пыль со старой Москвы. Если Петр Великий распахнул окно в Европу, то его старший брат как минимум открыл туда форточку.

Федор стал связующим звеном между царем Алексеем, тихо восторгавшимся западными ценностями у себя дома, и императором Петром, жестоко насаждавшим западные ценности в домах своих подданных. Федор, также ориентируясь на европейские достижения, действовал мягко, как Алексей, но эффективно, как Петр.

Каким был Федор III?

Федора короновали в 1676 году – на тот момент ему было всего 15 лет. Мальчик был слабеньким, страдал от цинги, которую лечили заграничным цитрусовым соком. А еще у него постоянно опухали ноги, особенно зимой, так что, по большому счету, Федор был «летним» царем – с декабря по март он обычно не покидал палаты из-за обострения хронических болезней. Зато в теплое время года его было не узнать – франтоватый юноша поражал окружающих невиданными затеями.

Свои идеи Федор черпал из аналога современной соцсети – рукописной газеты «Куранты», которую специально для него составляли дьяки из Посольского приказа, каждую неделю собирая самые любопытные новости из европейских газет. Этот обычай завел еще Алексей Михайлович, отец Федора. На каждом экземпляре делалась пометка: «Великому государю известно и бояром чтено». А наибольший интерес у молодого царя вызывали Швеция и Речь Посполитая, то есть Польша.

Почти что рэп в Кремле

Юный Федор, как и любой нормальный подросток, начал свои реформы с музыки. Он взялся за церковные песнопения.

На протяжении веков русское Средневековье звучало голосом неспешного знаменного распева. Федор же ввел моду на игривый, полифонический партес родом из католической Италии. Патриарх возмущался и протестовал, но царь его попросту игнорировал – даже на Страстной неделе, когда полагается отринуть все мирское, Федор слушал в дворцовом храме новомодное многоголосие. Приверженцы традиций были шокированы – представьте, если на официальной церемонии в Кремле вы вдруг услышите американский рэп!

Тройка мчится – к большим тратам

Федор страстно увлекался лошадьми. Еще до восшествия на престол у него собралась особая и весьма внушительная конюшня – десятки отборных скакунов. А уж после воцарения коллекция лошадей стала просто фантастической. Федор выкупал коней у голландских послов и греческих купцов, заказывал переводы французских и немецких книг о дрессировке лошадей. Как-то раз попросил у польского шляхтича золотую уздечку, просто чтобы покрасоваться с ней на своем коне. Эх, жаль, не изобрели тогда еще ни фотоаппарата, ни соцсетей!

Как пишет историк Павел Седов, в те годы впервые «красота выезда заслоняет боевые качества лошади. Столичная знать настойчиво искала особенных, пусть даже очень дорогих лошадей и готова была платить за них большие деньги»[14].

Разумеется, к великолепным скакунам требовались соответствующие экипажи. До 1660-х на Руси можно было встретить только колымаги, у которых не было рессор. Тряска была настолько сильной, что в поездке государя сопровождал ухабничий, который должен был поддерживать хозяина под локоток, чтобы тот не расшибся на ухабах. При царе Алексее в Россию начали массово ввозить кареты с рессорами. Федору от отца достался превосходный немецкий экипаж с мягким ходом и богатой отделкой. А чтобы на дорогах не было пробок, Федор запретил пользоваться каретами всем, кроме членов Боярской думы.

Законодатель моды

Молодому царю хотелось как следует встряхнуть патриархальную столицу. Начал он с косметических реформ – ввел что-то вроде дресс-кода для тогдашних офисных работников. Царский указ запрещал служилым людям носить популярные охабни – длиннополые кафтаны с откидными рукавами и отложным воротником.

Сам Федор наряжался на польский манер – верхний кафтан с короткими рукавами и нижний кафтан с длинными рукавами. Супруга его Агафья совершила переворот в женской моде – носила польскую же бархатную шапочку с меховой отделкой, волосы не прятала, а убирала их кружевом.

А-ля Людовик XIV

При Федоре центр Москвы превратился в большую строительную площадку. Царю надоели постоянные пожары, и он распорядился заменить все деревянные дома каменными. Горожанам предоставлялась десятилетняя рассрочка на строительство. Осознайте этот факт – в XVII веке Федор додумался до эффективных финансовых технологий XX века! Беспроцентные кредиты на недвижимость для физических лиц – разве не лучший показатель мудрого руководства и стабильности государства?

Но, конечно, в первую очередь Федора интересовала модернизация Кремля. Он нанял французского специалиста, который должен был воспроизвести в Москве нечто вроде Версаля. При Федоре Кремль сильно изменился, появились новые здания, галереи и переходы, не говоря уже про такие мелочи, как обои и фрески. Государь разбил Новый Верхний сад с редкими деревьями и цветами, богато украсил его колоннами, решетками, живописью, не пожалел денег на певчих птиц и даже попугаев.

Историк Андрей Богданов с горечью отмечает: «Федор начал и успешно проводил преобразования, не заливая, как Петр I, страну кровью, не сокращая ее население почти на четверть, не низкопоклонствуя перед Западом, не отводя могучему государству роль сырьевого придатка Европы – и одновременно не пугая европейского обывателя образом страшного и непредсказуемого «русского медведя»… Образованный, энергичный и богобоязненный царь за несколько лет настолько преуспел в реформаторской деятельности и так напугал оппозицию, что обрек себя на дворцовый переворот и злое умолчание после кончины»[15].

Обиженные бояре мечтали поскорее женить юного царя, чтобы привязать его к тому или иному клану. Но восемнадцатилетний Федор и тут всех удивил – влюбился в случайную девушку из толпы. С которой потом и придумал лучшие свои проекты.

Как царь Федор в ангела влюбился

Федор шел за крестным ходом и вдруг увидел в толпе невероятную красавицу с золотыми волосами. Их глаза встретились – красавица вскрикнула – и упала в обморок. Все вокруг засуетились, заслонили девушку от царских глаз, а Федор невольно продолжил движение – свита увлекла его за собой. Как он искал потом эту девушку! Сколько гонцов разослал по всей Москве! Но прекрасная незнакомка исчезла – словно и правда Федору привиделся ангел. А между тем, это была вполне земная барышня, деятельная, умная и добрая, и звали ее Агата Грушецкая – в историю она вошла под русским именем Агафья.

Агата

Они никогда раньше не была в Москве – и вообще в большом городе. Агата Грушецкая выросла в настоящей глуши. Поместье ее родителей затерялось в непроходимой чаще на русско-литовской границе. До шестнадцати лет жизнь Агаты никак нельзя было назвать интересной, хотя отец Семен Федорович, знатный смоленский шляхтич, постарался дать ей лучшее домашнее образование. Денег родители не жалели – покупали Ганночке латинские, французские и русские книги. Не скупились на музыкальные инструменты – игра Агаты на клавесине скрашивала скучные лесные вечера.

Когда девушке исполнилось шестнадцать, ее отец получил новое назначение – чернавским воеводой. Семья наконец-то покидала унылое поместье – и путь к новому месту жительства лежал через столицу. Мать Агаты решила заглянуть в гости к своему московскому брату Семену Заборовскому, и прихватила с собой дочь. Конечно, девушка не могла пропустить такое интересное событие, как крестный ход в Вербное воскресенье! И конечно, она лишилась чувств, впервые в жизни увидев столько людей и царя Федора собственной персоной.

Увы, портретов Агаты не сохранилось. Но вот как описывает ее дореволюционный автор Александр Красницкий: «И в самом деле хороша была собою Ганночка Грушецкая! Предки-поляки передали ей типичную польскую красоту, растворившуюся в русской крови и слившуюся с русской красотой. Тонкие, словно точеные черты лица, русский здоровый румянец полымем во всю щеку, голубые с легкой поволокой глаза, нежно-золотистые волосы, непокорно выбивавшиеся кудряшками на высокий лоб, – все это было стройно-гармонично и притягивало жадный мужской взгляд, надолго оставляя резко вливавшееся в память впечатление»[16].

Федор просто не мог пройти мимо такой красоты. Он буквально потерял голову от любви, а разве можно управлять страной, пребывая в таком тоскливом романтическом тумане? Приближенные забеспокоились. Поиск таинственной незнакомки стал делом государственной важности. Друзья Федора опросили всех поляков, живших в Москве, и спустя несколько недель вышли на дядю Агаты – Семена Заборовского. Но как убедиться, что в Вербное воскресенье царь видел именно эту девушку, племянницу Заборовского? (И тут мы снова сожалеем, что в XVII веке еще не было фотографий, кажется, из всех русских царей именно Федору фотоаппарат был нужнее всего).

Придумали проверку в духе рыцарских романов, которые Федор очень уважал. Царь инкогнито, в капюшоне, проехал на белом коне под окнами дома Заборовского, а Агата на секунду выглянула в окно светелки и тут же спряталась обратно. Но даже этого мгновения было достаточно. Царь сразу узнал своего ангела с золотыми волосами.

Потом было много пустых, но необходимых хлопот – организовали фиктивный смотр невест, на котором Федор выбрал Агату из множества претенденток. После – знакомство с многочисленной родней царя, и всем Агата понравилась, хотя угодить этой разношерстной компании было невозможно. А затем свершилась необычайно скромная свадьба – без гостей, без всенародного празднования и даже без застолья. Просто двое влюбленных навсегда скрепили свой союз.

Царица-полячка

После свадьбы Агата стала называться на русский манер – Агафьей. Однако порядки при дворе она ввела иностранные.

Рассказывает историк Даниил Лукич Мордовцев: «Грушецкая принесла много добра московскому царству: по ее влиянию, в Москве заложено было несколько школ польских и латинских; москвичи начали стричь волосы, брить бороды, носить польские сабли и кунтуши. Грушецкая уговорила царя снять с воинов позорные женские охабни, которые должны были носить ратные люди, бежавшие с поля сражения»[17]. Да-да, не Петр I, а царица Агата первая затеяла брить боярам бороды!

При этом, как отмечает писатель Александр Красницкий, «умело действовала Агафья Семеновна. Она была истинной хозяйкой в государстве, но, любя своего слабого и хилого мужа, все-таки выдвигала его вперед; и выходило так, что действовал сам царь Федор, и это сильно возвышало его в глазах народа. Он был милосерд: ангельски чиста была его душа, и он действительно стремился сделать счастливым свой народ».

Счастье самого Федора и Агафьи продолжалось ровно год. Жена подарила царю сына и скончалась на третий день после родов. Младенец также не выжил. Федор так и не оправился от горя – все болел и болел. Его попытались женить снова, но царь так и не выбрался из депрессии. Через полгода ушел вслед за Агафьей. Ему был 21 год.

Яркие начинания царя-модника стали отправной точкой для больших реформ его младшего брата. Как пишет исследователь Павел Седов, «при Петре I не случилось ничего такого, что не имело бы своих истоков во время Федора Алексеевича».

Петр I и Кo

После кончины Федора Алексеевича в Кремле началась чехарда. Слишком много претендентов на престол, и все неподходящие. У Федора наследников не было, значит, трон полагалось передать кому-то из других детей царя Алексея Тишайшего – но кому? Остались одни девицы и двое мальчишек от разных жен: 16-летний Иван (сын Марии Милославской) и 10-летний Петр (сын Натальи Нарышкиной).

Доверить трон Ивану было никак нельзя. Царевич с рождения страдал тяжелыми болезнями. Он едва мог ходить и почти не говорил. Ну а Петр был еще просто ребенком, хоть и весьма бойким.

В конечном итоге короновали их обоих, при этом регентом при недееспособных царях назначили старшую сестру – 25-летнюю Софью. Во время коронации она стояла позади двойного трона и шепотом говорила братьям, что нужно делать. Для того, чтобы было лучше слышно, в спинке трона вырезали довольно большое окошко.

Так дальше и повелось. Пока Иван болел, а Петр взрослел, страной руководила 25-летняя Софья. Фактически в 1682 году Русь обзавелась сразу тремя правителями.

Софья тоже очень хотела получить корону, это было бы справедливо. Но русское общество XVII века было не готово официально отдать престол женщине при наличии сразу двух царей-мужчин. Так что Софья осталась в истории как первая некоронованная государыня, «серый кардинал» в кокошнике.

Царевна Софья – «умела поставить на место любого мужчину»

Вы, конечно, знаете эту картину – грозная царевна Софья стоит в темной келье, глаза безумные, волосы всклокочены. Но давайте разберемся – а так ли страшна была сестра Петра I, как нарисовал ее Репин? И неужели эта выдающаяся особа, успешно руководившая большим государством целых семь лет, не умела пользоваться гребнем? На самом деле Софья была умной, интересной, возможно, даже симпатичной женщиной, опередившей свое время лет эдак на сто. О ней высоко отзываются объективные историки и современники. И даже сам Петр Великий признавал, что гордится сестрой.

Царская дочь

Софья родилась в Кремле в 1657 году. Она была шестым ребенком в семье царя Алексея Михайловича и Марии Милославской, да еще и девочкой, а потому упоминаний о ней почти нигде нет. Просто еще одна затворница появилась на свет, вот и все. Малозначимое событие, не то что рождение наследника.

В те времена царевны почти ничем не отличались от монахинь. Никаких перспектив – ни в личной жизни, ни в общественной. Вокруг царских дочерей создавалась атмосфера таинственности и святости. Замуж их не выдавали. Русские зятья государю были не нужны – это дополнительные претенденты на престол. А иностранные принцы жениться на москвичках не хотели, невыгодная партия.

Так и сидела юная Софья в тереме, проводя время за молитвами и рукоделием. Бесплодное, бесцельное существование. Она почти не покидала пределы Кремля, разве что изредка посещала загородные храмы. За всю свою жизнь царевна не только ни разу не была за границей, но никогда не отъезжала от Москвы дальше, чем на 60 километров. Софья даже своего отца видела крайне редко. Австрийский посланник Августин фон Майерберг писал об Алексее Михайловиче, что «жена и сын никогда не обедают с ним, а тем менее сестры и дочери, и не показываются на глаза посторонних»[18].

И все же было в детстве Софьи кое-что необычное. Во-первых, театр. Отец привез в Россию западные комедии и разрешал дочерям смотреть спектакли – но только из особой тайной ложи, сквозь щели в досках, чтобы не попадаться на глаза народу. Во-вторых, Алексей Михайлович заказал из-за границы новые интерьеры для Кремля. Царевну окружали шкафы и стулья из Германии, зеркала и гравюры из Франции, гобелены и музыкальные шкатулки из Англии. Конечно, иностранные игрушки были не только у Петра (об этом много писали историки), но и у его старшей сестры.

А самое главное, Софья, единственная из всех кремлевских девочек, получила наилучшее образование, доступное в ту эпоху. Ее наставником был талантливый поэт и богослов Симеон Полоцкий, которого называют представителем европейского барокко. Учитель занимался науками с сыновьями Алексея Михайловича, но взял в класс и 10-летнюю царевну, оценив ее способности. Забросив вышивание, Софья прилежно изучала латинский язык, драматургию, астрологию, географию, зоологию и минералогию, в то время как ее сестры болтали о золотых кружевах и телогрейках с «яхонтиками червчатыми».

Первая в истории правительница России

Широко известно оскорбительное описание внешности царевны Софьи, принадлежащее французскому дипломату Фуа де ла Невиллю: «Она ужасно толстая, у нее голова размером с горшок, волосы на лице, волчанка на ногах, и ей по меньшей мере 40 лет»[19]. По мнению француза, Софья всеми силами стремилась к власти, чтобы как-то компенсировать свое безобразие. При этом сам Невилль царевну ни разу в жизни не видел, а просто пересказал отзыв одного ехидного придворного.

Однако на всех портретах, кроме репинского, Софья выглядит если не привлекательной, то уж по меньшей мере не отталкивающей. Проницательный взгляд, роскошные темные волосы, благородный нос. Немного похожа на Петра, но еще больше – на отца. Художник Константин Маковский, большой ценитель русской красоты, изобразил строгую, задумчивую женщину, с которой хочется поговорить. Глаза опущены, ведь она перенесла столько тяжелых потерь – сначала лишилась матери, через год – старшего брата Алексея, который должен был стать наследником престола. Потом скончался отец, и спустя несколько лет – брат Федор, занявший трон после Алексея Михайловича. А потом стрельцы, воспользовавшись безвластием, затеяли кровавые бунты, на глазах Софьи погибали ее родственники и знакомые.

Позже недобросовестные историки будут обвинять царевну в сговоре с мятежниками. Но она была напугана так же, как и все остальные обитатели Кремля. Выхода из ситуации не было. Кого сажать на трон? Брат Иван слишком немощен, брат Петр слишком мал.

И когда Софья решилась. Для начала она заставила себя выйти из терема к народу – это был дерзкий и неслыханный поступок. Даже жены государей не смели показываться людям, ездили в зашторенных каретах. «Никто не может похвастаться тем, что видел Царицу с открытым лицом»[20], – писал Якоб Рейтенфельс, немецкий путешественник. А тут – незамужняя девица взялась за переговоры с бешеными мятежниками. Софья придумала нечто оригинальное. Вспомнив рассказы своего наставника о диархии в древней Спарте, царевна предложила короновать двух братьев одновременно, чтобы никому не было обидно. А она присмотрит за государством, пока Петр не подрастет. Стрельцам идея понравилась. В Москву постепенно вернулся мир.

Дальнейшие указы Софьи были столь же мудры. При ней Россия наконец-то помирилась с Польшей. Царевной восхищались и консервативные стрельцы, и иностранные послы – не считая грубияна Невилля, конечно. Но, похоже, гадкие слова Невилля – не более чем обида уязвленного мужчины. Как пишет историк Линдси Хьюз, «образ Софьи – это образ женщины, умевшей поставить на место любого мужчину. Если не считать Екатерины Великой, которая даже не была русской по происхождению, царевна Софья являет собой самую решительную и способную женщину, когда либо правившую в России»[21].

Романисты любят представлять Софью не более чем влюбленной марионеткой в руках князя Голицына. Но, как пишет историк Линдси Хьюз, «пресловутая связь с Василием Голицыным подтверждается только двумя шифрованными письмами, некоторыми косвенными свидетельствами и массой огульных обвинений». Екатерина II с уважением отзывалась о царевне Софье: «Я думаю, что ей не была отдана должная справедливость… Она в течение нескольких лет руководила делами государства со всей проницательностью, которой возможно желать».

И… обратно в терем

За время своего неофициального правления Софья, конечно, почувствовала вкус власти. Она пыталась узаконить свой статус, как можно чаще появляясь на официальных торжествах. Ее профиль уже стали чеканить на монетах – и тут подрос Петр. Формальных причин задерживаться в Кремле у Софьи не осталось.

Распространена версия о том, что Софья пыталась устранить младшего брата, призвав на помощь все тех же стрельцов. Однако Петру так и не удалось доказать связь между сестрой и заговорщиками. Как пишет Линдси Хьюз, «в конце концов, безжалостный Петр, который отправил на плаху и в тюремные застенки сотни стрельцов и приговорил к смерти собственного сына, удержался от расправы над своей сестрой». Отобрав у Софьи власть, он отправил царевну в комфортабельный Новодевичий монастырь, который во многом превосходил современные отели класса «люкс».

Софья взяла с собой бывшую няньку Марфу Вяземскую, двух казначей и девять постельниц. Каждый день из дворца в монастырь присылали хлеб, рыбу, мед, пиво, водку и прочие лакомства. Имя Софьи продолжало фигурировать в дворцовой «швейной книге», в которой велся учет платьев для членов царской семьи. У нее была собственная драгоценная посуда, ковш немецкой работы, много книг. И много денег – она продолжала делать большие вклады в монастырь.

Царевну часто навещали сестры и брат Иван. Пару раз заглянул даже Петр. Мемуаристы приводят уважительные, хоть и горькие отзывы царя о старшей сестре: «Софья наделена всеми телесными достоинствами и совершенным умом… Как жаль, что она преследовала меня в детстве и что я ни в чем не мог на нее положиться, будь по-иному, когда я уезжал за границу, она могла бы править дома»[22].

В Новодевичьем прошли последние 14 лет жизни Софьи. Спустя полтора века поэтесса Евдокия Ростопчина посвятила царевне поэму «Монахиня»:

«Я вознеслась, междоусобной бранью

Упала! … Юный Петр, мой полубрат,

Возмужавши, на меня восстал грозою,

Торжествовал… Он стал Царем единым,

А я сюда в безмолвный монастырь

Заточена… и страстную мирянку

Неволею искусу обрекли,

И Господу насильно посвятили…»[23]

В завершение приведу замечательную цитату историка Даниила Мордовцева: «Она первая из русских женщин… вышла из терема и отворила двери этого терема для всех желающих русских женщин, как меньшой брат ее Петр прорубил потом окно в Европу… Одним словом, царевна Софья представляет переход от женщин допетровской Руси к женщинам Руси современной»[24].

Иван V – 14 лет на одном троне с Петром Великим

Во время двойной коронации Петру («младшему царю») досталась копия шапки Мономаха, а Ивану («старшему царю») – оригинал. Все документы братья подписывали вместе, на торжественных церемониях тоже были вдвоем. Иван на протяжении четырнадцати лет правил вместе с Петром!

Диархия – настолько редкая форма правления, что ее можно назвать экзотической. Официальное двоевластие практиковалось в Спарте, в Древнем Риме. В современности диархов можно увидеть, например, в Сан-Марино, где правят два капитана-регента.

В истории России случай с Петром и Иваном – единственный пример диархии. Ну как тут не вспомнить про российского двуглавого орла! Летописцы XVII века так и сообщали, нахваливая саму идею двух царей на одном троне: «А и в наступлении на российское благочестивое государство коего-либо неприятеля всюду готовая будет оборона и правление чинное: аще убо един царь противу неприятеля изыдет, другой в царстве своем на престоле царском имать пребывати, и всякое благоразсудство стяжати имать российское государство во всем»[25].

Как сложилась жизнь Ивана?

Отношения Петра с сестрой Софьей были сложными. А вот к бедному Ивану царь относился вполне дружелюбно. Называл его «государь братец», иногда писал ему письма. Ивана трудно было ненавидеть – был он тихим и несчастным. На официальные мероприятия часто надевал зеленую вуалевую повязку, скрывающую печальное лицо и тяжелые сонные веки.

Вот как описывает царский прием немецкий путешественник Энгельберт Кэмпфер: «Оба их Величества сидели на двух серебряных Епископских креслах, поставленных на возвышенном в несколько ступеней рундуке, который так, как и вся сия часть залы, обложен был красным сукном. Над каждым креслом повешена была икона… Старший сидел почти неподвижно с потупленными, совсем почти закрытыми глазами, опущенною низко шапкою… Младший, напротив того, взирал на всех с открытым прелестным лицом, на коем при обращении к нему речи беспрестанно играла кровь юношества, дивная его красота пленяла всех предстоящих, так что если б это была простого состояния девица, а не царская особа, то без сомнения все бы должны влюбиться в нее»[26].

Несмотря на тяжелое состояние Ивана, его все-таки женили – царевна Софья расстаралась. Петр стремительно взрослел, он в любой момент мог лишить сестру регентства, а потому Софья искала повод остаться во власти еще на пару десятков лет. Таким поводом могло стать рождение наследника у немощного Ивана.

Сестра подобрала Ивану богатую, румяную Прасковью Салтыкову. Интересно рассказывает о ней дореволюционный историк Михаил Семевский: «Много говорить о воспитании царицы Прасковьи нам не приходится; то не было воспитание, а питание: ее выкормили полною, статною, с высокою грудью, открытым лицом и длинною косою; затем выучили довольно плохо русской грамоте (она и впоследствии, как мы увидим, не была мастерица писать); остальное же довершили семейные предания и обычаи. Она выросла в предрассудках и суеверии; верила колдунам, чудесам, вещунам и строго выполняла пустые обряды, не вникая в их сущность и значение… Царица занималась только своим «женским» делом, пересматривала полотна, скатерти и другие вещи, доставляемые из слобод, работавших на дворец; заведовала рукоделиями своих мастериц в светлицах, где производились всякие работы, даже шились куклы царским детям. Нередко и сама царица вышивала золотом и шелками в церкви и монастыри, изготовляла некоторые предметы из платья себе, государю и детям: ожерелья, воротники, сорочки, полотенца»[27].

Прасковья родила Ивану пять дочерей, одна из которых, Анна, впоследствии стала императрицей. Иван полностью погрузился в семейную жизнь, лишь изредка появляясь на торжественных приемах в полном облачении. «Старший царь» прожил до 30 лет – и, кажется, был вполне счастлив со своей хозяйственной женой и деятельным братом, взявшим на себя все государственные вопросы.

6 января 1696 года Иван ходил «за крестами» из Успенского собора на иордань, устроенную на Москве-реке. День был чрезвычайно теплый, совершенно весенний, был дождь и молния; царь был с непокрытой головой, промочил ноги и сильно простудился. 29 января он скончался – за семь лет до основания Петербурга. Иван нашел успокоение в древней Москве, в Архангельском соборе Кремля.

Прощание с традициями

Несмотря на чисто формальную роль Ивана, современники тяжело переживали его уход из жизни. В народном сознании простодушный, набожный Иван олицетворял собой русскую духовность, московские патриархальные традиции – на контрасте с радикальным западником Петром, резавшим бороды и пренебрегавшим церковью. Была у Ивана некая аура святости, которой так не хватало грубоватому Петру.

Вместе с Иваном исчез и образ благочестивого, понятного царя. Россия осталась один на один с великим реформатором. Из диарха Петр превратился в монарха – глубоко травмированного, психически неустойчивого, несчастного самодержца.

Роковая ошибка матери Петра Первого – неудачно женила сына

Великий правитель не был счастлив в семейной жизни. Жену Евдокию ему выбрала мама Наталья Кирилловна. Петр видел невесту всего один раз. И только после свадьбы оказалось, что мама совершила роковую ошибку. Евдокия совсем не подходила Петру. Боярышня была тихой и скромной, а гениальному реформатору с буйным нравом нужна была рядом сильная женщина. Со временем свекровь осознала свою промашку, полностью разочаровалась в невестке, но было уже поздно. Эта история закончилась трагически для всех ее участников.

Свекровь

Наталья Кирилловна Нарышкина, будущая мать Петра, всегда была эффектной женщиной. Царь Алексей Михайлович увлекся ей сразу. Государь как раз находился в поисках второй супруги, когда в гостях у боярина Артамона Матвеева, женатого на шотландской аристократке леди Гамильтон (невиданный по тем временам союз!), познакомился с 19-летней племянницей хозяина. Наталья Кирилловна – высокая, статная, со страстными черными глазами – поднесла царю чарку с водкой, икру и копченую рыбу. Алексей Михайлович даже про водку забыл. По его требованию боярышню немедленно включили в официальный список из 70 девиц, приглашенных из разных городов и весей на смотрины к государю. Наталья Кирилловна заняла в кастинге первое место. Сразу после свадьбы новая царица завела в Москве свои порядки.

Наталья Кирилловна отменила запрет на танцы и праздники, создала в Кремле профессиональный театр – с настоящими декорациями, оркестром и богатыми костюмами. Спектакли ставились на немецком языке и соответствовали европейским традициям того времени. Царица и сама любила выходить на сцену – она прекрасно говорила на немецком.

Вот как описывал Наталью Кирилловну курляндский путешественник Якоб Рейтенфельс: «Нынешняя царица Наталья, хотя отечественные обычаи сохраняет ненарушимо, однакож, будучи одарена сильным умом и характером возвышенным, не стесняет себя мелочами и ведет жизнь несколько свободнее и веселее. Мы два раза видели ее в Москве, когда она была еще девицею… Русские так привыкли к скромному образу жизни своих государынь, что когда нынешняя царица, проезжая первый раз посреди народа, несколько открыла окно кареты, они не могли надивиться такому смелому поступку»[28].

После кончины любимого мужа Наталья Кирилловна оказалась в ужасном положении. Напряженные отношения с родственниками первой жены Алексея Михайловича – могущественными Милославскими; страшный стрелецкий бунт, в результате которого царица потеряла братьев, отца и сама едва не лишилась жизни. Наконец хрупкое перемирие с ненавистными родственниками было установлено. На царство короновали Петра, сына Натальи Нарышкиной, и Ивана, сына Марии Миловславской. Фактически же всем руководила царевна Софья, падчерица Натальи Кирилловны, относившаяся к мачехе весьма недружелюбно.

Понятно, что такая ситуация совсем не устраивала властную царицу. Едва дождавшись, пока сыну исполнится 16 лет, мама начала подбирать ему невесту, чтобы Петр на правах совершеннолетнего получил законные основания отправить Софью в отставку. Время было на вес золота, и Наталья Кирилловна остановилась на первом же подходящем варианте.

Невестка

Интересно, что при рождении будущую жену Петра звали Прасковья Илларионовна Лопухина. Однако свекрови ни это имя, ни отчество не понравились, и она заставила девицу сменить документы. Так Прасковья Илларионовна стала Евдокией Федоровной. Кстати, Лопухина была последней русской боярышней, вышедшей замуж за русского царя. Дальше Романовы женились только на иностранных принцессах.

Итак, напуганную Евдокию нарядили в свадебное платье, весившее 20 килограммов, и выдали замуж за высокого молодого незнакомца с бешеными глазами. Семейная жизнь с Петром складывалась совсем не так, как мечталось скромной боярышне.

Евдокия выросла на женской половине дворянского дома, смысл жизни видела в муже и детях. А супруга никогда не было дома. Он занимался своими потешными войсками, устраивал загулы в Немецкой слободе, встречался с роковой красоткой Анной Монс. Евдокия сидела в Кремле совсем одна, если не считать разозленной свекрови, которая винила невестку за то, что та не могла удержать Петрушу дома.

Об этом пишут современники Петра, например, Борис Иванович Куракин: «И была принцесса лицом изрядная, токмо ума посреднего и нравом не сходная к своему супругу, отчего все счастие свое потеряла и весь род свой сгубила… Царица Наталья Кирилловна невестку свою возненавидела и желала больше видеть с мужем ее в несогласии, нежели в любви…»[29]

Евдокия писала Петру отчаянные письма, называла себя «бесщастной» женщиной, жаловалась, что не получает от мужа «ни единой строки». После рождения детей ничего не изменилось. Пассивная Евдокия была все так же не интересна своему энергичному супругу.

Потом Натальи Кирилловны не стало – однако отношения Евдокии и Петра только ухудшились. Теперь никто не мог сдержать буйный нрав государя. Первым делом Петр сослал в Сибирь отца и братьев Евдокии. А через год отправил в монастырь и ее саму.

Впереди у Петра было основание Петербурга, победоносные войны, грандиозные реформы, яркие женщины… А тихая Евдокия провела остаток жизни по монастырским кельям, вспоминая тот несчастливый день, когда увидела в дверях отчего дома роскошную царицу Наталью Кирилловну.

Почему Петр Первый не женился на Анне Монс, но посвятил ей целый город

Царю было всего 18 лет, когда он познакомился с красивой официанткой из Немецкой слободы. Анна Монс так задорно сдувала пену с пива, что юный Петр совершенно позабыл про свою скучную супругу Евдокию, навязанную ему матерью год назад. Анна Монс была первой настоящей любовью государя. Это ради нее он сослал жену в монастырь и заставил всех русских дворянок переодеться в немецкие платья. Так почему же Анна так и не стала официальной царицей?

В поисках идеала

Семнадцатый век был скуп на романтику. В России царила жестокость, в Европе – распущенные нравы. К своему совершеннолетию Петр немало настрадался – и от стрельцов, и от собственных родственников, – получил тяжелые психологические травмы и стойкое отвращение ко всему русскому, в том числе и к своей молодой жене, типичной домохозяйке Евдокии. Твердил: «Она глупа!» – и искал кого-нибудь поинтереснее.

Как пишет историк Михаил Семевский, «ему нужна была такая подруга, которая бы умела не плакаться, не жаловаться, а звонким смехом, нежной лаской, шутливым словом кстати отогнать от него черную думу, смягчить гнев, разогнать досаду; такая, которая бы не только не чуждалась его пирушек, но сама бы страстно их любила, плясала б до упаду сил, ловко и бойко осушала бы бокалы… Его подруга должна была уметь утешить его и пляской, и красивым иноземным нарядом, и любезной ему немецкой иль голландской речью с каким-нибудь послом ли иноземным, с купцом ли заморским, иль иноземцем-ремесленником… Понятно, что такая женщина не могла встретиться Петру в семействах бояр в конце XVII столетия; в России он ее мог найти только в Немецкой слободе…»[30]

С Анной Монс Петра познакомил его ближайший друг Франц Лефорт. Как жаль, что не осталось ни одного изображения этой роковой красавицы! Однако все современники отмечали ее необычайную привлекательность: «статная, видная, ловкая, крепкая мышцами, высокогрудая, со страстными огненными глазами, находчивая, вечно веселая»[31], – вот какой она осталась в истории.

Любовь как закуска к пиву

Знакомство их случилось на одной из шумных вечеринок Лефорта, где, возможно, Анна подрабатывала официанткой. Обратимся к романисту Алексею Толстому, который весьма образно рисует жизнь фройлен Монс до встречи с Петром: «Давно ли синеглазая Анхен в чистеньком передничке разносила по столам кружки, краснела, как шиповник, когда кто-нибудь из добряков, похлопав ее пониже спины, говорил: "Ну-ка, рыбка, схлебни пену, тебе цветочки, мне пиво…"»[32]

Петру очень нравилось простое происхождение Анны и в то же время – ее кокетливый иноземный лоск. Профессор Валентин Лавров так описывает Анну: «В пышном белом платье, в белых же чулках, с тонкой талией, с высоким пучком волос на макушке, нарумяненной слегка, не то что толстые московские дуры, мер не знавшие»[33].

Как минимум год после первой встречи Петр сдерживал свои чувства к Анне. Все-таки он был женат. Но с 1691 года все приличия были отброшены, Анна радостно согласилась принять царскую любовь и стала «Кукуйской царицей» (по названию ручья, протекавшего возле Немецкой слободы).

И целого мира не жалко за ласковый взгляд

Петр бросил к ногам любимой все свои богатства. Дарил ей драгоценности, имения с угодьями, назначил ежегодное приличное содержание не только Анне, но и ее семье. За казенный счет построил Монсам особняк в Москве.

Как пишет Алексей Толстой, «этой осенью в Немецкой слободе, рядом с лютеранской киркой, выстроили кирпичный дом по голландскому образцу: в восемь окон на улицу. Строил приказ Большого дворца, торопливо – в два месяца. В дом переехала Анна Ивановна Монс, с матерью и младшим братом Виллимом. Сюда, не скрываясь, ездил царь и часто оставался ночевать. На Кукуе (да и в Москве) так этот дом и называли – царицын дворец. Анна Ивановна завела важный обычай: мажордома и слуг в ливреях, на конюшне – два шестерика дорогих польских коней, кареты на все случаи».

Петру хотелось, чтобы все женщины в России стали хоть немножко похожими на Анну Монс. Историк Михаил Семевский отмечает: «Государь, под влиянием кукуйцев, по выражению народному, все более и более «онемечивался»; в этом влиянии, разумеется, значительную долю имела и обворожительная Анна Ивановна; в январе 1700 года на всех воротах Москвы появились строгие объявления всем мало-мальски зажиточным русским людям зимою ходить в венгерских кафтанах или шубах, летом же в немецком платье; мало этого, отныне ни одна русская дворянка не смела явиться пред царем на публичных празднествах в русском платье…»

Итак, Петр был безумно влюблен. А что же Анна?

Холодный немецкий расчет

Увы, кокетливая фройлен не испытывала никаких чувств к русскому царю. При этом она с удовольствием пользовалась царскими милостями. На любви Петра к себе Анна построила настоящий бизнес. Она брала взятки за то, чтобы походатайствовать перед государем в различных щекотливых делах – и сколотила неплохое состояние в дополнение к своему ежегодному содержанию. Петр, ослепленный страстью, с готовностью выполнял все ее просьбы, даже находясь далеко от Москвы, в очередном военном походе или на дипломатических переговорах.

Тогда царь еще не знал, что, пока он в отъезде, Анна тайно встречается с саксонским посланником Кенигсеком. А когда узнал – вскипел от ярости, приказал арестовать Анну, отнял у нее тот самый каменный дом в восемь окон на улицу. Разрыв дался Петру крайне тяжело и усугубил душевные травмы, полученные в детстве. Как раз накануне случившегося царь открыто поселился с Анной в Немецкой слободе и, как утверждали современники, «отдав сердце, Петр непременно бы отдал и корону всея России, если бы только на его любовь красавица ответила такою же страстью»[34].

Город разбитого сердца

Петр расстался с Анной в тысяча семьсот третьем – в год основания Петербурга. Новый город стал для царя спасением – грандиозные строительные хлопоты помогали отвлечься от горьких размышлений. Петр сбежал из уютной Немецкой слободы за семьсот верст, на промозглый берег Финского залива. Но и «на берегу пустынных волн» государь думал о неверной Анне. Петербург, с его аккуратными европейскими улицами, наверняка бы ей понравился, будь она рядом… Да, пожалуй, Петр посвятил Анне целый город. А то и всю страну.

Как говорил историк Даниил Мордовцев, из любви к Анне Монс «Петр особенно усердно поворачивал старую Русь лицом к Западу и поворачивал так круто, что Россия доселе остается немножко кривошейкою»[35].

Примечательно, что сам Петр никогда не считал нужным хранить верность своим избранницам. Ни статус женатого человека, ни серьезные отношения с Анной Монс не мешали самодержцу затевать необременительные романы на стороне.

Чем закончился хмельной роман Петра I и английской актрисы Летиции Кросс

Шел 1698 год. Восемнадцатилетняя Летиция страшно волновалась перед спектаклем. Нет, свою роль она знала назубок. Но сегодня в театре Друри-Лейн ожидался диковинный гость – 25-летний русский царь, который уже успел взбудоражить всю столицу. Мама сказала, что такой шанс упускать никак нельзя – и сегодня вечером Летиция готовилась блистать в шекспировской «Буре». Не подозревая, что впереди ее ждет собственная буря – малоприятные три месяца, пропитанные тяжелым лондонским дурманом и менее всего похожие на романтичную историю любви.

Петр в Англии

Темза никогда не замерзала, и Петр, привыкший к крутым московским морозам, никак не мог этому надивиться. Февраль месяц – а река живет, перевозчики снуют в густом влажном тумане среди больших торговых судов. Лондон 1698 года был оживленным, богатым, грязным и дико интересным.

Англия была последним пунктом Великого посольства – пятнадцатимесячного путешествия Петра по Европе. После размеренной Пруссии и провинциальной Голландии могучая Британия ошеломляла. Лондон был самым густонаселенным и многогранным городом из всех, что видел молодой русский царь.

Американский историк Роберт Мэсси так описывает столичную атмосферу: «Узкие переулки загромождали кучи мусора и помоев, которые можно было запросто вываливать из любого окна. Но и на главных улицах царила темнота и духота, потому что из-за жадности застройщиков верхние этажи домов выступали над нижними и нависали над улицей. По этим стигийским болотам пробирались, распихивая друг друга, лондонцы. Здесь случались гигантские уличные заторы. Непрерывные потоки карет и наемных экипажей избороздили проезжую часть улиц глубокими колеями, так что из пассажиров просто душу вытряхивало, и нередко поездка заканчивалась тошнотой, синяками и ссадинами… Лондон не ведал жалости, и его грубые, жестокие развлечения действовали губительно на неокрепшие души. Но при всей грубости Лондон придавал большое значение и изяществу, красоте, культуре»[36]. Вот уж воистину – город контрастов.

Петр хотел окунуться в эту сумасшедшую жизнь с головой, а потому отказался от дворца и поселился в скромном домике на самом берегу Темзы. Царь делил комнату с четырьмя своими спутниками. Впрочем, дома он почти и не бывал – пропадал на Королевских верфях и фабриках, наведывался в мастерские. Заглянул к часовщику купить карманные часы и на целый день застрял там, обучаясь разбирать и заново собирать замысловатый механизм. Один раз нанес официальный визит королю, но и там больше интересовался прибором для измерения скорости ветра, чем беседой с венценосным коллегой. По вечерам Петр шумно развлекался в пабе на улице Грейт-Тауэр, где он познакомился, во-первых, с перцовкой, которая стала его любимым напитком, а во-вторых, с веселым моряком-маркизом Кармартеном. Во время очередного дебоша маркиз в шутку пристыдил Петра, что тот за все время ни разу не заглянул в знаменитые лондонские театры. «Решено! – Царь стукнул по липкому столу мозолистым кулаком. – Веди».

И Кармартен повел Петра в Друри-Лейн, посмотреть выступление Летиции Кросс – восходящей звезды английской сцены.

Летящая Летиция

Эта круглолицая барышня с большими задумчивыми глазами выросла за кулисами – ее мать тоже была актрисой. Едва научившись говорить, Летиция уже выходила на сцену Друри-Лейн. Она была хороша и в сатире, и в драме. Мисс Кросс великолепно пела, украшала свои спектакли талантливыми импровизациями, сочиняла небольшие остроумные пьесы и режиссировала выступления других актеров. К 18 годам Летиция завоевала признание самых строгих столичных критиков и удостоилась портрета кисти придворного живописца, сэра Годфри Кнеллера. Это было необычайной честью, «главный художник Короны» не стал бы тратить свое драгоценное время на какую-нибудь хористку. Он писал королей и герцогинь, а также знаменитостей уровня Исаака Ньютона и Александра Поупа.

В мастерской Кнеллера Летиция заметила неоконченный портрет высокого черноволосого красавца в рыцарских латах и горностаевой мантии. Актриса весьма им заинтересовалась. С тех самых пор Летиция никак не могла выбросить этого рыцаря из головы, и вот сегодня ее герой будет здесь, в зрительном зале! Удачным ли получится спектакль?

Увы, все пошло не так с первой же минуты. В театр явился не рыцарь в мантии, а работяга в замызганном матросском костюме. Его сопровождала орава весельчаков, совсем не похожих на изысканных британских придворных. Кто-то из публики узнал русского царя со свитой. Народ зашевелился, забыл про пьесу, и остаток вечера Летиция обращалась к спинам зрителей. Похоже, что и царя-матроса мало волновало происходящее на сцене. Он вел себя как невоспитанный ребенок: прятался за спины спутников и шикал оттуда на зевак.

Летиция была разочарована и удивилась, когда после спектакля маркиз Кармартен, ее давний знакомый, попросил разрешения представить ей сэра Питера. После разговора с русским царем Летиция переменила свое первоначальное мнение о нем. Энергичный, любознательный – похоже, он умел очаровывать, если хотел. Летиция согласилась встретиться еще раз. Актриса была вся в сомнениях, но маркиз очень рекомендовал сэра Питера, и мама опять же… Так начался самый изматывающий роман в жизни артистки.

Гонки в тачках

Вообще-то Петр был женат. Причем дома его ждала не только скучная супруга Евдокия, но и роковая красотка Анна Монс, в которую он был безумно влюблен. Тем не менее, Петр пригласил Летицию пожить вместе с ним, пока он в Англии, тем более что он как раз переехал из речного домика в загородный особняк, где не так надоедали зеваки.

Летиция быстро пожалела о своем согласии. В особняке творилось нечто несусветное. Дом принадлежал писателю Джону Эвлину, который потратил 45 лет на то, чтобы разбить и вырастить прекрасный сад с лужайкой для игры в шары, с посыпанными гравием дорожками, с живописными рощицами. Как пишет историк Роберт Мэсси, «гости разнесли его дом вдребезги. Полы и ковры в доме до того перемазаны чернилами и засалены, что надо их менять. Из голландских печей вынуты изразцы, из дверей выломаны медные замки… Двадцать картин и портретов продырявлены: они, судя по всему, служили мишенями для стрельбы. От сада ничего не осталось. Соседи рассказали, что русские нашли три тачки (приспособление, тогда еще в России неизвестное) и придумали игру: одного человека, иногда самого царя, сажали в тачку, а другой, разогнавшись, катил его прямо на изгородь…» Английская казна выплатила Эвлину в возмещение убытков приличную сумму – 350 фунтов.

Петр вел себя грубо, взрывался из-за пустяков. Летиция была с ним холодна, с трудом скрывала раздражение, но держалась. Мама говорила потерпеть, царь потом и наградит по-царски. Однако ожидания актрисы не оправдались. Перед отъездом Петр вручил ей не так уж много – 210 фунтов. Неужели нервы стоят дешевле лужайки? Актриса долго не могла прийти в себя после пережитого.

Петр же остался крайне доволен своим визитом в Англию. Как пишет Мэсси, «там ему многое пришлось по сердцу: отсутствие церемоний, деятельный и умелый монарх и правительство, добрая выпивка и добрая беседа – про корабли, пушки, фейерверки… Однажды он сказал, что "если бы не побывал в Англии, то, конечно, был бы растяпой". Более того, "Его Величество часто заявлял своим боярам, когда бывал слегка навеселе, что, по его мнению, куда лучше быть адмиралом в Англии, чем царем в России". "Англия, – говаривал Петр, – самый лучший и прекрасный остров в мире»»…

«Отдайте все…»

Удивительно, как в характере Петра сочетались такие разные качества: страстное желание перенести на русскую почву европейские обычаи – и отрицание основ европейского образа жизни: уважения к человеческой жизни и свободе. Пережитая в детстве психологическая травма – восстание стрельцов – наложила отпечаток на всю жизнь Петра и повлияла на каждое его решение. Отсюда – и шокирующая жестокость царя, и его хаотичная личная жизнь.

Петр был глубоко несчастным человеком. «Едва ли кто из государей, – говорил он своему сподвижнику Петру Андреевичу Толстому, – сносил столько бед и напастей, как я. От сестры был гоним до зела: она была хитра и зла. Монахине (первой жене Евдокии – прим. авт.) несносен: она была глупа. Сын меня ненавидит: он упрям. Страдаю, – жаловался этот сильный человек, – а все за отечество»[37].

Вместе с ним страдали и его близкие. И весь народ. Потом многие историки оправдают Петра: «Он понимал, что донельзя, до боли напрягает народные силы, но раздумье не замедляло дела. Никого не щадя, всего менее – себя, он все шел к своей цели, видя в ней народное благо: так хирург, скрепя сердце, подвергает мучительной операции своего пациента, чтобы спасти его жизнь»[38], – но факт остается фактом: в годы правления Петра страна пережила тяжелое потрясение.

После его ухода из жизни катастрофичная ситуация лишь усугубилась. Петр, обуреваемой подозрениями и ненавистью к собственной семье, не выполнил очень важную функцию монарха: не назначил себе преемника.

Рассказывает историк Евгений Анисимов: «Умирая в страшных физических муках в ночь на 28 января 1725 года (то есть в день рождения Анны), он все еще надеялся выкарабкаться, страстно, со слезами молился. Довольно распространенная – благодаря Вольтеру – легенда гласит, что умирающий Петр захотел написать завещание, но его рука выводила лишь неразборчивые буквы, из которых удалось понять только следующие слова по-русски: «Отдайте все…» Он велел позвать принцессу Анну Петровну, которой хотел диктовать, но как только она показалась у его ложа, он лишился дара речи и впал в агонию»[39].

На протяжении многих лет самым очевидным наследником престола был Алексей, сын Евдокии. Но Петр безжалостно устранил юношу. После изучения всех деталей этой семейной истории как-то уже не хочется обсуждать экономические и технологические нововведения царя. Его бесчеловечное отношение к собственному сыну не может быть оправдано даже самыми прогрессивными реформами.

Царевич Алексей и Ефросинья – в любви и смертельной опасности

Сын Петра I полтора года прятался от разъяренного отца в средневековых замках вместе со своей возлюбленной Ефросиньей. Это опасное и романтичное приключение стало самым ярким эпизодом в бесцветной жизни робкого Алексея. За ним гнались лучшие ищейки русского царя – а Алексей отчаянно ловил последние счастливые минуты в Неаполитанском заливе.

Ссора с отцом

Царевич был совсем не похож на своего сурового батюшку. Петр – человек грубый и решительный, знаток военного дела. Алексей – убежденный пацифист, любил заниматься хозяйством, интересовался западной культурой и уважал старинные русские обычаи. Любил музыку – светскую оперу и церковные песнопения.

Историк Сергей Петухов отмечает: «Алексей характером напоминал деда Алексея Михайловича Тишайшего, как и он, любил историю, богословие, языки, был натурой созерцательной. Но при том далеко не пассивной. Австрийский посол Вильчек наблюдал Алексея в Кракове и отметил, что тот был очень любознателен, посещал церкви и монастыри, присутствовал на диспутах в университетах, покупал много книг и ежедневно проводил по 6–7 часов не только за чтением, но и за выписками из книг, причем никому своих выписок не показывал. Между прочим, диспуты в университете велись на латыни – царевич, будучи в Москве, вероятно, овладел ею»[40].

Петр изначально относился к сыну пренебрежительно – ведь матерью Алексея была несчастная Евдокия Лопухина, первая жена Петра, заключенная в монастырь. Однако когда Алексей подрос, царь решил приобщить его к государственным делам – а все дела тогда крутились вокруг Северной войны. У Алексея хватило духу отказаться от участия в завоеваниях. Это буквально взбесило Петра, твердо решившего стать императором во что бы то ни стало[41].

Царь написал сыну письмо с ультиматумом, в котором требовал от Алексея либо присоединиться к нему в военном походе, либо публично отречься от престола и немедленно отправляться в монастырь.

«Слабостию ли здоровья отговариваешься, что воинских трудов понести не можешь? Но и сие не резон: ибо не трудов, но охоты желаю, которую никакая болезнь отлучить не может… Еще ж и сие воспомяну, какова злого нрава и упрямого ты исполнен! Ибо, сколь много за сие тебя бранивал, и не точию бранил, но и бивал, к тому ж сколько лет, почитай, не говорю с тобою; но ничто сие успело, ничто пользует, но все даром, все на сторону, и ничего делать не хочешь, только б дома жить и им веселиться, хотя от другой половины и все противно идет. Ежели же ни, то известен будь, что я весьма тебя наследства лишу, яко уд гангренный, и не мни себе, что один ты у меня сын и что я сие только в устрастку пишу: воистину (богу извольшу) исполню, ибо за мое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя, непотребного, пожалеть? Лучше будь чужой добрый, неже свой непотребный»[42].

Приближенные советовали Алексею постричься в монахи, чтобы пересидеть бурю, «ведь клобук не прибит к голове гвоздем, можно его и снять» потом, когда гнев царя уляжется. Однако Алексей, выбирая из двух предложенных отцом вариантов – военный поход или постриг, – остановился на третьем. Царевич задумал бежать из России.

Итак, Алексей сообщил всем, что уезжает на войну в Копенгаген, где его уже ждал довольный Петр. Царевичу выдали паспорт и подорожную. Сенат выделил ему на дорогу 2000 рублей, князь Меншиков от себя дал еще тысячу, в Риге Алексей занял у обер-комиссара 7000 червонных. Пышная делегация уже почти миновала Польшу… Как вдруг царский сын пропал – вместе со своей возлюбленной, простой крестьянкой Ефросиньей.

Гостеприимная Италия

Сбежав от свиты, Алексей направился в Европу. Сначала он думал просить убежища в Ватикане, хотел спрятаться от родного папы у Папы Римского. Но потом понадеялся на покровительство своего дальнего родственника, австрийского императора Карла VI. Внешность у царевича была самая непримечательная, не то что у его двухметрового отца, так что на протяжении всего путешествия Алексей успешно сохранял инкогнито. Для надежности он замаскировал и Ефросинью – девушка переоделась в пажеский костюм из цветного бархата.

От Гданьска до Вены – девятьсот километров, и каким-то чудом влюбленным удалось благополучно добраться до места назначения к ноябрю 1716 года. Здесь Алексею пришлось раскрыть свое имя, чтобы добиться встречи с императором Карлом. Тот, узнав все обстоятельства дела, изрядно занервничал, попытался уговорить царевича примириться с отцом, однако в конце концов согласился предоставить родственнику приют.

Рассказывает историк Николай Иванович Костомаров: «Царевич был отправлен в Тирол, под видом государственного преступника. Его поместили в крепости Эренберге, лежащей посреди гор, на высокой скале. Коменданту приказали содержать его прилично, на сумму от 250 до 300 гульденов в месяц, и чтобы сохранить тайно его пребывание, запретили солдатам и их женам выходить за ворота крепости, а караульным – вести с кем бы то ни было разговоры о том, кто привезен в крепость; на всякие вопросы приказано им отзываться незнанием»[43].

Тем временем, Петр понял, что в Копенгагене ему Алексея не дождаться и бросил на поиски вероломного сына лучших ищеек. Знакомьтесь, капитан Румянцев – русский д’Артаньян: «Бродит по Австрии, не жалеет денег, пьет с кем нужно, шутит на нескольких языках с кем полезно, побеждает обаянием и золотом слабые сердца среднеевропеек и узнает, что надо»[44], – так описывает бравого капитана историк Натан Эйдельман. Румянцеву удалось напасть на след царевича. Стало понятно, что Алексея скрывает сам австрийский император.

Тут в дело вступил Петр Андреевич Толстой, тогда еще не граф, но уже министр. Толстому удалось изрядно напугать венский двор, и император позволил русским ищейкам увидеться с Алексеем. Правда, Карл поставил условие: «Свидание должно быть так устроено, чтобы никто из московитян (отчаянные люди, на все способные) не напал на царевича и не возложил на него руки, хотя того и не ожидаю»[45].

Переговоры петровских посланников с Алексеем закончились неудачей. Царевич отказался возвращаться по-хорошему. Толстой с Румянцевым взяли паузу, чтобы посоветоваться с государем, а Алексей попросил императора Карла отправить его в более безопасное место.

Последняя любовь царевича

Алексея с Ефросиньей переправили в Неаполь – здесь располагалась еще более неприступная крепость Сант-Эльмо. Несколько месяцев царевич провел в романтическом тумане. Окна его спальни выходили на море, и Алексей целыми днями любовался бирюзовыми волнами, кормил птиц, читал им исторические и философские книги, пел псалмы и акафисты, разглядывал спящий Везувий. Но самое главное – царевич буквально купался в своей отчаянной любви к простой крепостной девушке с огненно-рыжими волосами.

Эмоции, обуревавшие царевича, хорошо описывает Дмитрий Сергеевич Мережковский: «Это была девка Афроська и богиня Афродита – вместе… Как это случилось, он и сам не знал, но почти сразу полюбил ее грубою, нежною, сильною, как смерть, любовью. Она была и здесь, на Неаполитанском заливе, все та же Афроська, как в домике на Малой Охте; и здесь точно так же, как, бывало, сидя по праздникам на завалинке с дворнею, – грызла, за неимением подсолнухов, кедровые орешки, выплевывая скорлупу в лунно-золотые волны: только, наряженная по французской моде, в мушках, фижмах и роброне, казалась еще более непристойно-соблазнительной, невинно-бесстыдною… Хотя и здесь он жил под «невольницким лицом», но не скучал и не чувствовал себя в тюрьме; чем выше были стены и глубже рвы крепости, тем надежнее они защищали его от отца».

В сентябре 1717 года царские ищейки вновь выследили Алексея. Однако на этот раз Толстой решил действовать тоньше. Он понял, что на упрямого царевича давить бесполезно, и переключился на его возлюбленную. Толстой докладывал Петру: «Нельзя выразить, как царевич любил Евфросинью и какое имел об ней попечение»[46]. Министр сломал Ефросинью.

Историк Костомаров сообщает: «Попугать его разлукой с ней счел дозволительным, потому что царевичу, от лица императора, было уже заявлено, что если отец сердится на него за то, что он возит с собой какую-то женщину, то царевич должен знать, что императору неприличным кажется заступаться за поступки, достойные порицания. Вице-король велел сказать царевичу, что прикажет отлучить от него женщину, которая ездит с ним в мужской одежде. Испуганный царевич посоветовался с Евфросиньей, а Евфросинья сказала ему, что лучше всего покориться отцовской воле и просить у отца прощения. Это обстоятельство решило все».

Царевич объявил Толстому, что вернется на родину, если ему позволят жениться на Евфросинье и жить с ней в деревне. Толстой дал от имени царя согласие. И Алексей, покорившись возлюбленной, написал отцу: «Всемилостивейший государь батюшка!.. Надеяся на милостивое обещание ваше, полагаю себя в волю вашу, и с присланными от тебя, государь, поеду из Неаполя на сих днях к тебе, государю, в Санктпитербурх. Всенижайший и непотребный раб и недостойный называться сыном Алексей»[47].

Историк Эйдельман с горечью отмечает: «На последней австрийской станции их все же догнал посланец Карла VI, чтобы в последний раз уяснить, добровольно ли возвращается царевич. Толстой был недоволен этим допросом, отвечал холодно. Алексей подтвердил, что возвращается добровольно…»

Чем все закончилось

Петр не сдержал слова, данного Алексею. Сразу по возвращении царевичу было предъявлено обвинение в измене Родине. Приговор был основан на изобличающих показаниях Ефросиньи. Царь заключил сына под стражу, истязал его и в конце концов довел до гибели.

Ефросинье же было выдано из казны три тысячи рублей «на приданое» – это самая большая денежная награда в истории сыска. Как утверждают некоторые историки, девушка была с самого начала приставлена к Алексею как агент князя Меншикова[48].

Почти сразу после гибели царевича Алексея Ефросинья вышла замуж за молодого офицера Санкт-Петербургского гарнизона и прожила с ним долгую счастливую жизнь.

Тем временем, в Зимнем дворце разворачивались драматические события. После кончины Петра экстренно решался вопрос: кто же займет российский престол? В конечном итоге трон достался вдове Петра – менее всего способной управлять государством.

Екатерина I

«Танцуют все!», или как ветреная простушка случайно оказалась на русском престоле

Пушкин деликатно называл ее «чудотворца-исполина чернобровая жена». Собственно, это все, что вы должны знать о русской императрице Екатерине I. Она была второй женой Петра Великого и могла похвастаться необычайно пышными черными бровями. Этим ее достоинства и ограничивались. Биография Екатерины полна скабрезных фактов, происхождение оставляет желать лучшего, а ее восшествие на престол – не более чем историческая нелепость. Тем не менее, чернобровая государыня два с лишним года управляла огромной империей… продолжая при этом вести весьма сумбурный образ жизни.

Жена шведского солдата-наемника, наложница русских аристократов

До принятия православия Екатерина звалась Мартой Скавронской. Она и сама не знала, где родилась. Петр потом двадцать лет занимался поисками ее семьи, но выяснил только, что отец и мать Марты были польскими крепостными крестьянами-беженцами, которые прятались от своего хозяина в Прибалтике, а потом там же, в литовском Мариенбурге, умерли от чумы. Сироту взял на воспитание местный пастор по имени Глюк. Когда Марта выросла, на нее стал засматриваться сын пастора, да и она к Глюку-младшему была неравнодушна. Глюку-старшему все это не нравилось, и он начал искать, куда бы пристроить девицу от греха подальше.

Как только Марте исполнилось шестнадцать, пастор выдал ее замуж за солдата-брабанта, шведского наемника, служившего в Мариенбургском гарнизоне. Но из этой затеи ничего не вышло. Через два дня после свадьбы новобрачный отправился на войну, причем, что иронично, в Польшу, на родину Марты. Больше они никогда не виделись. Марта по-прежнему жила у пастора, а ее отношения с Глюком-младшим вышли на новый уровень.

Потом Мариенбург завоевали русские войска под командованием графа Шереметева. Пятидесятилетний фельдмаршал забрал чернобровую барышню себе, пастор Глюк не особо возражал, а что думала по этому поводу сама Марта, история умалчивает. Но от Шереметева она не сбежала и через полгода послушно поступила в услужение к молодому князю Меншикову, который нашел ее «полностью отвечающей его вкусу». Впрочем, с князем Марта также была недолго. На горизонте появился самодержец всероссийский.

Долгий путь к короне

Вот как описывает встречу Петра и Марты их современник Франц Вильбуа: «Царь, проезжая на почтовых из Петербурга в Ливонию, остановился у своего фаворита Меншикова, где и заметил Екатерину в числе слуг, которые прислуживали за столом. Он спросил, откуда она и как тот ее приобрел. И, поговорив тихо на ухо с этим фаворитом, который ответил ему лишь кивком головы, он долго смотрел на Екатерину и, поддразнивая ее, сказал, что она умная, а закончил свою шутливую речь тем, что велел ей, когда она пойдет спать, отнести свечу в его комнату. Это был приказ, сказанный в шутливом тоне, но не терпящий никаких возражений»[49].

Вскоре после этого Петр забрал Марту у Меншикова, покрестил в православную веру, назвал Екатериной Алексеевной Михайловой и поселил у своей сестры под Москвой. В последующие годы Екатерина родила ему одиннадцать детей, но выжили только две девочки – одна из них, Елизавета, потом стала императрицей.

Постепенно Екатерина стала для Петра не просто наложницей, а другом. Царь был человеком прямым, и ему нравилась простота крестьянки Марты. Вот как описывает их семейную жизнь историк Ключевский: «Монарха, которого в Европе считали одним из самых могущественных и богатых в свете, часто видали в стоптанных башмаках и чулках, заштопанных собственной женой или дочерьми. Дома, встав с постели, он принимал в простом стареньком халате из китайской нанки, выезжал или выходил в незатейливом кафтане из толстого сукна, который не любил менять часто»[50].

Когда Петр уходил в тяжелый военный поход, как простой солдат, они с Екатериной обменивались милыми письмами. Он ей писал: «Катеринушка, друг мой, здравъствуй! Я слышу, что ты скучаешь, а и мне не безкушно ж; аднако можешь разсудить, что дела на скуку менять не надобно». Она ему: «Пожалуй, дарагой мой батюшка, приезжай поскорея. Ох, мой батюшка, скучила без милости твоей. Въпред ты меня не обманешь: хотя гнев приму, а от милости твоей не отстану»[51]. Иногда Екатерина, будучи даже и на седьмом месяце беременности, приезжала к Петру по бездорожью и делила с ним все тяготы похода.

Петр настолько привязался к фаворитке, что через восемь лет после начала их тайного романа решился на свадьбу. Церемония была скромной, гостей не звали – Петр стыдился предъявить свою избранницу великосветским снобам. Петербургские модницы, видевшие Екатерину, отзывались о ней презрительно: «Мала ростом, толста и черна! Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что она низкого происхождения. Ее можно принять за немецкую странствующую артистку. На ней столько орденов и амулетов, что когда она идет, все звенит, как будто прошел запряженный мул»[52].

Однако после свадьбы придворным пришлось изменить свое отношение к польской беженке. Тот же Меншиков, которому она совсем недавно прислуживала за столом, теперь был вынужден обращаться к ней в письмах: «Всемилостивейшая Государыня Царица». Кстати, всю переписку за Екатерину вел ее секретарь, потому что новоявленная царица была неграмотной, могла только диктовать, но не писать собственноручно. Впрочем, и сам Меншиков тоже не владел пером, за него это делали канцеляристы.

Вечный праздник, а не правление

Несмотря на всю любовь к Екатерине, Петр прекрасно понимал, что неграмотная польская крестьянка, пусть даже и с шикарными бровями, неспособна управлять Российской империей. Но поскольку царь не успел назначить вообще никакого преемника, решение о том, кто займет трон, принимали «птенцы гнезда Петрова», и каждый из них преследовал собственные интересы.

Сподвижники остановили свой выбор на Екатерине – она должна быть стать технической императрицей. Бывшая служанка Марта Скавронская была удобной фигурой для могущественного Тайного совета, который планировал управлять страной под прикрытием фиктивной государыни. В Совете состоял в том числе и князь Меншиков. Однако сразу после восшествия на престол Екатерина заявила, что она хочет быть настоящей самодержицей, а не какой-то там прислужницей Тайного совета. Разорвала все подписанные ей ранее бумаги и начала царствовать на полную катушку.

В ее представлении «царствовать» – это значило проводить бесконечные балы, закатывать пирушки с гвардейцами, засиживаться с бравыми гусарами до пяти утра и совсем не заниматься государственными делами. За два года императрица потратила на свои прихоти 6,5 миллионов рублей – и капитально подорвала здоровье. Она скончалась в 43 года, оставив своих дочерей в состоянии полной неопределенности. Елизавете Петровне пришлось потом пятнадцать лет бороться за право взойти на русский престол вслед за отцом и матерью.

Тем временем, трон достался внуку Петра по линии его первой жены Евдокии. Этому назначению немало способствовал близкий друг Петра – князь Меншиков, возжелавший взять власть в свои руки. Однако светлейший не ожидал, что мальчик, которого назвали в честь великого деда, окажется настолько неуправляемым.

Петр II

Трудный подросток на российском троне

Петя стал императором в 11 лет. Бунтарский возраст! А если тобой командуют не родители, а посторонний дядя в напудренном парике? Подросток сразу возненавидел своего регента – князя Меншикова. Но справиться со старым светским львом было не так-то просто. Юный царь приложил немало усилий, чтобы избавиться от сурового наставника. Противостояние закончилось полной победой подросшего Пети… Но торжествовал он недолго – всего на два месяца пережил поверженного Меншикова.

Неудачный внук Петра Великого

Петя родился в 1715 году и сразу оказался в недружелюбной атмосфере. Его отец, царевич Алексей, которому насильно навязали немецкую «жену-чертовку», не испытывал к своим детям теплых чувств. Петина мать, София Вольфенбюттельская, умерла при родах.

Как пишет профессор, доктор медицинских наук Валерий Пайков, «после смерти жены царевич Алексей приставил к Петру двух «мамок» из Немецкой слободы "неважной кондиции". Одна из них была вдовой его портного, другая – вдовой трактирщика. Это были малограмотные женщины, которые, пользуясь полной бесконтрольностью со стороны отца, чтобы дитя спало крепче и не мешало им заниматься своими делами, поили его вином. Так еще в грудном возрасте были заложены основы для увлечения юным императором хмельными настойками, медовухой и т. п., что не могло не отразиться на его здоровье. А ведь и наследственность его по алкоголизму по линии деда, Петра Великого, и отца была неблагоприятной. Будущая практика частых застолий подтвердила это»[53].

Да, у Пети был еще дедушка, грозный русский царь, но его следовало бояться больше всего – Петр Великий приговорил к смертной казни собственного сына Алексея и терпеть не мог его отпрысков. Император был готов на все, чтобы не пустить нежеланного внука на престол, и делал вид, что мальчика просто не существует. Получился грустный парадокс: прямой наследник гениального реформатора-просветителя не получил ни малейшего образования – ни прогрессивного европейского, ни даже традиционного русского. Возле него менялись случайные люди, чьи фамилии не стоит и запоминать. К одиннадцати годам Петя почти не говорил по-русски, немного знал немецкий, латынь и блестяще ругался по-татарски. Приятель Иван Долгоруков учил его волочиться за барышнями и совершать «набеги» на крепостных девушек. Мальчик ложился спать к семи утра.

Пожалуй, во всем мире был только один человек, которого Петя нежно любил и бесконечно уважал. Этим человеком была его старшая сестра Наташа. Разница между ними была небольшой, всего год. Они всегда держались вместе, потому что больше никому не были нужны.

А потом вдруг все изменилось, и Петя стал нужен всем. Он внезапно получил трон – благодаря стараниям князя Александра Даниловича Меншикова, который до дрожи в коленках мечтал управлять государством. Итак, «светлейший» предъявил народу несмышленого мальчишку в короне, а сам встал у руля империи.

В плену у старого льва

Сначала все шло неплохо. Пете даже казалось, что наконец-то жизнь наладилась и у него появилась настоящая семья в лице князя Меншикова, друга его дедушки. Правда, одиннадцатилетний царь пока не очень понимал, зачем его обручили с холодной княжной Марией, дочерью Меншикова, но раз «светлейший» сказал, значит, так и надо.

Как рассказывает историк Николай Костомаров, «чтоб держать в руках несовершеннолетнего государя, Меншиков перевел его из дворца в свой дом на Васильевском острову. Меншиков уступил для государя половину своих просторных палат и сверх того еще домик в своем саду, примыкавшем к палатам. Государь очутился как будто в плену у Меншикова, так что ни с кем он не мог ни видеться, ни беседовать. Остерман, с титулом обер-гофмейстера при особе императора, занимался обучением его»[54].

Барон Андрей Иванович Остерман стал вторым настоящим другом для Пети. Он разработал большую, хорошую и интересную программу обучения императора, состоявшую из 11 параграфов. Там были и науки об управлении государством, и математика, и космография, и Закон Божий. Но, как подытоживает профессор Пайков, было уже поздно: «Меншиков и его учительская команда опоздали ровно на одиннадцать лет. Петр уже вкусил вольности, сладостного чувства повелевать, яда легкой жизни, который быстро растлевает слабые натуры».

Несмотря на то, что Остерман преподносил все занятия в игровой форме, Петя соглашался уделять учебе не более одного часа в неделю, однако охотно обсуждал с бароном бытовые дела. Историк Костомаров приводит ход мыслей юного царя: «Барон Андрей Иванович очень добрый человек, он же самый умный и ученый человек – это постоянно говорит сестрица Наталья Алексеевна, а сестрица Наталья Алексеевна необыкновенная умница, которую надобно во всем слушаться, – это последнее говорит Андрей Иванович, самый умный и ученый человек. С бароном Андреем Ивановичем весело: он такой добрый; весело с сестрицей: сироты изначала привыкли жить душа в душу; весело с князьями Долгорукими: добрые люди только и хлопочут о том, как бы угодить, как бы повеселить».

А вот с Меншиковым отношения быстро разладились. Историк Сергей Соловьев описывает ситуацию весьма образно: «В первые дни мальчик подчинился человеку, который казался очень силен, который содействовал его возведению на престол; но очень скоро без всякого постороннего внушения при первом неприятном чувстве от неисполнения какого-нибудь желания должна была явиться мысль: по какому праву этот человек мною распоряжается, меня воспитывает, держит в плену? Эта мысль должна была явиться особенно тогда, когда надобно было расплачиваться за услуги, которые не могли очень ясно сознаваться, когда нужно было обручиться с дочерью Меншикова, которая вовсе не нравилась. Мальчик был не охотник учиться, любил погулять, страстно любил охоту; но обо всем надобно спрашиваться светлейшего князя и часто ждать сурового отказа, и по какому праву он отказывает? Легко внушать мальчику, что надобно слушаться отца, сестры, наставника, кого-нибудь уполномоченного законом; но светлейшего князя кто уполномочивал распоряжаться?»[55]

Последней каплей стал инцидент с деньгами. Цех каменщиков как-то раз преподнес Пете 10 тысяч червонцев. Мальчик решил подарить всю сумму любимой сестре. Когда придворный нес деньги по коридору дворца, его остановил Меншиков и отобрал червонцы, сказав: «Государь еще молод, не знает, как обращаться с деньгами». Узнав об этом, Петя топнул ногою и сказал: «Я император, мне надоело повиноваться». Это стало началом конца карьеры светлейшего князя.

Падение колосса

Петя начал с полного игнорирования Меншикова – поворачивался к нему спиной, не обращал внимания на его дочь. «Светлейший» забеспокоился. Стал заискивать, впервые в жизни. А Петя, довольный, говорил Долгоруким: «Я покажу, кто император: я или Меншиков», – и еще: «Смотрите, как я его поставлю в струнку!».

Поддерживаемый корыстными Долгорукими, возмужавший Петя постепенно отстранил Меншикова от всех государственных дел. 8 сентября 1727 года князю объявили, что он состоит под арестом. Меншиков упал в обморок. Юный царь отомстил князю за все – в том числе, кажется, и за свое несчастное детство, к которому Александр Данилович не имел прямого отношения.

Историк Костомаров пишет: «Во исполнение указа Верховного тайного совета Меншикова с семейством отправили в Сибирь с особенными приемами жестокости и дикого зверства. Мало казалось того, что у него тогда отняли все недвижимое и движимое имущество… Князь Александр Данилович уехал только с тем, что на нем было надето, не имея даже лишнего белья для перемены, а у его дочерей отняли сундуки, в которых было уложено теплое платье и материалы для женских работ… На содержание сосланного князя с семьею и с десятью человеками прислуги определено было по десяти рублей в сутки».

Пока Меншиков в ссылке голодал и своими руками строил своей семье деревянный дом, его воспитанник развлекался в Москве. Да, Петя решил перенести царский двор обратно в Первопрестольную, чтобы стереть из истории достижения ненавистного великого деда. Брошенный Петербург превратился в пустыню. Вся жизнь теперь вновь кипела в Москве.

В 1728 году от чахотки скончалась сестра Наташа. Это стало большим ударом для царя. Однако последующие два года пролетели незаметно – Петя напрочь забросил учебу, полностью погрузился в пирушки и охоту в компании все тех же Долгоруких. Барон Остерман не терял надежды увлечь государя хотя бы военной наукой, но тщетно. Царь по несколько месяцев отсутствовал в Кремле, загоняя бесчисленных медведей и зайцев. Он и сам не заметил, как опять обручился – на этот раз с княжной Екатериной Долгорукой. Впрочем, он и к этой невесте был вполне равнодушен, просто хотел угодить приятелям.

И все закончилось, не успев начаться

В первых числах января 1730 года Петр получил известие из Сибири – два месяца назад скончался Меншиков. Царь проявил несвойственное ему милосердие – тут же распорядился освободить детей бывшего князя и дать им на прокормление по сто дворов из прежних владений.

А 6 января Петр заболел сам. Черная оспа. Некоторое время молодой четырнадцатилетний организм боролся за жизнь – но он был слишком ослаблен застольями и нездоровыми излишествами. Петр в беспамятстве постоянно звал барона Остермана, тот неотлучно находился рядом, но царь его не узнавал. Наконец в ночь на 19 января Петр крикнул: «Запрягайте сани, хочу ехать к сестре!». И его не стало.

Историк Костомаров весьма категорично отзывается о перспективах правления Петра II: «Царственный отрок был глубоко испорчен честолюбцами, которые пользовались его сиротством для своих эгоистических целей и его именем устраивали козни друг против друга… Во всяком случае, можно было ожидать царствования придворных козней и мелкого тиранства. Государственные дела пришли бы в крайнее запущение, как это уже и началось: пример верховного самодержавного главы заразительно действует на всю правительственную среду. Перенесение столицы обратно в Москву потянуло бы всю Русь к прежней недеятельности, к застою и к спячке, как уже того и опасались сторонники преобразования».

И в заключение – хорошая цитата от московского историка Дмитрия Ястржембского: «Величие этого маленького царствования не ограничивается почти удачной попыткой направить историю вспять и вернуть Первопрестольной роль столицы. Впечатляют совершенно шекспировские страсти и их колоссальный накал вокруг подростка на троне. Мы видим отчаянное стремление первых при дворе вельмож выдать за него прекрасных дочерей, великое крушение их надежд, великие опалы знаменитых фаворитов и временщиков. Среди паутины придворных интриг, борьбы за власть и суеты сует происходят подлинные трагедии. В их центре – трагедия юного императора. Драматического величия у неё не отнять»[56].

Трон перешел Анне Иоанновне – племяннице Петра I, четвертой из пяти дочерей его брата Ивана V.

Анна Иоанновна

Как «простое женское счастье» обернулось катастрофой для страны

Анна Иоанновна правила Россией 10 лет. Не слишком красивая, но вполне приятная женщина среднего ума, обычная русская барыня с понятными и простыми желаниями. Так почему же говорят, что «ее царствование – одна из мрачных страниц нашей истории, и наиболее темное пятно на ней – сама императрица»? Все дело в том, что Анна всю жизнь искала крепкое мужское плечо, на которое можно было бы опереться и забыть обо всем на свете… В том числе и об интересах своих подданных.

Сказочное детство

Анна Ивановна появилась на свет в 1693 году и все детство провела в подмосковном Измайлове. Это патриархальное село будто застряло в допетровской, старой России, которой не было никакого дела до дерзких реформ Петра I, кипевших где-то там, за оградой царской усадьбы из красного кирпича. Время здесь словно остановилось. Анну окружали многочисленные мамки, няньки и приживалки, двести стольников обслуживали царские трапезы, в измайловских прудах сновали стерляди, а в оранжереях всегда можно было угоститься свежим апельсином или сорвать только что распустившийся тюльпан.

Немецкий путешественник Иоганн Корб так описывал свои впечатления от Измайлово: «Царица и незамужние царевны, желая немного оживить свою спокойную жизнь, которую ведут они в этом волшебном убежище, часто выходят на прогулку в рощу и любят гулять по тропинкам, где терновник распустил свои коварные ветви. Случилось, что августейшие особы гуляли, когда вдруг до их слуха долетели приятные звуки труб и флейт; они остановились, хотя возвращались уже во дворец. Музыканты, видя, что их слушают, стали играть еще приятнее»[57].

В перерывах между трапезами и милыми прогулками царевны учились арифметике, географии, иностранным языкам и, разумеется, танцам. А потом сказка оборвалась в один миг. Строгий дядя Петр вызвал царевну Анну в новую столицу.

Семнадцатилетняя вдова

Петербург встретил Анну октябрьским дождем и плохими новостями. Дядя Петр задумал выдать царевну за Фридриха-Вильгельма, герцога Курляндского.

Давайте для начала разберемся с географией. Курляндия располагалась на территории современной Латвии, столицей был город Митава, официальным языком был немецкий. В XVII веке небольшое прибалтийское герцогство переходило из рук в руки, его завоевывали то одни соседи, то другие. В конце концов Петр I отнял Курляндию у шведов и решил закрепить в Митаве русское влияние, навязав восемнадцатилетнему герцогу Курляндскому свою племянницу Анну.

Царевна очень не хотела покидать уютное Измайлово и уж тем более любимую Россию. Она так плакала, что в народе даже сложили про нее песню: «Не давай меня, дядюшка, царь-государь Петр Алексеевич, в чужую землю нехристианскую, бусурманскую, // Выдавай меня, царь-государь, за своего генерала, князь-боярина»[58].

Разумеется, Петра меньше всего интересовали стенания юной девицы, и в 1710 году Анна вышла замуж за Фридриха. Через два месяца после свадьбы молодожены отправились в Курляндию. Накануне юный герцог соревновался в «искусстве пития» с самим царем Петром – и хрупкий организм не справился с сильнейшей интоксикацией. Восемнадцатилетний Фридрих скончался по дороге домой от алкогольного отравления. Семнадцатилетняя вдова Анна вернулась обратно к дяде вся в слезах.

Кавалеры-авантюристы

Дядя Петр, слегка обескураженный нелепой и трагичной историей с Фридрихом, на некоторое время затих. Однако уже через год все-таки отправил Анну в Прибалтику – ведь она, будучи вдовой Фридриха, имела полное право на Курляндию. Вместе с Анной в Прибалтику поехал сибирский воевода Петр Бестужев-Рюмин, чтобы помогать герцогине во всем – ожидалось активное сопротивление местного дворянства.

И воевода действительно помог. Во всем. Бестужев-Рюмин стал фаворитом герцогини и неофициальным главой правительства Курляндии. Он был старше Анны на 29 лет, отличался тяжелым нравом и крайней распущенностью – фрейлины буквально не знали, куда от него деваться. Даже сама Анна признавалась в письмах, что ее кавалер «расхитил управляемое им имение и ввел ее в долги неуплатные». Однако при этом герцогиня его обожала. Она прощала ему все, потому что чувствовала себя с ним «как за стеной». Ей было совершенно неважно, что он там творит с ее герцогством – главное, что Бестужев-Рюмин был уверен в себе, решителен и всегда знал, что делать. Разве не такая опора нужна слабой женщине?

Оказалось, что не такая. Безобразное поведение Бестужева-Рюмина в Курляндии быстро надоело новой российской императрице Екатерине I, и она отправила воеводу в ссылку. А тем временем герцогиня Анна лихорадочно искала новое крепкое плечо. Сперва чуть не выскочила замуж за обаятельного авантюриста графа Морица, который очень хотел стать герцогом; но тут снова вмешалась императрица Екатерина и запретила сомнительный брак. А потом Анна влюбилась в простого курляндского клерка. Мелкий дворянин Эрнст Иоганн Бирон служил в канцелярии герцогини – но Анна разглядела в нем большие задатки. И безоглядно доверила ему свое сердце, свою жизнь и все государственные дела.

«Бироновщина» – страшные годы для империи

Личная жизнь Анны складывалась великолепно. Эрнст был молод, красив, обходителен, говорил мягким вкрадчивым голосом, имел хорошее воспитание и, кажется, по-настоящему любил герцогиню – несмотря на то, что имел законную жену. Но многие историки утверждают, что именно герцогиня Анна стала матерью его младшего сына Карла. По крайней мере, Карл до десяти лет спал в кроватке, которую ставили ему в опочивальне Анны. Бирон повсюду сопровождал возлюбленную, был безгранично ей предан и сразу бросал карты и лошадей, как только она вызывала его к себе.

Тем временем, государственный статус Анны радикально изменился. Из заштатной правительницы маленького герцогства она внезапно стала императрицей всероссийской. Но фактически для нее изменилась лишь обстановка, а не образ жизни. Она все так же беспрекословно подчинялась сильному мужчине и сплетничала с подружками о всякой ерунде, она оставалась все той же измайловской барыней, только теперь – с неограниченными доходами. Ее наряды и увеселения перешли на новый уровень. Например, государыня распорядилась построить ледовый городок со слонами у входа, из хоботов которых фонтаном струилась горящая нефть. Двор при Анне обходился в шесть раз дороже, чем при Петре I.

Дела империи ее волновали так же мало, как и дела Курляндии. Историк Ключевский весьма жестко описывает стиль правления императрицы Анны: «Не доверяя русским, Анна поставила на страже своей безопасности кучу иноземцев, навезенных из Митавы и из разных немецких углов. Немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались на все доходные места в управлении… Вся эта стая кормилась досыта и веселилась до упаду на доимочные деньги, выколачиваемые из народа»[59].

Бирон возглавил Тайную канцелярию, которая под знаменем обеспечения безопасности императрицы репрессировала 20 тысяч человек. Ключевский пишет: «Тайная розыскная канцелярия работала без устали, доносами и пытками поддерживая должное уважение к предержащей власти и охраняя ее безопасность; шпионство стало наиболее поощряемым государственным служением. Все, казавшиеся опасными или неудобными, подвергались изъятию из общества, не исключая и архиеерев; одного священника даже посадили на кол. Ссылали массами, и ссылка получила утонченно жестокую разработку».

Также Бирон отвечал за сбор налоговых неплатежей, и он устроил всероссийскую облаву: «Неисправных областных правителей ковали в цепи, помещиков и старост в тюрьмах морили голодом до смерти, крестьян били на правеже и продавали у них все, что попадалось под руку. Повторялись татарские нашествия, только из отечественной столицы. Стон и вопль пошел по стране»[60].

Императрица мирно скончалась в возрасте 48 лет, оставив после себя страшную разруху и подписав возмутительный, но казавшийся ей таким естественным Указ о престолонаследии. Согласно воле государыни, трон переходил ее внучатому племяннику, двухмесячному Ивану Антоновичу, а регентом при младенце назначались не его родители, а Эрнст Иоганн Бирон – любимый, обходительный, подаривший ей столько женского счастья… и запугавший всю империю.

Впрочем, без покровительства Анны ее фаворит недолго продержался у власти. Бирона быстро свергли, судили, приговорили к четвертованию за преступления против народа – но, видимо, Эрнст родился под счастливой звездой. Казнь сначала заменили ссылкой, а потом Бирона и вовсе простили. Более того, к концу жизни он получил от Екатерины II в подарок герцогство Курляндское, где когда-то начиналась его история любви с русской царевной Анной.

Тем временем в столице, по меткому выражению историка Евгения Анисимова, продолжалась «ошеломляющая политическая карусель».

Иван VI

«Известный арестант» и «безымянный узник» – поразительная судьба младенца-императора

Последующие Романовы предпочитали не вспоминать об этом императоре. Его имя пропустили на семейном обелиске в Александровском саду, его портрет не попал на яйцо Фаберже к трехсотлетию дома Романовых. Как будто никакого Ивана Антоновича никогда и не было в российской истории. Но он был, и правил страной 404 дня, а потом всю жизнь расплачивался за свое краткое пребывание на троне, жестоко страдая в Шлиссельбургской крепости.

Легкомысленная мать Анна Леопольдовна

Конечно, малыш-император Иванушка мало что соображал – он даже сидеть на троне не умел, разве что лежать. Впрочем, придворные художники очень старались придать внушительности его младенческому облику. На официальных портретах в детском взгляде Иванушки сквозит вселенская мудрость. Одной рукой он показывает куда-то в светлое будущее, другой же гладит полосатого котика, довольно миленького.

Пока Иванушка играл с котиком, всем руководила его молодая мать Анна Леопольдовна, принцесса Брауншвейгская, внучка Ивана V Алексеевича по линии его старшей дочери Екатерины. Впрочем, государственные дела были ей совсем неинтересны. Романтичная Анна Леопольдовна, позабыв о приличиях и вполне симпатичном муже Антоне Ульрихе, затеяла бурный роман с графом Карлом Линаром, саксонским посланником… Похоже, Саксония отправляла в Россию исключительно неотразимых красавцев – помните другого саксонского посланника, тайного возлюбленного Анны Монс? Вот и Анна Леопольдовна отдала Линару не только свое сердце, но и всю полноту власти, так что фактически на протяжении многих месяцев Россией управлял именно он.

Месть тети Елизаветы Петровны

Любовная идиллия Анны Леопольдовны продолжалась недолго, чуть больше года. В декабре 1741-го всю брауншвейгскую компанию свергли с престола. Графа Линара отправили домой в Саксонию, а остальных арестовали и посадили под замок. Малыша Иванушку разлучили с матерью и заточили в особо охраняемую Шлиссельбургскую крепость.

Этот переворот был делом рук Елизаветы – дочери Петра Первого и легкомысленной Марты Скавронской, известной также как императрица Екатерина I. Новоявленная государыня Елизавета Петровна с энтузиазмом принялась вычищать из истории память о своем малолетнем предшественнике. Манифесты и указы, выпущенные в год царствования Ивана, сжигались на площадях. Изымались из оборота монеты с его профилем. Расплачиваться такими деньгами было запрещено, за это человека судили как государственного преступника. Елизавета наложила полный запрет на упоминание имени Ивана.

Как пишет историк Анисимов, «об обычном болтуне, произнесшем прилюдно вслух имя опального императора или его матери, много и говорить не приходится – таких сотнями хватали и волокли в застенок, чтобы задать три роковых вопроса: «С какими намерениями ты эти слова говорил? Кто тебя этим словам подучил? Кто твои сообщники?», а потом сечь плетью, кнутом, резать язык, клеймить и ссылать в Рогервик, Охотск, Нерчинск, Оренбург – да мало ли было в России «ударных строек», где требовались работные люди без жалованья!»[61]

Елизавета уничтожила все доступные экземпляры оды Ломоносова, посвященной восшествию на престол Ивана VI. Тем не менее, до нас дошли эти вирши:

«Нагреты нежным воды югом,

Ликуют светло друг пред другом —

Златой начался снова век…

Природы царской ветвь прекрасна,

Моя надежда, радость, свет.

Счастливых дней Аврора ясна,

Монарх-младенец, райский цвет!..»[62]

После свержения монарха-младенца именовали в документах «известный арестант», иногда – «безымянный узник», а его бумаги назывались «дело с известным титулом».

А что же малыш-император?

Итак, годовалый Иванушка оказался в сырых застенках Шлиссельбурга. Один, без родителей. В темной камере со сводчатым потолком. Ивану нельзя было общаться с людьми. Когда приходили убирать камеру, мальчик должен был прятаться за ширму.

Охране строго запрещалось разговаривать с ребенком, однако двое надсмотрщиков все-таки нарушили указ Елизаветы. Первый, пожилой солдат, научил Ивана грамоте, дал ему Библию для чтения. Второй, подпоручик Василий Мирович, по-настоящему подружился с юным узником, очень жалел его, таскал ему хлеб и молоко, потому что бывшего государя кормили настолько мало и плохо, что тот едва не умирал с голоду. По некоторым сведениям, «за непорядки и противности приставу дозволено сажать его на цепь, пока не усмирится, а то бить палкою и плетью»[63].

Пока Иван взрослел в суровом заточении, на российском престоле менялись императоры. Каждый из них заглядывал в Шлиссельбург, чтобы поглядеть на своего несчастного родственника и убедиться в его безвредности.

Историк и литератор Григорий Данилевский описывает встречу Ивана и императора Петра III, мужа Екатерины II. К тому моменту Ивану уже исполнилось двадцать лет.

«В дверях со свечой в исхудалой бледной руке стоял сухощавый, футов шести ростом, с длинным прямым носом и выдающейся большою нижнею челюстью молодой человек. У него были большие светло-голубые глаза, каштановая, чуть пробивавшаяся клином бородка и длинные, как у монаха, до плеч спадавшие белокурые пушистые волосы. На нем были – старая, заношенная, нараспашку, матросская куртка, грубая белая посконная рубаха, синие холщовые полосатые шаровары и на босу ногу башмаки. Поразительно белый и нежный цвет его лица показывал, что солнце никогда не роняет на него своих лучей. Вид его был, как у некоторых схимников-постников, важно величавый и вместе кроткий. Блуждающий, робкий и пытливый, как у дикаря, взгляд был напряженно устремлен вперед. Полуоткрытые, детски недоумевающие бледные губы что-то шептали. Завидя незнакомого офицера, он несколько мгновений помедлил, отступил обратно в соседнюю комнату и продолжал оттуда пристально, несмело смотреть».

Единственное, о чем Иван просил своих родственников, – отправить его в ссылку в Сибирь, лишь бы только на свежий воздух. Но ни у одного Романова так и не хватило духу, чтобы выпустить несчастного Ивана из тюрьмы.

Трагический финал

В 1762 году к власти пришла Екатерина II, не имевшая совсем никакого отношения к царю Алексею Михайловичу и прекрасно знавшая, что она занимает российский престол незаконно. Ее очень беспокоил тот факт, что совсем неподалеку живет и здравствует абсолютно легитимный царь Иван Романов. Поэтому, как утверждают многие исследователи, Екатерина тайно приказала избавиться от шлиссельбургского конкурента – как только наступит подходящий момент. Он наступил через два года.

В 1764 году добрый подпоручик Василий Мирович решил вернуть Ивана на престол и поднял в крепости восстание. Однако другие офицеры мгновенно закололи насмерть двадцатитрехлетнего Ивана. Они руководствовались секретным распоряжением Екатерины: «Буде кто отважился бы освобождать арестанта, живого в руки не велено его отдавать…»[64]

Василий Мирович впал в отчаяние. Цель восстания была утрачена. Но главное – друг был потерян навсегда. А самого Мировича спустя несколько дней казнили в Петербурге при большом стечении народа. Так закончилась драматичная история младенца-императора Ивана VI Антоновича.

Но вернемся к правлению его жестокой двоюродной бабушки Елизаветы Петровны.

Елизавета Петровна

Взбалмошная, капризная, вся в долгах

Дочь Петра Первого во многом продолжила дело отца. Расширила границы страны, провела две победоносных войны, отменила смертную казнь, восстановила Сенат, основала Московский университет и Академию художеств. Елизавета была на редкость прогрессивным лидером и, кажется, разгадала секрет успешного управления империей.

Так почему же о ней так плохо отзывались придворные? Почему государыню-матушку возненавидели крестьяне? Почему Екатерину Вторую назвали Великой, а Елизавету – нет?

Вся в мать!

Помимо гениального отца у Елизаветы имелась вполне себе обыкновенная мать – Марта Скавронская, простая необразованная служанка с сомнительным прошлым, которая внезапно, по прихоти судьбы, стала императрицей Екатериной Первой.

Сами понимаете, какое воспитание дала Марта своей дочери Елизавете. Научила ее танцевать и французскому языку, чтобы поскорее сбыть замуж куда-нибудь за границу, желательно – за французского короля Людовика XV, в крайнем случае – за герцога Орлеанского. Но не сложилось – хотя Елизавета была невероятной красавицей.

Царская дочь так и не нашла себе супруга, зато завела множество воздыхателей. Среди ее фаворитов – генерал-поручик Алексей Разумовский, которому она посвящала пылкие поэмы, и придворный певчий из черниговских казаков, с которым она разучивала страстные итальянские арии.

Сумбур вместо правления

Елизавета обожала роскошную светскую жизнь. В отличие от рассудительной и образованной Екатерины Великой, наша Лизетта (как называл ее отец) более всего увлекалась не книгами, а сплетнями и всякого рода пересудами. Она до конца жизни не могла запомнить, что Великобритания – это остров. А свежие новости Елизавета узнавала перед сном, когда придворные дамы чесали ей пятки, нашептывая разнообразные горячие слухи. Вот как раздавались важные государственные посты и вершились дела империи.

Разумеется, профессор Ключевский не мог не выразить свое возмущение по поводу стиля управления Елизаветы Петровны: «Вступив на престол, она хотела осуществить свои девические мечты в волшебную действительность, нескончаемой вереницей потянулись спектакли, увеселительные поездки, балы, маскарады, поражавшие ослепительным блеском и роскошью до тошноты… Но жилые комнаты, куда дворцовые обитатели уходили из пышных зал, поражали теснотой, убожеством обстановки, неряшеством: двери не затворялись, в окна дуло; вода текла по стенным обшивкам, комнаты были чрезвычайно сыры, зияли огромные щели… Меблировка была так скудна, что зеркала, постели, столы и стулья по надобности перевозили из дворца во дворец, даже из Петербурга в Москву…

Елизавета жила и царствовала в золоченой нищете; она оставила после себя в гардеробе с лишком 15 тысяч платьев, два сундука шелковых чулок, кучу неоплаченных счетов и недостроенный громадный Зимний дворец… Французские галантерейные магазины иногда отказывались отпускать во дворец новомодные товары в кредит»[65].

Коронация Елизаветы стала символом ее по-варварски пышного правления. В честь новой государыни построили знаменитые Красные ворота. Над коронационном платьем Елизавета думала месяцами – наряд расшили золотыми и серебряными нитями, корону украсили двумя килограммами позолоченного серебра, жемчугами и алмазами. И конечно же, не обошлось без бриллиантовых сережек и диадемы.

Елизавета очень хотела доказать западным коллегам, что «мы не лыком шиты», но получилось наоборот. Возвращаясь домой после самой ослепительной коронации в истории страны, гости проезжали мимо разваленных деревень, где разгоралось народное недовольство.

Жестокое начало эпохи Просвещения

Да, крестьяне сильно пострадали от елизаветинских реформ. Казалось бы – по всей стране отменили смертную казнь, в городах учредили гимназии, живи да радуйся. Но именно при Елизавете получила широчайшее распространение практика жестоких телесных наказаний. Помещики больше не имели права казнить крепостных – зато никто не запрещал им запарывать провинившихся до смерти. Правительство на все закрывало глаза, а иначе кто будет следить за порядком на местах, набирать рекрутов в армию и платить в казну налоги? Во времена Елизаветы повсюду вспыхивали и сурово подавлялись народные бунты.

Курносая и вспыльчивая

Характер у Елизаветы был непредсказуемым, как петербургская погода. Переняв привычки своей матери, Лизетта не соблюдала режим дня, спала и обедала когда придется. Однажды отхлестала фрейлину Лопухину по щекам прямо на балу, когда та вздумала явиться на танцы с розой в волосах, скопировав прическу государыни. Елизавета ревностно следила за тем, чтобы только ее саму считали первой красавицей империи. Она знала свое слабое место – курносый нос – и запрещала чеканить монеты со своим профилем. Только анфас! Только лучший ракурс!

Самой главной страстью Елизаветы был театр – во всех его проявлениях. Она любила наряжаться сама, устраивала маскарады под названием «метаморфозы», куда мужчины приходили в женских платьях, а женщины – в военной форме. Придумывала костюмы для пьес, которые разыгрывались воспитанниками кадетских корпусов. Перевела из Ярославля в столицу труппу талантливого артиста Федора Волкова. Основала в Петербурге Александринский театр – первый в России.

Не будь Елизавета императрицей – наверняка была бы выдающейся актрисой. Характер, внешность, способности – она же самая настоящая примадонна, ей бы на сцене театра выступать и закулисные интриги плести, а не империей управлять.

В заключение приведу цитату Ключевского: «Елизавета была умная и добрая, но беспорядочная и своенравная русская барыня XVIII века, которую, по русскому обычаю, многие бранили при жизни и, тоже по русскому обычаю, все оплакали по смерти».

Престол тем временем достался племяннику Елизаветы – Петру III.

Петр III

Бедняга Петр III считается едва ли не худшим императором в истории России. И дурак, и пьяница, и злобный солдафон. Как будто его портрет писала обиженная бывшая жена… Постойте. Так ведь именно так и получилось. Основной источник оскорбительных воспоминаний о Петре – записки его супруги Екатерины II. Даже Карамзин признавал: «Обманутая Европа все это время судила об этом государе со слов его смертельных врагов или их подлых сторонников». Увы! Историю пишут победители.

Но давайте попробуем взглянуть на Петра III объективно. И начнем с биографии его родителей.

Ни минуты покоя. Пестрая судьба принцессы Анны – старшей дочери Петра I

Если ваш папа – Петр Великий, то и проблемы с отцом у вас будут не обычные, как у всех, а грандиозные, мирового масштаба. Старшая дочь царя прожила на свете всего двадцать лет, но за это короткое время успела испытать такую бурю эмоций, что другим и за целый век не видать. У Анны Петровны было очень странное детство, необычная помолвка, а однажды она чуть не стала российской императрицей.

«Привенчанные» принцессы

Появление Анны на свет сопровождалось пересудами и горячими сплетнями. Девочка родилась 27 января 1708 года у служанки Марты Скавронской, которую Петр несколько лет назад вывез из Прибалтики и поселил в Преображенском. Все знали, что Марта – фаворитка государя, но все же он был женат на другой…

Впрочем, Петра ничто не могло смутить, и еще через два года Марта родила царю вторую дочь, которую назвали Елизаветой. В 1712 году государь решил раз и навсегда покончить с пустыми перешептываниями за спиной и обвенчался со своей возлюбленной. Марта стала Екатериной и переехала в Петербург. Отныне ее дочери жили во дворце и назывались принцессами. Однако росли девочки в нервной и противоречивой атмосфере.

Петр твердо решил дать им европейское воспитание и образование, которого был лишен сам. Для этого к детям были приглашены:

• гречанка Лавра Паликала – «дохтурица», ответственная за их здоровое физическое развитие;

• итальянка графиня Марианна Манияни – занявшая место воспитательницы;

• француженка виконтесса Латур-Лануа – гувернантка;

• немец пастор Иоганн Эрнст Глюк – наставник по общим вопросам;

• француз Стефан Рамбург – танцмейстер-виртуоз, обучавший принцесс хореографии;

• шведские няньки и мамки.

Таким образом, к подростковому возрасту Анна и Лиза свободно говорили на шести-семи языках, читали исторические книги и превосходно танцевали. Наиболее способной была старшая дочь. В восемь лет она сочиняла родителям длинные письма на немецком, подписываясь «Принцесса Анна», что бесконечно умиляло взрослых. Полуграмотная мать диктовала своему секретарю ответ для дочери: «За прилежное учение высылаю тебе два алмазных перстня. Возьми какой больше понравится, а другой отдай сестре».

Обратная сторона жизни во дворце

При этом дети постоянно видели дикие картины придворных застолий и иногда попадали отцу под горячую руку.

Вот как описывает типичный царский обед камер-юнкер Берхгольц, прибывший в Петербург из Парижа: «Из ковша величиною в большой стакан, который подносит один из рядовых, должно пить хлебное вино за здоровье царя… Не помогают ни просьбы, ни мольбы: надобно пить во что бы то ни стало. Даже самые нежные дамы не изъяты от этой обязанности, потому что сама царица иногда берет немного вина и пьет… Находясь в постоянном страхе попасть в руки господ майоров, я боялся всех встречавшихся мне и всякую минуту думал, что меня уж хватают. Поэтому я бродил по саду как заблудившийся, пока наконец не очутился опять у рощицы близ царского летнего дворца… Воздух был там сильно заражен винными испарениями, очень развеселившими духовенство, так что я чуть сам не заболел одною с ними болезнью. Тут стоял один до того полный, что, казалось, тотчас же лопнет; там другой, который почти расставался с легкими и печенью; от некоторых шагов за сто несло редькой и луком; те же, которые были покрепче других, превесело продолжали пировать. Одним словом, самые пьяные из гостей были духовные, что очень удивляло нашего придворного проповедника Ремариуса, который никак не воображал, что это делается так грубо и открыто. Узнав, что в открытой галерее сада, стоящей у воды, танцуют, я отправился туда и имел наконец счастье видеть танцы обеих принцесс, в которых они очень искусны»[66].

Петр страдал неконтролируемыми приступами ярости. Как-то раз, узнав об измене жены Екатерины, царь в бешенстве ворвался в комнату, где над книгами сидела дочь Анна, и метнул в ее сторону перочинный нож, с которым никогда не расставался. Девушка взвизгнула и укрылась от удара за столом. Император молча вытащил из стены нож, развернулся и вышел из комнаты, с силой захлопнув дверь… Но такие случаи были редки. Петр любил дочерей, гордился ими, и они отвечали ему взаимностью. Анна говорила сестре: «Если бы был у меня жених такой, как батюшка, уехала бы я с ним хоть в Гольштинию, хоть на край света!»[67]

Две сестры – веселушка и умница

Сестры выросли очень разными. Младшая Елизавета была непослушной блондинкой, темпераментной и не слишком способной. Больше всего на свете ее интересовали платья, украшения и танцы. Анна же унаследовала темные кудри отца, его высокий рост и феноменальную сообразительность… Но не взрывной характер.

Голштинский министр Бассевич так отзывался о ней: «Анна Петровна походила лицом и характером на своего августейшего родителя, но природа и воспитание все смягчили в ней… Взгляд и улыбка ее были грациозны и нежны. Она имела черные волосы и брови, цвет лица ослепительной белизны и румянец свежий и нежный, какого никогда не может достигнуть никакая искусственность… К всему этому присоединялись проницательный ум, неподдельная простота и добродушие; щедрость, снисходительность, отличное образование и превосходное знание языков»[68].

Прусский посланник фон Мардефельд отмечал, что цесаревна экономна и начитанна, а «обращение ее чуждо всякого жеманства, во всякое время ровное и более серьезное, чем веселое… Я не думаю, чтобы в Европе нашлась в настоящее время принцесса, которая могла бы поспорить с ней в красоте, а именно в величественной красоте»[69].

Иностранные дипломаты все чаще упоминали Анну в своих донесениях как наиболее вероятную наследницу престола. К 1724 году в выборе Петра не сомневался никто… Кроме самого царя. Отец не сразу разглядел способности принцессы. А когда разглядел, было уже поздно.

Почти императрица

Поначалу Петр вообще не рассматривал дочерей в качестве своих преемниц. Царь был одержим идеей выдать их замуж за каких-нибудь иностранных принцев и тем самым породниться с настоящей европейской аристократией. До сих пор никому из Романовых это не удавалось, хотя попытки такие были.

А тут к Петру сам пожаловал племянник шведского короля – молодой немецкий герцог Карл Фридрих, у которого датчане отняли его богатый Шлезвиг. Карл надеялся, что русский царь поможет ему получить Шлезвиг обратно, а Петр подумал, что было бы неплохо сблизиться со шведским королем ради налаживания дипломатических отношений после долгой войны. Словом, династический союз был выгоден всем – и, как ни странно, жених даже понравился Анне.

Во многих источниках упоминается, что Карл не представлял из себя ничего особенного. Был он слабохарактерным, любил дорогие напитки и светские развлечения. Но при этом Карл вел себя просто очаровательно: отпускал комплименты будущей теще, слушался тестя во всем и красиво ухаживал за Анной. Герцог подплывал к окнам принцессы на лодке под аккомпанемент валторны, танцевал с невестой менуэты на знаменитых петровских ассамблеях, запускал фейерверки в ее честь. Принцесса быстро привыкла к жениху и, видимо, решила, что бывают мужья и похуже.

Петр заключил брачный договор с герцогом, согласно которому Карл не имел прав на российский престол, а вместе с ним отрекалась от власти и Анна. «Однако если в этом браке родится сын, – заявил царь, – он станет моим наследником».

Но государь не дожил даже до свадьбы дочери, не то что до рождения внука. Он скончался в день рождения Анны. По мнению некоторых исследователей, в последний момент Петр решил назначить императрицей именно старшую дочь – но просто не успел этого сделать. Как сообщает историк Евгений Анисимов, «смерть отца потрясла Анну так, что во время панихиды она чуть не сгорела: девушка так низко склонилась в молитве, что от стоявшей перед ней свечи загорелся ее траурный головной убор, который окружающим удалось тотчас сорвать с ее головы»[70].

Почти счастлива в семейной жизни

Трон получила мать Анны, Екатерина I. Не теряя времени даром, императрица устроила старшей дочери долгожданную свадьбу. Теща, души не чаявшая в герцоге, допустила его к решению важных государственных вопросов. Анна также получила заметное влияние при дворе – мать-императрица доверяла ее уму и знаниям.

Но уже через пару лет императрица Екатерина скончалась, трон перешел Петру II, малолетнему племяннику Анны (внуку Петра I от старшего сына Алексея), а герцога с герцогиней выдворили из страны, чтобы не мешали новой власти. А вот младшая сестра, блондинка Елизавета, осталась в России – она была слишком легкомысленна, чтобы представлять опасность для юного государя Петра II.

Жизнь Анны в немецком Киле сложилась печально. Оказавшись на родине, герцог забросил все дела, забыл про жену и пустился в различные увеселения и забавы вроде катания на русских санях с придворными дамами. Анна же готовилась к рождению сына. Появление на свет наследника стало для герцога поводом устроить еще более грандиозные торжества. Он писал: «Я был вне себя от восторга и приказал возвестить об этом счастливом событии городу с его окрестностями звуками труб и литавр, колокольным звоном и пушечною пальбою»[71].

Тем временем, герцогиня никак не могла оправиться после родов. Потом сильно простудилась, любуясь у окна на фейерверк в честь рождения сына, – и через месяц принцессы Анны не стало. Только тут Карл опомнился. Как пишет историк Алексей Морохин, «сам герцог с горя заболел и покинул Киль, отправившись в один из своих замков, и впоследствии никогда не мог вспоминать без слез умершую супругу».

Через 13 лет, в результате дворцового переворота, императрицей – неожиданно для всех – стала веселая блондинка Елизавета Петровна, быстро растратившая государственную казну на модные наряды. А еще через 21 год на российский трон взошел сын Анны – Карл Петер Ульрих, он же – император Петр III. К этому моменту Петр уже был женат на немецкой принцессе Софии Августе Фредерике Ангальт-Цербстской, которая твердо вознамерилась отнять у мужа престол и править Россией единолично. Она была готова на все, чтобы войти в историю под именем Екатерины Великой.

А так ли плох был муж Екатерины II?

Екатерина трижды редактировала свои мемуары – и с каждым разом Петр выглядел в них все хуже и хуже. В первом издании она пишет «он мне понравился» – а к третьему изданию все хорошее зачеркивается, остаются только драматичные воспоминания о том, как после свадьбы беззащитная барышня оказалась во власти пустоголового выпивохи, для которого не было большего удовольствия, чем мучить крыс. "Какими помоями она поливает своего мужа только за то, что убила его!"[72] – пишет исследователь Виктор Соснора.

Но даже в «Записках» Екатерины проступает истинная личность Петра – мягкий человек, который, похоже, пытался наладить отношения со своей умной и властной женой, но каждый раз натыкался на ледяную стену высокомерного презрения.

Несчастная скромница – или амбициозная карьеристка?

Отрывок из «Записок Екатерины II»: «Я услышала, как Великий Князь, возвысивши голос, сказал: «Она чрезвычайно зла и чересчур много о себе думает». Так как это касалось до меня, то я обратилась к Великому Князю и сказала ему: «Если вы говорите это обо мне, то я очень рада случаю сказать Вам в присутствии Ея Императорского Величества, что в действительности зла против тех, которые советуют Вам делать несправедливости, и действительно стала высокомерна, потому что ласковым обращением ничего не добилась, а только навлекла на себя Вашу неприязнь». Тогда Великий Князь стал говорить Императрице: «Ваше Величество, сами видите из слов ея, как она зла»[73].

А вот какое отчаянное письмо послал Петр Екатерине в декабре 1746 года: «Милостивая Государыня. Прошу вас не беспокоиться нынешнюю ночь спать со мной, потому что поздно уже меня обманывать, постель стала слишком узка – после двухнедельной разлуки. Ваш несчастный муж, которого Вы никогда не удостаиваете этого имени. Петр»[74].

Над очернением репутации Петра изрядно поработали и единомышленники Екатерины – ее подруга княгиня Дашкова, главный идеолог переворота граф Панин. Их воспоминания взял за основу харизматичный историк Василий Осипович Ключевский, который отзывался о Петре как о «человеке наизнанку, у которого спутались понятия добра и зла. Ум его, голштински-тесный, никак не мог расшириться в географическую меру нечаянно доставшейся ему беспредельной империи»[75].

Каким он был на самом деле

Петр и правда был обычным европейским принцем. Он приходился родным внуком Петру I, но про Россию особо не задумывался – Карл любил свою маленькую Голштинию и никуда не собирался переезжать, хотя имел права в том числе и на шведский престол.

Однако когда русский трон заняла бездетная императрица Елизавета, она вызвала своего племянника в Петербург – ей очень нужен был наследник. Карла выдернули из родной Голштинии, покрестили, назвали Петром Федоровичем и женили на подходящей немецкой принцессе, его дальней родственнице, которая сразу сказала своим друзьям: «Или умру, или буду царствовать». Принцесса выполнила обещание – стала великой русской императрицей Екатериной. После того, как избавилась от нелюбимого мужа.

А между тем, за 186 дней своего правления Петр III принял ряд важных и прогрессивных указов: о вольности дворянства, об упразднении Тайной канцелярии, о прекращении гонений на старообрядцев. Эти указы Карамзин назвал «славными и бессмертными». Даже беспощадный критик Ключевский был вынужден признать, что Петр ввел строжайшую, европейскую дисциплину в «немного распущенных» русских войсках. Император учредил Государственный банк, поощрявший торгово-промышленную деятельность. Словом, вряд ли у Петра оставалось время на выпивку.

Многие дипломаты оставили вполне объективные отзывы о Петре III. Французский посланник Жан-Луи Фавье писал: «Он подражает обоим своим дедам в простоте своих вкусов и в одежде… Погруженные в роскошь и бездействие придворные страшатся времени, когда ими будет управлять государь, одинаково суровый к самому себе и к другим»[76]. Печально известный Бирон говорил: «Снисходительность была главной чертой и важнейшей ошибкой этого государя. Если б Петр III вешал, рубил головы и колесовал, он остался бы императором»[77].

Пожалуй, Петр был слишком толерантным и демократичным для своего времени. Это качество его и подвело.

Поссорился не только с женой, но и с церковью

Петр III стал едва ли не единственным русским царем, решившимся на открытую конфронтацию с РПЦ. В детстве он воспитывался в лютеранстве, потом по приказу тетки-императрицы принял православие, но в целом к религии относился спокойно, без лишнего пиетета. Он не соблюдал пост, как-то раз расхохотался и демонстративно вышел из храма, когда все одновременно встали на колени. Он объявил свободу вероисповедания для всех подданных: «Пусть они молятся, кому хотят, но – не иметь их в поругании или в проклятии»[78].

Но самое главное, Петр покусился на святое – церковную собственность. Ключевский пишет: «Особенно раздражено было черное духовенство за предпринятую Петром III секуляризацию (изъятие) церковных недвижимых имуществ… Предписано было отдать крестьянам все церковные земли и с теми, какие они пахали на монастыри и архиеерев. Эту меру Петр не успел привести в исполнение; но впечатление было произведено»[79].

Отдать все церковные земли крестьянам? Эта реформа и сейчас поражает своей дерзостью и народностью. Конечно, руководство РПЦ просто не могло этого допустить.

А вот народ действительно запомнил доброго царя. Одним из первых своих указов Петр объявил прощение раскаявшимся крестьянам, которые ранее оказывали неповиновение своим помещикам. Так что когда Емельян Пугачев назвался именем убитого мужа Екатерины, люди охотно вставали под знамена «природного государя-императора Петра Федоровича».

Вместо послесловия

Когда к Петру ворвались заговорщики, он велел своей личной охране сложить оружие – не хотел, чтобы его гвардейцев убили в неравном бою. Императора посадили под арест, офицеров же отправили на корабле домой, в родную Голштинию. По дороге корабль попал в сильный шторм. Спастись не удалось никому. Гвардейцы погибли почти одновременно со своим несчастливым государем.

На престоле осталась Екатерина II. Но такой ли великой правительницей она была, какой хотела казаться?

Екатерина II

Величайшая пропагандистка в истории России

Императрица мастерски владела искусством политического самопиара. Объективно говоря, итоги правления Екатерины весьма спорные – гигантские дыры в бюджете, замученные крестьяне, репрессированные писатели. Но как же ловко она манипулировала общественным мнением! Для народа она была набожной матушкой-царицей, для Запада – свободомыслящей подругой Вольтера. Екатерине удалось создать себе прочный имидж прогрессивного монарха. Разберем самые яркие примеры гениальной пропаганды, на которой держался трон «великой, премудрой Матери Отечества», как называли ее некоторые доверчивые современники[80].

Зачем Екатерине нужна была пропаганда?

До свадьбы с будущим императором Петром III Екатерина была скромной немецкой принцессой Софией Фредерикой Августой. После замужества никаких прав на российский престол она не получила. Но Екатерина была крайне амбициозна, свергла мужа и вместо того, чтобы короновать собственного сына – законного наследника, захватила власть в империи.

Ее положение было очень шатким. Чтобы удержаться в Зимнем дворце, Екатерина должна была убедить всех, что черное – это белое. И ей это блестяще удалось.

Самая благочестивая из всех православных

До 16 лет Екатерина была лютеранкой. Но если хочешь править в России – нужно уважать церковь. И она старательно отбивала десятки земных поклонов, выдерживала многочасовые службы, годами носила траур по императрице Елизавете Петровне, которую терпеть не могла.

Историк Даниил Лукич Мордовцев, живший в XIX веке, с восторгом описывает православное рвение Екатерины, которое та продемонстрировала в дни своей коронации: «После увеселений и народных празднеств, Екатерина, подобно древней русской царице, подобно добродетельной Анастасии, супруге Грозного или подобно Соломонии, отправляется, по русскому обычаю, на богомолье в Ростов, где почивали мощи угодника Димитрия Ростовского»[81].

И только к концу правления Екатерина позволила себе слушать службы с хоров, раскладывая за маленьким столиком сложнейший пасьянс.

Самая либеральная из всех просветителей?

На международной арене Екатерина играла совсем другую роль – дерзкой, смелой республиканки, покровительницы свободы. Она издала знаменитый «Наказ», который провозглашал равенство всех граждан, созвала Уложенную комиссию, которая должна была выпустить новый свод справедливых законов, объявила международный конкурс на лучшее решение русского крестьянского вопроса, запретила продавать людей с молотка. Иностранные газеты захлебывались от восторга.

Но каждое из этих начинаний оказалось всего лишь иллюзией. «Наказ» не был оригинальной работой, Екатерина просто переписала Монтескье. А в тот день, когда этот документ о свободе и равенстве зачитывался перед депутатами Комиссии, сама «республиканка» была занята сочинением совсем другого указа, запрещающего крепостным жаловаться на помещиков. Положение крестьян в эпоху Екатерины было наихудшим за всю историю России. Русский историк Василий Осипович Ключевский и американский исследователь Джером Блюм единодушно приходят к выводу, что «к концу XVIII века русский крепостной ничем не отличался от раба на плантации»[82]. Это при Екатерине появилась печально знаменитая Салтычиха и гаремы из крестьянских девушек.

Уложенную комиссию распустили через два года, потратив на нее миллионы государственных рублей. Никаких законов депутаты не приняли. Конкурс на решение крестьянского вопроса также закончился ничем. Премию присудили автору, который предложил «не спешить с отменой крепостного права, а сперва подготовить крестьян к восприятию свободы»[83].

И, наконец, знаменитый запрет Екатерины на продажу людей с молотка был не более чем фарсом. Императрице показалось неприличным, что судьбы граждан решаются ударом аукционного молотка – и она запретила аукционистам использовать молоток во время торгов. Людей по-прежнему продавали, и гораздо более активно, чем раньше. Только молоток на аукционах больше не стучал.

Подруга Вольтера – но только по переписке

А как же Вольтер, спросите вы, как же Дидро, которые называли Екатерину «северной Семирамидой[84]»? Увы, здесь тоже – холодный политический расчет. Вольтера императрица осыпала всевозможными подарками и деньгами, у Дидро купила его библиотеку за фантастическую сумму, при этом оставила все книги у самого Дидро и назначила его пожизненным смотрителем библиотеки.

В ответ французские мыслители были вынуждены терпеть следующие пассажи из писем русской государыни: «В России нет худощавых людей, только упитанные[85]… В России нигде нет недостатка ни в чем: поют благодарственные молебны, танцуют и веселятся… В России нет мужика, который бы не имел курицы, когда он ее захочет, а с некоторого времени они предпочитают индеек курам[86]».

Интересно, что после смерти Дидро были найдены его секретные дневники, в которых он резко критиковал Екатерину. Историк Евгений Викторович Анисимов пишет: «Когда Вольтер все же вознамерился тряхнуть стариной и отправиться в Петербург, Екатерина этому решительно воспротивилась. Дело было в ее нежелании воочию знакомиться с человеком, который славился дьявольской проницательностью и, казалось, все видел насквозь и на два аршина под землей. Такой наблюдатель был совсем не нужен императрице, она предпочитала кормить фернейского затворника с рук той информацией, которую готовила сама. Посылая ему бодрые письма о своих успехах в войне и мире, она слегка привирала, преувеличивая численность трофеев своей армии или преуменьшая размеры своих неудач»[87].

Отечественных писателей, осмеливавшихся критиковать власть, Екатерина жестоко репрессировала. Радищев был приговорен к смертной казни за свою книгу «Путешествие из Петербурга в Москву». Публицист Новиков на пятнадцать лет сел в Петропавловскую крепость за издание сатирического журнала.

Даже верный Державин был шокирован происходящим: «В это время не мог уже я продолжать писать оды в честь Екатерины… Не мог воспламенить так своего духа, чтобы поддерживать свой высокий прежний идеал, когда вблизи увидел подлинник человеческий с великими слабостями»[88].

«Потемкинские деревни» даже в мелочах

В эпоху Екатерины «пускание пыли в глаза» приобрело невиданные масштабы. Началось все с ерунды. В первые годы правления Екатерине предстояло принять в Петербурге важного гостя – датского короля.

Профессор Анисимов описывает забавный эпизод: «Императрица приказала московскому генерал-губернатору, чтобы он прислал ей список всех московских красавиц. Она хотела выбрать самых-самых красивых, которых надлежало, как бы сказали в нынешний железный век, «этапировать» в северную столицу. Для чего? А для того, чтобы, в ответ на восхищение датского монарха красотой русских дам, небрежно сказать, что у нас-де, в России, все такие!» Кстати, датский король тогда так и не приехал, так что все это оказалось зря.

А знаменитые «потемкинские деревни» Екатерины и вовсе стали именем нарицательным. Показательный пресс-тур на юг империи с группой иностранных гостей обошелся казне в десять миллионов рублей.

Интересна реакция самих гостей на все это наспех сколоченное великолепие. Гости не были дураками, они сами были правителями и прекрасно разбирались в политических играх. Попутчик Екатерины, австрийский император Иосиф II, посмотрел на фейерверки, на разряженных крестьян с голодными глазами и пожал плечами: «Все возможно, если расточать деньги и не жалеть людей. В Германии или Франции мы не посмели бы и думать о том, что здесь производится без особых затруднений»[89].

Вместо послесловия

Историк Анисимов пишет: «Екатерина, подобно Кащею, хранившему яйцо с иглой своего бессмертия, ревниво оберегала незыблемость самодержавия… Это было прямым и непосредственным продолжением курса предшественников Екатерины, не читавших ни Вольтера, ни Монтескье».

Да, Екатерина была уверена, что честность – худшая политика для монарха. И она доказала свою правоту, успешно продержавшись на российском троне тридцать пять лет. Как оказалось, в конечном итоге всем нужны зрелища, а не хлеб.

Как Екатерина II боролась с роскошью – но дарила фаворитам дворцы

Скажите, друзья, вот вы бы подарили своему бывшему партнеру хоть что-нибудь ценное? Или даже сломанное? А может, наоборот, потребовали бы вернуть обратно все ваши подарки, включая те носки за 30 рублей, которые вы купили на распродаже в супермаркете?

А вот Екатерина Вторая была совсем не такая. Щедрость ее к бывшим фаворитам не знала границ. Она бы у них носки точно отнимать не стала.

Щедрость императрицы – безграничная и безрассудная

Вот небольшой списочек подарков, которые возлюбленные императрицы получали после своей отставки:

• Григорий Потемкин, главный фаворит и вечная любовь государыни, был буквально завален ценным имуществом, начиная от драгоценностей и заканчивая шедевральным Таврическим дворцом в центре Петербурга. Кстати, Потемкин, нуждаясь в деньгах на карманные расходы, этот дворец неоднократно продавал, а императрица его каждый раз выкупала и дарила ему обратно;

• Григорий Орлов был награжден за свои старания Мраморным дворцом на Дворцовой набережной. Однако чувство благодарности не мешало ему крутить множество романов на стороне, о чем Екатерина, конечно, прекрасно знала;

• Александр Дмитриев-Мамонов получил довольно скромную деревню на 2 тысячи душ, потому что заявил императрице, что хочет жениться на ее фрейлине. Впрочем, Екатерина рассталась с Александром легко, да еще и подарила украшения его невесте;

• Платону Зубову достался Рундальский дворец в Курляндии, нынешней Латвии; особняк в стиле барокко строил Растрелли. Ну а титул светлейшего князя – это уж само собой, о такой мелочи даже и говорить не стоит;

• Семену Зоричу императрица выделила целый город Шклов в Белоруссии. Управлять он им как следует не умел, а потому уже совсем скоро запутался в долгах, его даже подозревали в фальшивомонетничестве. Вот не зря Екатерина, встречаясь с ним, относилась к нему с некоторым подозрением и говорила, что он «две души имел: любил доброе, но делал худое, был храбр в деле с неприятелем, но лично был трус»[90].

Что позволено Екатерине, не позволено простым смертным

Можете себе представить, как подданные отнеслись к Манифесту Екатерины «О сокращении роскоши», подписанном 18 Апреля 1775 года, на фоне этого золотого дождя, которым она осыпала своих фаворитов.

А между тем, Манифест был очень интересным и прогрессивным для своего времени. Государыня писала: «Имеем к сему прибавить монаршее наше милосердное увещевание, дабы всяк и каждый, сколь возможно, старался удалить от себя все излишнее и ненужной, всякого рода дворянство разоряющая, роскоши; ибо вообще краса и украшения дворянина не суть и никогда быть не могут наружные украшения, как-то богатые одежды, или несходственные с достатком экипажи или великолепные убранства домов, или содержание излишнего и много числа праздных служителей в доме, на век от пашен отлученных, где бы они полезнее для господина, для себя и для общества быть могли»[91].

Тут уместно будет отметить, что как-то раз князь Потемкин заказал себе камзол за 200 тысяч рублей.

Тем же, кто не попал в узкий круг приближенных императрицы, нужно было строго придерживаться положений Манифеста. Например, дворянам, не имевшим обер-офицерского чина, запрещалась ездить по городу иначе, чем верхом или в санях, запряженных одной лошадью. Купцам нельзя было покрывать свои экипажи более чем одной краской.

Кстати, этот же документ предписывал извозчикам красить свои сани и одноколки в желтый цвет. Вот вам и первые желтые такси! А вы все – Нью-Йорк, Нью-Йорк… Нет, друзья, в Российской империи 1775 года впервые появились желтые кэбы.

Посчитаем денежки

Манифест выполнялся вяло. Дворяне не хотели себя ограничивать в роскоши. Их можно понять. Императрица запретила им «выкладывать ливреи по воротнику», а сама в общей сложности потратила 92,5 миллиона рублей на своих фаворитов.

Много это или мало?

Во времена Екатерины II средняя ежемесячная зарплата равнялась примерно 54 рублям. Что можно было купить на эти деньги?

• 137 бутылок отечественного пива;

• или 89 книг «Древняя российская история» Михайло Ломоносова;

• или 107 поездок на дешевом извозчике (помним про желтые сани).

А вот, например, на бриллиантовый перстень пришлось бы копить несколько лет, потому что стоил он рублей 700, не меньше.

В общем, судите сами, много ли государственных денег ушло на красивое расставание императрицы со своими бывшими.

Котик в подарок

Хороший вопрос – а что дарили фавориты самой Екатерине? Увы! Кроме своей любви – как правило, ничего толкового. Однажды только Григорий Потемкин осчастливил государыню.

Екатерина заказала в подарок князю сервиз из севрского фарфора – 744 предмета. В ответ «душенька Гришенька» принес ей миленького котенка. Императрица больше любила английских левреток, но и котику обрадовалась. У пушистика был веселый и неупрямый нрав. Не то что у самого князя Потемкина.

«Ввечеру в голове почувствовала беспокойство». О чем думала Екатерина Великая после тяжелой прививки от оспы

На эту опасную процедуру императрица решилась не ради пиара. Екатерина действительно боялась заразиться. Болезнь подходила все ближе – в XVIII веке черная оспа бушевала на всех континентах. В 1768 году вирус пробрался в Зимний дворец. Заболела фрейлина императрицы – молодая графиня Анна Шереметева. И государыня рискнула – согласилась участвовать в медицинском эксперименте. Английский врач-новатор Томас Димсдейл сделал императрице оспенную прививку по методу вариоляции.

Масштаб бедствия

Екатерина никогда не была мнительной. 39-летняя императрица отличалась поразительным хладнокровием и стальными нервами. Однако именно ясный разум подсказывал государыне, что черной оспы ей не избежать. А ведь шансы на выживание у оспенных больных были не так уж велики – всего 60–70 процентов.

Как пишет немецкий историк, профессор Иммерман: «Оспа не щадила никого, ни знати, ни черни; она распространяла свою губительную силу так же часто в хижинах бедных, как и в жилищах богатых, она проникала во дворцы государей и не раз угрожала европейским династиям»[92]. Екатерина регулярно получала известия о кончине коронованных особ, которых она знала лично. Оспа буквально опустошила семейство Габсбургов, поработала в домах Моцарта и Гайдна. Ежегодно вирус уносил жизни полутора миллионов европейцев. У немцев даже сложилась поговорка: «Немногие избегнут оспы и любви». Если полиция разыскивала человека, в качестве особой приметы указывала: «Знаков оспы не имеет». Кстати, именно широкое распространение этой болезни стало главной причиной злоупотребления косметикой – белила и румяна «заштукатуривали» шрамы на лице.

Муж Екатерины, император Петр III, тяжело переболел за год до свадьбы, и это произвело сильное впечатление на будущую государыню: «Лицом был неузнаваем: все черты его лица огрубели, лицо все было распухшее, и несомненно было видно, что он останется с очень заметными следами оспы. Так как ему остригли волосы, на нем был огромный парик, который еще больше его уродовал. Он подошел ко мне и спросил, с трудом ли я его узнала. Я пробормотала ему свое приветствие по случаю выздоровления, но в самом деле он стал ужасен»[93].

Позже Екатерина писала своему другу, прусскому королю Фридриху II: «Меня приучили с детства питать ужас к оспе, мне стоило больших трудов уменьшить эту боязнь в более зрелом возрасте; в малейшем нездоровье, постигшем меня, я уже видела вышеназванную болезнь. В течение весны и прошедшего лета, когда эта болезнь производила большие опустошения, я скрывалась из дома в дом и удалилась из города на целые пять месяцев, не желая подвергать опасности ни сына, ни себя. Я была так поражена положением, исполненным такой трусости, что считала слабостью не суметь выйти из него»[94].

Английский доктор

Томас Димсдейл был еще более хладнокровным и решительным человеком, чем Екатерина. Он родился в графстве Эссекс в семье медиков, работал военным хирургом, затем занялся частной практикой в Гертфорде. В 1760-х Димсдейл сделал себе имя на новом методе борьбы с оспой – вариоляции. Этот суровый вариант прививки пришел в Европу с Востока. На руке здорового человека делали надрез, в который втирали жидкость из оспин больного. Пациент заражался, но в легкой форме. Спустя несколько недель вырабатывался иммунитет к вирусу. Процедура была достаточно опасной и заканчивалась печально для каждого пятидесятого. Тем не менее, Димсдейл, потренировавшись на преступниках и воспитанниках детских домов, сумел доказать, что вариоляция – неплохой способ избежать тяжелого течения болезни. Эксперимент английского доктора вызвал большой интерес в Европе и взволновал российскую императрицу.

Летом 1768 года Димсдейл получил письмо от российского посла Мусина-Пушкина, который извещал, что «императрица желала вызвать искусного врача в С. Петербург, с целью ввести там оспопрививание»[95]. Англичанин отказался. Посол настаивал, предлагал любые гонорары. Однако, как писал Димсдейл, «корыстные побуждения имели всегда в моих глазах мало веса»[96]. В конце концов доктор согласился отправиться в командировку из любви к науке. Ему предстояла самая ответственная операция в жизни.

Вирус в голубой крови

В Петербурге Димсдейла приняли по-царски: «Мы сидели за длинным столом. Императрица одна занимала почетное место, около 12 дворян сидели за те же столом. Обед состоял из разных превосходных кушаний, приготовленных на французский манер, и с таким после того десертом из лучших фруктов и варений, что я и не ожидал найти их в этой стране… Беседа шла так свободно и весело, как можно было ожидать от лиц, равных между собою, а не от подданных, удостоенных чести быть в обществе их государыни»[97].

Сразу после обеда императрица перешла к делу. Она просила как можно скорее сделать ей прививку, поскольку наслышана, что пациенты Димсдейла «хворают со всеми возможными удовольствиями и ни один из них не лежит в постели». Врач предупредил о рискованности вариоляции, но Екатерина была непреклонна. На всякий случай для доктора запрягли почтовую карету – чтобы в случае кончины императрицы бежал из страны от самосуда. И вечером 12 октября Димсдейл сделал надрез на царской руке. Вирусный материал взяли от заболевшего кадета Саши Маркова. Шестилетнего мальчика, закутанного одеялом, привезли в Зимний дворец, потайным ходом провели в покои Екатерины и заразили императрицу оспой. Врач не приметил на лице Екатерины «ни малейших знаков смущения». Кстати, мальчик Саша вскоре выздоровел и поступил в Пажеский корпус.

Димсдейл вел подробный амбулаторный дневник, в который записывал все изменения в самочувствии венценосной пациентки. Вот самые тревожные моменты из медицинской карты Екатерины Алексеевны:

• 14 октября. Чувствовала дурноту в голове и в покоях казалось ей, что очень жарко, однако ж, выпивши стакан холодной воды, прошла и дурнота головная и чувствуемый жар.

• 17 октября. Ввечеру в голове почувствовала беспокойство, руки и плечи немели и сон клонил. Ранки созревали гораздо приметно, и чрез увеличивательное стекло можно было ясно видеть и различать маленькие пупырышки.

• 19 октября. Боль в голове и в спине продолжалась с лихорадкою. Руки рделись гораздо больше, и ввечеру многие пупырышки, слившиеся вместе, показались кругом около ранок. Чувствовала великую тягость.

• 20 октября. Испарина была великая.

• 24 октября. Жаловалася очень, что горло внутри болит, и железы челюстные и снаружи окрепли и опухли. Горло полоскала морсом смородинным, в теплой воде распущенным, что тот же час принесло облегчение. Оспины со дня на день созревали с желаемым успехом, и сие продолжалось все равным образом.

• 28 октября. Уже вся болезнь прошла. Ее величество изволила всякий день ездить в карете прогуливаться на чистый воздух и 1 числа ноября возвратиться в Санкт-Петербург в совершенном здравии к великой радости всего города. Ввечеру ко приехавшим во дворец господам изволила выходить и принять от дворянства поздравление[98].

Прививочная кампания Екатерины

Императрица, обрадованная выздоровлением, тут же повелела привить от оспы своего сына Павла, а затем и весь народ. Своему другу Фридриху Екатерина сообщала: «На этот раз моя смелость имела успешный исход… Ибо, сказать правду, я нашла, что гора родила мышь, и что это была такая болезнь, о которой не стоило и говорить»[99].

Санкт—Петербургские ведомости в номере от 11 ноября писали: «Сколь полезно прививание оспы роду человеческому, показывают опыты в Англии, и сколь вредна природная оспа, видим мы почти ежедневные примеры в России. Наша всемилостивейшая Государыня соображая сия, предприняла привить себе оспу как для собственной безопасности, так и для подания примера через Самою Себя не только всей России, но и всему роду человеческому, будучи удостоверена, что один такой пример сильнее всех других образов по введению у нас столь нужного дела»[100].

Однако всенародная вариоляция в России провалилась. В журнале 1896 года врачи анализировали причины неудачи: «Благодаря тому, что дело попало сразу в руки грубых неучей-оспенников, благодаря тому, что полицией пускались в ход насильственные приемы для привлечения населения к прививкам, а население, при общей неразвитости, не понимало и не могло понять пользу прививок – благодаря всему этому, закон о прививках успеха не имел»[101].

Лишь через тридцать лет другой английский врач, Эдвард Дженнер, изобрел гораздо более безопасный и эффективный метод прививания – вакцинацию коровьей оспой при помощи тонкой иглы. Именно этот метод спас Европу от вируса, которого так боялась Екатерина.

Тем не менее, в истории императрица осталась бесстрашной испытательницей новых медицинских технологий. А письмо Екатерины о необходимости прививок на днях ушло с молотка за 951 тысячу фунтов. Сделка состоялась в Лондоне – на родине Томаса Димсдейла и Эдварда Дженнера.

Чем больше величия – тем меньше любви к собственным детям

В российской истории было два правителя, удостоенных почетного эпитета «Великий»: Петр I и Екатерина II. В обоих случаях великие монархи оказались чудовищными родителями. Но если Петр I действовал грубо, по-мужски – казнил сына Алексея, не церемонясь; то Екатерина II избрала более изощренную стратегию по отношению к своему сыну Павлу.

Как тонко подметил наш современник, «словом можно убить, словом можно спасти, словом можно полки за собой повести»[102]. Один раз Екатерина уже обагрила руки кровью – свергнув собственного мужа; на этот раз нужно было играть тоньше. Императрица старательно очерняла Павла в глазах общественности, прекрасно зная, какой мощный эффект может иметь регулярная пропаганда. План удался с блеском – многие до сих пор считают Павла I странным, жестоким и недалеким правителем. Но это совершенно не так.

Павел I

Несколько слов в защиту «русского Гамлета»

Представьте себя на месте Екатерины Великой. Вы только что отняли престол у своего мужа. Между вами и неограниченной властью стоит только один человек – нелюбимый сын Павел. Вообще-то по закону вы должны передать ему корону, как только Павлуше исполнится восемнадцать. Но есть еще вариант – представить его в глазах народа неадекватным чудаком. Тогда вы сможете единолично править до глубокой старости. И лишь спустя два с половиной века ученые докажут, что бедный Павел мог стать едва ли не лучшим императором за всю историю России.

Печальный принц, скучавший по отцу

Екатерина почти и не видела сына после рождения. Тогдашняя императрица Елизавета Петровна сразу забрала Павлушу, чтобы воспитать его должным образом – по составленной ей собственноручно инструкции. Надо признать, что, несмотря на свойственное ей легкомыслие, Елизавета подобрала своему внучатому племяннику неплохую компанию. В младенчестве его окружали заботливые мамушки и нянюшки, в более сознательном возрасте – просвещенные учителя.

Историк Евгений Севастьянович Шумигорский пишет: «Павла Петровича, как помещичьего сынка, сдали постепенно на руки невежественной женской дворне, со страхом заботившейся лишь о том, чтобы беречь и холить барское дитя, оставшееся без родительской ласки и призора… По вступлении своем на престол он с благодарностью вспомнил своих «простонародных» воспитательниц и собеседников, оставшихся еще в живых, и щедро наградил их. Нянюшки оставили в Павле Петровиче доброе по себе воспоминание: несомненно, что именно они прежде всего заронили в нем навсегда искреннее благочестие и любовь к русскому народу»[103].

Из рук нянюшек цесаревич перешел в руки так называемых «русских европейцев». Лучшим и самым любимым наставником был граф Никита Иванович Панин, долгое время служивший посланником в Швеции. Граф воспитывал Павла в духе конституционной монархии: рассказывал о том, что самодержавие – это плохо, что на Западе уже давно власть королей ограничена законами и парламентом. Как сообщает историк Натан Яковлевич Эйдельман, «Панин мечтал об усовершенствовании российской политической системы, ограничении «временщиков, куртизанов и ласкателей», сделавших из государства «гнездо своим прихотям»[104].

Граф, конечно, намекал на Екатерину, которая еще до воцарения вела достаточно фривольный образ жизни. Упорно ходили слухи о том, что отец Павла вовсе не Петр III. Однако, по мнению историка Якова Барскова, Екатерина «сознательно (и успешно!) распространяла версии о «незаконности» происхождения своего сына. Таким образом, ее сомнительные права на русский престол повышались, адюльтер маскировал цареубийство»[105]. Императрица всегда воспринимала Павла как соперника, не как сына. Их общение оставалось натянутым и редким.

А что же Петр III? Он признал и полюбил ребенка. Этому есть доказательства. Мемуарист Якоб Штелин, рассказывая о Петре, приводит следующий эпизод: «Навещает великого князя Павла Петровича, целует его и говорит: «Из него со временем выйдет хороший малый. Пусть пока он останется под прежним своим надзором, но я скоро сделаю другое распоряжение и постараюсь, чтоб он получил другое, лучшее воспитание (военное), вместо женского». Как-то раз Петр пришел на экзамен своего сына, после которого гордо заявил присутствующим: «Кажется, этот мальчуган знает больше нас с вами»[106].

Павел лишился отца в восьмилетнем возрасте и тяжело переживал эту потерю. Потом долго надеялся, что на самом деле Петр не погиб. В какой-то момент цесаревич даже хотел бежать на Урал, к Пугачеву, который представлялся Петром Третьим.

Александр Сергеевич Пушкин, собиравший сведения о Павле, отмечал: «Не только в простом народе, но и в высшем сословии существовало мнение, будто государь (Петр III) жив и находится в заключении. Сам великий князь Павел Петрович долго верил или желал верить сему слуху. По восшествии на престол первый вопрос государя графу Гудовичу: жив ли мой отец?»[107]

Павла принято считать бездушным солдафоном. Однако дневники 19-летнего цесаревича создают совсем другой образ – чувствительного, сентиментального юноши, полного рыцарских представлений о жизни. Разве может циничный вояка написать о своей будущей жене такое: «Несмотря на свою усталость, я все ходил по моей комнате, насвистывая и вспоминая виденное и слышанное. В этот момент мой выбор почти уже остановился на принцессе Вильгельмине, которая мне больше всех нравилась, и всю ночь я ее видел во сне… Радость, смешанная с беспокойством и неловкостью при ожидании невесты, которая есть и будет подругой всей жизни, источником блаженства в настоящем и будущем»[108].

Европейские родственники, познакомившись с Павлом поближе, удивились его «возвышенному характеру» и стали называть его «русским Гамлетом». Историк Эйдельман объясняет: «Подозрительный, печальный, многократно униженный, стремящийся укрыться от двора в Гатчине или Павловске, прислушивающийся к просвещенным советникам, старающийся уловить «мнение народное», обуреваемый идеями насчет перемены дел в России – таким предстает сын Екатерины в последние годы ее правления».

Никогда никого не казнил

В 42 года Павел все-таки стал императором, несмотря на желание Екатерины передать трон сразу же внуку Александру. Первым делом Павел перенес прах своего отца в императорскую усыпальницу. А затем стал активно принимать либеральные законы.

Павел серьезно ограничил в правах дворянство, совершенно распустившееся при Екатерине. Также он довольно жестко приучал офицеров быть именно офицерами, а не гуляками и пьяницами. При этом Павел постепенно ограничивал и свою собственную власть, ему было важно выполнить заветы графа Панина. За все время император не лишил жизни ни единого человека, хотя и отправил в Сибирь с десяток наиболее злостных взяточников. Но самое главное – Павел позаботился о крестьянах, по-настоящему, а не на словах, как его мать.

Историк Андрей Воронцов пишет: «Впервые со времен Елизаветы Петровны присягу новому царю принимают и крепостные, – а значит, они считаются подданными, а не рабами. Барщина ограничивается тремя днями в неделю с предоставлением выходных по воскресным и праздничным дням, а поскольку православных праздников на Руси много, это было большим облегчением для трудящегося люда. Дворовых и крепостных людей Павел Первый запретил продавать без земли, а также порознь, если они были из одной семьи»[109].

Запретная тема

Дворянству совсем не нравилась демократичная политика нового императора, а офицеры не хотели становиться безукоризненными рыцарями. Как и герои трагедий Шекспира, Павел был обречен. Он правил четыре с половиной года – а затем погиб от рук заговорщиков.

Его потомки предпочли вернуться к екатерининским принципам самодержавия. А значит, про Павла снова – либо ничего, либо только плохое. Историк Шумигорский еще в 1907 году писал: «Должно сознаться, что до сих пор нет у нас даже краткого, фактического обозрения Павловского периода русской истории: анекдот в этом случае оттеснил историю… Странно сказать, что объективному изучению именно Павловского времени ставили особые препоны… Официальные и частные документы Павловского времени сваливались в глубину архивов и в одну из Кремлевских башен, не считая тех, которые уничтожались, иногда преднамеренно, по тем или другим причинам… О царствовании Павла можно было писать лишь одну «горькую» правду и неправду. История таким образом превращалась в памфлет».

В завершение приведу цитату из письма Льва Толстого: «Читал Павла. Какой предмет! Удивительный!.. Признанный, потому что его убили, полубешеным Павел так же, как и его отец, был несравненно лучше жены и матери. Мне кажется, что действительно характер, особенно политический, Павла I был благородный, рыцарский характер… Я нашел своего исторического героя. И ежели бы Бог дал жизни, досуга и сил, я бы попробовал написать его историю»[110].

Увы, классик так и не воплотил свою идею в жизнь. В исполнении Льва Толстого судьба Павла приобрела бы поистине шекспировский размах – и сегодня мы смотрели бы на сына Екатерины Великой совсем другими глазами.

Посмела перечить свекрови – и проиграла. Невестка Наталья против Екатерины Великой

"Сын мой влюблен", – радовалась Екатерина II, когда Павел женился на немецкой принцессе, очень похожей на саму императрицу в юности. Императрице нужны были внуки, чтобы еще дальше отодвинуть ненавистного сына от трона. Екатерина лично подобрала Павлу невесту и была очень довольна результатом своего сватовства… Пока невестка не заявила императрице, что та все делает неправильно. Увы, дерзкая барышня и представить себе не могла, чем закончится для нее противостояние с коварной самодержицей всероссийской.

Сватовство

Павлу еще и восемнадцати лет не исполнилось, а мать уже развернула целую кампанию по поиску подходящей партии для великого князя. Можно представить себе сложности, с которыми столкнулась Екатерина. В Европе – десятки крошечных княжеств, и в каждом – сразу несколько знатных девиц на выданье. По происхождению все они годятся в качестве будущей невестки. Но как выбрать самую лучшую – красивую и покорную?

Императрица, конечно, не могла себе позволить годами раскатывать по всем европейским замкам и знакомиться с каждой принцессой. Соцсетей в те годы не было. Так что Екатерине оставалось только одно – положиться на мнение доверенного лица. Выбор государыни пал на барона Ассебурга, который много лет служил посланником Дании в России и за это время успел подружиться с Екатериной. Не успел барон выйти в отставку, как русская императрица тут же призвала его к себе и поручила невероятно деликатную миссию – стать ее "глазами и ушами" в матримониальной командировке.

Екатерина вручила своему агенту "Краткие правила для принцессы, которая будет иметь счастие сделаться невесткою ее императорского величества императрицы Российской и супругою его императорского высочества великого князя". В этом документе есть несколько любопытных пунктов, например: "Почтительность и уважение должны быть соединены в ней с нежнейшею привязанностью к императрице, ее свекрови". При этом отдельно подчеркивается, что принцесса должна быть умницей: "Необходимо, чтобы она не скучала в свете каждый раз, когда по обязанности должна будет его посещать, что будет ей не трудно, если она пожелает образовывать себя беседами с людьми просвещеннейшими и образованнейшими"[111].

Итак, барон Ассебург отправился в ответственное путешествие, из которого почти ежедневно слал Екатерине подробнейшие описания потенциальных невест и их художественные портреты. Переписка барона с императрицей представляет собой довольно забавное чтение и более всего напоминает пересуды двух сплетниц.

Барон Ассебург отчитывается: «Согласно велениям вашим я приложу старание к разоблачению характера принцессы Вильгельмины Дармштадтской от сомнений, приписывающих ему то всевозможные добродетели, то смесь мало приятных недостатков. Что я имел честь писать касательно этого предмета в предыдущих моих донесениях, было взято мною со слов маркграфини Дурлахской, ее тетки, принцессы с умом, способным проникнуть во всякий другой и уловить его хорошие и дурные стороны»[112].

Екатерина отвечает: «Портрет Вильгельмины, присланный вами, выгодно располагает в ее пользу и надобно быть очень взыскательным, чтобы найти какой нибудь недостаток в этом лице. Черты лица правильные; я сравнила этот портрет принцессы с первым, присланным вами ранее, и опять прочитала описание тех особенностей, которых, как вы находите, не уловил живописец. Из этого обзора я вывела заключение, что веселость и приятность (всегдашняя спутница веселости) исчезли с этого лица и, быть может, заменилась натяжкою строгого воспитания и стесненного образа жизни… Из нее может сложиться характер твердый и достойный. Но надобно доискаться: откуда идут слухи о ее склонности к раздорам? Приводят ли какой-либо факт? Ландграфиня Дурлахская, ее тетка, обвиняющая ее в этом, может ли это чем доказать?»[113]

Свадьба

Бесконечные обсуждения принцесс довели императрицу до головной боли. Она даже сравнила себя с ослом, «который умирал от голоду между несколькими охапками сена, потому что не умел решиться, которую начать есть»[114]. В конце концов Екатерина пригласила в Петербург сразу трех невест – все дочери ландграфини Дармштадской, – чтобы к выбору подключился сам Павел. За сестрами («немножко удивленными, немножко дрожащими») снарядили русский военный корабль, который доставил их в Петербург без всяких затруднений. Императрица даже расщедрилась на «подъемные» – выдала девушкам 80 тысяч гульденов «на булавки», чтобы они заказали себе нарядные платья для встречи с женихом.

Самой старшей сестре было 18, самой младшей – 15, но Павлу приглянулась средняя – 17-летняя Вильгельмина. Как отмечала Екатерина, «старшая очень кроткая; младшая, кажется, очень умная; в средней все нами желаемые качества: личико у нее прелестное, черты правильные, она ласкова, умна; я ею очень довольна и сын мой очень влюблен… Я дала ему три дня сроку, чтобы посмотреть не колеблется ли он, и так как эта принцесса во всех отношениях превосходит своих сестер, то на четвертый день я обратилась к ландграфине, которая, точно также как и принцесса, без особенных околичностей, дала свое согласие. Принцесса учится русскому языку и решилась переменить вероисповедание»[115].

После бракосочетания, свершившегося с «пышностью и крайним великолепием», немецкая принцесса Вильгельмина стала великой княгиней Натальей Алексеевной, а Екатерина II – довольной свекровью, написавшей вот такое письмо своей подруге госпоже Бьельке: «Сын обзавелся своим домом; намеревается жить на мещанский лад, ни на шаг не отходить от своей супруги, и между ними нежнейшая дружба. С удовольствием принимаю пожелание ваше – маленького великого князя через год; мы не отказались бы и от маленькой великой княжны. Для меня все равно, то или другое, лишь бы дела шли на лад»[116].

Семейная жизнь

Первое время Павел был несказанно счастлив. В Наталье он неожиданно нашел защитницу. Великий князь всегда терялся в присутствии властной матери, но после свадьбы вдруг оказалось, что его молодая жена знает, как противостоять Екатерине. Историк Юрий Сорокин сообщает: «Наталья Алексеевна вопреки расчетам Екатерины оказалась женщиной гордой, сильной, с твердым характером. Она полностью подчинила своему влиянию нервного, впечатлительного мужа». Павел писал своему другу Андрею Разумовскому: «Прочь химеры, прочь тревожные заботы! Поведение ровное и согласованное с обстоятельствами – вот мой план»[117].

Разумовский тоже всячески поддерживал Павла в его возмужании. Это были лучшие годы великого князя – с одной стороны верный друг, с другой – любимая жена. Беззаботная юность, полная надежд! Мемуарист Федор Головкин рассказывает: «Павел, будучи в то время еще очень молод, в семейной жизни, у себя дома, проявлял высшую степень фамильярности и товарищеских отношений. Граф Разумовский входил к нему утром, когда он еще был в спальне с великой княгиней, которая очень смеялась над его возней с фаворитом, при чем оба иногда, во время свалки, валялись на кровати»[118].

Наталья сплотила вокруг себя противников Екатерины. «Молодой двор» очень не нравился императрице, в нем бродили опасные либеральные рассуждения: Наталья, воспитанная в свободном европейском духе, позволяла себе критиковать государыню за жесткую политику в отношении крестьян, указывала на недопустимость узаконенного рабства. И все это на фоне Пугачевского бунта, из-за которого императрица и так была вся на нервах!

Екатерина язвительно комментировала поведение невестки: «До сих пор нет ни добродушия, ни осторожности, ни благоразумия во всем этом, и бог знает, что из этого будет, так как никого не слушают и все хотят делать по-своему… Спустя полтора года и более мы еще не говорим по-русски, хотим, чтобы нас учили, но не хотим быть прилежными. Долгов у нас вдвое больше, чем состояния, а едва ли кто в Европе столько получает»[119].

Счастье оборвалось

Обычная свекровь так и ограничилась бы колкостями в адрес невестки. Но Екатерина слишком многое принесла в жертву ради власти – в том числе и собственного мужа. А значит, смелая, но наивная Наталья была обречена.

Трагедия произошла спустя два года после свадьбы. Двадцатилетняя Наталья скончалась при родах. Ребенок также не выжил. Историки расходятся во мнениях о причинах произошедшего. Кто-то говорит о плохом здоровье самой Натальи. Некоторые утверждают, что Екатерина запретила акушерам оказывать великой княгине медицинскую помощь.

Так или иначе, Павел лишился супруги и ребенка. Он был настолько безутешен, что не смог прийти на церемонию прощания. Но Екатерине и этого показалось мало. Чтобы «излечить» сына от тоски, она решилась на крайне жестокую меру. Мемуарист Федор Головкин рассказывает: "В течение суток была разыграна самая гнусная интрига, которую когда-либо затевали против памяти усопшей, интрига, которую никто не осмелился бы защитить разумными доводами. Принц Генрих насильно ворвался к упорно уединявшемуся великому князю и сказал ему, что должен открыть ему тайну, а именно, что он убивается ради женщины, совершенно не достойной нежной памяти и сожалений». Павлу показали поддельные любовные письма Натальи к Андрею Разумовскому. Великий князь, одурманенный отчаянием, поверил в то, что его обманывали самые близкие люди: и молодая жена, и лучший друг.

Павел перестал плакать и, кажется, навсегда перестал что-либо чувствовать. С этого момента он превратился в замкнутого молчуна, которого в Европе прозвали «русским Гамлетом» (кстати, в России пьеса была запрещена). С Разумовским он никогда больше не виделся.

Объявленный траур не помешал Екатерине отпраздновать в Царском Селе свой 47-й день рождения. Сразу после торжества императрица с большим энтузиазмом принялась подыскивать своему сыну новую жену. И на этот раз не такую образованную, как несчастная Наталья.

Бутылки в прическе. Как вторая жена Павла I поразила французов своими парикмахерскими выдумками

Марии Федоровне было всего 22, и она твердо решила произвести на иностранцев неизгладимое впечатление. Великая княгиня сопровождала своего супруга, будущего императора Павла I, в большом путешествии по Европе. Ударить в грязь лицом было никак нельзя. Все еще помнили его первую жену, умную и амбициозную Наталью Алексеевну. А значит, Мария должна была придумать нечто невиданное, чтобы затмить свою предшественницу и прославиться как самая изысканная дама Российской империи. Но наша героиня слегка перестаралась.

«Они сошлись. Волна и камень…»

Мария совсем не подходила своему мужу – ни внешне, ни по характеру. Была она рослой, полной и простоватой. Худощавый, невысокий романтик Павел женился на ней лишь по указанию своей властной матери. Спорить с Екатериной он не умел, к тому же в момент второго сватовства пребывал в горестном тумане – Павел крайне тяжело переживал потерю первой супруги и новорожденного ребенка, жизнь казалась беспросветной, сил на принятие самостоятельных решений не было. Так что, когда мать сказала, что припасла для него «миленькую, изящную, очаровательную прелесть»[120], Павел покорно отправился в Берлин – знакомиться с новой невестой.

Мария Федоровна до перехода в православие именовалась Софией Доротеей Августой Луизой Вюртембергской. Родилась она в том же Штеттинском замке, где когда-то появилась на свет сама Екатерина Великая. Отец Софии всю жизнь служил простым комендантом замка и лишь под старость сделался герцогом Вюртембергским.

Как пишет польский историк Казимир Валишевский, «на этот раз, среди немецких принцесс, из которых по традиции поставлялись невесты во все европейские дворы и которые были соответственно вышколены с этой целью, Екатерина сумела выбрать в своем роде совершенство. Едва прошло несколько недель после помолвки, как София Доротея прислала Павлу собственноручное письмо на русском языке: при первом же свидании, зная о его серьезных вкусах, она завела с ним речь о геометрии, и на следующий день описывала великого князя своей подруге, госпоже Оберкирх, в самых лестных выражениях и признавалась, что любит его до безумия»[121]. Отмечу, что буквально за день до встречи с Павлом София признавалась в столь же безумной любви своему первому жениху, принцу Людвигу Гессенскому. Но наследник российского престола, конечно, был гораздо больше достоин безумной любви, а потому принца Людвига немедленно отправили в отставку.

Судя по письму, которое Павел отправил матери из Берлина, ему было решительно все равно, на ком жениться, лишь бы только его оставили в покое. Мечтательный рыцарь, полный возвышенных устремлений, только в минуту отчаяния мог написать такой отзыв, похожий больше на сухой отчет о походе в магазин: «Я нашел свою невесту такову, какову только желать мысленно себе мог: недурна собою, велика, стройна, незастенчива, отвечает умно и расторопно. Мой выбор сделан. Что касается до наружности, то могу сказать, что я выбором своим не остыжу Вас. Что же касается до сердца ея, то имеет она его весьма чувствительное и нежное, что я видел из разных сцен между роднею и ею. Знаниями наполненна, и что меня вчера весьма удивило, так разговор ея со мною о геометрии, отзываясь, что сия наука потребна, чтобы приучиться рассуждать основательно. Весьма проста в обращении, любит быть дома и упражняться чтением или музыкою»[122].

Впрочем, судя по всему, пару глав из учебника математики Мария Федоровна специально выучила к приезду нового жениха, поскольку в обычной жизни придерживалась иных взглядов, о чем свидетельствует запись в ее дневнике: «Нехорошо, чтобы женщина приобретала слишком обширные познания. Воспитывать в добрых нравах детей, вести хозяйство, иметь наблюдение за прислугой, блюсти в расходах бережливость – вот в чем должно состоять ее учение и философия»[123]. Какое разительное отличие от приоритетов первой супруги великого князя, образованной и тонкой Натальи!

Но Екатерине не нужна была слишком умная невестка. От Марии требовалось только одно – укрепление династии, и она с этой задачей справилась: подарила императрице двух внуков, которые Екатерина без промедления забрала себе на воспитание. А молодых родителей – Павла и Марию – государыня отправила в четырнадцатимесячный европейский гран-тур (по сути, изгнание), чтобы не мешали ей нянчиться с Александром и Константином. Прощаясь с детьми, Мария дважды упала в обморок, однако отменить ссылку не удалось. Великую княгиню в беспамятстве занесли в карету. Путешествие графа и графини Северных началось.

Неловкие разговоры

Поначалу поездка не задалась. Мария страдала из-за разлуки с детьми, Павел погрузился в черную меланхолию. Первые встречи с правителями европейских держав были сумбурными и неловкими. Во время обеда у герцога Тосканского Леопольда Павел вскочил с криками «Меня отравили!». В другой раз стал всем рассказывать, что видел призрак своего прадеда Петра I, который предрек ему скорый уход из жизни. Великий князь то и дело жаловался посторонним на свою суровую мать, от которой ждал одних неприятностей.

Мемуарист Федор Головкин рассказывает о случае в Италии: «Однажды зашла речь о правительстве, королева сочла нужным сказать, что не следует говорить о законах в присутствии принца, привыкшего к самому совершенному законодательству, которое существует на свете. На это великий князь воскликнул: «Законы в такой стране, где та, кто царствует, может удержаться на троне только в силу того, что она законы топчет ногами!» Все ужаснулись… и постарались скорее переменить разговор». Похожий инцидент был и в Париже, где Павел заявил: «Ах! Я бы очень досадовал, если бы в моей свите был даже пудель, верный мне, потому что мать моя велела бы его утопить тотчас после моего отъезда из Парижа!». Впоследствии герцог Леопольд вспоминал: «Он не скрыл от меня, что не одобряет всех обширных проектов и нововведений в России, которые в действительности впоследствии оказываются имеющими более и пышности и названия, чем истинной прочности»[124].

Бурная светская жизнь

Со временем великий князь с супругой понемногу пришли в себя. Во всех европейских странах графа и графиню Северных принимали по высшему разряду. Это было чрезвычайно приятно, особенно если учесть, что дома с Павлом обращались более чем пренебрежительно. В дипломатических кругах уже ходили слухи о том, что Екатерина не допустит сына к трону и назначит следующим императором своего внука Александра. Однако пока что Павел все еще считался наследником российского престола. А потому для него подготовили великолепные мероприятия и самые богатые подарки – бесценные произведения искусства, мебель, фарфоровые сервизы, которые и сегодня можно увидеть в Павловске.

Супруги побывали в Вене, где слушали музыкальное состязание между Гайдном и Моцартом. В столице Италии гости исследовали старинные развалины и познакомились с папой римским Пием VI. В Венеции в честь Павла и Марии была устроена большая регата, бал и торжественный ужин в театре Сан-Бенедетто. Но самый роскошный прием ждал их во Франции, где в то время правили король Людовик XVI и Мария Антуанетта. Маскарады, охота, эксклюзивные экскурсии по музеям и монастырям. Впрочем, Павел все просил показать ему тюрьмы и больницы для бедняков. Говорил: «Чем дальше вы по положению от несчастных и низких людей, тем ближе следует подходить к ним, чтобы узнать и понять их»[125]. Интересно, что и сам великий князь стремился к простоте. Австрийский император Иосиф рассказывал: «Они совсем не привередливы в еде и в основном предпочитают простую, но качественную пищу, а фруктовые компоты являются особенно предпочтительными. Они пьют только воду»[126].

Павел, успокоившись, оказался весьма обаятельным и интересным собеседником. Например, барон Гримм писал: «Граф Северный, кроме большого ума, дарований и рассудительности, обладает талантом верно постигать идеи и рассудительности и быстро обнимать все их стороны и обстоятельства. Из всех его речей видно, что он исполнен желанием добра. В его образе мыслей видна энергия»[127].

Великий князь очень интересовался наукой, водил жену по академиям и школам, и Мария отчаянно старалась соответствовать, припоминая те пару глав из учебника геометрии, которые она выучила перед свадьбой. Парижский летописец де Башомон с некоторой иронией сообщает: «Учитель математики королевской военной школы рассказывает, что во время посещения их сиятельствами этого училища графиня задавала ему вопросы, которые удивляли его и приводили в замешательство»[128]. Можно представить, как терялся преподаватель, беседуя с великой княгиней, имевшей о математике самое смутное представление!

Но больше всего французов поразила немыслимая экстравагантность графини Северной. Доктор исторических наук Анна Семенова приводит любопытные факты: «Во время музыкального вечера в Малом Трианоне прическа великой княгини была украшена маленькой птичкой из драгоценного камня с крыльями, раскрывающимися при помощи пружинки. Туалеты и прическа Марии Федоровны особенно интересовали придворных дам. Одна из них заметила у великой княгини «очень модную штучку: в прическу были заложены маленькие плоские бутылочки, изогнутые по форме головы, заполненные немного водой и скрытые бриллиантами. В них были вставлены живые цветы, а вода поддерживала их в невянущем виде и придавала прохладу голове… – это было прелестно: весна на голове среди снегов пудры»[129]. Можно только восхититься стойкостью великой княгини, танцевавшей целый вечер с таким грузом на голове.

Нетриумфальное возвращение

Спустя 428 дней, 160 городов и 14 тысяч километров супруги вернулись в Петербург. Встретили их именно так, как и ожидалось, то есть никак. Екатерина словно не заметила прибытия сына и невестки. Хотя несколько распоряжений императрица все же сделала.

Как вспоминает фрейлина Алымова, Екатерина запретила великой княгине ставить прически выше двух вершков (9 см): «Мария Федоровна, 23-летняя женщина, огромные волосы которой в то время славились, должна была подстричь их, что, разумеется, было ей очень горько, и она даже плакала»[130]. Бутылочки в такую прическу уже не вставишь.

Этого императрице показалось мало, и она запретила носить при дворе французские фасоны платьев, которые так полюбились Марии Федоровне за время путешествия. Профессор Анна Семенова сообщает: «По возвращении огромный багаж Марии Федоровны, состоявший из десятков коробок купленных в Европе за большие деньги туалетов, приказано было вернуть продавцам без оплаты чеков»[131].

Итоги заграничного гран-тура подвел Павел в одном из писем: «Если чему обучило меня путешествие, то тому, чтобы в терпении искать отраду»[132].

Жил как Гамлет, умер как Цезарь

Павлу понадобилось много, очень много терпения, чтобы дождаться своей коронации. Он стал императором в 42 года – и немедленно принялся за преобразования.

Неудобный правитель

Прежде всего Павел разобрался с долгами своей матери. Екатерина Великая оставила величайшие прорехи в бюджете страны. «Потёмкинские деревни» и царские подарки бесчисленным фаворитам опустошили казну настолько, что Павлу пришлось переливать в монеты золотые и серебряные дворцовые сервизы!

Затем император взялся за укрощение распустившейся элиты. Он вернул телесные наказания дворян, отмененные Екатериной в 1785 году. Аристократов, как простых крестьян, секли розгами за убийство, разбои, пьянство, разврат и служебные нарушения. Кроме того, Павел ввел достаточно болезненные налоги для верхушки общества – дворяне начали платить в бюджет регулярные денежные взносы, сумма которых определялась количеством земли и численностью крепостных.

Придворные погрузились в глубокое уныние. «С Екатериною закатилось для них блистательное и благотворное солнце XVIII века»[133], – писал публицист Николай Иванович Греч. Недовольство в высших слоях общества нарастало. Аристократия не могла простить Павлу антиолигархических нововведений. Император был обречен.

Однако оппозиции нужен был лидер. И этим лидером стал старший сын Павла – великий князь Александр, оторванный от отца в младенчестве, воспитанный царственной бабушкой в полусказочном мире и, кажется, потерявший всякую связь с реальностью. Великий князь плавал в сладком тумане осознания собственной исключительности, обожествления своего предназначения на этой земле и бесконечного презрения к Павлу, которое передалось ему от Екатерины.

«И ты, Брут?»

В 1801 году Александру было 24 года, он чувствовал, что готов управлять государством, между ним и троном стоял только один человек – жалкий отец, которого к тому же все вокруг ненавидели.

Если Павел I – русский Гамлет, то великий князь Александр предстает героем другой трагедии Шекспира. Перед нами Брут, поднявший руку на Цезаря – собственного отца[134].

Профессор Джанет Хартли сообщает: «Не опасаясь какой-либо прямой угрозы со стороны сына, Павел стал более подозрительным. Когда он увидел, что Александр оставил экземпляр вольтеровского «Брута» открытой на странице, описывающей убийство Цезаря, он приказал, чтобы его сыну был представлен экземпляр истории Петра Великого, открытый на странице, описывающей смерть царевича Алексея за измену»[135].

Вокруг Александра собрался кружок заговорщиков. Обсуждали они прекрасное будущее России без Павла. Встречи молодых друзей – самому старшему было 35 лет – кипели благородными страстями, воодушевление пьянило, как хорошее шампанское. Вот небольшой отрывок из письма великого князя наставнику Лагарпу, с которым он делился самым сокровенным:

«Мой отец, стараясь занять трон, хотел переделать все. Начало, правда, было многообещающим, но то, что следовало далее, не оправдало никаких ожиданий. Все вмиг оказалось поставлено с ног на голову… Вы всегда были знакомы с моими идеями покинуть страну. В этот момент я не вижу никакого смысла исполнить их; кроме того, неудачная ситуация, в которую попала моя страна, заставила меня полностью изменить свои взгляды. Я считаю, что если когда-нибудь придет мое время править, то вместо того, чтобы оставить мою страну, я лучше примусь за работу, чтобы сделать ее свободной, уберечь от рабской роли в будущем и не позволить ей стать игрушкой для сумасшедшего… Теперь, раз уж мое время приходит, будет необходимо работать, шаг за шагом, чтобы создать образ нации, в которой будет свободная конституция, после чего моя деятельность полностью прекратится; и, если Провидение поможет нам в наших делах, я удалюсь в какое-нибудь уединенное местечко, где я смогу жить счастливо и в удовлетворении, наблюдая и наслаждаясь благосостоянием моей страны. Вот моя идея, мой милый друг»[136].

Как похоже на трагедию Шекспира! Марк Антоний говорит о Бруте:

«Он римлянин был самый благородный

Все заговорщики, кроме него,

Из зависти лишь Цезаря убили,

А он один – из честных побуждений,

Из ревности к общественному благу.

Прекрасна жизнь его, и все стихии

Так в нем соединились, что природа

Могла б сказать: «Он человеком был!»[137]

Итак, Александр дал добро на свержение собственного отца. Из каких побуждений – не так уж важно. Главное, что его решение обернулось еще одной черной страницей в истории династии. Для Романовых восемнадцатый век ознаменовался убийством сына отцом, а девятнадцатое столетие началось с убийства отца сыном. Мы видели страшный финал жизни царевича Алексея; настало время страшного финала жизни императора Павла I.

«И ваше высочество здесь?»

«Мы против духа Цезаря восстали, а в духе человеческом нет крови. О, если б без убийства мы могли Дух Цезаря сломить! Но нет, увы…»[138]

Говорят, что Александр, планируя заговор, просил исполнителей сохранить жизнь отца; он собирался бросить его в Петропавловскую крепость, как когда-то Петр I – царевича Алексея. Однако граф Пален лишь усмехнулся в ответ: «Господа, вы же знаете, что для того, чтобы приготовить омлет, необходимо разбить яйца»[139].

Многие историки уверены, что, высказывая подобную просьбу, великий князь вел себя лицемерно: «Александр не мог не сознавать, чем могло закончиться все дело, чем оно вообще кончалось в России, тем более что его дед Петр III был убит заговорщиками, сторонниками Екатерины, спустя всего лишь восемь дней после свержения с престола… Заметим, что Александр сам настоял на том, чтобы исполнение заговора было перенесено с 10 на 11 марта. Дело в том, что 10-го числа в карауле Инженерного замка, где обитала вся царская семья, стоял батальон гвардейского Семеновского полка, который был предан Павлу. 11-го же марта на дежурство должен был заступить эскадрон Конного полка, которым командовал Константин. Великий князь назначил вне очереди начальником караула преданного себе человека, полковника Н. А. Саблукова, об этом не мог не знать Александр»[140].

Заговорщики ворвались в спальню императора в полночь 12 марта 1801 года. В темноте Павел принял одного из нападавших за сына и отчаянно воскликнул: «И ваше высочество здесь?»[141] Но «Брут» в этот момент был наверху, над покоями отца, полностью одетый и бодрствующий. Великий князь ждал исхода дела, пока на нижнем этаже, прямо под его ногами, вооруженные и хмельные исполнители расправлялись с его родным отцом – жестоко ударили табакеркой в висок, затем задушили.

Ранним утром к Александру вбежал раскрасневшийся, разгоряченный убийством граф Пален и крикнул: «Все совершилось!». «Что совершилось?» – спросил Александр в полуобморочном состоянии. «Ваше величество, всё совершилось», – повторил Пален. И тут Александр стал понимать, что к нему обращаются как к императору – «ваше величество». Он разрыдался, на что граф Пален сказал: «Хватит ребячиться, ступайте царствовать!»[142]

Новоиспеченный император вышел на балкон, к народу, и дрожащим голосом объявил: «Все при мне будет как при бабушке». И он выполнил обещание. «Дней Александровых прекрасное начало»[143] стало концом по-настоящему народных реформ павловской эпохи и возвращением к архаичному абсолютизму Екатерины II. Какой контраст с юношескими либеральными мечтаниями Александра!

Тень отца Александра

В отличие от Брута, в финале трагедии Шекспира бросившегося на меч со словами: «О Цезарь, успокойся! // Тяжеле было мне твой век пресечь, // Чем в самого себя вонзить свой меч!»[144], Александр правил Россией долгие годы.

Однако тень отца преследовала его и других сыновей Павла на протяжении всей жизни. Великий князь Константин отрекся от трона, заявив: «Меня задушат, как задушили отца». Император Николай II, которому на момент свержения отца было всего лишь четыре года, также тяжело переживал это событие – даже спустя полвека. Так, например, когда в 1852 году в Гатчине открыли памятник Павлу I, хладнокровный и сдержанный государь не смог сдержать слез: «Покровы сняли, но верёвка осталась на шее статуи и державный сын, увидя это, заплакал. Всех поразила эта случайность»[145].

И все же хуже всего пришлось главному заказчику и бенефициару преступления – Александру. Чувство вины отравило ему все удовольствие от власти. Князь Адам Чарторыйский, близкий друг Александра, вспоминал: «Великий князь предался самой сильной скорби, самому острому отчаянию… Мысль, что он был причиной смерти отца, была для него ужасна; он чувствовал, словно меч вонзился в его совесть, и черное пятно, казавшееся ему несмываемым, навсегда связалось с его именем… Целыми часами оставался он один, молча, с угрюмым неподвижным взглядом. Это повторялось ежедневно; он никого не хотел тогда видеть подле себя»[146].

Первое время Александр думал, что остался наедине со своей страшной тайной и невыносимыми мыслями. Официальной причиной ухода из жизни Павла I был объявлен апоплексический удар. Любые публикации, где был намек на насильственную смерть императора, пресекались цензурой. И конечно, в России никто не осмеливался напоминать новому государю о том, каким путем он получил трон. Напротив, дворяне, освобожденные от павловского давления, были готовы носить Александра на руках: «Это одно из тех воспоминаний, которых время никогда истребить не может: немая, всеобщая радость, освещаемая ярким весенним солнцем. Возвратившись домой, я никак не мог добиться толку: знакомые беспрестанно приезжали и уезжали, все говорили в одно время, все обнимались, как в день Светлого воскресенья; ни слова о покойном, чтобы и минутно не помрачить сердечного веселия, которое горело во всех глазах; ни слова о прошедшем, все о настоящем и будущем. Сей день, столь вожделенный для всех, казался вестовщикам и вестовщицам особенно благополучным: везде принимали их с отверстыми объятиями»[147].

Настоящим шоком для Александра стало осознание того факта, что весь просвещенный западный мир осуждает его, клеймо отцеубийцы осталось с ним навеки, и за границей все знают о его преступлении. Вспоминает публицист Николай Иванович Греч: «Когда, после сражения при Кульме, приведен был к Александру взятый в плен французский генерал Вандам, обагривший руки свои кровию невинных жертв Наполеонова деспотизма, император сказал ему об этом несколько жестоких слов. Вандам отвечал ему дерзко: ”Но я не убивал своего отца!” Можно вообразить себе терзание Александра. Он не мог излить справедливого негодования на безоружного пленника и велел отправить его в Россию. Его привезли в Москву, где он, как и все пленные французские офицеры высших чинов, жил на свободе. Глупая московская публика, забыв, что видит пред собою одного из палачей и зажигателей Москвы, приглашала его на обеды, на балы. Государь, узнав о том, крайне прогневался, велел сослать Вандама далее, кажется, в Вятку, а москвичам сказать, что они поступали безрассудно и непристойно. Ни труды государственные, ни военные подвиги, ни самая блистательная слава не могли изгладить в памяти Александра воспоминаний о 12 числе марта 1801 года»[148].

Как же нужно было воспитать цесаревича, чтобы он стал преступником?

Александр I

Милый Амурчик на русском престоле

Императора Александра Павловича воспитывала бабушка – Екатерина II. Она твердо решила сделать из внука идеального государя, следующего Александра Невского, в крайнем случае – Александра Македонского, только в улучшенной, просвещенной версии. Для этого Екатерина забрала Сашеньку от родителей сразу после рождения и наняла ему лучших педагогов современности. Но в результате воспитала не прогрессивного русского царя, а жестокого античного бога. Неслучайно Александра I всю жизнь называли Амуром.

Педагог-идеалист

Екатерина лично составила для Сашеньки и его младшего брата Константина «Философский план воспитания» и собрала во дворце выдающихся преподавателей – свободомыслящих, образованных, дерзких. Главным наставником великого князя стал швейцарский полковник Лагарп, поклонник французского Просвещения, республиканец и либерал. Вдумайтесь в этот факт – императрица пригласила республиканца, противника монархии, воспитывать будущего царя. Небывалый случай. Но Екатерина была готова на все ради поддержания имиджа великой просветительницы.

По словам историка Ключевского, «Лагарп принялся за свою задачу очень серьезно как педагог, сознающий свои обязанности по отношению к великому народу, которому готовил властителя; он начал читать и в духе своих республиканских убеждений объяснять великим князьям латинских и греческих классиков – Демосфена, Плутарха и Тацита, английских и французских историков и философов – Локка, Гиббона, Мабли, Руссо… Великие князья с наслаждением слушали его уроки, с наслаждением, и только; то были художественные сеансы, а не умственная работа»[149].

Долгие петербургские вечера Сашенька проводил с Екатериной, в окружении лучших умов эпохи, слушал разговоры о важнейших политических делах, смотрел изящные французские пьесы. Он до конца жизни так и не выучил толком русский, сложные темы мог обсуждать только на языке Вольтера и Бомарше.

Но самое главное, чему научился Александр, глядя на царственную бабушку, купавшуюся в лучах собственной славы, – можно прийти к власти незаконным, преступным путем и тебя все равно будут называть Великим. Главное – создать правильное общественное мнение. И этот урок определил всю дальнейшую жизнь цесаревича.

Амур и Психея

Когда наследнику исполнилось шестнадцать, бабушка решила поскорее его женить. Возмужавший Александр стал просто божественным красавцем: высокий статный блондин с голубыми глазами, обаятельный и задумчивый, он покорял сердца фрейлин одним только взглядом. Чтобы Сашенька не засматривался на кого попало и всякие посторонние мысли не отвлекали его от учебы, императрица выписала для него из Германии прелестную четырнадцатилетнюю принцессу Луизу, ставшую при крещении Елизаветой Алексеевной.

Конечно, и Александр, и Елизавета были на момент свадьбы наивными детьми. Оба смотрели на мир широко раскрытыми глазами, оба были преисполнены мечтаний. И ни один из них не имел ни малейшего представления о реальной жизни. Современники называли юную пару «ангелами», но еще чаще – Амуром и Психеей. Тогда был весьма популярен этот миф про бога любви и его прекрасную избранницу.

Гавриил Державин сочинил к помолвке Александра соответствующие стихи:

«Амуру вздумалось Психею,

Резвяся, поимать,

Опутаться цветами с нею

И узел завязать.

Прекрасна пленница краснеет

И рвется от него,

А он как будто бы робеет

От случая сего…»[150]

Самым смелым поступком молодоженов стал побег из дворца в соседнюю деревню, где они притворились простыми придворными. Приключение оказалось весьма захватывающим – они ели яичницу в доме малознатной госпожи Вильбад и украшали свои соломенные шляпы собственноручно срезанными розами.

Шапка Мономаха оказалась неудобной

Александр свергнул отца, чтобы сделать Россию конституционной монархией, освободить крепостных и воплотить множество других демократических идей. Однако, заполучив власть наиболее отвратительным способом, Александр совершенно растерялся. С одной стороны, он был одержим возвышенными и благородными стремлениями. С другой стороны, он попросту не знал, как претворить их в жизнь.

Александр не представлял, что делать со всеми этими темными крестьянами, которых он называл «варварами»; как преодолеть пассивное сопротивление коррумпированных чиновников; как противостоять великосветским интриганам – тем самым, что когда-то помогли ему избавиться от отца. Молодой государь был философом, «сфинксом», Амуром, а не топ-менеджером проблемной корпорации под названием «Российская империя».

Историки достаточно негативно оценивают итоги правления Александра Павловича, критикуют за нерешительность, которая привела к захвату Москвы Наполеоном, за равнодушие к внутренним делам страны. Сам государь постоянно говорил о том, что мечтает отречься от престола и поселиться либо в Америке, либо на берегу Рейна, чтобы вести жизнь частного человека в обществе друзей и в изучении природы. Впрочем, и в этом случае разговорами все и ограничилось – Александр остался на троне до конца. При этом император блестяще справился с задачей построения собственного имиджа – в историю он вошел с эпитетом «Благословенный».

Василий Осипович Ключевский называл Александра I тепличным цветком, не умевшим акклиматизироваться на русской почве: «Он рос и цвел роскошно, пока стояла хорошая погода, а как подули северные бури, как наступило наше русское осеннее ненастье, он завял и опустился»[151].

Каким Александр был сыном, мы уже знаем. Но и мужем он оказался посредственным. Посмотрим на семейную жизнь императора глазами его супруги – Елизаветы Алексеевны.

Тайный дневник императрицы Елизаветы Алексеевны

Елизавете было всего четырнадцать лет, когда она вышла замуж за будущего императора Александра I. Немецкую принцессу оторвали от любящей матери и бросили в объятия избалованного великого князя. Елизавете было тяжело и страшно, но потом она впервые по-настоящему влюбилась – однако вовсе не в своего мужа. О своей запретной страсти императрица писала в секретном дневнике, который прятала в складках нарядного платья.

Джульетта без Ромео

Принцесса Луиза Баденская была милой и образованной девочкой. Она выросла в небогатой, дружной, но, к сожалению, знатной немецкой семье. Поэтому ее судьба была предрешена еще до ее рождения. Русская императрица Екатерина II указала на Луизу как на подходящую супругу для своего драгоценного внука Александра.

Как только Луизе исполнилось 13 лет, ее командировали в Петербург – знакомиться с будущими родственниками. Принцессу сопровождала младшая сестра Фредерика. «Третий день после приезда, – вспоминала потом Луиза, – был весь посвящен уборке наших голов по придворной моде и примерке русского платья: мы должны были быть представлены великому князю-отцу и великой княгине. Я в первый раз в жизни была в фижмах и с напудренными волосами»[152]. Фижмы – это широкий каркас, который надевался под нижнюю юбку для придания пышности платью. Такая была мода в 1792 году!

Несмотря на все фижмы и напудренные волосы, немецкая гостья не вызвала никакого интереса у 15-летнего великого князя. «Александр до конца вечера не сказал мне ни слова, ни разу не подошел, даже избегал меня»[153], – разочарованно рассказывала Луиза. Помолвка их тоже мало походила на сцену из дамского романа.

«Однажды вечером, спустя примерно шесть недель после нашего приезда, за круглым столом в Бриллиантовой комнате, где мы рисовали вместе с остальным обществом, он потихоньку от других сунул мне только что написанную им записку с объяснением. Он писал, что по приказанию родителей сообщает мне о том, что меня любит, и спрашивает, могу ли отвечать на его чувство и может ли он надеяться, что я буду счастлива, выйдя за него замуж. Я, тоже на клочке бумаги, ответила ему утвердительно, прибавив, что исполню желание родителей, приславших меня сюда»[154].

Домой после помолвки Луиза не вернулась. Фредерику отправили обратно в Германию, а ее старшую сестру тут же крестили в православие как Елизавету Алексеевну и принялись готовить к свадьбе. Все для нее изменилось в одночасье – страна, семейное положение, статус, религия, даже имя.

Коктейль из молока и слез

Пугающие перипетии принцесса переносила с поразительным спокойствием. Она прекрасно умела скрывать свои чувства от окружающих. Фрейлина Варвара Голицына удивлялась: «Принцесса Луиза соединяла вместе с невыразимой прелестью во всей фигуре замечательную для четырнадцатилетней девушки выдержанность и сдержанность. Во всех ее поступках заметны были следы усилий уважаемой и любимой матери. Ее тонкий ум с замечательной быстротой схватывал все, что могло служить к его украшению, а разговор дышал всею свежестью молодости»[155].

Свою душу Елизавета открывала только матери, бесконечные письма курсировали между Петербургом и Карлсруэ. Принцесса знала, что ее послания проходят через множество любопытных рук, а потому самые сокровенные мысли писала молоком. Да-да, эту технологию придумал не Ленин, а умная немецкая принцесса. Инструкции матери Елизавета передавала со знакомыми немцами. Например: «Любезная маменька, когда я пишу молоком, можно не держать бумагу над огнем, а только посыпать холодной угольной пудрой, и тогда проступят буквы. Способ сей позволяет писать с обеих сторон»[156].

«Молочные» послания принцессы очень трогательны. Она жалуется маме на свою свекровь, тщеславную императрицу Марию Федоровну. В письмах Елизаветы частенько попадаются забавные эпизоды, связанные с историком Карамзиным, зачастившим ко двору: «Стоило мне только похвастаться своим досугом, как явился нежданный посетитель. Это добрейший г-н Карамзин, немного похожий на неотвязную муху, который, основательно просидев у меня вчера, явился и сегодня. В разговорах с ним я тысячу раз повторяла, сколь нежданные гости портят мне драгоценные для меня утра. Тем не менее он продолжает свои визиты с изрядной бестактностью»[157].

Но было в жизни Елизаветы кое-что, о чем нельзя было говорить даже матери.

«Соломенная вдова»

Никогда в своих посланиях к матери Елизавета не критиковала мужа. Называла его всегда уважительно – сначала «Великий князь», потом «Император», писала про «чувствительную душу» Александра, восхищалась его победой над Наполеоном. Но за этим занавесом супружеского почтения скрывались боль и обида. Александр был плохим спутником жизни. Юная жена быстро ему надоела. Елизавета до последнего не верила, что любовь закончилась, так толком и не начавшись. Писала маме: «Счастье моей жизни в его руках, если он перестанет меня любить, то я буду несчастной навсегда. Я перенесу все, все, но только не это»[158]. Но ей пришлось это перенести.

Александр менял фавориток стремительно. Потом завязал отношения с роскошной, чувственной полькой Марией Нарышкиной, полной противоположностью скромной Елизаветы. Мария фактически стала неофициальной женой русского царя, родила ему внебрачных детей. Масла в огонь подливала мать мужа, свекровь говорила про Елизавету: «Она могла бы устранить эту связь и даже сейчас еще могла бы вернуть своего мужа, если бы захотела примениться к нему, а она сердилась на него, когда он приближался, чтобы поцеловать или приласкать ее… Конечно, она очень умна, но недостаток ее в том, что она очень непостоянна и холодна, как лед»[159].

Кавалергарда век недолог

Ничего удивительного, что когда одинокая, обиженная Елизавета познакомилась с офицером Алексеем Яковлевичем Охотниковым, она была готова к зрелому роману. Императрице было 24 года, и она совершенно потеряла голову из-за красавца кавалергарда, смотревшего на нее преданными глазами.

Елизавета вела тайный дневник своей страсти – в архивах сохранилось несколько страниц, исписанных тонким карандашом по-французски. Императрица не расставалась с блокнотом, но на всякий случай немного шифровала записи, называя своего возлюбленного Vosdu. Почему именно так? Похоже, этого мы уже не узнаем.

По мнению историков Екатерины Ляминой и Ольги Эдельман, «это один из очень немногих женских дневников эпохи раннего романтизма, который синхронно, день за днем, фиксирует развитие чувства. Причем записи эти принадлежат женщине душевно и интеллектуально развитой, склонной анализировать и кратко, но очень точно описывать свои душевные движения»[160].

Елизавета ежедневно фиксировала все мгновения, когда ей удавалось увидеть предмет своей любви. Строгий этикет не позволял императрице вступать в разговоры да и просто обращать внимание на офицера, пусть даже допущенного ко двору, поэтому на протяжении целого года страсть выражалась в брошенных и пойманных украдкой взглядах.

Вот отрывок из дневника императрицы: «По дороге в церковь очаровательный взгляд, говорящий как никогда, глаза сияли, в них выражалось беспокойство остаться незамеченным, удовольствие, они впервые как будто говорили: «Ах, я вновь вижу вас – а вы разве меня не видите?» Наконец, взгляд, внесший бурю, смятение в мое сердце. Этот язык глаз был столь ясен, что он не мог не думать того, о чем глаза говорили… Было все же сладко пожирать взглядом хотя бы его экипаж, говорить себе, что он там внутри, и видеть его плюмаж над экипажем»[161].

По мере развития романа влюбленные придумали романтическую игру – обменивались надписями на коре деревьев в укромном углу парка. Потом закрутились серьезные отношения. Оказалось, что офицер Охотников любит перо не меньше, чем шпагу. Он каждый день писал Елизавете записки, в которых называл ее своей «женушкой» и успокаивал: «Не беспокойся, часовой меня не видел, однако я поломал цветы под твоим окном», «Если я тебя чем-то обидел, прости – когда страсть увлекает тебя целиком, мечтаешь, что женщина уступила бы нашим желаниям, отдала все, что более ценно, чем сама жизнь»[162].

Роман Елизаветы и кавалергарда закончился плохо. Через три года офицер Охотников скончался от чахотки. Императрица на собственные средства поставила на его могиле памятник – рыдающую женщину и рядом разбитое молнией дерево. В тот момент Елизавета была на девятом месяце беременности. Через две недели она родила девочку, которой император дал свою фамилию, хотя и знал, что ребенок не от него. Девочка прожила всего восемнадцать месяцев. О том, что испытывала Елизавета в то время, лучше даже не думать.

В последние годы жизни Елизавета и Александр впервые по-настоящему сблизились, стали лучше понимать друг друга и, кажется, действительно подружились. Императрица пережила мужа всего на полгода.

В завершение приведу цитату из письма Елизаветы к матери: «Печаль и убийственная пустота среди всей этой давящейся толпы… Ах, маменька! Я все о том же: истинное счастие только вместе с любимыми и на пространстве не более ладони»[163].

У ее мужа были другие ценности. Любовь отошла на второй план. Противостояние с Наполеоном стало смыслом существования Александра I.

«Вы вспыльчивы, я упрям». Александр I и Наполеон – заклятые друзья

Они были такими разными… Избалованный внук Екатерины Великой и бедный корсиканец, добившийся всего сам. Александр – высокий обаятельный блондин с неизменной улыбкой, Наполеон – маленький полный брюнет с нахмуренными бровями. Но кое-что их все-таки объединяло. Во-первых, невероятная харизма и выдающиеся лидерские качества. А во-вторых, оба императора были ужасно одиноки – каждый на своем олимпе. Лишь вечное соперничество друг с другом дарило им настоящий адреналин. Это была дуэль длиною в жизнь, с самыми большими ставками в истории Европы.

Непохожее детство

Александр вырос в роскоши, окруженный превосходными наставниками. Екатерина II с младенчества внушала Саше, что он станет новым Александром Македонским, а имя его прославится в веках. Державин сочинил к его рождению в 1777 году следующие строки:

«В нем геройство возрастает,

Возрастает красота.

Все его уж любят страстно,

Всех сердца уж он возжег:

Возрастай, дитя прекрасно!

Возрастай, наш полубог!»[164]

Саша был немного ленивым, поверхностным, но ласковым и милым мальчиком и никогда не перечил своей царственной бабушке.

Тем временем, на далекой Корсике дрался со сверстниками юный Наполеон – сын судебного заседателя Буонапарте, второй ребенок из 13 детей. «У меня не было друзей, только враги», – вспоминал потом Наполеон, которого в семье прозвали Rabulione – «баламут». Угрюмый и замкнутый мальчик прятался от шумных братьев и сестер в маленькой комнатке на третьем этаже, где можно было запоем читать исторические книги.

В 1777 году его семья перебралась в Париж, где мальчик впервые услышал французскую речь (Наполеон до конца жизни говорил с сильным итальянским акцентом – в отличие от Александра, который выучил французский раньше русского). Чуть позже отец Буонапарте скоропостижно скончался, и шестнадцатилетний Наполеон, в то время младший лейтенант французской артиллерии, взял на себя выплату отцовских долгов, а также все расходы по содержанию матери, младших братьев и сестер. Он ел всего один раз в день, одевался крайне бедно, но никогда не жаловался. Да и некому было – Наполеон ни с кем не сближался.

Сила печатного слова

Александр стал императором в 1801 году, Наполеон пришел к власти двумя годами раньше. Александра задело, что его воцарение мировая общественность приняла с осуждением, а вот Бонапарта называли «блистательным метеором, с необычайной силой сжавшим в себе все бурные стихии кровавой революции французской». Российский император тогда заявил: «Наполеон или я, я или он, но вместе мы не можем царствовать… В Европе нет места для нас обоих. Рано или поздно один из нас должен уйти»[165].

Первым делом Александр принялся всячески очернять своего соперника в прессе. Наполеона представляли Антихристом и Апокалипсическим зверем, в каждой русской церкви зачитывалось специальное сообщение Священного синода, объявляющее Бонапарта «неистовым врагом мира и благословенной тишины». Себя же Александр преподносил как «благословенного ангела», спасителя не только Европы, но и всей вселенной от дерзкого узурпатора[166].

Интересно, что Наполеон, со своей стороны, ничуть не меньше использовал пропаганду в своих целях. Историк Евгений Викторович Тарле пишет: «У Наполеона антипатия к периодической печати всегда смешивалась с презрением. Он этой печати как будто не боялся и вместе с тем зорко, с болезненной подозрительностью следил за ней, выдумывал небывалые вины. Он начисто изъял из сферы обсуждения всю внутреннюю и всю внешнюю политику и считал великой милостью дозволение редким уцелевшим при нем органам прессы помещения лишь самых коротеньких чисто информационных заметок «политического характера», т. е. попросту заметок о новостях, коротеньких сообщений о фактах. И все-таки эти запуганные льстивые газеты, не смевшие ни о чем иметь свое суждение, даже эти жалкие листки казались всемогущему властелину все-таки ненужными и неприятными, и вечно он возвращался к мысли, нельзя ли из многих газет сделать немногие, а из немногих одну. И то приказывал из 73 газет сделать 13, а из 13 – четыре, то намечал еще дальнейшие планы уничтожения…. Не было того унижения, на которое бы не шли редакторы и издатели, и все напрасно. Только к нерасположению, которое питал к ним Наполеон, все более прибавлялось презрение»[167].

Рыдания под Аустерлицем

Уверенный в успехе своей священной миссии, в 1805 году Александр наконец решился лично выйти против Наполеона. Решающее сражение состоялось под Аустерлицем – и закончилось полным поражением русского императора.

Рассказывает доктор исторических наук Сергей Мироненко: «Разбились в прах и иллюзии Александра. Он возглавил войска, определил их диспозицию, был уверен в победе… Когда же войска побежали и катастрофа стала очевидной, он разрыдался. Александр в тот день едва избежал плена, потеряв связь со штабом, с войсками. Он укрылся в избе моравского крестьянина, затем скакал несколько часов среди бегущего войска, был утомлен, грязен, двое суток не менял потного белья, потерял багаж. Казаки достали ему вина, и он немного согрелся, уснул в сарае на соломе»[168].

Наполеон торжествовал. Спустя годы он будет вспоминать битву под Аустерлицем как лучшее сражение в своей жизни. Александр же получил хороший урок, радикально изменивший его характер. Молодой царь резко повзрослел, перестал плакать по каждому поводу и сделал целью всей своей жизни отомстить Бонапарту.

Тильзитская хитрость

Александра с детства называли «двуликим Янусом», и он решил выставить против Наполеона свое главное оружие – прирожденную хитрость. Царь прекратил кампанию по дискредитации Бонапарта – никаких больше ангелов и демонов. Александр стал поощрять восторженную галломанию в светских кругах. Он купил себе такие же часы, как у Бонапарта, хвалил придворных за прически с хохолком «а-ля Наполеон». И в конце концов добился встречи со своим соперником в Тильзите, где два императора разработали совместный план раздела Европы.

Поначалу чувствовалось напряжение. В какой-то момент Наполеон швырнул на землю свою шляпу, Александр же заявил: «Вы – вспыльчивы. Я упрям. Гневом от меня Вы ничего не добьетесь. Давайте разговаривать, рассуждать, иначе я уеду»[169].

Но в целом знаменитое свидание на паромной переправе прошло необычайно дружественно: правители щедро одаривали друг друга объятиями, подарками и поцелуями. Однако перед встречей Александр сообщал своей сестре: «У Бонапарта есть одна уязвимая черта – это его тщеславие, и я готов принести в жертву свое самолюбие ради спасения России…»[170] Позже царь говорил прусскому королю: «Потерпите, мы свое воротим. Он сломит себе шею. Несмотря на все мои демонстрации и наружные действия, в душе я – ваш друг и надеюсь доказать вам это на деле… По крайней мере, я выиграю время»[171].

Наполеон же полностью поверил царю и радостно написал своей супруге Жозефине: «Я только что имел свидание с императором Александром, я был крайне им доволен! Это молодой, чрезвычайно добрый и красивый император; он гораздо умнее, чем думают… Но он ставит все чувства доброго сердца на место, где должен находиться разум»[172].

Следующие несколько лет дружба Наполеона и Александра была почти идеальной. Бонапарт подарил русскому царю фантастически дорогого белого жеребца по кличке Эклипс, а после развода с Жозефиной посватался к двум сестрам Александра – царь с сожалением отказал, сославшись на решение матери, но при этом продолжал расхваливать силу и мощь французского императора.

Падение Бонапарта

К 1812 году Наполеон и сам поверил в то, что он всесилен, – и напал на Россию. На этот раз чрезмерное тщеславие помешало ему трезво оценить ситуацию. Бонапарт проиграл, «сломал себе шею», как и предполагал его соперник. В 1814 году Александр въехал в Париж верхом на наполеоновском жеребце Эклипсе – но показал поразительное благородство по отношению к поверженному противнику.

Вот цитата из обращения царя к французам: «Я прощаю Наполеону все зло, которое он причинил моей России и я обещаю, что он не лишится даже титула императора, будет обеспечен денежным вознаграждением и охраной французской гвардии, он сможет жить и царствовать, но не в Париже, а на острове Эльбе. Если он не примет Эльбы, то пусть приезжает ко мне в Россию. Я создам ему великолепные условия. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы смягчить судьбу такого великого и такого несчастного человека как Наполеон. Он может рассчитывать на слово императора Александра»[173].

Однако хэппи-энда не получилось. Наполеон сбежал с Эльбы, ведь он тоже был упрямым. Но все усилия Бонапарта по возращению власти лишь усугубили его печальное положение. Решение о второй высылке Наполеона принимал уже не Александр, а британцы. И они отправили экс-императора на далекий остров святой Елены. Оттуда Бонапарт хотел сбежать на подводной лодке… Но не успел – тяжело заболел и скончался.

В своих мемуарах Наполеон оставил такую запись, датированную 1819 годом: «Если бы я был сейчас в России, мне было бы так же хорошо, как в Париже. У императора для меня был бы замок, сады, приятное общество. Император Александр по великодушию своему не чета этим скверным англичанам. Александр, ты помнишь, как мы любили друг друга… Он может далеко пойти. Если я умру здесь, он будет моим настоящим наследником в Европе»[174].

Но русского императора не стало уже через четыре года. Александру было скучно жить на свете без своего заклятого друга.

Прямых наследников государь не оставил. Историк Джанет Хартли пишет: «Воспоминания о несчастных событиях, в результате которых он поднялся на трон, преследовали Александра все время его правления и, возможно, стали еще более мучительными после смерти его собственных детей. (Елизавета родила двух дочерей: Марию в 1799 году и Елизавету в 1806, обе они умерли в конвульсиях в четырнадцать и восемнадцать месяцев соответственно; его любовница Мария Нарышкина родила ему трех дочерей, все они умерли: две в детстве, а самая младшая, София, в восемнадцать лет от чахотки). «Я самый несчастный человек на земле», – признался Александр графу Карлу Стедингку, шведскому послу, в первый день своего правления»[175].

Российский престол перешел к брату Александра – Николаю I. Передача власти сопровождалось одним из наиболее драматичных событий XIX века – восстанием декабристов.

Николай I

Император поневоле

Мы привыкли сочувствовать женам декабристов. Но ведь у тех, кто противостоял мятежникам, тоже были семьи. Заговорщики планировали убить не только самого Николая I, но и всех его родных. 14 декабря 1825 года смертельная опасность нависла над супругой императора, его пожилой матерью и маленькими детьми. Какие же драмы разыгрывались в анфиладах дворца? Как спасали царскую семью от верной гибели? И как сам Николай пережил случившееся?

Жестокие планы декабристов

Николай никогда не думал, что станет императором. Он был всего лишь третьим сыном Павла I, и должен был до конца жизни оставаться великим князем. Потому мать Мария Федоровна воспитывала Николая как простого офицера, а не наследника престола, и позволила ему жениться по большой любви – на немецкой принцессе Шарлотте, получившей православное имя Александра.

Однако в 1825 году случился целый ряд невозможных событий – внезапно скончался 47-летний император Александр I, брат Константин отрекся от престола – и Николай неожиданно получил корону Российской империи. Свое внезапное воцарение сам Николай сравнивал с падением в пропасть.

Тем временем, декабристы воспользовались всеобщей неразберихой и подняли восстание. Некоторые из них хотели сохранить монархию, ограничив власть императора конституцией; но пятеро особо рьяных республиканцев планировали уничтожить всю царскую семью, включая женщин и детей, чтобы «республика чувствовала себя в безопасности».

Например, у Пестеля была целая «программа истребления всех особ императорского дома», в том числе и живущих за границей. На тайном собрании заговорщиков он загибал пальцы и перечислял Романовых, которых следовало расстрелять, заколоть или отравить в первую очередь. Насчитал 13 человек. Страшный список открывали Николай, его супруга Александра, их четверо детей, а также мать императора Мария Федоровна[176].

Так что когда 29-летний Николай выходил к декабристам, он сражался не столько за власть, которой никогда не хотел; он сражался за жизнь своих близких, которые ждали его дома, в Зимнем дворце. Ставки были максимальными.

Эвакуация детей

Когда началось восстание, дети Николая находились в трех километрах от родителей – в Аничковом дворце. Император поручил своему адъютанту Кавелину перевезти малышей в Зимний, чтобы вся семья собралась в одном месте.

Кавелин нанял неприметную, невзрачную карету, в которой и доставил к отцу сначала трех девочек, опробуя безопасность маршрута, и только потом, в отдельной карете, привез наследника престола – семилетнего Сашу. Дети побежали к маме и бабушке, а Николай бесстрашно спустился на Дворцовую площадь, где волновался народ. Император пытался успокоить людей, которые окружили его плотным кольцом, но бесполезно. Обстановка накалялась.

Историк Игорь Зимин приводит слова свидетеля событий: «Только лейб-гвардии Саперный батальон предупредил захват восставшими дворца… Флигель-адъютант полковник Геруа ввел свой лейб-гвардии Саперный батальон во двор Зимнего дворца и занял его как раз в ту минуту, когда бунтовщики готовы были туда ворваться. Батальон не пришел, а прибежал с Кирочной, где были его казармы. Император Николай I вынес к саперам маленького наследника – будущего Царя-Освободителя – и передал его на руки старым ветеранам солдатам, спасшим Царскую семью»[177].

Императрица Александра Федоровна вспоминала: «Государь показал им Сашу и сказал:

– Я не нуждаюсь в защите, но его я вверяю вашей охране!

При этом старейшие солдаты обнимали крошку и кричали «ура». Николай снова сел на лошадь и сам распорядился размещением войск для охраны дворца»[178].

Две императрицы в ожидании новостей

Восстание набирало обороты, с Сенатской площади слышались выстрелы, и Николай решил, что его место – в центре событий. Супруге он бросил по-французски: «Артиллерия колеблется… В Московском полку волнение; я отправляюсь туда»[179]. Государь ушел, а его жена в растерянности осталась сидеть в кабинете одна. Потом побежала к свекрови. Женщины не отходили от окон, стараясь разглядеть, что же там делается у Медного всадника.

Великая княжна Ольга, дочь императора, писала: «Я вспоминаю, что в тот день мы остались без еды, вспоминаю озадаченные лица людей, празднично одетых, наполнявших коридоры, Бабушку с сильно покрасневшими щеками»[180].

Из дневника Александры Федоровны: «Каково же было мое состояние и состояние императрицы, – ее, как матери, мое – как жены моего бедного нового государя! Ведь мы видели вдалеке все эти передвижения, знали, что там стрельба, что драгоценнейшая жизнь – в опасности. Мы были как бы в агонии. У меня не хватало сил владеть собою… Каждую минуту мы посылали новых гонцов, но все они оставались там и не возвращались… Наконец нам сказали, что показалась артиллерия. При первом залпе я упала в маленьком кабинете на колени (Саша был со мною). Ах, как я молилась тогда, – так я еще никогда не молилась!»[181]

Темнело; Николай все не возвращался. Императрицы со страхом прислушивались к пальбе и крикам за окнами дворца. Наконец женщины увидели вдалеке группу офицеров, среди которых, кажется, был и молодой государь.

«Вскоре он въехал в дворцовый двор и взошел по маленькой лестнице – мы бросились ему навстречу, – вспоминала Александра Федоровна. – О, Господи, когда я услышала, как он внизу отдавал распоряжения, при звуке его голоса сердце мое забилось! Почувствовав себя в его объятиях, я заплакала, впервые за этот день»[182].

Мать Николая, Мария Федоровна, также не смогла сдержать эмоций: «Я бросилась ему на шею счастливая тем, что снова вижу его здоровым и невредимым после всех волнений той ужасной бури, среди которой он находился, после такого горя, такого невыразимого потрясения. Эта ужасная катастрофа придала его лицу совсем другое выражение»[183].

События 14 декабря отпечатались и в памяти детей Николая. Великая княжна Ольга рассказывала: «Папа́ на мгновение вошел к нам, заключил Мама́ в свои объятия и разговаривал с ней взволнованным и хриплым голосом. Он был необычайно бледен»[184].

Горький вкус победы

Царская семья потом долго приходила в себя после случившегося. Александра Федоровна тяжело заболела. Императрица-мать тем временем с ужасом узнавала все новые подробности заговора, касающиеся уничтожения ее детей и внуков. 17 марта она записала в дневнике: «Это заставляет содрогаться, тем более что, замышляя убийство, они говорили о нем со спокойствием и хладнокровием, на которые способны лишь развратные натуры…»[185]

Николаю приходилось труднее всего. Некоторые мятежники были его хорошими товарищами. По мнению историка Татьяны Пашковой, «испытанное императором психологическое потрясение было связано с участием в заговоре людей из ближайшего окружения. Он, безусловно, воспринимал мятеж не только как политическое выступление, но и как личное предательство»[186].

Государь писал в личных письмах: «Я – император, но какою ценою, Боже мой! Ценою крови моих подданных… Никто не в состоянии понять ту жгучую боль, которую я испытываю и буду испытывать всю жизнь при воспоминании об этом дне»[187].

Рыцарь в сияющих доспехах. В буквальном смысле

Императора называли «Дон Кихотом самодержавия». И дело тут не только в жесткой политике Николая Павловича. Царь и в самом деле одевался в гремящие доспехи и выходил на бой ради улыбки прекрасной дамы. Никогда еще Россия не видела таких зрелищных турниров. Да, при Николае I страна на три десятилетия окунулась в самое настоящее средневековье, со всеми его плюсами и минусами.

Орден Белой розы – только для одного

Еще будучи цесаревичем, Николай женился на немецкой принцессе Фредерике Луизе Шарлотте, известной нам под именем Александры Федоровны. Он боготворил свою хрупкую супругу, жалел ее за несчастное детство, полное лишений, и всячески ее баловал. При этом царю было скучно просто покупать жене драгоценности или оплачивать счета от модных портных. Не забывайте, у Николая были фантастические возможности и практически неограниченные ресурсы – и он ими воспользовался ради величайшего баловства в истории России.

Началось с того, что государь построил для Александры Федоровны симпатичную дачу в готическом стиле. Коттедж назвали «Александрия», в честь венценосной владелицы. Над дворцом гордо развевался флаг с гербом Александрии – щит с обнаженным мечом, пропущенным через венок из белых роз. Этот герб по заказу царя придумал хорошо знакомый вам поэт Василий Жуковский.

А там где есть герб – там обязательно должны быть рыцари. Особенно если прямо под рукой – богатейшая в мире коллекция оружия.

Николай с детства страстно увлекался военной наукой, и к середине своего правления собрал так много уникальных раритетов, что для них пришлось возводить отдельный замок. Великолепный Арсенал, похожий на английскую крепость, вместил в себя пять тысяч экспонатов, и в том числе – подлинные доспехи европейских рыцарей.

Царскосельская карусель

«Карусель» во времена Николая – это рыцарские турниры, без крови и увечий, потому и название такое веселое. Крупнейшее в девятнадцатом веке состязание Николай приурочил к 25-летию свадьбы с Александрой Федоровной.

Репетировали карусель целых два месяца. Императору приходилось регулярно влезать в тесные и тяжелые средневековые доспехи, да еще и скакать в них на лошади. По воспоминаниям путешественника Федора Литке, «надо было видеть этих несчастных, когда они влезли в железные футляры, не на них сшитые, совершенные мученики, и в этом состоянии управлять лошадью. Кавалеристы записные признавались, что они совсем не покойны, тем более что и лошади не привыкли к таким фигурам. Государь, примеряя шлем свой, чуть не задохся. С его расположением к притечению крови к голове…»[188]

После очередной такой репетиции под палящим солнцем Николай сказал: «Нет, такие проделки нашим старым костям не под силу, десять часов на маневрах меньше меня утомляют»[189]. Однако не сдался, продолжил подготовку. И 23 мая 1842 года карусель состоялась.

Многие художники запечатлели это невероятное событие, но более всего известна огромная, от пола до потолка, картина Ораса Верне «Царскосельская карусель». На картине изображена группа средневековых аристократов, среди которых трудно, но все-таки можно узнать Николая Первого верхом на гнедом коне. Рядом – супруга Александра Федоровна, одетая по моде шестнадцатого века. Вокруг благородная молодежь, словно сошедшая со страниц классического рыцарского романа, – это дети Николая. Есть там и наследник престола, будущий император Александр II. На картине цесаревичу 24 года. Взяв пример с отца, Александр так же украсил свой шлем роскошными бело-красными страусиными перьями.

Полистаем воспоминания очевидцев о царскосельской карусели. Вот что пишет Федор Литке: «Было 16 пар… Все это собралось в Арсенале, где кавалеры и одевались. Дамы одели своих кавалеров шарфами, все сели на коней, и поезд двинулся. Впереди С. А. Юрьевич в костюме герольда, с булавой в деснице – совершеннейшее когда-либо виданное олицетворение Санчо Панса; за ним хор трубачей, в латах и шлемах, потом взвод черкес в полном орнате и кольчугах… Поезд шел от Арсенала, мимо башни к Александровскому дворцу, перед которым на площади достаточное пространство устроено было глубоко песком. Тут объехав раза два кругом, императрица остановилась перед крыльцом с своим рыцарем, пажи по сторонам, а кортеж… начал делать фигуры…»[190]

Величественное зрелище поразило всех, даже избалованных детей императора. Великая княжна Александра Николаевна, дочь государя, по мотивам событий собственноручно написала картину «Карусель перед царскосельским Александровским дворцом», где шествие участников изображено с высоты птичьего полета.

В завершение турнира Александра Федоровна подарила своему рыцарю свежую белую розу.

Железный человек

Итак, царскосельский праздник закончился, роза увяла, доспехи заняли свое место в Арсенале… Но Николай так и остался Железным человеком. Словно и не снимал никогда тот самый шлем с перьями. Открытое забрало – это совсем не про Николая. Проницательный маркиз де Кюстин отмечал: «У него есть несколько масок, но нет лица. Вы ищете человека – и находите только Императора»[191].

У Николая были стальные нервы и нечеловеческая работоспособность. Он не курил, практически не пил; по крайней мере, крепкие напитки – никогда. Даже в преклонном возрасте занимался строевыми упражнениями с оружием. Государь был холодным и подтянутым. Один из его современников, Иосиф Дубецкой, вспоминал: «В физическом отношении он был превосходнее всех мужчин из генералитета и офицеров, каких только я видел в армии»[192].

Конечно, Николай тоже страдал от всевозможных болезней, как и любой другой человек. Однако он старательно скрывал свои недомогания от окружающих. Николай решил, что не имеет права показывать своим подданным даже намека на слабость.

Вспоминает директор Императорской публичной библиотеки Модест Андреевич Корф: «Государь сильно простудился на маскараде в Большом театре, и эта простуда сопровождалась обыкновенными его болями в правой половине головы и частой рвотой. Со всем тем, во всю болезнь, продолжавшуюся дней пять, Карель, несмотря на жестокие страдания своего больного, никак не мог уговорить его лечь в постель. Лишенный возможности чем-нибудь заниматься, государь позволял себе ложиться только на диван, в шинели, всегда заменявшей ему халат, и в сапогах, которые, вдобавок, были еще – со шпорами! Карель не мог довольно выразить удивления своего к атлетическому, необычайному сложению его тела.

– Видев его до тех пор, как и все, только в мундире или сюртуке, – рассказывал нам Карель, – я всегда воображал себе, что эта высоко выдавшаяся вперед грудь – дело ваты. Ничего не бывало. Теперь, когда мне пришлось подвергать его перкуссии и аскультации, я убедился, что все это свое, самородное; нельзя себе представить форм изящнее и конструкции более Аполлоно-Геркулесовской!»[193]

Ну чем не Железный человек?

Дон Кихот самодержавия

Фрейлина Анна Тютчева писала: «Повсюду вокруг него в Европе под веянием новых идей зарождался новый мир, но этот мир индивидуальной свободы и свободного индивидуализма представлялся ему во всех своих проявлениях лишь преступной и чудовищной ересью, которую он был призван побороть, подавить, искоренить во что бы то ни стало, и он преследовал её не только без угрызения совести, но со спокойным и пламенным сознанием исполнения долга… Николай I был Дон Кихотом самодержавия, Дон Кихотом страшным и зловредным, потому что обладал всемогуществом, позволявшим ему подчинять всё своей фантастической и устарелой теории и попирать ногами самые законные стремления и права своего века»[194].

Сам же Николай Павлович говорил: «Где раз поднят русский флаг, он уже спускаться не должен»[195]. Этому девизу государь следовал не только в управлении государством, но и в семейной жизни, над которой до самого конца реял флаг с белыми розами.

«Зрелище истинно варварской роскоши». Как жена Николая I отдыхала в Южной Европе

Заграничные поездки императрицы Александры Федоровны шокировали прагматичных европейцев. Русская царица умела жить на широкую ногу и вошла в историю как королева средиземноморских курортов. В Палермо до сих пор помнят щедрую «императриче», которая угощала всех невской водой из бочонков. А уж Ницца и вовсе обязана своим престижным статусом именно супруге Николая I, потратившей здесь громадные суммы.

«Избалованный ребенок»

Что примечательно, в детстве будущая императрица совсем не была капризной. Принцесса Шарлотта родилась в 1798 году в семье короля Пруссии, который потерпел сокрушительное поражение от Наполеона и скитался по всей Европе, нуждаясь в самом необходимом. Положение было тяжелым как нравственно, так и материально. Шарлотта навсегда запомнила это отчаянное чувство нищеты и неприкаянности, которое сопровождало ее годами. В двенадцать лет принцесса потеряла мать, и это стало самым сильным ударом в череде несчастий и бед.

Потом жизнь потихоньку стала налаживаться. С Наполеоном заключили Тильзитский мир, прусский король вернулся в Берлин, детям наняли хороших гувернаток. Когда Шарлотте исполнилось 15 лет, она познакомилась с великим князем Николаем Павловичем, будущим императором Николаем I, и через три года вышла за него замуж.

Николай боготворил свою супругу, восхищался ее строгой величавой красотой с оттенком вечной грусти. Он был готов на все, чтобы увидеть на болезненном лице жены сдержанную улыбку. Сам государь был предельно скромен в быту – зато для Александры Федоровны он организовал сказочное окружение.

Так, например, когда императрица жила в Петергофе, она любила разнообразить павильоны для утреннего кофе, и прислуга до последнего не знала, где сегодня накрывать завтрак. Как вспоминает фрейлина Тютчева, «по данному сигналу фургон мчался во весь опор к павильону, назначенному для встречи. Ездовые с развевающимися по ветру черными плюмажами скакали на ферму, в Знаменское, в Сергиевку предупредить великих князей и великих княгинь, что императрица будет кушать кофе в Ореанде, на «мельнице», в «избе», в Монплезире, в «хижине», в «шале»… – словом, в одном из тысячи причудливых павильонов, созданных для развлечений и отдохновения императрицы баловством ее супруга, который до конца жизни не переставал относиться к ней, как к избалованному ребенку»[196].

Палермо

В 1844 году семью императора постигло большое несчастье. В возрасте 19 лет при тяжелых родах скончалась Адини, младшая дочь Николая. Императрица с трудом переносила трагедию. Великая княжна Ольга Николаевна писала: «Здоровье Мама́ становилось все хуже. Оно трепетало как пламя свечи, грозящей погаснуть, и сделало необходимым консилиум врачей. Они все требовали скорого отъезда на юг, не ручаясь в противном случае ни за что. Папа́ был в отчаянии при мысли о долгой разлуке, но в конце согласился»[197].

Николай отправил жену на Средиземное море, где ей сразу стало лучше. Императрица два года жила в Палермо на вилле под названием «Оливуцца». Как рассказывала старшая дочь Ольга, «в саду нашей виллы росло все, что только есть в Италии: олеандры, пальмы, сикоморы, бамбуки и густые кусты мимоз, на клумбах – фиалки и розы, в изобилии. Любимая скамейка Мама́ стояла под кипарисом. Оттуда можно было видеть через цветы и зеленые газоны маленькое возвышение со стоящим на нем небольшим храмом, по правую руку синело море»[198].

Жизнь императрицы в Италии была романтичной, но при этом – чрезвычайно затратной. Так, например, из России в Палермо выписали печников вместе со строительными материалами. Мастера возвели в Италии печи, в которых выпекался любимый хлеб императрицы. Разумеется, вместе с набожной Александрой Федоровной прибыл и православный хор во главе со священником.

Историк Игорь Зимин пишет: «При Александре Федоровне в Италии ежедневно накрывались столы на несколько сотен человек, а гости могли унести с собою весь прибор, в том числе и серебряный стаканчик с вырезанным на нем вензелем императрицы. Все это могла себе позволить только Александра Федоровна, которой Николай Павлович не отказывал ни в чем, и императрица Александра Федоровна мало в чем себе отказывала»[199].

Когда императрица покидала Италию, местные жители кричали: «Адио, ностра императриче!». Им было жаль расставаться с расточительной царицей. В ее честь даже выпустили сборник песен и стихов на итальянском языке «Оливуцца: Память о пребывании русского императорского двора в Палермо»[200].

Пожалуй, лучше всего охарактеризовала государыню фрейлина Тютчева: «Александра Федоровна была добра, у нее всегда была добрая улыбка и доброе слово для всех, кто к ней подходил, но улыбка и это доброе слово не выходили за пределы небольшого круга тех, кого судьба к ней приблизила… Если она слышала о несчастии, она охотно отдавала свое золото, если только что-нибудь оставалось у ее секретаря после расплаты по громадным счетам модных магазинов, но она принадлежала к числу тех принцесс, которые способны были бы наивно спросить, почему народ не ест пирогов, если у него нет хлеба»[201].

Пил кофе с Айвазовским. Неожиданный факт из жизни Николая I

Высокомерный бюрократ, педантичный солдафон с «глазами гремучей змеи» и даже «взлызистая медуза с усами»[202] – как только ни называли Николая Первого современники! Особенно расстарался Герцен. Про «змею» и «медузу» – это он придумал. С его легкой руки мы считаем Николая Павловича скучным и мстительным чиновником. Но в этот образ абсолютно не укладывается страсть царя к искусству. Он вытащил Айвазовского из нищеты; построил Эрмитаж для народа; принимал экзамены в Академии художеств и неплохо рисовал сам. Николай не был идеальным императором; но из него вышел отличный искусствовед и меценат.

Начало большой дружбы

Иван, а точнее, Ованнес Айвазовский родился в Феодосии в семье разорившегося армянского купца. Свои первые рисунки он делал углем на стене дома. Денег в семье не было настолько, что даже такую элементарную покупку, как карандаши и бумага, приходилось планировать заранее. Уже с раннего возраста Иван устролся в местную кофейню на подработку. Времени у гимназиста не оставалось ни на что, в том числе и на учебу, но он все-таки умудрялся рисовать на кухне, где его окружали надраенные кофейные джезвы.

Один из его эскизов случайно попал в руки графини Нарышкиной, симферопольской светской львицы, которую хорошо знали и в Петербурге. Работа неизвестного мальчишки так понравилась графине, что она захватила эскиз с собой в столицу и показала его президенту Академии художеств. У рисунка началась беспокойная жизнь, ему буквально не давали отдохнуть. Президент Академии показал его министру Императорского двора, князю Волконскому. А тот, в свою очередь, представил эскиз самому царю.

Итак, пока Иван в южной кофейне старательно натирал воском полы, его рисунок в далеком городе на Неве внимательно рассматривал самый могущественный человек империи. Как сообщают биографы Айвазовского, «высокий покровитель отечественных талантов с полной благосклонностью отнесся к первым опытам юного художника»[203], и 23 августа 1833 года бедный симферопольский мальчишка был зачислен в Императорскую Академию художеств в Санкт-Петербурге в класс профессора Воробьева. За казенный счет.

Ссоры и примирения

Николай относился к Ивану как строгий, но любящий отец. Бывало, и наказывал за несоблюдение правил Академии, но потом всегда смягчался и буквально засыпал Айвазовского интересными заказами и заданиями. Так, например, отправляя своего 9-летнего сына Константина в первое плавание по Финскому заливу, император поручил третьекурснику Айвазовскому сопровождать великого князя. Что это было за путешествие! Как пишут историки Вагнер и Григорович, «в поездке великий князь и художник находились до осени и прошли хорошую школу: Федор Петрович Литке, ученый-географ и мореплаватель, проводил с ними занятия по астрономии, навигации, устройству кораблей и их управлению. Айвазовский давал великому князю уроки живописи, при этом сам каждый день старался писать новые картины и делать эскизы. На осенней академической выставке он представил семь морских видов, написанных в этом путешествии. Все картины были куплены императором за 3000 рублей»[204].

За всю свою жизнь Николай потратил на картины Айвазовского целое состояние. Иван же покупал на эти деньги новые впечатления – он активно путешествовал по миру, сравнивая оттенки морей в разных частях света. Как признавался сам художник, «только покровительство русского царя могло дать мне столько средств к ознакомлению с водной стихией и разнообразнейшими ее типами в двух частях света: видеть лазурные воды и небеса Неаполя, прибрежья Адриатики, посетить две колыбели древних искусств, Рим и Византию, берега Леванта, острова Архипелага, скалы Афона – местности, с которыми так неразрывны воспоминания о первых веках христианства»[205].

Впрочем, порой царская дружба – нелегкая ноша. Николай слишком хорошо разбирался в искусстве, чтобы отмалчиваться, если видел на холсте небрежность. Вот тут-то и начинались горячие споры. Николай всегда был прямолинейным, Айвазовский – вспыльчивым. Ни один не хотел уступать другому в вопросах живописи. Как рассказывал художник, «помню, как государь, осматривая одну из оконченных мною картин, изволил заметить, что изображенные на ней волны и всплески от ядер, падающих в воду, не совсем согласны с действительностью, а потому его Величество желал бы, чтобы я сделал некоторые исправления. Я позволил себе отозваться, что предпочитаю, вместо исправлений, написать новую картину. Князь Петр Михайлович Волконский, строгий блюститель экономии по министерству двора, поспешил предупредить меня, что вторую картину я обязан написать без всякого за нее вознаграждения. Даже без этого предварения я, конечно, и сам не упомянул бы о вторичной плате, но покойный император Николай Павлович, со свойственной ему истинно царской щедростью, приказал выдать мне и за вторую картину точно такое же вознаграждение, как и за первую»[206].

«Мой адрес – всегда в Феодосии»

Вольному Айвазовскому не нравился сырой официозный Петербург. Он все время рвался домой – к другому, теплому морю. Император никак не хотел его отпускать, ведь в столице Айвазовский имел все возможности для документально точного творчества – Адмиралтейство предоставляло художнику чертежи кораблей, рисунки оснастки судов, вооружения. Николай всегда внимательно следил за подобными деталями на картинах. Для большей достоверности император позволял Ивану присутствовать на морских маневрах. Как с гордостью сообщал Айвазовский, «для доставления мне случая видеть полет ядра рикошетом по водной поверхности государь повелел однажды произвести при мне, в Кронштадте, несколько пушечных выстрелов боевыми зарядами»[207].

Но Айвазовский все равно уехал в солнечную Феодосию. Перед отъездом император вызвал его к себе и сказал со вздохом: «Ты изленишься, будешь там сидеть сложа руки… А впрочем, живи где хочешь, только пиши и не ленись. Ты – по пословице: сколько волка ни корми, а он все в лес глядит»[208].

Потом Николай часто приезжал к другу в Крым – выпить кофе из блестящей джезвы, наслаждаясь морским рассветом; обсудить живопись, новые военные корабли, покупки для Эрмитажа… У императора всегда были самые свежие и любопытные новости из мира искусства, потому что он обязал российских послов в Европе присылать ему еженедельный дайджест самых нашумевших культурных событий.

И разумеется, друзья никогда не упускали случая в очередной раз покорить стихию. Живописец Кирилл Лемох, ученик Айвазовского, так описывал морские прогулки своего учителя с русским императором: «При путешествии по морю на колесном пароходе царь брал с собой и Айвазовского. Стоя на кожухе одного пароходного колеса, царь кричал Айвазовскому, стоявшему на другом колесе: «Айвазовский! Я царь земли, а ты царь моря!»[209]

«Держи все»

Николая не стало в 1855 году – он ушел на пять лет раньше своей супруги, вечно жаловавшейся на хрупкое здоровье. Престол занял цесаревич Александр. Впервые за долгое время передача власти в России произошла мирно и без каких-либо эксцессов. Николай I был превосходным инженером – и, в отличие от своих многочисленных предшественников, сумел обеспечить бесперебойную работу династического механизма.

Фрейлина Тютчева вспоминает: «Незадолго перед концом императору вернулась речь, которая, казалось, совершенно покинула его, и одна из его последних фраз, обращенных к наследнику, была: «Держи все – держи все». Эти слова сопровождались энергичным жестом руки, обозначавшим, что держать нужно крепко»[210].

Но слабый характер не позволил Александру II выполнить завет отца. Это пошло на пользу государству… Но не самому Александру.

Александр II

"Народ остервенел от радости". Ужасное путешествие будущего императора

Юный Саша был полон романтических мечтаний. Предстоящая поездка волновала и радовала одновременно. Он впервые отправится один, без отца, в ответственное путешествие по самым дальним уголкам России! 19 лет – отличный возраст для покорения городов, которые раньше видел только на карте. А если компанию составит мудрый наставник Жуковский – о чем еще можно мечтать? Великий князь Александр Николаевич не ожидал, что общение с простым народом напугает его до ужаса.

Воспитание императора

Саша не должен был наследовать престол. До семи лет он был просто одним из великих князей Романовых. Сашу ждала необременительная военная служба и беззаботное великосветское порхание. Однако в 1825 году его отец вдруг стал императором Николаем I, и в жизни семилетнего Саши все сразу изменилось. За воспитание цесаревича взялись лучшие умы эпохи, на мальчика устремились взгляды всей страны. Непомерная психологическая нагрузка!

Профессор Леонид Ляшенко в монографии «Александр II, или история трех одиночеств» отмечает: «Самым неприятным и непонятным и для наставников, и для родителей Александра была странная апатия, хандра, нападавшая на ребенка совершенно внезапно и погружавшая его в некое подобие транса. В такие минуты для него не существовало ни уроков, ни игр, ни соучеников или наставников, и он, разоткровенничавшись, начинал говорить, «что не хотел бы родиться великим князем»[211].

Александр всегда был мягким человеком, несколько поверхностным, сентиментальным, иногда невыдержанным – не лучший набор качеств для будущего руководителя государства. Но именно благодаря этим чертам характера Саша очень привязался к своему главному наставнику – знаменитому поэту Жуковскому. Василий Андреевич был таким же романтиком, как его воспитанник. Жуковский весь был полон элегиями и балладами, мир казался ему одной большой поэмой. Кстати, именно он написал слова гимна «Боже, Царя храни!», а квинтэссенцией его творчества является стихотворение под названием «Невыразимое».

И вот этому «русскому Дон Кихоту» доверили сопровождать наследника престола в тяжелейшей поездке по суровой крестьянской глубинке.

Поэт под лестницей

Вообще-то Жуковский сам решил, что царственному юноше следует расширить кругозор и познакомиться со своими подданными лицом к лицу. Поэт писал: «Я не жду от нашего путешествия большой жатвы практических сведений о России… Главная польза – вся нравственная, польза глубокого неизгладимого впечатления»[212]. Василий Андреевич и название для поездки придумал соответствующее: «Всенародное венчание с Россией». Маршрут специально выбрал посложнее, чтобы добиться максимальных эмоций: Новгород Великий, Тверь, Ярославль, Кострома, Пермь, Екатеринбург, Тюмень, Тобольск, Курган, Оренбург, Казань, Симбирск, Саратов, Пенза, Тамбов, Калуга, Москва. Во многих из этих городов цари никогда раньше не бывали.

Тронулись в путь 2 мая 1837 года. Железных дорог тогда еще не было, передвигались по обычным разбитым дорогам, по грязи и пыли, на лошадях – целой кавалькадой колясок и экипажей всех цветов и фасонов. Наследника сопровождала внушительная свита, состоявшая из его учителей и молодых гвардейских офицеров.

С первого же дня начались разочарования. Сначала – у самого Жуковского. Наследник, едва выехав из Зимнего дворца, сразу отбился от рук. Их дружба, казавшаяся в Петербурге такой крепкой и сердечной, растряслась без остатка на дорожных ухабах. Василий Андреевич ужасно обижался на великого князя и бесконечно страдал от российских реалий.

Вот несколько записей из дневников поэта: «Ночлег у Жадовского, оригинал для Гоголя. Он построил наскоро дом для великого князя. Мой ночлег под лестницей. Оскорбительное чувство… Подольск. Гостиница для свиней… Переезд из Оренбурга до Уральска. Великий князь в закрытой коляске. Ссора с великим князем… Опять глупая ссора. Пребывание в Рязани. Наденьте картуз, ваша жизнь драгоценна»[213].

Великий князь в ужасе

А что же сам «жених», которого «обвенчали с Россией»? Александр Николаевич пребывал в огромном стрессе. Народная любовь легла на его юношеские плечи тяжелым грузом. Как пишет профессор Ляшенко, "многие тысячи людей, собравшихся на берегу Волги, чтобы только увидеть наследника, часами стояли по пояс в воде: так лучше можно было рассмотреть его плывущего мимо в лодке. Крик «ура!», постоянно сопровождавший путешественников, настолько навяз в ушах, что слышался великому князю и его свите даже в полной тишине, заставляя их просыпаться по ночам»[214].

Генерал Юрьевич, сопровождавший Александра в поездке, докладывал: «Часто он подвергается неизбежным задержкам (народ останавливает проезд экипажа, часто с трудом может продраться сквозь толпу жаждущих насладиться его взором»[215]. И каждый норовил обратиться к цесаревичу с просьбой или жалобой. За 7 месяцев поездки наследник принял 16 тысяч прошений, некоторые удовлетворял прямо на месте, какие-то отправлял в столицу.

А в Калязине великий князь испытал такое эмоциональное потрясение, что действительно запомнил этот город на всю жизнь. Его письмо отцу в тот день довольно бессвязно: «Нигде народ меня не встречал с таким остервенением от радости, они отпрягали от нас лошадей, мы принуждены были сесть в дрожки исправника, мою лошадь понесли было, потом при переправе на пароме столько набралось народу, что он было стал погружаться в воду, так что я точно Бога благодарил, как выбрался из этого ужасного Калязина». И потом Александр не раз вспоминал этот случай: «Прием везде одинаков, по-московскому, но ничего не может сравнится с Калязиным, я без ужаса не могу вспомнить»[216].

Но самый драматичный эпизод случился в Тюмени. Описание произошедшего есть только в дневниках Жуковского: «Бедственное начало дня. В толпе народа, стремившегося за великим князем, женщина подвернулась под лошадей, и ее ушибло колесом. Я оставил ее на руках нашего подлекаря. Городничему дано 200 рублей для лечения. Но этого мало. Глупая ссора с великим князем. Не возвратиться ли мне? Ошибка…»[217]

Историк Тимур Гузаиров поясняет: «Женщина, раздавленная коляской цесаревича и фактически оставленная на произвол судьбы, – этот факт воспринимался поэтом как живой, реальный, непридуманный символ путешествия по России. У потрясенного Жуковского впервые возникает желание оставить свиту. Поэт болезненно переживал эту ситуацию, которая свидетельствовала о разрыве и слепоте в отношениях между цесаревичем и подданными: с одной стороны, массовый народный психоз, а с другой – равнодушие великого князя к частной судьбе человека из народа. 5 июня Жуковский осознал, что сценарий публичной коммуникации и характер действительных отношений могут не соответствовать и противоречить созданной им формуле "Всенародного обручения с Россией"»[218].

Возвращение

Семь месяцев спустя, 12 декабря 1837 года, путешественники вернулись в Петербург – подавленными, вымотанными и разобщенными. Жуковский мучительно переживал свой педагогический провал – он впервые увидел, что нравственное воспитание наследника ему не слишком удалось, что добрый и сентиментальный мальчик Саша стал весьма надменным и временами слабохарактерным взрослым.

Тем не менее, Василий Андреевич не отказался от престижного статуса наставника великого князя и спустя несколько недель отправился с Александром в новое путешествие – на этот раз по просвещенной Европе, где никто не бросался под колеса и не кидался в воду навстречу цесаревичу. Там, на родине романтизма и рыцарства, «русский Дон Кихот» немного оправился от пережитого и постепенно пришел в себя.

А его воспитанник, великий князь Александр Николаевич, тем временем вовсю флиртовал с английской королевой и старался не вспоминать про далекий и «ужасный» Калязин.

Повлияло ли российское путешествие Александра II на его дальнейшее решение об отмене крепостного права? Возможно. Хотя император выдержал достаточно большую паузу. Он освободил крестьян лишь через шесть лет после своего вступления на престол.

Грустная сказка про Сандрильону – императрицу Марию Александровну

Будущий император Александр II женился на ней в знак протеста. Отец только что разлучил Александра с незнатной возлюбленной, и цесаревич решил всем назло обручиться буквально с первой попавшейся немецкой принцессой. Ей оказалась скромная, никому не известная Мария Гессенская, которая и сама не ожидала, что наследник российского престола обратит на нее свое внимание. Но – от таких предложений руки и сердца не отказываются. И вот неожиданно для всех немецкая Золушка очутилась в блистательном Петербурге, в самом центре бурной светской жизни, к которой она была совершенно не готова. А самое обидное – сказочный принц предал ее почти сразу после свадьбы.

Обиженный цесаревич

В двадцать лет цесаревич впервые серьезно влюбился. Его избранницей стала фрейлина матери – Ольга Калиновская, барышня неблагородного происхождения, да к тому же католичка. Как вспоминают современники, «в ней была несомненная прелесть, но кошачьего характера, свойственная полькам, которая особенно действует на мужчин. В общем, она не была ни умна, ни сентиментальна, ни остроумна и не имела никаких интересов»[219].

Когда об этом романе узнали родители Александра, в Зимнем дворце разразился настоящий семейный скандал. Отец-император Николай I был крайне недоволен поведением сына, писал супруге: «Надо его непременно удалить из Петербурга… Слишком он влюбчивый и слабовольный и легко попадает под влияние… Надо ему иметь больше силы характера, иначе он погибнет. Саша недостаточно серьезен, он склонен к разным удовольствиям, несмотря на мои советы и укоры…» Мать-императрица Александра Федоровна соглашалась: «Что станет с Россией, если человек, который будет царствовать над ней, не способен владеть собой и позволяет своим страстям командовать собой и даже не может им сопротивляться?»[220]

Цесаревича экстренно отправили в путешествие по Европе, строго заявив, что без подходящей невесты он может не возвращаться. Александр был очень обижен на родителей. «Страдающему от насильственной разлуки с Калиновской Александру Николаевичу казалось, как это часто бывает в юности, что все потеряно, единственная, настоящая любовь разбилась о непонимание окружающих, о подножие престола»[221], – рассказывает историк Леонид Ляшенко.

Все европейские невесты, которых рекомендовали Александру родители, казались ему некрасивыми, скучными и «безвкусными». Потом цесаревич почти случайно познакомился с одной застенчивой дармштадской принцессой, которая чрезвычайно замкнуто жила с матерью и братом в тихом полузаброшенном замке. Про Марию говорили, что ее отец – не великий герцог Людвиг, как значилось в документах, а простой шталмейстер, барон де Гранси. Александр обрадовался этим слухам и решил отомстить своим родителям, сделав своей избранницей девушку «темного происхождения».

Принцесса с вишнями

Несмотря на жизнь в глуши, Мария получила достойное образование, разбиралась в музыке и литературе, была умна и наблюдательна, но при этом ее мало волновала жизнь земная – принцесса с детства часто задумывалась о возвышенных материях, глубоко погружаясь в религию. Современники так описывали принцессу: «Прекрасны ее чудесные волосы, ее нежный цвет лица, ее большие голубые, немного навыкат глаза, смотревшие кротко и проникновенно»[222]. Поэт Тютчев посвятил ей следующее стихотворение:

«Кто б ни был ты, но встретясь с ней,

Душою чистой иль греховной,

Ты вдруг почувствуешь живей,

Что есть мир лучший, мир духовный…»[223]

Марии было всего четырнадцать лет, когда она познакомилась с Александром. Девочка безучастно стояла в дальнем углу зала, где проходил торжественный прием, и ела вишни, не рассчитывая, что кто-нибудь с ней заговорит. Вдруг молодой красавец цесаревич, главный гость праздника, подошел прямо к Марии и учтиво поклонился. Принцесса ужасно растерялась, стала искать, куда выплюнуть косточку, в конце концов спрятала мокрую косточку в руку и, залившись краской, присела в реверансе. Александр весьма развеселился и потом всем рассказывал, что Мария не была бездушной куклой, как другие, не жеманилась и не хотела нравиться.

Сестра цесаревича, великая княгиня Ольга Николаевна, вспоминала: «Можно себе представить, какое волнение вызвало в Дармштадте, да и во всей Германии известие, что внимание Саши остановилось на девушке, о существовании которой до сих пор никто ничего не знал. Неужели он в самом деле станет ее женихом и не было ли это похоже на то, что выбор Наследника русского престола пал на Сандрильону[224]?»[225]

Как сообщает профессор Ляшенко, «императрица Александра Федоровна яростно воспротивилась браку своего первенца с «незаконнорожденной» дармштадтской. Император Николай I оказался гораздо хладнокровнее и мудрее супруги. Понимая, что еще одна любовная неудача может всерьез надломить наследника и заставить его наделать глупостей, он решил изучить вопрос всесторонне»[226] – и в конце концов дал разрешение на брак.

Знакомство с родителями

Не успел Александр вернуться из заграничного путешествия, как его любовь к Ольге Калиновской снова разгорелась жарким пламенем. Несколько раз заявлял он о том, что из-за нее согласен отказаться от всего. Как вспоминает сестра цесаревича, «Папа был очень недоволен слабостью Саши. Еще в марте он говорил о том, что согласен жениться на принцессе Дармштадтской, а теперь после четырех месяцев уже хотел порвать с нею. Это были тяжелые дни. Решили, что Ольга должна покинуть Двор»[227].

Отец-император понял, что Александра нужно женить как можно скорее. Родители жениха лично отправились во Франкфурт, чтобы познакомиться с невестой – беспрецедентный случай. Великая княгиня Ольга Николаевна рассказывает: «Мы с волнением думали о встрече с Гессенской семьей. Я помню совершенно точно, что после первых официальных слов и поздравлений по случаю помолвки Мари Дармштадтская обняла меня как сестра; сестрой она мне и осталась до смерти. По ее манере себя держать и по выражению ее лица ей никак нельзя было дать ее пятнадцати лет, настолько умным было это выражение и настолько серьезным все ее существо. Только по яркому румянцу можно было догадаться о ее волнении. Папа не переставая смотрел на нее. "Ты не можешь понять значения, которое ты имеешь в моих глазах, – сказал он ей. – В тебе я вижу не только Сашино будущее, но и будущее всей России; а в моем сердце это одно»… Мы спали в одной комнате. Еще сегодня я вижу ее перед собой в постели, с обнаженными прекрасными руками, в ночной рубашке, оставлявшей открытыми шею и плечи, и распущенными пышными каштановыми волосами. "Спокойной ночи, спи спокойно!" – говорили мы друг другу в которой уже раз и снова начинали болтать, вместо того чтобы спать, столько ей нужно было меня спросить и столько мне рассказать ей»[228].

Первые месяцы при дворе

Прибыв в Зимний дворец, Мария полностью погрузилась в изучение русского языка, литературы и основ православия. А после свадьбы с наследником к этому добавились и бесконечные светские обязанности.

Профессор Ляшенко пишет: «Блеск и роскошь двора, частью которого она должна была стать, угнетали ее до слез. Первые годы она боялась всего на свете: свекрови, свекра, фрейлин, придворных, своей неловкости, «недостаточного французского». По ее собственным словам, будучи цесаревной, она жила «как волонтер», готовый каждую минуту вскочить по тревоге, но еще не слишком хорошо знающий, куда бежать и что именно делать. Положение жены наследника престола, а затем императрицы требовало от Марии Александровны слишком многого… Она по природе своей была слишком не императрицей»[229].

С годами Мария все больше замыкалась в себе, муж стремительно отдалялся – ему чужда была глубокая религиозность супруги. Первое время Александр, отдавая должное уму Марии, просил ее присутствовать при докладах министров, но недовольные министры нашептали Александру, что его считают «подкаблучником» – и император тут же отстранил жену от государственных дел. Потом увлекся одной фрейлиной, другой… Бесстыдно поселил свою гражданскую жену Екатерину Долгорукую под одной крышей с официальной супругой – да ведь это же самый настоящий гарем!.. Внебрачные дети императора росли тут же, в Зимнем дворце…

Однако у этой грустной сказки светлый эпилог. Мария Александровна, став императрицей, сумела изменить жизнь к лучшему многим простым людям. Она патронировала 5 больниц, 12 богаделен, 36 приютов, 2 института, 38 гимназий, 156 низших училищ и 5 частных благотворительных обществ. На них Мария Александровна тратила и государственные деньги, и свои собственные средства, которые выделял ей неверный муж.

Революционер Петр Кропоткин, критически относившийся к царской семье, признавал: «Теперь известно, что Мария Александровна принимала далеко не последнее участие в освобождении крестьян… Больше знали о том деятельном участии, которое принимала Мария Александровна в учреждении женских гимназий. С самого начала, в 1859 году, они были поставлены очень хорошо, с широкой программой и в демократическом духе. Ее дружба с Ушинским спасла этого замечательного педагога от участи многих талантливых людей того времени, то есть от ссылки»[230].

Несбывшаяся мечта императора

Александр II всерьез планировал навсегда переехать на Лазурный берег. Он был страшно увлечен своей последней любовью Екатериной Долгорукой, а престол мешал императору полностью посвятить себя семейной жизни.

Профессор Леонид Ляшенко пишет: «В конце 1870-х-начале 1880-х годов Александр Николаевич в кругу новой семьи часто и охотно обсуждал планы своего ухода на заслуженный отдых. Закончив социально-экономическое и политическое реформирование России, император намеревался через шесть месяцев, самое большее через год, отречься от престола и вместе с женой и детьми уехать в Ниццу, предоставив Александру Александровичу заботиться о процветании государства. Эта мечта нашего героя так и осталась мечтой…»

Александр II погиб 1 марта 1881 года от рук террористов. Убийство царя организовали народовольцы, желая принудить правительство к демократическим реформам. Преступники не знали, что на 4 марта Александр II наметил обсуждение «конституционного проекта» с советом министров; это был первый шаг к парламентской монархии. Однако гибель императора привела к резкому повороту государственного курса в сторону ужесточения внутренней политики; ни о какой демократизации речи больше не шло. Вопреки своим целям, народовольцы спровоцировали усиление самодержавия в России; их вмешательство в ход истории привело к катастрофическим последствиям.

Случившееся стало шоком для всех Романовых. Вспоминает великий князь Александр Михайлович, племянник Александра II: «Нервы наши были напряжены до последней степени. Физическая усталость, в соединении с вечной тревогой, довела нас, молодежь, почти до истерического состояния. Ночью, сидя на наших кроватях, мы продолжали обсуждать катастрофу минувшего воскресенья и спрашивали друг друга, что же будет дальше?.. Идиллическая Россия и Царем-Батюшкой и его верноподданным народом перестала существовать 1 марта 1881 года»[231].

Несбывшуюся мечту Александра II о беспечной жизни на берегу Средиземного моря воплотила его вторая семья – после гибели императора Екатерина с детьми переехала в Ниццу. Царь оставил щедрое наследство, позволившее Долгорукой вести во Франции весьма изысканный образ жизни.

Тем временем, в России взошел на престол Александр III – сын Александра II и Марии Александровны. Трон достался великому князю по несчастливому стечению обстоятельств.

Александр III

«Я не могу ее любить и не хочу». Как Александр III получил невесту и престол вместо брата

И снова перед нами любовная драма, достойная пера величайшего драматурга. Отчаянные страсти, разбитые судьбы, трагический финал – в грозной тени трона Российской империи. После смерти брата-цесаревича Александр III был вынужден взять на себя обязанности наследника престола. Но не только их. Родители обязали Александра жениться на невесте брата – выгодной династической партии. Свою любовь к другой женщине Александр принес в жертву короне. Государь не имел права на чувства. «Зачем я родился, зачем я не умер раньше»[232], – писал будущий император перед свадьбой с принцессой, которую ему навязали вместе с державой.

Цесаревич Николай и принцесса Дагмар

Николай был старшим сыном императора Александра II. Умный, приятный молодой человек с великолепным образованием серьезно готовился к вступлению на престол. Николай много путешествовал по России, смотрел, чем и как живет страна. Учился у самых прогрессивных педагогов того времени. Например, юридические науки ему преподавал академик Чичерин – основоположник конституционного права в России. По отзывам Чичерина, Николай обещал стать самым либеральным монархом не только в русской истории, но и во всем мире.

Когда цесаревичу исполнилось 20 лет, родители решили подобрать ему подходящую невесту – с учетом сложных внешнеполитических потребностей империи. В 1860-х ситуация в Европе была напряженной. Пруссия вела себя агрессивно, Австрия от нее не отставала. Отношения с Англией уже давно были испорчены. А вот датский король Христиан IX очень хотел породниться с Домом Романовых. Династический союз был выгоден обеим сторонам. Россия получала надежного партнера в самом сердце Европы, а Дания – могучего защитника. В последние годы Копенгагену постоянно угрожали немецкие соседи.

Как пишет историк Александр Боханов, «когда Цесаревич Николай Александрович ехал в Копенгаген, то не имел определенно выраженных намерений. Он лишь хотел посмотреть на датскую чаровницу, которую так расхваливал «дорогой Папа»… Дагмар не блистала яркой красотой, не отличалась незаурядным умом, но в ней было нечто такое, что притягивало и завораживало. Она обладала тем, что французы обозначают словом «шарм». Она умела всем нравиться и могла завоевать симпатию даже у самых ворчливых и неуживчивых тетушек и дядюшек, каковых было немало»[233]. По описанию Федора Оома, секретаря цесаревича, «глаза принцессы поразили нас всех выражением ласки и кротости, а между тем взор пронизывал человека, на которого они были обращены»[234].

Дагмар сразу нашла общий язык с цесаревичем, тут же принялась ему показывать свои рисунки, альбомы, потом стремительно провела его по парку. Степенный Николай был совершенно очарован бойкой барышней и уже буквально через две недели, в сентябре 1864 года, сделал ей предложение – все в том же парке. Родители счастливой пары были в восторге. Император Александр II со слезами радости читал письмо от сына: «Dagmar была такая душка! Она больше, чем я ожидал; мы оба были счастливы. Мы горячо поцеловались, крепко пожали друг другу руки и как легко было потом. От души я помолился тут же мысленно и просил у Бога благословить доброе начало. Это дело устроили не одни люди, и Бог нас не оставит»[235].

В конверт была вложена и короткая приветственная записка от юной невесты. Дагмар потом часто писала будущему свекру, а как-то раз даже осмелилась просить у русского царя военной помощи для своей страны. Это была неслыханная дерзость, подобные переговоры имел право вести только король Дании. Александр II был возмущен, цесаревич Николай – потрясен самонадеянностью невесты, но на матримониальные планы этот случай никак не повлиял. Принцессу быстро простили и продолжили подготовку к пышней свадьбе.

Великий князь Александр и княжна Мария

Тем временем брат Николая, великий князь Александр Александрович, сгорал от любви в Петербурге. Весной 1864 года он познакомился с княжной Марией Мещерской, фрейлиной императрицы.

Александр, в отличие от своего блестящего брата, никогда не отличался ни особыми склонностями к наукам, ни способностями к дипломатии. Он был крупным, неуклюжим и стеснительным, интересовался военным делом, а высший свет терпеть не мог. Однако в том году Александр оттанцевал бальный сезон в Царском Селе от начала и до конца – это был единственный способ сблизиться с прекрасной Марией.

Княжна была полной противоположностью датской принцессы. Судьба Марии складывалась непросто. Отца она потеряла в раннем возрасте, с матерью не виделась, поскольку та вела разгульный образ жизни. Мария жила в доме у тетки, на правах Золушки. Девушка выросла тихой и задумчивой, Александр нашел в ней хорошего друга, с которым легко было говорить обо всем. Он и сам не заметил, как страстно влюбился. Потом писал в дневнике: «Что бы я дал за один поцелуй от нее… Когда мы христосовались, то эта минута была для меня каким-то сном, когда я прикасался губами к ее губам, почти к самым губам»[236].

Он называл ее Дусенькой, искал с ней встреч, но родители уже тогда смотрели на его роман с неодобрением. Дневник Александра заполнен гневными заметками: «Опять пошли неприятности. М. Э. мне сказала, что к ней пристают, зачем она садится возле меня так часто. Но это не она, а я сажусь возле нее. Снова придется сидеть Бог знает где и премило скучать на собраниях. О глупый, глупый свет со своими причудами»[237].

Трагедия

В апреле 1865 года цесаревич Николай, находясь на курорте в Ницце, внезапно заболел туберкулезным менингитом. Его состояние быстро ухудшалось. Врачи, понимая, что надежды нет, вызвали в Ниццу семью Николая и его невесту Дагмар. Цесаревич едва успел попрощаться с близкими. Последние минуты Николая описаны в воспоминаниях его слуги, подпоручика Литвинова, но теперь уже никто не знает, насколько эта история правдива: «Часу в третьем он поднял руки и правой рукой поймал голову Александра Александровича, а левой искал как будто голову принцессы Дагмар. Тут язык у него стал значительно слабеть и скоро он произнес последнюю фразу, сказанную с полным сознанием: «Позаботьтесь… о ней… хорошенько…» – это было сказано на французском. После этого он ничего больше не говорил связного»[238].

Дагмар не было и восемнадцати лет, а она уже потеряла все – будущего мужа, будущую родину, будущую власть. Но уже через пару недель после смерти старшего сына император Александр II высказал желание «оставить дорогую Дагмар возле нас». Однако принцесса была слишком хорошо воспитана, чтобы сразу трагической потери жениха начать новые матримониальные переговоры. Она вернулась в Данию и погрузилась в траур – на целый год. Впрочем, перед отъездом намекнула Романовым, что будет ждать от них известий.

Историк Александр Боханов уверен: «Было бы наивно полагать, что юную Дагмар не манила сладостная перспектива стать Царицей в огромной Империи, жить и сверкать при самом богатом и блестящем дворе Европы. Ее самолюбивая и чрезвычайно чуткая натура не могла оставить без внимания и практическую сторону замужества. Став Русской Царицей, она смогла бы помогать своей бедной Дании, которой грозили опасности со всех сторон»[239].

Между тем, император не терял времени даром. Он взялся за личную жизнь своего второго сына, ставшего отныне наследником престола. Император потребовал, чтобы Александр разорвал бесперспективный роман с княжной Мещерской и сделал предложение датской принцессе. Александр, не испытывавший к Дагмар никаких чувств, кроме братских, на словах согласился, но в душе решил – ни за что!

Сопротивление бесполезно

Он долго разрывался между чувством долга и любовью. В мае 1866 года он записал в своем дневнике: «Я только и думаю теперь о том, чтобы отказаться от моего тяжелого положения и, если будет возможность, жениться на милой М. Э. Я хочу отказаться от свадьбы с Dagmar, которую я не могу любить, и не хочу. Ах, если бы все, о чем я теперь так много думаю, могло бы осуществиться! Я не смею надеяться на Бога в этом деле, но может быть и удастся. Может быть, это будет лучше, если я откажусь от Престола. Я чувствую себя неспособным быть на этом месте, я слишком мало ценю людей, мне страшно надоедает все, что относится до моего положения. Я не хочу другой жены как М. Э. Это будет страшный переворот в моей жизни, но если Бог поможет, то все может сделаться, и может быть, я буду счастлив с Дусенькой и буду иметь детей. Вот мысли, которые теперь меня все больше занимают, и все, что я желаю. Несносно, что поездка в Дании на носу и преследует меня как кошмар»[240].

В тот майский вечер он заявил отцу, что отрекается от престола ради Марии. Император на секунда потерял дар речи, а потом взорвался: «Что же ты думаешь, – вопрошал Император, – что я по доброй воле на своем месте? Разве так ты должен смотреть на свое призвание? Знай, что я сначала говорил с тобой как с другом, а теперь я тебе приказываю ехать в Данию, и ты поедешь, а княжну Мещерскую я отошлю»[241].

Марию отправили на постоянное место жительство в Париж. Спустя некоторое время она вышла замуж за богатого предпринимателя и умерла при родах в возрасте 24 лет.

Александра же послали в Копенгаген, делать предложение датской принцессе. Они обвенчались в октябре того же года. По иронии судьбы, при крещении Дагмар получила имя Мария.

Вместо послесловия

Александр III оказался безупречным семьянином, а бывшая принцесса Дагмар, а ныне императрица Мария Федоровна – хорошей женой, хотя и позволяла себе активно вмешиваться в государственные дела. Супруги часто, с грустью и почтением, вспоминали цесаревича Николая.

В целом же семейная жизнь Александра сложилась вполне благополучно, он очень любил своих детей, баловал императрицу. Но в дальнем ящике его письменного стола была спрятана старая дамская туфелька, которую Александр когда-то тайком стащил из царскосельских комнат княжны Марии Мещерской.

Днем – лидер империи, вечером – лидер бойз-бенда

Друг детства императора Александра III и его тезка, полковник Александр Александрович Берс, оставил весьма трогательные воспоминания о любви царя к музыке. Будущий государь, еще будучи великим князем, основал «Общество любителей духовой музыки» и сам играл в этом музыкальном кружке на протяжении всей жизни.

Первый концерт комом

Любительский оркестр подобрался разношерстный – были в нем и принцы Ольденбургские, и прапорщики, и генералы, и «цилиндры», и даже один американский артист с моноклем в глазу, необычайно виртуозно игравший на корнете.

Как рассказывал Берс, «его высочество исполнял в кружке партию самого низкого баса на очень большом медном инструменте геликоне, в который надо было сперва влезть головой, а уже потом положить его на плечо. Великий князь заказал себе инструмент особенно больших размеров, потому что в геликоны обыкновенных размеров ему было трудно влезать. Этот инструмент своей тяжестью до того сильно давил на левый погон сюртука, что цесаревич перед игрой обыкновенно снимал сюртук и заменял его пиджаком»[242].

Играли популярные мелодии и серьезных композиторов – Бетховена, Глинку, Вагнера. Первое время стеснялись выступать перед публикой, даже в присутствии родственников краснели, бледнели и фальшивили. Однажды император Александр II, отец великого князя, попросил сыграть ему что-нибудь хорошее. Музыканты растерялись, начали листать ноты, в суматохе теряя листы, в конце концов выбрали какой-то неудачный полонез, кое-как дотянули его до конца. Государь дослушал и с добродушной улыбкой сказал: «Ну, неважно; могло бы быть и лучше».

Оркестранты поняли, что нужно репетировать больше. Каждый четверг стали собираться в Большом зале Адмиралтейства, где была прекрасная акустика. Великий князь Александр слушался дирижера беспрекословно. «Я ни разу не замечал, – вспоминает Берс, – чтобы великий князь высказывал бы малейшее нетерпение во время скучного, но необходимого разучивания пьес. Напротив того, он был всегда рад, когда дирижер Вурм добирался до басов и проходил с ними отдельно их партию»[243].

Со временем любительский оркестр здорово прибавил в мастерстве. Музыканты осмелели настолько, что стали выступать в Царскосельском парке перед обычной публикой: «Медные инструменты звучали на воздухе мягко; прохожие и проезжие останавливались и прислушивались к звукам. Это тешило великого князя, а нас заставляло лучше играть. Но иногда во время игры появлялись вовсе не желанные слушатели: нас сильно заедали комары»[244].

Друзья навсегда

В молодости будущий император Александр III переболел тифом. Ситуация была серьезной, вся страна с напряжением ждала новостей о здоровье наследника престола. Но больше всего переживали те, кто знал его лично, его друзья и оркестранты.

Как писал полковник Берс, «во всей России не нашлось бы ни единого человека, который скорбел бы так сильно о захворавшем великом князе, как мы, члены нашего кружка… При виде его бледного, похудевшего после болезни лица, у меня сжалось сердце; но его прежняя приветливая улыбка и ясность взора немного сгладили мне первое тяжелое впечатление. Когда же цесаревич заиграл на своем геликоне с прежнею силою, тогда я воочию уверовал в его полное выздоровление…»[245]

Суровый царь, нежный отец. Трогательные письма Александра III к сыну Николаю и дочери Ксении

На рабочем столе императора всегда стояли цветы, собранные его детьми во время прогулок по Гатчинскому парку. За этим столом Александр Александрович подписывал самые жесткие указы, стучал по нему кулаком так, что министры от страха теряли дар речи. Но потом грозный государь бросал взгляд на подснежники в милой вазочке – и преображался, прятал в бороду улыбку. Единственной слабостью Александра III была его семья. В его письмах к сыну столько любви! А как затосковал император, когда понял, что дочь стала взрослой… Но обо всем по порядку.

Самый лучший Папа

У императора было шестеро детей (один из них скончался в младенчестве). Александр Александрович почти не вмешивался в их воспитание. Всем заправляла жена – императрица Мария Федоровна. Она решала, каких учителей пригласить во дворец, куда детям поехать на каникулы, какие книги им читать перед сном. Весь день у «старших» и «младших» был расписан буквально по минутам.

Историк Александр Боханов рассказывает: «Мария Федоровна наследовала принципы воспитания, проверенные на ней самой при Датском Дворе. Она была не склонна заниматься мелкой опекой, никогда не «сюсюкала» с сыновьями и дочерьми, но всегда требовала выполнения ими своих обязанностей и безусловного подчинения. Еще она требовала правдивости»[246].

Зато отец всегда находил время для игр и баловства – даже когда государственные дела отнимали все его силы. Александр Александрович непременно брал детей с собой за грибами, на рыбалку, а иногда младшая дочь Ольга просто пряталась у него под столом, пока император совещался с министрами.

Но веселее всего было в отпуске, который царская семья проводила на родине Марии Федоровны, в Дании. Здесь русские монархи чувствовали себя обычными людьми – и вели себя непринужденно. Великая княгиня Ольга Александровна потом вспоминала: «Мой отец! Он был охоч до всевозможных шалостей. То, бывало, поведет нас к мутным прудам искать головастиков, то в сады Апапа воровать яблоки. Однажды он наткнулся на садовый шланг для поливки и направил его на шведского короля, которого мы все недолюбливали. Папа участвовал во всех наших играх, из-за него мы опаздывали к трапезе. Но никто нас не корил. Помню, иногда прибывали с депешами курьеры, но телефонной связи с Петербургом не было, так что три недели, проведенные в Дании, по-настоящему обозначали для него передышку. У меня было такое чувство, что во взрослом мужчине продолжает жить мальчишка»[247].

«Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом!»

Великая княжна Ксения была папиной любимицей. Во время катастрофы царского поезда она пострадала больше других детей и всю жизнь мучалась из-за проблем с позвоночником. Отец проводил с ней много времени. Историк Людмила Сукина сообщает: «Не имея по состоянию здоровья возможности играть и резвиться с братьями и сестрой, Ксения взяла на себя обязанности семейного секретаря и летописца и во время отсутствия отца дома писала ему подробные письма о том, как все живут без него, чем занимаются»[248].

А потом Ксения выросла, и император просто не мог с этим смириться. Как-то раз, в апреле 1892 года, он написал своей супруге необычайно пронзительное письмо, своего рода исповедь. Мария Федоровна была в отъезде, Александр Александрович остался дома с уже взрослыми детьми – и вдруг понял, что он страшно одинок.

«Ксения теперь меня вполне игнорирует, я для нее совершенно лишний; разговоров никаких, никогда ничего не спрашивает, ничего не попросит, а я рад был бы так сделать ей удовольствие хоть в чем-нибудь. Например, в прошлом году зимою, когда Ники не было, я ездил с нею раза два-три кататься в санях и сказал ей, что если когда она захочет, чтобы сказала мне, и я с удовольствием возьму ее с собой. Она ни разу не попросила меня. В эту зиму я надеялся, что хоть раз сделает мне удовольствие и попросит покататься с ней; нет, я так и не дождался. Наконец, я сам ей предложил раз поехать со мной, но неудачно, так как она должна была ехать с тобой в тот день. Я надеялся, что она мне скажет хоть что-нибудь потом, что ей жаль, что это не удалось, и что она попросит меня поехать с ней в другой раз, но не слыхал от нее ни одного слова, как будто я ей ничего не предлагал и ничего не говорил.

Меня это очень, очень огорчило, но я не хотел об этом говорить, потому что мне было бы слишком тяжело, а главное – к чему? Если нет этого чувства ко мне у нее, это значит, я виноват; не сумел внушить ей доверия и любви ко мне… Я должен сказать, что постоянно радовался и ждал того времени, когда она подрастет, чтобы с ней кататься, ездить в театр, увеселять ее, но ничего этого нет; я ей не нужен, со мной ей скучно, и ничего общего между нами нет, только утром поздороваемся, а вечером – спокойной ночи и все! Умоляю тебя ничего ей об этом не говорить, будет еще хуже, так как будет ненатурально, а для меня еще тяжелее, и окончательно это ее оттолкнет от меня…»[249]

Отец будущего императора

Некоторые историки осуждают Александра Александровича за излишнюю мягкость по отношению к старшему сыну. Отец берег цесаревича от жизненных неурядиц, не давал ему самостоятельности – возможно, впоследствии это воспитание сыграло роковую роль в судьбе Николая II. Он с трудом принимал решения и очень зависел от мнения окружающих.

Однако пока отец был жив, цесаревич наслаждался беззаботными деньками. Он был под сильным, надежным крылом. Николай всегда с нетерпением ждал очередного письма от «дорогого Папа». В этих посланиях нет нудных отцовских нравоучений, нет философских рассуждений, нет высокомерия наставника. Это самые обыкновенные бытовые истории о всяких мелочах – из которых и состоит счастье.

14 июля 1891 года. «Мой милый Ники, благодарю тебя от души за твое интересное письмо об твоем пребывании в Владивостоке и путешествии по Амуру. Воображаю, как много интересного и необыкновенного ты увидел за все это длинное и утомительное путешествие через Сибирь; не многим посчастливится сделать подобное путешествие! Какая радость, что с каждым днем ты все подвигаешься ближе к нам, и с каким нетерпением мы все ждем тебя обратно домой»[250].

1886 год. «Мы собирались с Мама и Ксениею ехать в Москву 14 Мая и день коронации быть в Успенском на молебне, но у бедной Мама сделался такой страшный флюс, что пришлось отказаться ехать, как предполагали, и теперь надеемся, что можно будет выехать в ночь с 16 на 17 число»[251].

2 октября 1877 года. «Как мне хочется скорее приехать к вам, назад домой. Целуйте от меня крепко Мама и не забывайте вашего Папа, молитесь за него и за всех наших молодцев солдат. Обнимаю и целую вас крепко, мои душки. Постоянно думаю и молюсь за вас! Христос с вами, мои душки! Ваш Папа»[252].

4 января 1891 года. «Вот мы уже и на зимних квартирах, т. е. в Петербурге, в нашем дорогом старом Аничкове, но вас еще больше не достает и пустота страшная!.. Ксения, конечно, натащила к себе почти все свои вещи из Гатчины и ее комнаты совершенно наполнены фотографиями и массой безделюшек и старается из всех сил показать, что она больше не девочка, а взрослая девица, понимающая себе цену, и одевается наряднее и с шиком и, действительно, я должен сознаться, что хорошо одевается и умеет носить ловко и красиво свои платья. Каток наш великолепный и вал кругом, благодаря массе снегу, валившему все эти дни, совершенно как под конец сезона, очень высокий. Ворон (любимый пес Николая – прим. авт.) сейчас же прилетел на вал и приглашал меня возится с ним, что я и исполнил и наполнил ему рот снегом, что его вполне уконтентовало и успокоило»[253].

Вместо послесловия

Александра III тяготила власть. Он не хотел корону и сопротивлялся ей, в молодости даже пытался отречься от престола. Да и потом, став императором, Александр Александрович поселился в крошечных комнатках Гатчинского замка и ходил дома в старых штанах с заплатами. Он никогда не заботился о том, чтобы войти в историю великим императором, не обращал внимания на критику своей государственной деятельности; но Александра Александровича всегда волновало, каким запомнят его собственные дети. А они сохранили о нем только светлые и радостные воспоминания… Чего не скажешь о сторонниках демократизации России – либералы были жестко подавлены Александром III.

Роковая ошибка Александра III – царь мог спасти монархию в России

Император держал в руках проект «Высочайшего манифеста», который развернул бы историю России на 180 градусов. Подпиши государь документ – и всё было бы по-другому. Для революции просто не нашлось бы весомого повода… Но Александр не подписал. Он назвал документ нелепым. Его возмутила идея, заложенная в проекте манифеста. Царю предлагалось созвать Земский собор – другими словами, привлечь народ к решению государственных проблем. А это уже слишком похоже на демократию!

Как всё начиналось

Земский собор – это старинный аналог парламента. С той только разницей, что представители всех слоев населения собираются не на постоянной основе, а разово, по какому-то особому случаю.

На знаменитом Земском соборе 1613 года избрали царем Михаила Романова. Тогда в столицу приехали представители всех сословий без исключения, в том числе и крестьяне. Как не сложно догадаться, на заседании сразу начались крики и взаимные оскорбления. Депутаты подсовывали каждый своего кандидата. Бояре предлагали героя русско-польской войны Пожарского. Казаки требовали отдать власть кабардинским князьям. Свои кандидатуры выдвинули и иностранные участники: польский королевич Владислав и шведский королевич Карл Филипп.

Сын костромского боярина Михаил Романов стал компромиссным вариантом. Граждане довольные разошлись по домам – в уверенности, что сами определили свое будущее. В общем, отличный средневековый вариант демократии.

С годами власть Романовых укрепилась, Земские соборы стали проводиться всё реже, и в конце концов Пётр I с ними окончательно покончил. Не хотел император знать мнение людей о радикальных реформах, которые он придумывал.

Новый Земский собор, чтобы выпустить пар

Но вернемся к Александру III. Разумеется, советники предлагали ему созвать Земский собор не для того, чтобы избрать нового царя. Речь шла об обсуждении насущных вопросов – что делать с угнетенными крестьянами, как бороться с коррупцией в полиции… Список проблем XIX века не сильно отличался от сегодняшнего. Земский собор мог бы дать уставшему народу хотя бы иллюзию участия в управлении государством.

Представьте солнечное майское утро 1882 года. Государь сидит в своем рабочем кабинете и готовится к собственной коронации, которая должна состояться через неделю в Москве. Обстановка тревожная. В стране бурлит недовольство властью в целом и Романовыми в частности. Отца Александра год назад убили террористы. Сам Александр уже двенадцать месяцев руководит государством, но коронацию решился устроить только сейчас, потому что все это время буквально боялся выйти из укрепленной резиденции в Гатчине.

И вот ему кладут на стол проект «Высочайшего манифеста», в котором предлагается приурочить к коронации созыв Земского собора. Чтобы снять напряжение в обществе, выпустить пар.

Кто это придумал?

Автор проекта – граф Николай Павлович Игнатьев, интереснейшая личность. Бесстрашный путешественник, хитрый дипломат. Его биография достойна приключенческого фильма. В молодости он блестяще выполнял спецзадания российского правительства за рубежом, эдакий русский Джеймс Бонд девятнадцатого века. Историки его обожают, пишут: «Игнатьев ходил по острию ножа… Ему, безусловно, присущ был некоторый авантюризм, что нередко спасало его в сложных ситуациях. Игнатьев, впрочем, верил в свою счастливую звезду и не боялся рисковать»[254]. Одним словом, человек с невероятно широким кругозором и смелым мышлением. Но при этом – преданный патриот, славянофил. Он дослужился до кресла министра внутренних дел и тут же рьяно взялся за государственные реформы.

И вот на закате жизни Игнатьев снова рискнул. По-крупному. Представил свой дерзкий проект императору, известному своим суровым нравом.

А Победоносцев против!

Александр III тогда находился под большим влиянием реакционера Победоносцева, обер-прокурора Святейшего Синода. Полистав проект манифеста, Победоносцев заявил: «Кровь стынет в жилах у русского человека при одной мысли о том, что произошло бы от осуществления проекта… Что сталось бы, какая вышла бы смута, когда бы собрались в Москве для обсуждения неведомого чего представители народов и инородцев империи, объемлющей вселенную»[255]. Друг Победоносцева, московский городской голова Чичерин, соглашался: «Сочинить земский собор путем интриги и в виде комедии, подобно тому, как выкидывают фокусы, это просто прелестно!»[256]

«Нация ожидает твердого и авторитетного действия»

В тот же день, сразу после представления царю предложения о созыве Земского собора, Игнатьев был отправлен в отставку. Граф получил от императора собственноручную записку: «Взвесив нашу утреннюю беседу, я пришел к убеждению, что вместе мы служить России не можем»[257]. Игнатьев проиграл, победил Победоносцев.

Вместо манифеста, предложенного Игнатьевым, Александр III выпустил «Манифест о незыблемости самодержавия», провозглашавший курс на абсолютную монархию. Всё в полном соответствии с идеями Победоносцева, утверждавшего: «Надобно покончить разом, именно теперь, все разговоры о свободе печати, о своеволии сходок, о представительном собрании… Нация ожидает твердого и авторитетного действия и не следует приступать к таким мерам, которые уменьшают авторитет власти, дозволять обществу рассуждать о таких вещах, о которых до настоящего времени оно не имело права говорить»[258].

Общество, которому в очередной раз запретили свободу слова и мысли, отреагировало на манифест со злым юмором. Документ прозвали в народе «ананасным» – из-за неудачного оборота в первом же абзаце: «…а на Нас возложить Священный долг Самодержавного Правления»[259].

Между тем, никакие «ананасные» манифесты не могли отменить новую реальность. Двадцатый век надвигался неумолимо и приносил все больше бед царской семье.

17 октября 1888 года императорский поезд, идущий с юга, потерпел крушение у станции Борки, в 50 километрах от Харькова. Александр Александрович чудом остался жив, однако катастрофа стала началом конца – 43-летний царь стал стремительно угасать.

«В момент крушения поезда Александр III с женой и детьми находился в вагоне-столовой. Вагон, большой, тяжелый и длинный, был укреплен на колесных тележках, которые при крушении оторвались, покатились назад и нагромоздились друг на друга. Тем же ударом были выбиты поперечные стенки вагона, а боковые стены треснули, и крыша стала падать. Стоявшие в дверях камер-лакеи погибли, остальных бывших в вагоне спасло только то, что крыша при падении одним концом уперлась в пирамиду из тележек. Образовалось треугольное пространство, позволившее практически уже обреченным августейшим путешественникам выбраться из вагона – пораненными, перепачканными, но живыми. Говорили, что рослый и сильный император поддерживал крышу, пока из-под нее вылезали его близкие. Когда через шесть лет еще не старый и всегда казавшийся крепким царь занемог и скончался, молва увязывала причины его недуга с физическим и моральным потрясением, пережитым во время крушения»[260].

В 1894 году императором стал старший сын Александра III – Николай II, на котором история российской монархии обрывается. Было ли падение неизбежным? Да – для государя, не признававшего демократию. Николай Александрович, преданный муж и чудесный отец, настолько погрузился в проблемы своей семьи, что не заметил наступления эпохи парламентов и революций. Увы, Ники был также слишком хорошим сыном: он дал слово умирающему отцу, что сохранит и укрепит самодержавие в России, и отдал жизнь (и целую страну), чтобы сдержать своё слово.

Во время своего первого публичного выступления Николай II четко обозначил свою позицию: «Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начала самодержавия так же твёрдо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный, покойный родитель»[261].

По сути, Николай объявил войну всем сторонникам демократии в России. И тем самым подписал себе приговор. Эта речь, отвергающая модернизацию политической системы страны, стала сигналом для всех слоев общества: пора действовать.

Николай II

Будущий император Николай Александрович с детства жил в обстановке нервозности и страха: постоянная угроза терактов стала для него такой же обыденностью, как петербургский дождь. Ники видел, как дедушка Александр II погиб от рук террористов; после этого Папа перевез всю семью в хорошо укрепленный Гатчинский замок, больше напоминающий средневековую крепость, чем дворец. Каждый вечер Папа ходил по всем спальням и лично проверял щеколды на дверях – он никому не доверял по-настоящему. Но террористы все-таки сумели дотянуться до сверхзащищенной царской семьи – подорвали поезд; Папа из-за этого сильно захворал. Потом болезнь отступила (тогда все еще надеялись, что она ушла навсегда), и Ники смог с легкой душой оставить родителей и отправиться в большое Восточное путешествие. Кто мог подумать, что цесаревич едет навстречу смертельной опасности!

Японский день рождения цесаревича Николая

Инцидент в Оцу, который едва не стоил цесаревичу Николаю жизни, – это же готовый сюжет для голливудского блокбастера! Здесь есть все: двое беззаботных принцев, путешествующих по загадочному Востоку; предатель-полицейский, решивший отомстить за честь самураев; смелые возницы, благородные императоры, обольстительные гейши, дракон с желтыми рожками и самое главное – хэппи-энд. Николай потом всегда отмечал два дня рождения: 6 мая, когда он появился на свет в Царском Селе; и 29 апреля, когда он чудом спасся от неминуемой гибели в далеком японском городе на острове Хонсю.

Предчувствие

Николай не желал ехать так далеко и так надолго. В свои 22 года он все еще жил с родителями, не имел ни собственных доходов, ни собственного двора. Ему не хотелось взрослеть – цесаревича полностью устраивало, что сильный отец, император Александр III, все и всегда за него решает. Но тут отец как раз решил, что сыну пора научиться самостоятельности – и организовал для Николая большое заграничное путешествие, в соответствии с традициями воспитания великих князей Романовых.

При этом Александр III составил для сына необычный маршрут. Император не собирался заигрывать с европейскими соседями, а потому отправил наследника на Восток – незнакомый, таинственный, многообещающий.

23 октября 1890 года Николай покинул родную Гатчину, попрощавшись с родителями и Вороном – собакой породы колли. И тут же начал писать домой трогательные письма. Например: «Моя милая душка Мама… Я едва удерживался от слез, при воспоминании того ужасно грустного и тяжелого дня, когда мы расстались на так долго! Пока мы ехали, я все время мысленно был с вами в Гатчине и час за часом следил за тем, что вы должны были в это время делать. Единственным утешением в вагоне были завтраки и обеды, в разговорах с моими спутниками я забывал на несколько минут мое горе…»[262]

Отец-император, несмотря на внешнюю суровость, тоже тяжело переживал отъезд любимого сына. Вот отрывки из посланий Александра III: «Мой милый Ники, очень, очень грустно было прощаться с тобою и знать, что на такое долгое время мы будем в разлуке. Как грустно было возвращаться в Гатчину, как пусто было дома и как наша прогулка по парку с милым Вороном была не весела в этот день. Ворон всякий день гуляет с нами и иногда приходит к Мама и лежит в ее комнатах, но видимо, он скучает и не весел… Ворон все толстеет, и глупые люди его целый день кормят так, что это не собака, а бочка какая-то… Возится он со снегом по-прежнему и страшно доволен, когда с ним занимаются»[263].

Двое беззаботных принцев

Спустя пару месяцев Николай перестал так сильно тосковать по дому – после того, как к нему присоединился развеселый кузен Георг, принц Греческий. Он являл собой полную противоположность мягкому интеллигентному Николаю. Георг был бесшабашным моряком, шумным заводилой с татуировкой-якорем на могучем плече. Он притащил на борт крейсера «Память Азова» с десяток кальянов и в каждом порту требовал знакомства с местными танцовщицами.

Дипломат Владимир Николаевич Ламсдорф, приближенный Александра III, весьма резко отзывается о Георге в своих мемуарах: «Присутствие принца Георга Греческого в свите великого князя-наследника было настоящей обузой. Добрая королева, по-видимому, плохо воспитала своих детей, а этот экземпляр особенно распущен»[264]. Кроме того, на всех официальных мероприятиях статный богатырь Георг привлекал к себе гораздо больше внимания, чем невысокий, тихий Николай, и это не лучшим образом сказывалось на имидже наследника российского престола.

Под влиянием Георга важная дипломатическая миссия Николая превратилась в экзотическую развлекательную поездку. Что ж, осень, зима и весна – лучшее время для отпуска в жарких краях. Внушительный российский крейсер швартовался у берегов Египта, Индии, Таиланда, Вьетнама, Китая. Везде цесаревич получал горы подарков, а сиамский король наградил его орденом. В Коломбо наследник посадил железное дерево, которое благополучно растет и по сей день, в Нанкине заглянул на чайные плантации, в Бомбее накупил матери великолепных индийских тканей.

15 апреля 1891 года в сопровождении шести кораблей российского флота цесаревич прибыл в Нагасаки. И удивил встречающих ребяческой просьбой – предоставить ему самых лучших местных татуировщиков, об искусстве которых он столько читал в туристическом справочнике. На следующий день на борт крейсера поднялись двое мастеров. Через семь часов Николай и Георг хвастались друг перед другом новенькими драконами. Цесаревич выбрал себе цветного – с желтыми рожками, зелеными лапками и красным брюшком. «Дракон вышел на славу, – писал он в путевом дневнике, – и рука совсем не болела»[265].

В тот момент Николай еще не подозревал, что уже через две недели обзаведется гораздо более серьезным шрамом на память о пребывании в Стране восходящего солнца.

Покушение

Япония понравилась цесаревичу: «Замечательно приятное впечатление производят улицы и дома в Нагасаки: все отлично вычищено и выглядит опрятно; любо входить в их дома; да и сами японцы и японки такой радушный и приветливый народ – совсем противоположный китайцам!»[266] – отмечал он в дневнике.

На суше принцев ждала насыщенная культурная программа. Смотрели решительно все: от рыбацких деревушек до фарфоровых ваз, от «летучих змеев» до боя палками. Пили сакэ в гостях у местной знати. Вечера не без приятности проводили в «чайном доме» в компании настоящих гейш. В японское жилище возвращались глубокой ночью.

Тем временем, в некоторых областях Японии поднималось недовольство самим фактом дружбы с Россией. Японские консерваторы критиковали западный курс страны, уничтожающий древние традиции. Одним из таких консерваторов оказался полицейский Цуда Сандзо. В юности он подавлял восстание самураев, но потом раскаялся, вспомнил, что он и сам – потомок самураев. Долгие годы Сандзо молча боролся с чувством вины, которое постепенно сводило его с ума. Пока 29 апреля по несчастливому стечению обстоятельств его не поставили в полицейском кордоне на пути следования цесаревича. В голове у Сандзо что-то щелкнуло, и он понял – прямо сейчас он должен отомстить за поверженных самураев, за неумолимую модернизацию Японии, за нашествие Запада в лице наследника российского престола.

Случившееся красноречиво описал сам Николай: «Вернувшись в Оцу, поехали в дом маленького кругленького губернатора. Даже у него в доме, совершенно европейском, был устроен базар, где каждый из нас разорился на какую-нибудь мелочь; тут Джоржи (Георг) и купил свою бамбуковую палку, сослужившую мне через час такую великую службу. После завтрака собрались в обратный путь… Выехали мы опять в джинрикшах в том же порядке и повернули налево в узкую улицу с толпами по обеим сторонам. В это время я получил сильный удар по правой стороне головы над ухом, повернулся и увидал мерзкую рожу полицейского, который второй раз на меня замахнулся саблею в обеих руках. Я только крикнул: “Что тебе?” и выпрыгнул через джинрикшу на мостовую; увидев, что урод направляется на меня и что его никто не останавливает, я бросился бежать по улице, придерживая кровь, брызнувшую из раны. Я хотел скрыться в толпе, но не мог, потому что японцы, сами перепуганные, разбежались во все стороны. Обернувшись на ходу еще раз, я заметил Джоржи, бежавшего за преследовавшим меня полицейским. Наконец, пробежав всего шагов 60, я остановился за углом переулка и оглянулся назад. Тогда, слава Богу, все было окончено… Более всего меня мучила мысль о беспокойстве дорогих Папа и Мама и о том, как написать об этом случае в телеграмме»[267].

На грани войны

Две раны на голове наследника оказались несмертельными. Николая перебинтовали и сопроводили до российского крейсера. Все это время цесаревич держался очень достойно – шутил, улыбался и успокаивал взволнованных японцев, заверяя, что его мнение о Стране восходящего солнца нисколько не испорчено.

Позже стали проясняться детали инцидента. Во-первых, решающую роль сыграл котелок Николая – шляпа смягчила и отвела первый удар. Во-вторых, Георг Греческий, несмотря на всю свою молодецкую удаль, не сумел помешать нападавшему. Героями стали двое простых японцев, тащивших повозки с принцами. Именно джинрикши догнали и обезвредили Сандзо. Каждого спасителя Николай потом щедро наградил – по 2500 долларов сразу и 1000 долларов ежегодная пенсия. Тогда это были громадные деньги.

А самый неприятный факт раскрыл язвительный Ламсдорф в своем дневнике: «Задержанные цензурой частные телеграммы наводят на мысль, что фанатизм японцев был раздражен поведением молодых людей; между прочим, принц Греческий трогал своей палкой применяемые при богослужении колокола в одном из японских храмов»[268].

Тем не менее, у японской стороны и в мыслях не было обвинять гостей в провокации. Напротив, чтобы как-то сгладить катастрофическую ситуацию, японский император впервые за тысячелетнюю историю страны покинул свою резиденцию и лично навестил Николая на крейсере, то есть на территории другого государства. Отовсюду сыпались сочувствующие телеграммы – и снова подарки, в совсем уже немыслимом количестве. Кстати, многие из них можно сейчас увидеть в музеях Москвы и Петербурга.

Конечно, отец и мать Николая были в ужасе. Император писал сыну: «До сих пор еще не верится, чтобы это была правда, что действительно ты был ранен, что все это не сон, не отвратительный кошмар. Никогда не забуду, когда получил первое сообщение об этом ужасном происшествии»[269].

В мировых газетах давались мрачные прогнозы – со дня на день ждали, что Россия объявит Японии войну за нанесенное оскорбление. Но тогда все закончилось мирно. Александр III потребовал только провести расследование инцидента.

Чем все закончилось

Для Сандзо эта история закончилась довольно быстро. Его приговорили к пожизненной каторге. Девять месяцев он плел корзины на холодном острове Хоккайдо, а потом скончался от пневмонии.

Ну а Николай прервал свое восточное путешествие, распрощался с Георгом и направился домой. По воспоминаниям родственников, «он вернулся к нам возмужалый, пополневший, с большими усами и цветущим здоровьем»[270]. С собой, помимо всего прочего, он привез фарфоровую куклу гейши в полный рост.

В России его возвращение отмечали, как национальный праздник. Пес Ворон лаял от радости на всю Гатчину. А двое известных поэтов подготовили оды в честь японского дня рождения Николая. Приведу здесь фрагменты этих стихотворений.

Аполлон Майков:

«Царственный юноша, дважды спасенный!

Явлен двукрат Ты Руси умиленной,

Божия Промысла щит над Тобой!»[271]

Алексей Апухтин:

«Вот засыпает царевич в тревоге и горе,

Сон его сладко баюкает темное море…

Снится царевичу: тихо к его изголовью

Ангел склонился и шепчет с любовью:

«Юноша, Богом хранимый в далекой чужбине!

Больше, чем новые страны, увидел ты ныне,

Ты свою душу увидел в минуту невзгоды,

Мощью с судьбой ты померился в юные годы!

Ты увидал беспричинную злобу людскую…

Спи безмятежно! Я раны твои уврачую.

Все, что ты в жизни имел дорогого, святого,

Родину, счастье, семью – возвращу тебе снова»[272].

Свекровь против невестки: как мама подбирала Николаю II хорошую жену

Цесаревич Николай Александрович был мягким и вежливым юношей. Однако в выборе супруги он проявил характер. А может, стоило послушаться родителей? Вдруг женитьба на другой принцессе предотвратила бы гибель Дома Романовых? Что, если мама была права?

История любви Ники, наследника русского трона, и Алисы, принцессы Гессенской, была чертовски романтичной. Он писал в своем дневнике: «Моя мечта – когда-нибудь жениться на Аликс Г. Я давно ее люблю, но еще глубже и сильнее с 1889 г., когда она зимой провела шесть недель в Петербурге! Я долго противился моему чувству, стараясь обмануть себя невозможностью осуществления моей заветной мечты!»[273]

Не верил потому, что родители – император Александр III и императрица Мария Федоровна – категорически воспротивились женитьбе блистательного сына на принцессе из маленького бедного герцогства. Цесаревичу Российской империи нужна была достойная партия! Мама предложила Ники присмотреться к Елене Орлеанской, дочери графа Парижского.

Елена Орлеанская

Императрице особенно импонировало, что Елена была как две капли воды похожа на саму Марию Федоровну в молодости. Газета «Вашингтон Пост» называла Елену Орлеанскую «воплощением женского здоровья и красоты, изящной спортсменкой и очаровательным полиглотом»[274].

Однако «очаровательный полиглот» не выдержала конкуренции с благородным профилем Алисы. Николай не колеблясь отверг француженку. Тогда за дело взялся отец-император.

Мосси Прусская

Александр сосватал сыну Маргариту Прусскую, сестру германского императора Вильгельма II. Эта принцесса не могла похвастаться лестными отзывами в «Вашингтон Пост», в детстве ее даже прозвали Мосси, «мшистая», за смешную прическу. Но разве это важно, если с политической точки зрения брак настолько выгоден?

Николай взбунтовался. Он заявил, что пострижется в монахи, если его женят на Маргарите Прусской. В конце концов отец и мать уступили – их потряс сумасшедший напор обычно покладистого сына. Так Ники привел в родительский дворец свою Аликс. Перед венчанием она взяла православное имя Александра.

Александра Федоровна

По воспоминаниям современников, юная императрица была неуклюжей, плохо одетой, нервной, замкнутый – полная противоположность роскошной Марии Федоровне. Та обожала балы, могла танцевать до рассвета, а потом как ни в чем не бывало принимать сановников.

Общительность, живость характера, житейский ум и неиссякаемое любопытство – императрица-мать всю жизнь была в центре любой компании, ее обожал бомонд и народ. Во время больших парадных выходов именно Мария Федоровна выступала под руку с сыном, облаченная в великолепное платье, в бриллиантовом платье. Невестка скромно шла позади, в сопровождении второстепенных придворных.

Отношения двух императриц были крайне напряженными. Типичный экстраверт Мария Федоровна не понимала интроверта Алису и называла ее «фурией». Писала в своем дневнике: «Господи, открой глаза моему бедному Ники»[275]. Как и многие другие свекрови, она была уверена, что ее обожаемый сын достоин лучшего. Но что, если императрица-мать была права? Могла бы другая жена спасти Николая и его империю от краха? Разберемся!

Кто, если не Аликс?

Итак, Елена Орлеанская.

С годами Елена стала вести себя чрезвычайно эксцентрично. Каждое новолуние практиковала оккультные пассы перед египетской агатовой статуэткой кошки. Поддержала авантюру Д’Аннунцио с провозглашением фантасмагорической республики Фиуме в центре Италии. Дружила с Муссолини. В общем, она скорее могла ускорить русскую революцию, чем остановить ее. Может, тогда Маргарита Прусская?

А вот это по-настоящему интересный вариант. За непримечательной внешностью скрывался необычайно сильный характер, она всегда была уверенной и практичной. После отречения супруга от престола Финляндии, Маргарита мужественно приняла непростой трон, да и потом прекрасно справлялась со всеми жизненными трудностями. Проблем с наследниками, в отличие от Алисы Гессенской, у Маргариты не было – она родила шестерых здоровых крепких сыновей.

Кстати, родители Маргариты были известны всей Европе своим либерализмом. Только ранняя смерть помешала ее отцу Фридриху III провести ряд важнейших реформ в Германии, которые предотвратили бы войну. Вполне возможно, что дочь либерала Маргарита Прусская, выйди она замуж за наследника престола могущественной Российской империи, развернула бы мировую историю в другом направлении.

За кого могла выйти императрица Александра Федоровна вместо Николая II

Борьба за руку и сердце прекрасной принцессы Алисы велась нешуточная. Наследники двух великих держав влюбились в нее без памяти. Кого же выберет дармштадская красавица? Этот вопрос волновал всю Европу. От решения Алисы, как выяснилось позже, зависела судьба сотен миллионов людей. Но вот что интересно – главными участниками этой битвы были вовсе не женихи. Одного претендента Алисе навязывала ее бабушка – английская королева Виктория, а интересы второго кандидата продвигала Элла, любимая сестра Алисы. Так чья же команда в итоге победила? И можно ли вообще назвать это победой?

Кто такая Элис?

Алиса родилась в 1872 году в Дармштадте – средневековом немецком городе с узкими, мощенными булыжником улицами и разноцветными домиками с островерхими крышами. Отцом принцессы был великий герцог Гессенский, а матерью – герцогиня Алиса, дочь британской королевы Виктории. Девочка была веселой, смеющейся, с ямочкой на одной щеке. Домашние звали ее Sunny – Солнышко. У принцессы было четыре сестры и двое братьев, и больше всего Алиса сдружилась со старшей сестрой Эллой. Девочки были удивительно похожи друг на друга и на свою мать, красивую и строгую англичанку.

У детей герцога было счастливое детство – любящая семья, продуманный распорядок дня, простая здоровая еда – рисовый пудинг и печеные яблоки. Как пишет историк Роберт Масси, «рождество праздновали с немецким размахом, но на английский манер. В бальном зале дворца устанавливали огромную елку, на ветвях ее развешивали яблоки и золоченые орехи, укрепляли маленькие свечки, освещавшие помещение. Рождественский ужин начинался традиционным гусем и заканчивался сливовым пудингом и мясными пирогами, специально доставленными из Англии. Каждое лето все семейство ездило в гости к королеве Виктории. Алиса ловила крабов в проливе Ла-Манш, купалась и строила песочные замки»[276].

Когда Алисе было шесть лет, она осталась без матери – 35-летняя герцогиня скончалась от дифтерита. Дети были потрясены. Алиса с трудом пережила трагедию, стала робкой и замкнутой. Королева Виктория взяла на себя обучение и воспитание внучки. Алиса выросла совершенной англичанкой – серьезной, холодной. Она имела степень доктора философии, превосходно играла на рояле, разбиралась в истории, географии, английской и немецкой литературе. Увлекалась политикой. Еще бы – при такой-то бабушке.

Итак, к концу восьмидесятых Алиса стала одной из самых интересных невест Европы – красивой, образованной, со сложным и независимым характером. Не каждому принцу под силу покорить такую крепость!

Бабушка и Эдди

Первым кандидатом в женихи Алисы стал английский принц Альберт Виктор, которого все называли Эдди. Он тоже был внуком королевы Виктории, но по мужской линии. Эдди должен был наследовать английский трон после своего отца, однако этим его достоинства и ограничивались.

Трудно было отыскать принца с более сомнительной репутацией. Беспорядочные романы с хористками были лишь верхушкой айсберга. Наставники Эдди жаловались на его «аномально спящий ум», а один из репетиторов наследника говорил: «Он вряд ли знает значение слова читать»[277]. Двоюродный дед принца называл его «заядлым и неисправимым растяпой»[278]. Эдди постоянно попадал на первые страницы газет в связи с громкими скандалами. Принца не раз заставали в нелегальных ночных заведениях, его имя связывали с различными темными происшествиями в Лондоне.

Но будущая корона Великобритании перевешивала все. Многие европейские правители мечтали выдать своих дочерей замуж за внука королевы Виктории. Всем было ясно, что гуляка Эдди будет лишь номинальным правителем, а его супруга получит над Англией полную власть.

Однако бабушка Виктория твердо решила женить весельчака Эдди на умной Алисе, чтобы английский трон оказался в надежных руках. Бабуля считала, что Алиса станет идеальной королевой. А нелюбимого мужа можно просто поселить в другой комнате. Сам Эдди был не против свадьбы с красивой принцессой – он никогда не спорил с бабушкой. Наследник послушно сделал Алисе предложение.

Но Алиса слишком себя уважала для такого брака. Эдди вызывал у нее отвращение. Королева Виктория с огорчением сообщала подруге: «Пожалуй, нет никакой надежды на то, что Аликс выйдет замуж за Эдди. Она написала, что ей не хочется причинить ему боль, но выйти за него не может, хотя и любит его, как кузена; она знает: он не будет с нею счастлив и не должен думать о ней… Ей действительно жаль… и… по ее словам, если ее принудят, она повинуется, но в таком случае будут несчастны они оба. Это свидетельствует о силе характера Аликс, поскольку и ее семья, и все мы желаем этого брака, однако она отказывается от самых блестящих предложений»[279]. Через несколько месяцев после неудачного сватовства Эдди заболел тяжелой формой гриппа и скончался. Английский трон достался его младшему брату Георгу V.

Сестра и Ники

Тем временем, сестра Элла сумела предложить Алисе кое-кого поинтереснее, чем английский повеса. В 1884 году Элла переехала в Россию, выйдя замуж за великого князя Сергея Александровича – брата императора Александра III, и стала именоваться великой княгиней Елизаветой Федоровной.

В отличие от тихой Алисы, «Елизавета Федоровна была жизнерадостной женщиной, своими праздниками на катке и домашними театральными постановками вносившей юный задор в жизнь императорской семьи», – рассказывает историк Роберт Масси. Во всех затеях Эллы с большим энтузиазмом участвовал цесаревич Николай Александрович – будущий император Николай II. Ники исполнял главные мужские роли в этих домашних спектаклях, играл Онегина и Гамлета, а она – Татьяну и Офелию. Цесаревич быстро подружился с выдумщицей Эллой, которая была старше его всего на четыре года. Элла же загорелась новой идеей – привезти любимую сестру в Россию и выдать ее замуж за Ники. Как весело тогда будет им всем вместе!

Перед Эллой стояло две проблемы. Во-первых, родители Николая были категорически против его женитьбы на немецкой принцессе, пусть и с английским воспитанием. Этот брак был не интересен с политической точки зрения. У Александра III были другие планы на будущее сына и России. Во-вторых, сам Ники страшно увлекся балериной Матильдой Кшесинской и вовсе не думал ни о каких свадьбах.

Но Эллу все это не остановило. Она превратила сватовство в настоящее приключение, полное тайн и шифрованных записок. И Николай не смог отказаться от участия в этой новой, невероятно увлекательной затее Елизаветы Федоровны. Когда цесаревич был в восточном путешествии, Элла забрасывала его почти детективными письмами:

• «По правде сказать, будет много трудностей, но надеюсь, что смогу все это организовать. Я наверняка знаю, что будет нелегко, но иногда вещи, которые кажутся совершенно невыполнимыми, удаются гораздо лучше, чем предполагаешь…»

• «Сегодня я написала Аликс и сообщила ей, что вчера мы долго беседовали, в том числе и о ней, и что ты с большим удовольствием вспоминаешь визит этой зимой, и как ты был рад ее видеть, и что я могла бы передавать тебе добрые пожелания от нее».

• «Я вкладываю сюда маленький конвертик и цветок, который Алиса положила в мою записную книжку».

• «Ты не можешь представить, как она выросла, как мило и любезно она говорит со всеми и каждое ее движение полно грации – настоящий праздник для глаз. Она так женственна и мила. Я уверяю тебя, что если бы даже она не была моей сестрой, я бы жаждала ее видеть, наслаждаться ее прелестными манерами и ангельской красотой. Все, кто ее раньше видел, поражены такими огромными изменениями, и все у ее ног, даже те, кто любит критиковать»[280].

В конце концов, мягкий Николай и сам поверил в то, что он давно и страстно влюблен в далекую Алису. Цесаревич, впервые в жизни, решился на конфликт с родителями, отправился в Кобург, где в этот момент гостила немецкая принцесса, и сделал ей предложение. Алиса задумалась. Николай был хорош собой, обаятелен, умен и жил неподалеку от Эллы. В придачу к нему давался российский трон. После недолгих колебаний Алиса сказала «да».

В тот же день Николай записал в дневнике: «Боже, какая гора свалилась с плеч… Я целый день ходил, как в дурмане, не вполне сознавая, что, собственно, со мной приключилось… Мне даже не верится, что у меня невеста. Она стала совсем другой: веселой, и смешной, и разговорчивой, и нежной»[281].

Родители цесаревича только вздохнули и стали готовиться к приему будущей невестки. А бабушка Алисы, королева Виктория, призналась подруге: «Моя кровь холодеет, когда я думаю о ней, такой молодой на столь небезопасном троне»[282]. Бабуля оказалась права. Судьба Алисы, ставшей последней российской императрицей Александрой Федоровной, сложилась трагически.

Вместо послесловия

Спустя несколько лет Элла, кажется, и сама пожалела, что привезла сестру в Петербург. Они почти не виделись, а в 1916 году рассорились окончательно. Элла пыталась открыть Алисе глаза на Распутина, но разговор прошел просто ужасно: «Сестра выгнала меня, как собаку! – плакала Элла. – Бедный Ники, бедная Россия!..»[283]

Маленькое царское счастье на яхте «Штандарт»

Николай II известен как самый хладнокровный царь в истории России. Его сдержанность поражала окружающих. Например, в один из самых волнительных моментов своей жизни, 2 марта 1917 года, он записал в дневнике: «Нужно мое отречение… Я согласился»[284]. Николая Александровича упрекали в нечеловеческом равнодушии – он не позволял себе проявлять радость или гнев. Но только на людях. У последнего русского императора было свое happy place, «счастливое место», где он мог ненадолго стать самим собой. Владелец множества роскошных, но неуютных дворцов чувствовал себя дома только на любимой яхте «Штандарт».

Рождение «Штандарта»

Николай с юности любил морские путешествия. Даже свататься к принцессе Аликс он отправился на отцовской «Полярной звезде». Прибытие роскошного русского корабля произвело фурор в Лондоне. Тогда Николай окончательно осознал: каждый уважающий себя мужчина должен обязательно иметь личную яхту.

«Штандарт» сошел со стапелей в Копенгагене в феврале 1895 года. «Он был образцом морской элегантности, – рассказывает историк и писатель Роберт Масси. – Размером с небольшой крейсер, оснащенный паровой машиной, работавшей на угле, он тем не менее был спроектирован как парусное судно… Над палубой возвышались три стройные, покрытые лаком мачты и две белые дымовые трубы. Над надраенными палубами были натянуты белые парусиновые тенты, затеняющие от солнца плетеные столы и стулья»[285].

Молодому императору не терпелось испытать новую яхту в деле. Не завершив ходовые испытания, «Штандарт» принял на борт Николая и его супругу Аликс, которая после венчания стала государыней Александрой Федоровной. Это была любовь навсегда – друг к другу, к яхте, к морю.

Идиллия на финских шхерах

Народные волнения 1905 года Романовы пережидали на «Штандарте». Три недели императорская яхта курсировала возле гранитных шхер у южного побережья Финляндии. Как вспоминает ближайшая подруга императрицы, фрейлина Анна Вырубова, «жизнь на яхте была простая и беззаботная. Каждый день мы съезжали на берег, гуляли по лесу с Государыней и детьми, лазили на скалы, собирали бруснику и чернику, искали грибы, исследовали тропинки. Их Величества, словно дети, радовались простой, свободной жизни. Набегавшись и надышавшись здоровым морским воздухом, мне так хотелось спать по вечерам, а садились пить чай только в 11 часов вечера. Раз, к моему стыду, я заснула за чаем и чуть не упала со стула. Государь дразнил меня, подарив мне коробку спичек, предлагал вставить их в глаза, чтобы они не закрывались. Тогда же в первый раз мы начали играть с Императрицей в 4 руки. Я играла недурно и привыкла разбирать ноты, но от волнения теряла место и пальцы леденели. Играли мы Бетховена, Чайковского и других композиторов»[286].

Впрочем, приближенные государя не забывали о тревожной ситуации в стране. Уединенность Романовых была скорее иллюзией. Во время всех этих милых прогулок государя на почтительном расстоянии сопровождал генерал Спиридович, который внимательно следил за безопасностью императора. Британская исследовательница Хелен Раппапорт пишет: «Велся тщательный поиск подозрительных элементов в районе предполагаемого прибытия «Штандарта», в качестве дополнительной меры безопасности причалы яхты постоянно менялись. Уровень официальной озабоченности возможной угрозой нападения был так высок, что яхту постоянно сопровождала эскадра из восьми кораблей императорского флота»[287].

Один день из жизни на яхте

Только на борту «Штандарта» царская семья могла расслабиться по-настоящему. Находясь на яхте, Николай работал всего два дня в неделю, остальные пять отдыхал. Министрам и высоким чинам тайной полиции было строго запрещено подниматься на борт. Особо важные донесения, документы и газеты на «Штандарт» ежедневно доставлял из Санкт-Петербурга курьерский катер.

В свободные дни Николай играл со своими адьютантами на бильярде, курил на палубе набитые им самим папиросы. Императрица и фрейлина грелись на солнце, музицировали и писали письма родственникам. По вечерам Николай читал детям вслух, а Александра Федоровна и Анна Вырубова шили при свете электрической лампы.

В 1913 году яхта уже была оборудована настоящим кинозалом! «Кинематограф» был одним из любимейших развлечений царя. В своем дневнике Николай называл фильмы «кинематографическими снимками». Больше всего любил картины Ханжонкова «из службы и жизни на флоте», а также французские и английские ленты о войне и офицерах. С большим интересом смотрел новостные репортажи: «действия Черноморского флота и моя поездка в Асканию Нова[288]».

Из дневника императора: «6 мая 1914 года. Мне минуло 46 лет! Вот-с! К счастью погода поправилась. Писал телеграммы. В 11 час. был церковный парад на площадке и затем большой завтрак. От 3 до 5 час. играли в теннис. Пили чай одни. Отвечал до отчаяния на телеграммы. В 7^1⁄2 поехали к обеду на яхту. Вечером «Штандарт» и все суда были красиво иллюминированы. Видели веселый и интересный кинематограф в столовой. Вернулись домой в 12 ч.»[289].

Во время путешествий на «Штандарте» дети возились с котятами и даже с самым настоящим осликом, которого цесаревичу Алексею подарил итальянский король. «Осленок был очень ручной и бегал по палубе, как собачка, – рассказывал капитан 2-го ранга Николай Саблин, прослуживший на «Штандарте» десять лет. – Но старший офицер сердился за его следы на верхней палубе, нашей гордости»[290].

«Не угодно ли закусить?»

В размеренной морской жизни важное место занимали трапезы. Вот меню завтрака от 9 сентября 1907 года:

• Суп перловый;

• Пирожки;

• Майонез из лососины;

• Филе говядины по-английски;

• Котлеты из цыплят;

• Груши в хересе;

• Пай брусника.

Обед подавался поздно, в восемь вечера, и длился не менее полутора часов. Государь пил одну-две рюмки сливовицы и два-три бокала шампанского. Государыня выходила к столу в массе драгоценных камней, и они всегда сочетались между собой – если это были бриллианты, то они были и в диадеме, и в кольцах, и в браслетах, и в брошках. Та же картина повторялась на следующий день, только уже с сапфирами или изумрудами.

Капитан Саблин описывает обычный вечер на яхте: «За обедом играл хор балалаечников нашего экипажа из школы юнг. На маленьком столе, через который проходила бизань-мачта, стояли закуски, и государь, подходя к нему, обращался к присутствующим с неизменной, одной и той же фразой: «Не угодно ли закусить?» Государь очень любил закуски, кроме икры, семги и вообще соленых рыб».

Морские рыцари

С экипажем у царской семьи установились почти родственные отношения. Этих безгранично преданных офицеров и матросов Романовы называли «своей семьей». Обычно замкнутая и несчастная, императрица Александра Федоровна становилась разговорчивой и веселой, как только ступала на палубу «Штандарта».

По воспоминаниям капитана Саблина, «общение на борту яхты было настолько неформальным, что матросы обращались к великим княжнам по имени и отчеству, без титулов, и готовы были для них на все». Не обошлось и без влюбленностей, конечно.

Начальник канцелярии Министерства Императорского двора Александр Мосолов писал: «Младшие офицеры «Штандарта» мало-помалу присоединялись к играм великих княжон. Когда те выросли, игры превратились незаметно в целый ряд флиртов – конечно, вполне безобидных. Слово «флирт» я употребляю не в том вульгарном смысле, который ему теперь дают; офицеров «Штандарта» лучше всего было сравнивать с пажами или рыцарями средневековья. Много раз эта молодежь потоком проносилась мимо меня, и никогда я не слышал ни одного слова, могущего вызвать нарекание. Во всяком случае эти офицеры были чудесно вышколены…»[291]

Однажды яхта потерпела крушение – финский лоцман не уследил. «Штандарт» сел правой стороной на камень. Команда действовала профессионально и быстро. Спасательные шлюпки были спущены на воду через полторы минуты. «С болью в сердце съехали с милого «Штандарта», лежавшего, как раненое существо, на боку!»[292] – записал император в дневнике.

К счастью, авария обошлась без последствий. Однако капитан был так раздавлен произошедшим, что хотел застрелиться – государь едва успел выхватить у него пистолет.

Вместо послесловия

«Штандарт» надолго пережил своего венценосного владельца. В 1936 году яхту переоборудовали в минный заградитель, во время войны корабль потопил несколько вражеских подводных лодок. Потом «Штандарт» стал плавучей казармой, а затем и плавучей мишенью для ракетных стрельб. Его разобрали на металл в середине 1960-х.

Царь не получился, зато актер великолепный. Как Николай II сбегал от страшной реальности – на сцену театра

Николай II всегда был страстным театралом. Днем пропадал за кулисами, вечером – в зрительном зале. Потом начались проблемы в семье и государстве, стало не до развлечений. Но после отречения от престола бывший император вновь вспомнил о своем любимом увлечении. И в этот раз он сам вышел на сцену. Находясь в ссылке в Тобольске, Николай весь отдался любительским спектаклям, буквально умирал от волнения перед очередной премьерой – лишь бы только не думать о том, какая судьба ждет его в реальности.

«Театр уж полон; ложи блещут»

Когда Николай Александрович был еще молодым и дерзким цесаревичем, он как-то раз сыграл Евгения Онегина в домашней постановке. Партию Татьяны исполнила его тетя Элла – Елизавета Федоровна, супруга великого князя Сергея Александровича.

Николаю тогда было 23, и роль светского льва Онегина подходила ему идеально. «Театра злой законодатель, непостоянный обожатель очаровательных актрис, почетный гражданин кулис…»[293] – это же все про юного цесаревича, не обремененного властью и семьей. Как раз в том самом году у него закрутился сумасшедший роман с балериной Матильдой Кшесинской.

Историк Игорь Зимин приводит любопытные записки Николая к матери, датированные 1896-м годом: «Милая Мама! Извини, пожалуйста, за наше дерзкое бегство в театр. Но в 1/2 восьмого дают Ревизора. Сандро и Сергей очень звали туда. Я два раза старался попасть в него, но ни разу не удавалось»; «Милая Мама, мне очень хочется поехать сегодня в балет Чайковского «Лебединое озеро», поэтому извини нас, если не придем к тебе к обеду. Не думаешь ли ты тоже поехать в театр?»[294]

Он настолько окунулся во всю эту театральную жизнь, что даже приказал провести себе в рабочий кабинет телефонную линию из Мариинского, чтобы слушать любимые спектакли «в прямом эфире».

Из дневника Николая: «18 января. Погода – совершенная весна: 3° тепла с солнцем. Гуляли вместе в саду. Пили чай семейно внизу у Мама. Закусывали: Елена, Николай (деж.) и Сандро. Слушали «Евг[ения] Онег[ина]» в телефон. Ел устрицы внизу в дежур. комнате с Николаем; засиделись до 2 час.»[295].

Семья, работа, дети…

Потом беззаботный цесаревич внезапно превратился в Императора Всея Руси, сразу же женился на неулыбчивой принцессе, и на этом вся его блестящая светская жизнь закончилась. Ходить по премьерам стало попросту некогда. Государственные проблемы требовали круглосуточного внимания. Да к тому же супруга Николая II, императрица Александра Федоровна, театр совсем не любила. Не в ее это было характере. К тому же, очевидно, Александра ревновала мужа к балерине Матильде.

За двадцать последующих лет Николай выбирался в театр считанные разы. Лишь накануне трехсотлетия Дома Романовых возобновил регулярные посещения храмов искусств.

Историк Игорь Зимин пишет: «Складывается такое впечатление, что Николай II в январе и феврале 1913 г. наслаждался давно знакомыми постановками, их он смотрел и слушал много раз. Наслаждался тем, что может разделить радость от увиденного со своими старшими дочерьми. Тем, что может вновь посещать театры, а не сидеть узником в пригородных резиденциях, окруженных многочисленной охраной. Следует отметить, что возобновление «театральной жизни» диктовалось не столько личными желаниями царя, сколько политической необходимостью. Накануне 300-летия династии Николай Романов должен был продемонстрировать политическую стабильность страны, в том числе и тем, что он может в любое время посетить любую точку своей Империи. В том числе и театр. Царь активно демонстрировал себя подданным».

Последний спектакль последнего императора

После отречения от престола царская семья почти год провела в ссылке в Тобольске. Николай по привычке вел ежедневный дневник. Удивительно, но в этих записках – ни слова о мрачных событиях прошлого, нет размышлений о туманности будущего. Зато целые страницы исписаны отчетами о любительских спектаклях, которые ставились под руководством экс-императора каждое воскресенье. В сценках принимали участие дети Николая и немногочисленные слуги.

Играли на французском, английском, и всего один раз – на русском. Это был водевиль Чехова «Медведь» – небольшая пьеса-шутка о том, как один помещик вызвал вдову своего должника на дуэль. В таких вот водевилях Чехов показывал мир мелких людей, убогих мыслей, ничтожных чувств, где царит бестолковая суета и погоня за пустяками. Словом, отличный способ отвлечься от страшной реальности.

В феврале 1918 года Николай записывает в дневнике: «Работали в саду и пилил. После чая репетили. Вечером состоялся спектакль. Сперва шла англ. пьеса – «The Crystal Gazer» («Хрустальный пророк») – Мария и m-r Gibbs, а затем наша – «Медведь», в кот. играли: Ольга, опять Мария и я. Волнений в начале представления было много, но, кажется, хорошо сошло»[296].

Спектакли отнимали все свободное время. Императрица помогала дочерям шить костюмы, Николай Александрович с сыном монтировали декорации. Потом, в замиранием сердца, премьера – пусть для своей семьи, но все же ответственный момент.

Театр для последнего императора оказался единственным средством сохранить рассудок в ссылке. Полное погружение в вымышленный мир позволило Николаю II не сойти с ума от нереальности происходящего. И с царским достоинством принять свою трагическую судьбу.

Что общего у первого и последнего царя из рода Романовых?

Михаила и Николая разделяет три века и множество исторических событий. С 1613 года, когда воцарился Михаил, и до 1917 года, когда закончилось правление Романовых, мир перевернулся с ног на голову несколько раз. Но просто удивительно, насколько Николай оказался похож на своего далекого предка. И по внешности, и по характеру, и по политическому весу, и по отношению к жизни…

Напуганные мальчишки на троне

Оба наших героя получили российский престол совершенно неожиданно, причем в юном возрасте. Михаил стал царем в 16 лет, Николай в 26, что тоже совсем не много для правителя такой многотрудной страны, как Россия. Оба государя были ошарашены своим новым статусом и поначалу совершенно растерялись.

Историк Карамзин про воцарение Михаила: «Избрали юношу, почти отрока, удаленного от света; почти силою извлекли его из объятий матери и возвели на Престол, орошенный кровью Лжедмитрия и слезами Шуйского. Сей прекрасный, невинный юноша казался агнцем и жертвою, трепетал и плакал»[297].

А вот отрывок из мемуаров великого князя Александра Михайловича Романова, который был рядом с Николаем во время кончины императора Александра III: «В эту минуту в первый и в последний раз в моей жизни я увидел слезы на его голубых глазах… Мы обнялись и плакали вместе. Он не мог собраться с мыслями. Он сознавал, что сделался Императором, и это страшное бремя власти давило его. «Сандро, что я буду делать! – патетически воскликнул он. – Что будет теперь с Россией? Я еще не подготовлен быть Царем! Я не могу управлять Империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами. Помоги мне, Сандро!»[298]

Слушались своих мамочек, а не министров

Первый и последний цари из рода Романовых были весьма подвержены чужому влиянию. Особенно – женскому.

У Михаила была суровая мать – инокиня Марфа. По сути, именно она управляла государством на протяжении многих лет, пока царь набирался ума и опыта. Марфа решала, на ком можно жениться сыну, а на ком нельзя, травила неугодных невест, отправляла их в ссылку без суда и следствия. Инокиня развела при дворе семейственность и коррупцию – все важные посты занимали ее родственники. Вмешивалась она и в церковные дела, в частности, приговорила архимандрита Дионисия к наказанию за ересь.

Николаю приходилось не легче. Императрица Мария Федоровна, в отличие от инокини Марфы, была блестящей светской львицей, однако она также хотела властвовать. Мария Федоровна действовала весьма изящно. Историк Людмила Сукина пишет: «Николай обращался к ней как к человеку более опытному: 13 лет она участвовала в управлении государством, будучи помощницей и советчицей императора Александра III. Но через некоторое время ему пришлось полагаться больше на себя, так как императрица-мать стала злоупотреблять своим влиянием на сына, пытаясь за счет государственной казны оказывать материальную поддержку своим заграничным родственникам»[299]. Как-то раз Мария Федоровна пыталась взять займ из Государственного банка в размере миллиона рублей для одной из «нуждающихся» принцесс.

При Михаиле и Николае на политические решения влияли не только матери царей, но и жены, и прочие далекие и близкие родственники. Посторонние люди не могли пробиться сквозь этот «стеклянный потолок». Николай вежливо выслушивал министров, специалистов в своем деле, но решения принимал, только посоветовавшись с очередным дядей. Так, например, член Госсовета Александр Стишинский с досадой говорил: «Царь слабовольный, но взять его в руки невозможно, он всегда ускользает, он не дается, несмотря на всю слабость характера»[300].

Любили все иностранное

Небольшой, но интересный факт. Оба наших героя восторгались Европой и всем, что с ней связано. Они окружили себя иностранцами и охотно впитывали западную культуру.

Историк Ключевский рассказывает, что царь Михаил буквально «загромоздил» свою комнату голландскими картинами и немецкими часами. Но это мелочи, а главное, Михаил открыл границы для иностранных специалистов. При нем за считанные годы построилась и разрослась новая Немецкая слобода, «уголок Западной Европы, приютившийся на восточной окраине Москвы… Значительный и благоустроенный городок с прямыми широкими улицами и переулками, с красивыми деревянными домиками»[301].

Михаил лично написал приглашение магистру Лейпцигского университета Адаму Олеарию следующего содержания: «Ведомо нам, великому государю, учинилось, что ты гораздо научен и навычен астрологии и географус и небесного бегу и землемерию и иным многим надобным мастерствам и мудростям, а нам таков мастер годен»[302]. Тут надо отметить, что Олеарий побоялся ехать в Россию и отклонил предложение.

К тому моменту, как родился Николай, ДНК Романовых представляла собой сложное переплетение различных ветвей европейских династий. От костромских бояр в этой семье осталась, пожалуй, одна фамилия. Мать Николая была датчанкой, жена – немкой, с которой он разговаривал и переписывался исключительно на английском языке.

На улицах мультикультурной столицы России чаще звучала иностранная речь, чем русская. Петербург при Николае II – это итальянские здания и немецкие мосты, французские духи и венские арии. Западные компании с удовольствием открывали свои представительства на берегах Невы – здесь был благоприятный бизнес-климат.

Но в этой же мультикультурности таилась и опасность для царя, назначившего себя хранителем и защитником самодержавия в России. Вместе с изысканными французскими ароматами в империю импортировался и дух французской революции.

А потому с годами Николай начал всерьез интересоваться своими далекими русскими корнями, пытаясь возродить в стране идеи безусловного почитания и обожествления царя-батюшки. Он хотел отмотать пленку назад, к семнадцатому веку, к эпохе Михаила Федоровича, когда большая часть населения России попросту не верила в существование Европы.

Николай не мог удержаться от искреннего возмущения деяниями Петра Великого, ругал царя-реформатора за любовь к Западу: «Мой предок слишком сильно восхищался европейской культурой… Он уничтожил русские привычки, добрые обычаи, взаимоотношения, завещанные предками»[303].

И вот в 1903 году – когда братья Райт совершили первый полностью пилотируемый полет, а Циолковский опубликовал свои размышления на тему колонизации Солнечной системы и использования ракет в космическом пространстве, – российский император устроил в Зимнем дворце костюмированный бал в старом московском стиле. Историк Ричард Уортман писал: «Николай рассматривал его не как обычный маскарад, но как первый шаг к восстановлению обрядов и костюмов московского двора»[304].

Худощавый, невысокий Николай буквально утонул в «выходном платье» своего могучего предка Алексея Михайловича: богатый кафтан и опашень золотой парчи тяжким грузом легли на его мальчишеские плечи. Аккуратная бородка молодого царя, подстриженная в соответствии с динамичной модой начала XX века, едва ли могла сравниться с окладистыми древнерусскими бородами. Николай походил на школьника в самодеятельном театре.

Императрица Александра Федоровна – немка по происхождению, англичанка по воспитанию – выбрала для себя наряд набожной и благонравной царицы Марии Ильиничны Милославской, первой супруги Алексея Михайловича; и это несмотря на то, что прародительницей Николая была вторая жена Алексея Михайловича – Наталья Кирилловна Нарышкина, светская львица, любительница европейского театра. Но Наталья Кирилловна была поклонницей западных обычаев, а Александре Федоровне хотелось предстать перед народом в традиционном русском кокошнике, украшенном драгоценными камнями да жемчугами, чтобы в полной мере соответствовать образу государыни-матушки.

Шестьдесят пять лучших гвардейских офицеров нарядились стрельцами – теми самыми стрельцами, которых так ненавидел реформатор Петр! А теперь алые кафтаны отплясывали в самом сердце основанного им Петербурга, в Зимнем дворце, который должен был стать символом сближения страны с цивилизованном миром.

Стоицизм в крови

И Михаил, и Николай были очень религиозны и относились к жизни философски, на грани с фатализмом. Может показаться, что государь без ярких эмоций – это идеальный государь. Однако история показала, что не все так просто.

Михаил с юности страдал меланхолией и никогда не отличался крепким здоровьем. Он скончался в возрасте всего лишь 49 лет. По официальному заключению московских лекарей, «болезнь его произошла от многого сиденья, холодного питья и меланхолии, сиречь кручины».

Николай даже мальчиком никогда не горячился и не терял самообладания. Позже министры называли его «сфинксом», их страшило, что никто и никогда не видел государя «ни бурно-гневным, ни оживленно-радостным»[305]. «Да имеем ли мы дело с нормальным человеком?»[306] – восклицали современники Николая. Генерал Дубенский отмечал, что он отрекся от российского престола, «как сдал эскадрон»[307].

Историк Людмила Сукина пишет: «В свободное время Николай не терпел разговоров о политике. Он предпочитал беседовать о погоде, красотах природы, лошадях и игре в теннис, литературе, музыке и театре – о чем угодно, только не о важных политических делах и проблемах»[308].

Другими словами, в глубине души и Михаил, и Николай так до конца жизни и оставались растерянными юношами, для которых внезапное восшествие на престол превратилось в непоправимую трагедию.

Послесловие

В античной литературе есть такое понятие «трагедия рока» – когда герои бессильны перед неотвратимой предопределенностью судьбы. На первый взгляд, история династии Романовых представляет собой ярчайший пример такой трагедии рока. Кажется, что неудачные стечения обстоятельств буквально преследуют царскую семью и в результате приводят к катастрофе поистине мифологического масштаба.

Но под толстым слоем мистики и суеверий кроется истинная подоплека произошедшего – и она вполне прозаична. Причиной крушения монархии в России стало поклонение колоссу на глиняных ногах – неограниченному самодержавию.

Лучше всего об этом сказала фрейлина Анна Тютчева: «Самодержавие, конечно, прекрасная вещь: утверждают, что это – воплощение на земле Божественной власти; это могло бы быть правдой, если бы к всемогуществу самодержавие могло присоединить всеведение, но так как, в конце концов, самодержец только человек, подверженный ошибкам и слабостям, власть в его руках становится опасной силой»[309].

Каждая ошибка Николая II и его предшественников становилась Ошибкой с большой буквы, приводящей к народным волнениям и серьезным государственным проблемам. Вот чем хорош парламент – с ним можно разделить сумасшедшую ответственность за страну… И после этого с легким сердцем совершать прекрасные ошибки в любви, непозволительные абсолютному монарху и просто необходимые обычному человеку.

Что еще почитать по теме

«Уютная история»

Еженедельный исторический блог о драматичных событиях XVII–XX веков.

Эпоха Романовых сквозь призму человеческих судеб и отношений. Каждый эпизод – настоящее литературное произведение по всем законам жанра. Но никакого вымысла! Только уважаемые источники, монографии и мемуары. Новый выпуск – каждую пятницу.

«Уютная империя»

Фантастические романы и рассказы про современных Романовых, правящих Россией XXI века. Произведения написаны в жанре альтернативной истории.

В параллельной России не было революции 1917 года – Романовы остались на престоле и успешно правят до сих пор… Хотя реальной власти не имеют: еще в начале XX века Николай II передал все полномочия парламенту. Переход от устаревшего самодержавия к английской модели демократической монархии спас страну от восстания. Но легко ли быть «декоративным» царем?

Цикл «Романовы forever» – захватывающая история взросления юной императрицы. Екатерина III на глазах читателя проходит сложный путь взросления: от беззаботной великой княжны до решительной государыни. Если в первой книге трилогии девушка игриво выбирает себе жениха в прямом эфире канала «Всемогущий», то во втором романе ставки возрастают: ей приходится бороться за власть с популярным телеведущим. В третьей же части Екатерине предстоит проявить лучшие свои качества, чтобы сплотить нацию перед угрозой Третьей мировой войны – в условиях глобального блэкаута и всеобщей неразберихи.

Все подробности на моем сайте annapeicheva.ru.

Примечания

1

Александр Иванович Герцен «Былое и думы».

2

Андрей Петрович Богданов «Русские патриархи 1589–1700 гг».

3

Здесь и далее цитируется: Николай Сергеевич Шайжин «Заонежская заточница, Великая Государыня инокиня Марфа Ивановна, в мире боярыня Ксения Ивановна Романовна, мать царя Михаила Федоровича».

4

Здесь и далее цитируется: Уткин С. А. «Белозерская ссылка бояр Романовых в 1601–1602 годах».

5

Марк Твен «Принц и нищий».

6

Здесь и далее цитируется: Николай Иванович Костомаров «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей».

7

Здесь и далее цитируется: Людмила Евгеньевна Морозова «Великие правители. Том 14. Царь Михаил Федорович».

8

Татьяна Леонидовна Лабутина «Англичане в допетровской России».

9

Архимандрит Леонид «Старинное историческое предание о Лукьяне Степановиче Стрешневе»" (1872 год).

10

Николай Иванович Костомаров «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей».

11

Здесь и далее цитируется: Всеволод Сергеевич Соловьев «Касимовская невеста».

12

Августин Майерберг «Путешествие в Московию барона Августина Майерберга и Горация Вильгельма Кальвуччи, послов Августейшего Римского Императора Леопольда к Царю и Великому Князю Алексею Михайловичу в 1661 году, описанное самим бароном Майербергом».

13

Здесь и далее цитируется: Василий Осипович Ключевский «Исторические портреты. Царь Алексей Михайлович».

14

Здесь и далее цитируется: Павел Владимирович Седов «Закат Московского царства: Царский двор конца XVII века».

15

Андрей Петрович Богданов «Несостоявшийся император Федор Алексеевич».

16

Здесь и далее цитируется: Александр Иванович Красницкий (псевд. Лавинцев) «Царица-полячка».

17

Даниил Лукич Мордовцев «Русские исторические женщины: популярные рассказы из русской истории».

18

Августин Майерберг «Путешествие в Московию барона Августина Майерберга и Горация Вильгельма Кальвуччи, послов Августейшего Римского Императора Леопольда к Царю и Великому Князю Алексею Михайловичу в 1661 году, описанное самим бароном Майербергом».

19

Фуа де ла Невилль «Любопытное и новое известие о Московии».

20

Якоб Рейтенфельс «Сказания светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему о Московии».

21

Здесь и далее цитируется: Линдси Хьюз «Царевна Софья. 1657–1704».

22

Уильям Кокс «Путешествия по Польше, России, Швеции и Дании».

23

Евдокия Петровна Ростопчина «Монахиня» (поэма, 1842 год).

24

Даниил Лукич Мордовцев «Русские исторические женщины: популярные рассказы из русской истории».

25

Сильвестр (Симеон Агафонович Медведев) «Созерцание краткое лет 7190, 91 и 92, в них же что содеяся во гражданстве» // «Россия при царевне Софье и Петре I: Записки русских людей». Составитель А.П. Богданов.

26

«Дневник путешествия Энгельбрехта Кемпфера по России» (1683 год).

27

Михаил Иванович Семевский «Царица Прасковья».

28

Якоб Рейтенфельс «Сказания светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему о Московии».

29

Борис Иванович Куракин «Гистория о царе Петре Алексеевиче и ближних к нему людях. 1682–1694».

30

Здесь и далее цитируется: Михаил Иванович Семевский «Царица Катерина Алексеевна, Анна и Виллим Монс».

31

Михаил Семевский.

32

Здесь и далее цитируется: Алексей Николаевич Толстой «Петр Первый»

33

Валентин Лавров «На дыбе. Русский исторический детектив» (роман).

34

Михаил Семевский.

35

Даниил Лукич Мордовцев «Идеалисты и романисты».

36

Здесь и далее цитируется: Роберт К. Мэсси «Петр Великий. Прощание с Московией».

37

Здесь и далее цитируется: Василий Осипович Ключевский «Петр Великий».

38

Василий Ключевский.

39

Евгений Викторович Анисимов «Толпа героев XVIII века».

40

Сергей Петухов «Буду жить, как хочу» // Из публикаций в журнале русской диаспоры в Чехии «Русское слово» (http://www.mecenat-and-world.ru/33-36/petuhov.htm)

41

Царь управляет абсолютно суверенным государством (царством), населяемым преимущественно одной нацией. Государственный язык в царстве един. Император же правит империей, в состав которой входят отдельные, ранее независимые, государства, собранные воедино в результате завоевательной политики.

42

Роберт К. Мэсси «Петр Великий. Ноша императора».

43

Здесь и далее цитируется: Николай Иванович Костомаров «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей».

44

Здесь и далее цитируется: Натан Яковлевич Эйдельман «Из потаенной истории России XVIII–XIX веков».

45

Здесь и далее цитируется: Дмитрий Сергеевич Мережковский «Антихрист (Петр и Алексей)».

46

Натан Эйдельман.

47

Дмитрий Мережковский.

48

Вадим Борисов Вилинбахов «Государево сыноубийство» // Литературный журнал «Нева», 1982, № 7–9.

49

Франц Вильбуа «Рассказы о российском дворе».

50

Василий Осипович Ключевский «Русская история».

51

Николай Иванович Павленко «Екатерина I».

52

Вильгельмина Байретская «Эпизод из посещения Берлина Петром Великим, рассказанный маркграфиней Вильгельминой Байретской в ея мемуарах» / Пер. С. Клейнер // Голос минувшего, 1913. – № 9.

53

Здесь и далее цитируется: Валерий Лазаревич Пайков «Мальчик в императорской короне. Страницы короткой жизни и стремительной смерти российского императора Петра II» // Интернет-издание «Сетевая словесность» (https://www.netslova.ru/paikov/petrII.html?2014&)

54

Здесь и далее цитируется: Николай Иванович Костомаров «Самодержавный отрок».

55

Сергей Михайлович Соловьев «История России с древнейших времен»

56

Дмитрий Андреевич Ястржембский «Петр II».

57

Иоганн Георг Корб «Дневник путешествия в Московское государство».

58

Здесь и далее цитируется: Евгений Викторович Анисимов «Анна Иоанновна».

59

Здесь и далее цитируется: Василий Осипович Ключевский «Анна Иоанновна».

60

Василий Ключевский.

61

Евгений Викторович Анисимов «Иван VI Антонович».

62

Михаил Ломоносов «Ода, которую в торжественный праздник высокого рождения великого государя Иоанна Третияго, императора и самодержца всероссийского, 1741 года августа 12 дня веселящаяся Россия произносит». (Пояснение: В официальных прижизненных источниках император Иоанн Антонович упоминается как Иоанн III, то есть счет ведется от первого русского царя Иоанна Грозного. В поздней историографии установилось правило именовать его Иваном (Иоанном) VI, считая от Ивана I Калиты.)

63

Здесь и далее цитируется: Григорий Петрович Данилевский «Мирович».

64

«Со шпагой и факелом. Дворцовые перевороты в России. 1725–1825» (составитель М.А. Бойцов).

65

Здесь и далее цитируется: Василий Осипович Ключевский «Русская история».

66

Фридрих Вильгельм Берхгольц «Дневник камер-юнкера Берхгольца, веденный им в России в царствование Петра Великого: 1721–1725» (перевод с немецкого И. Ф. Аммона).

67

Роберт Тальсон «Старшая дочь Петра Первого».

68

Здесь и далее цитируется: Алексей Владимирович Морохин «"Не ведаю, каково вам там жить": к истории пребывания цесаревны Анны Петровны в Германии (1727–1728)» (https://elibrary.ru/item.asp?id=23297504&)

69

Алексей Морохин.

70

Евгений Викторович Анисимов «Цесаревна Анна Петровна: жизнь и смерть шкиперской дочки».

71

Николай Иванович Павленко «Петр III».

72

Виктор Александрович Соснора «Властители и судьбы».

73

Екатерина II. Сочинения // Сост. и примеч. В. К. Былинина и М. П. Одесского.

74

Письмо великого князя Петра Федоровича великой княгине Екатерине Алексеевне.

1746 г. Российский государственный архив древних актов. Ф. 4. Д. 109. Л. 1.

75

Василий Осипович Ключевский «Русская история».

76

Жан-Луи Фавье «Русский двор в 1761 году. Перевод с французской рукописи Лафермиера, хранящейся в библиотеке Его Императорскаго Высочества Государя Великаго Князя Константина Николаевича в городе Павловске».

77

Андрей Николаевич Сахаров «Исторические портреты. 1613–1762. Михаил Федорович – Петр III».

78

Виктор Александрович Соснора «Властители и судьбы».

79

Василий Осипович Ключевский «Русская история».

80

Анри Труайя «Екатерина Великая».

81

Даниил Лукич Мордовцев «Русские исторические женщины».

82

Цитата из книги Джерома Блюма «Барин и крестьянин в России с IX по XIX век» (Jerome Blum «Lord and Peasant in Russia from the Ninth to the Nineteenth Century»). Аналогичный комментарий в монографии Василия Осиповича Ключевского «Русская история»: «Помещики превратили свои деревни в рабовладельческие плантации, которые трудно отличить от североамериканских плантаций до освобождения негров».

83

Николай Иванович Павленко «Екатерина Великая».

84

Семирамида – легендарная царица Ассирии, которой приписывают основание Вавилона, строительство знаменитых висячих садов и грандиозные завоевания. Ассирийская царица пришла к власти практически тем же путем, что и Екатерина: муж Нин разрешил Семирамиде пять дней править Азией, и она приказала страже убить его. Позже царица вела весьма фривольный образ жизни, в связи с чем некоторые проповедники называли ее Вавилонской блудницей.

85

Казимир Валишевский «Екатерина Великая (Роман императрицы)».

86

Николай Иванович Павленко «Екатерина Великая».

87

Здесь и далее цитируется: Евгений Викторович Анисимов «Женщины на российском престоле».

88

Даниил Лукич Мордовцев «Русские исторические женщины».

89

Людовик-Филипп де Сегюр «Записки графа Сегюра о пребывании его в России в царствование Екатерины II. 1785–1789».

90

Русский биографический словарь А.А. Половцева. Зорич, Семен Гаврилович (https://ru.wikisource.org/wiki/РБС/ВТ/Зорич, _Семен_Гаврилович)

91

Без излишеств и пышностей. Манифест императрицы Екатерины II «о сокращении роскоши» // Родина, № 12 (2001).

92

Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона. Оспа (https://ru.wikisource.org/wiki/ЭСБЕ/Оспа)

93

Николай Иванович Павленко «Екатерина Великая».

94

Сборник Императорского русского исторического общества. Том двадцатый. Под ред. А.А. Половцева (https://runivers.ru/bookreader/book482616/#page/1/mode/1up).

95

Здесь и далее цитируется: Татьяна Леонидовна Лабутина «Визит супругов Димсдейл в Россию во второй половине XVIII века» // Вопросы истории. 2013. № 6.

96

Татьяна Лабутина.

97

Татьяна Лабутина.

98

Татьяна Лабутина.

99

Сборник Императорского русского исторического общества. Том двадцатый. Под ред. А.А. Половцева (https://runivers.ru/bookreader/book482616/#page/1/mode/1up).

100

Анатолий Михайлович Чеботарев «К вопросу о датировке изготовления печатных информационно-рекламных материалов по оспопрививанию в период правления Екатерины II» (https://www.elibrary.ru/item.asp?id=15181513).

101

Врач В. И. Б – н «К столетию открытия оспопрививания» // Журнал «Мир Божий» (Санкт-Петербург, 1896).

102

Вадим Сергеевич Шефнер «Слова» (1956).

103

Здесь и далее цитируется: Евгений Севастьянович Шумигорский «Император Павел I. Жизнь и царствование».

104

Натан Яковлевич Эйдельман «Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII – начало XIX столетия».

105

Большая советская энциклопедия. Барсков, Яков Лазаревич (https://bigenc.ru/domestic_history/text/1863166)

106

Якоб фон Штелин «Записки Штелина. Карл Петр Ульрих, (впоследствии Петр Федорович). Герцог Шлезвиг-Голштинский» // Журнал «Утро» (1868 год).

107

Александр Сергеевич Пушкин «Замечания о бунте».

108

Здесь и далее цитируется: Натан Яковлевич Эйдельман «Грань веков. Заговор против императора».

109

Андрей Воронцов «Русский Гамлет. За время своего царствования Павел Первый никого не казнил» // Информационно-аналитическое издание Фонда исторической перспективы «Столетие» (https://www.stoletie.ru/territoriya_istorii/russkij_gamlet_793.htm).

110

Натан Эйдельман.

111

Здесь и далее цитируется: Михаил Иванович Семевский «Невесты великого князя цесаревича Павла Петровича».

112

Михаил Семевский.

113

Михаил Семевский.

114

Михаил Семевский.

115

Михаил Семевский.

116

Михаил Семевский.

117

Юрий Александрович Сорокин «Павел I, император России» // «Вопросы истории», № 11, 1989 (https://portalus.ru/modules/biographies/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1152399345&archive=&start_from=&ucat=&&)

118

Здесь и далее цитируется: Федор Гавриилович Головкин «Двор и царствование Павла I. Портреты, воспоминания».

119

Игорь Викторович Зимин «Люди Зимнего дворца. Монаршие особы, их фавориты и слуги».

120

Здесь и далее цитируется: Алексей Михайлович Песков «Павел I».

121

Казимир Феликсович Валишевский «Павел I».

122

Алексей Песков.

123

Елена Владимировна Первушина «Петербургские женщины XIX века».

124

Федор Гавриилович Головкин «Двор и царствование Павла I. Портреты, воспоминания».

125

«"Благосклонный к вам Павел…". Переписка графа и графини Северных с К.И.Кюхельбекером. 1781–1782». Вступительная статья, комментарии и публикация В.А.Витязевой // Журнал «Наше Наследие» № 66, 2003 (http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/6619.php?ysclid=l2didrc33h)

126

Анри Труайя «Павел Первый».

127

Алексей Песков.

128

Луи Пети де Башомон «Цесаревич Павел Петрович во Франции в 1782 г. Записки Башомона [Отрывки]» // Журнал «Русская старина», № 11, 1882 (http://mikv1.narod.ru/text/BashomonRS1882.htm).

129

Здесь и далее цитируется: Анна Владимировна Семенова «Император Всероссийский Павел I Петрович».

130

Алексей Песков.

131

Анна Семенова.

132

Евгений Севастьянович Шумигорский «Император Павел I. Жизнь и царствование».

133

Николай Иванович Греч «Записки о моей жизни».

134

Многие историки утверждают, что Юлий Цезарь был биологическим отцом Марка Юния Брута. Римский император имел бурный роман с Сервилией, родной матерью Брута.

135

Здесь и далее цитируется: Джанет М. Хартли «Александр I».

136

Correspondence de Frederic-Cesar de la Harpe, II, pp. 215–16.

137

Уильям Шекспир «Юлий Цезарь».

138

Уильям Шекспир.

139

Джанет М. Хартли.

140

Сергей Владимирович Мироненко «Александр I».

141

Натан Яковлевич Эйдельман «Грань веков».

142

Андрей Владимирович Дёмкин «"Дней Александровых прекрасное начало…": Внутренняя политика Александра I в 1801–1805 годах».

143

Александр Сергеевич Пушкин «Послание цензору».

144

Уильям Шекспир.

145

Александр Попов «Два Петербурга: Мистический путеводитель».

146

Адам Ежи Чарторыйский «Мемуары» (перевод с французского А. Дмитриевой, 1912).

147

Филипп Филиппович Вигель «Записки».

148

Николай Иванович Греч «Записки о моей жизни».

149

Здесь и далее цитируется: Василий Осипович Ключевский «Исторические портреты».

150

Гавриил Романович Державин «Амур и Психея».

151

Василий Ключевский.

152

Здесь и далее цитируется: «Быть императрицей. Повседневная жизнь на троне» (авт. – сост. Первушина Е.В.).

153

«Быть императрицей».

154

«Быть императрицей».

155

Здесь и далее цитируется: Варвара Николаевна Голицына «Мемуары графини Головиной, урожденной графини Голицыной (1766–1821)» (пред. и прим. К. Валишевского, полный перевод с франц. К. Папудогло).

156

«Быть императрицей».

157

«Быть императрицей».

158

«Быть императрицей».

159

Георгий Иванович Чулков «Императоры. Психологические портреты».

160

Здесь и далее цитируется: Екатерина Эдуардовна Лямина, Ольга Валериановна Эдельман «Дневник императрицы Елизаветы Алексеевны» (http://romanovy.rhga.ru/upload/iblock/814/Александр8.pdf).

161

Екатерина Лямина, Ольга Эдельман.

162

«Быть императрицей».

163

«Быть императрицей».

164

Гавриил Романович Державин «На рождение в Севере порфирородного отрока».

165

Здесь и далее цитируется: Сергей Юрьевич Нечаев «Александр I. Самый загадочный император России».

166

Любовь Мельникова «Ангел и демон. Александр и Наполеон в восприятии современников» (https://www.elibrary.ru/item.asp?id=17871904&).

167

Евгений Викторович Тарле «Печать во Франции при Наполеоне I».

168

Сергей Владимирович Мироненко «Александр I».

169

Сергей Нечаев.

170

Сергей Нечаев.

171

Николай Иванович Греч «Записки о моей жизни».

172

Альбер Вандаль «От Тильзита до Эрфурта».

173

Модест Иванович Богданович «История войны 1814 года во Франции и низложения Наполеона I, по достоверным источникам» (https://new.runivers.ru/bookreader/book9762/#page/1/mode/1up).

174

«Из бумаг графа де Бальмена» // Журнал «Русский архив» (1869).

175

Джанет М. Хартли «Александр I».

176

Константин Владимирович Дубровский «Декабристы: историко-революционная хрестоматия: к столетию восстания декабристов 1825–1925».

177

Игорь Викторович Зимин «Люди Зимнего дворца. Монаршие особы, их фавориты и слуги».

178

Здесь и далее цитируется: «Быть императрицей. Повседневная жизнь на троне» (авт. – сост. Первушина Е.В.).

179

Николай I «Мое самодержавное служение: дневники, письма, документы: свидетельства современников» (сост. В. Яськов, И. Пименова).

180

Здесь и далее цитируется: Великая княжна Ольга Николаевна «Сон юности. Записки дочери Николая I».

181

«Быть императрицей».

182

«Быть императрицей».

183

«Быть императрицей».

184

«Сон юности».

185

«Быть императрицей».

186

Татьяна Львовна Пашкова «Император Николай I и его семья в Зимнем дворце» (издательство Государственного Эрмитажа, 2014).

187

«Письмо императора Николая I брату великому князю Константину Павловичу». Санкт-Петербург, 14–16 декабря 1825 г. Государственный архив Российской Федерации. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1425. Л. 8–9. Автограф. Франц. яз. Из библиотеки Зимнего дворца.

188

Здесь и далее цитируется: Игорь Викторович Зимин «Александровский дворец в Царском Селе. Люди и стены, 1796–1917».

189

Игорь Зимин.

190

Игорь Зимин.

191

Астольф де Кюстин «Россия в 1839 году».

192

«Записки Иосифа Петровича Дубецкого» // Журнал «Русская старина» (апрель 1895 года).

193

Модест Андреевич Корф «Записки».

194

Анна Федоровна Тютчева «При дворе двух императоров (Воспоминания и фрагменты дневников фрейлины двора Николая I и Александра II)».

195

Летом 1850 года капитан Геннадий Иванович Невельской, вопреки прямому запрету, основал в устье Амура Николаевский пост (ныне город Николаевск-на-Амуре). Особый комитет по Амуру предложил пост упразднить. Однако император, принимая генерал-губернатора Восточной Сибири Николая Николаевича Муравьева-Амурского, сказал ему: «Где раз поднят русский флаг, он уже спускаться не должен». Эти слова Невельской привел в своих воспоминаниях (1878), со ссылкой на Муравьева. (Геннадий Иванович Невельской «Подвиги русских офицеров на крайнем Востоке».)

196

Здесь и далее цитируется: Анна Федоровна Тютчева «При дворе двух императоров (Воспоминания и фрагменты дневников фрейлины двора Николая I и Александра II)».

197

Здесь и далее цитируется: Великая княжна Ольга Николаевна «Сон юности. Записки дочери Николая I».

198

«Сон юности».

199

Игорь Викторович Зимин «Императорская кухня. XIX начало XX века. Повседневная жизнь Российского императорского двора».

200

L’Olivuzza – Ricordo del soggiorno della corte Imperiale russa in Palermo, 1846 (https://vivaldi.nlr.ru/br000070043/view/)

201

Анна Тютчева.

202

Александр Иванович Герцен «Былое и думы».

203

Здесь и далее цитируется: Наталья Викторовна Буянова «Великий маринист и царская семья» // Журнал «Третьяковская галерея», № 4, 2016 (https://www.tg-m.ru/articles/4-2016-53/velikii-marinist-i-tsarskaya-semya?).

204

Лев Арнольдович Вагнер, Надежда Семеновна Григорович «Айвазовский».

205

Наталья Буянова.

206

Наталья Буянова.

207

Наталья Буянова.

208

«Воспоминания об И.К.Айвазовском профессора Н.Н.Кузьмина» (1901).

209

Яков Данилович Минченков «Воспоминания о передвижниках».

210

Анна Тютчева.

211

Здесь и далее цитируется: Леонид Михайлович Ляшенко «Александр II, или История трех одиночеств».

212

Леонид Ляшенко.

213

Здесь и далее цитируется: Тимур Тальгатович Гузаиров «Сценарий и непредсказуемость. Впечатления и размышления участников путешествия по России 1837 года» (https://cyberleninka.ru/article/n/stsenariy-i-nepredskazuemost-vpechatleniya-i-razmyshleniya-uchastnikov-puteshestviya-po-rossii-1837-g/viewer).

214

Леонид Ляшенко.

215

Тимур Гузаиров.

216

Тимур Гузаиров.

217

Тимур Гузаиров.

218

Тимур Гузаиров.

219

Здесь и далее цитируется: Великая княжна Ольга Николаевна «Сон юности. Записки дочери Николая I».

220

Здесь и далее цитируется: Леонид Михайлович Ляшенко «Александр II, или История трех одиночеств».

221

Леонид Ляшенко.

222

Здесь и далее цитируется: Анна Федоровна Тютчева «При дворе двух императоров (Воспоминания и фрагменты дневников фрейлины двора Николая I и Александра II)».

223

Федор Иванович Тютчев «Императрице Марии Александровне»

224

В переводе с французского – Золушка (фр. Cendrillon).

225

«Сон юности».

226

Леонид Ляшенко.

227

«Сон юности».

228

«Сон юности».

229

Леонид Ляшенко.

230

Петр Алексеевич Кропоткин «Записки революционера».

231

«Воспоминания великого князя Александра Михайловича Романова».

232

Здесь и далее цитируется: Александр Николаевич Боханов «Мария Федоровна».

233

Александр Боханов.

234

«Воспоминания Федора Адольфовича Оома»: 1826–1865».

235

Александр Боханов.

236

Александр Боханов.

237

Александр Боханов.

238

«Избранные места из дневника Н. П. Литвинова, помощника воспитателя великих князей Александра Александровича и Владимира Александровича».

239

Александр Боханов.

240

Александр Боханов.

241

Леонид Михайлович Ляшенко «Александр II, или История трех одиночеств».

242

Здесь и далее цитируется: Александр Александрович Берс «Воспоминания об императоре Александре III».

243

Александр Берс.

244

Александр Берс.

245

Александр Берс.

246

Здесь и далее цитируется: Александр Николаевич Боханов «Мария Федоровна».

247

Ян Воррес «Мемуары великой княгини Ольги Александровны».

248

Людмила Борисовна Сукина «Золотое столетие династии Романовых. Между империей и семьей».

249

Александр Боханов.

250

Здесь и далее цитируется: «Письма Императора Александра III к Наследнику Цесаревичу Великому Князю Николаю Александровичу» (https://runivers.ru/new_htmlreader/?book=5613&chapter=84405)

251

«Письма Императора».

252

«Письма Императора».

253

«Письма Императора».

254

Виктория Максимовна Хевролина «Николай Павлович Игнатьев. Российский дипломат».

255

Здесь и далее цитируется: «Письма Победоносцева к Александру III».

256

«К. П. Победоносцев и его корреспонденты: Письма и записки» // С предисловием Покровского М. Н. (1923).

257

Алексей Алексеевич Игнатьев «Пятьдесят лет в строю».

258

«Письма Победоносцева».

259

«Высочайший Манифест от 29 Апреля 1881 года».

260

Ольга Валериановна Эдельман «Крушение царского поезда» (https://magazines.gorky.media/oz/2002/2/krushenie-czarskogo-poezda.html).

261

Издание «Правительственный вестник», 18 января 1895 года, № 14.

262

Владимир Михайлович Хрусталев «Тайны на крови. Триумф и трагедии Дома Романовых».

263

Здесь и далее цитируется: «Письма Императора Александра III к Наследнику Цесаревичу Великому Князю Николаю Александровичу» (https://runivers.ru/new_htmlreader/?book=5613&chapter=84405).

264

Здесь и далее цитируется: Владимир Николаевич Ламздорф «Дневник 1891–1892» (https://runivers.ru/lib/book7996/456122/). Варианты написания фамилии: Ламсдорф, Ламздорф или Ламбсдорф.

265

«Дневник цесаревича Николая Александровича», запись от 16 апреля 1891 года (http://archive-khvalin.ru/26-ya-nedelya-s-14-go-po-20-oe-aprelya-1891-goda/)

266

«Дневник цесаревича Николая Александровича», запись от 16 апреля 1891 года (http://archive-khvalin.ru/26-ya-nedelya-s-14-go-po-20-oe-aprelya-1891-goda/)

267

«Дневник цесаревича Николая Александровича», запись от 29 апреля 1891 года (http://archive-khvalin.ru/28-ya-nedelya-s-28-go-aprelya-po-4-oe-maya-1891-goda/)

268

Владимир Ламздорф.

269

«Письма Императора Александра III».

270

«Дневник великого князя Константина Константиновича Романова», запись от 16 августа 1891 года (https://prozhito.org/notes?date=%221891-01-01%22&diaries=%5B182%5D).

271

Аполлон Николаевич Майков «На спасение Государя Наследника в Японии» (1891).

272

Алексей Николаевич Апухтин «29 апреля 1891 года» (1891).

273

«Дневники императора Николая II. 1894–1918» (Том I. 1894–1904).

274

Duke D'Aosta's Bride, The Washington Post, 17 March 1895.

275

«Быть императрицей. Повседневная жизнь на троне» (авт. – сост. Первушина Е.В.).

276

Здесь и далее цитируется: Роберт Масси «Николай и Александра. История любви и тайна смерти».

277

Cook, Andrew. Prince Eddy: The King Britain Never Had. – Stroud, Gloucestershire: Tempus Publishing, 2006.

278

Harrison, Michael. Clarence: the life of H. R. H. the Duke of Clarence and Avondale (1864–1892). – London and New York: W. H. Allen, 1972.

279

Роберт Масси.

280

Вячеслав Иванович Марченко «Письма Великой княгини Елизаветы Феодоровны» (https://proza.ru/2015/06/12/1805?).

281

«Дневники императора Николая II. 1894–1918» (Том I. 1894–1904).

282

Анна Валерьевна Белова, Полина Васильевна Волошун «Императрица Александра Федоровна в контексте семейной жизни: супруга и мать» (https://cyberleninka.ru/article/n/imperatritsa-aleksandra-fedorovna-v-kontekste-semeynoy-zhizni-supruga-i-mat/viewer)

283

Феликс Феликсович Юсупов «Мемуары (1887–1953)».

284

«Дневники императора Николая II. 1894–1918» (Том II. 1905–1918).

285

Роберт Масси «Николай и Александра. История любви и тайна смерти».

286

Анна Александровна Вырубова (Танеева) «Страницы моей жизни».

287

Хелен Раппапорт «Дневники княжон Романовых. Загубленные жизни».

288

Аскания-Нова – заповедник в Херсонской области (Украина). После посещения заповедника Николай II писал матери: «Удивительное впечатление, точно картина из Библии, как будто звери вышли из Ноева Ковчега».

289

«Дневники императора Николая II. 1894–1918» (Том II. 1905–1918).

290

Здесь и далее цитируется: Николай Павлович Саблин «Десять лет на императорской яхте "Штандарт"».

291

Александр Александрович Мосолов «При дворе последнего императора».

292

«Дневник императора Николая II. 1 марта – 9 ноября 1907» (Государственный архив Российской Федерации Ф. 601. Оп. 1. Д. 251).

293

Александр Сергеевич Пушкин «Евгений Онегин».

294

Здесь и далее цитируется: Игорь Викторович Зимин «Повседневная жизнь Российского императорского двора. Вторая четверть XIX – начало XX в. Взрослый мир императорских резиденций».

295

«Дневники императора Николая II. 1894–1918» (Том I. 1894–1904).

296

«Дневники императора Николая II. 1894–1918» (Том II. 1905–1918).

297

Николай Михайлович Карамзин «Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях».

298

«Воспоминания великого князя Александра Михайловича Романова».

299

Людмила Борисовна Сукина «Золотое столетие династии Романовых. Между империей и семьей».

300

Александра Викторовна Богданович «Мемуары», запись от 8 июня 1908 года.

301

Василий Осипович Ключевский «Русская история».

302

Василий Ключевский.

303

Людмила Борисовна Сукина «Золотое столетие династии Романовых. Между империей и семьей».

304

Ричард Уортман «Николай II и образ самодержавия» (http://krotov.info/history/20/1900/wartmn.htm).

305

Василий Иосифович Гурко «Царь и царица».

306

«Падение царского режима: стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства» // Под ред. П. Е. Щеголева (1924–1927).

307

Александр Александрович Блок «Последние дни императорской власти».

308

Людмила Борисовна Сукина «Золотое столетие династии Романовых. Между империей и семьей».

309

Анна Федоровна Тютчева «При дворе двух императоров (Воспоминания и фрагменты дневников фрейлины двора Николая I и Александра II)».

Content

Анна Пейчева
Несчастные Романовы

Введение

Генеалогическое древо Романовых

Михаил Романов

Как будущий царь томился в тюрьме

Влиятельный отец

Белозерская ссылка

Ретивый Жеребцов

Счастливый финал

Как либеральный оппозиционер стал царем и что из этого вышло

Детство в застенках

Новый взгляд на управление государством

Иностранцы в России

Старт династии

Как царь женился на Золушке

Попытка № 1. Мария Хлопова

Попытка № 2. Снова Мария

Попытка № 3. Еще одна Мария

Попытка № 4. Шестьдесят красавиц

Попытка № 5. Удачная

Алексей Тишайший

Почти царица. Голубоглазая Фима Всеволожская – первая любовь царя Алексея Михайловича

Алексей

Евфимия

Трагическая развязка

Одиночество в Сибири и счастье в Кремле

Царь, с которым вы хотели бы подружиться

Необычное образование

В церкви как дома

Дома как за границей

Вспыльчивый и громкий

Так почему назвали Тишайшим?

Вместо послесловия

Федор Алексеевич

Царь-модник

Каким был Федор III?

Почти что рэп в Кремле

Тройка мчится – к большим тратам

Законодатель моды

А-ля Людовик XIV

Как царь Федор в ангела влюбился

Агата

Царица-полячка

Петр I и Кo

Царевна Софья – «умела поставить на место любого мужчину»

Царская дочь

Первая в истории правительница России

И… обратно в терем

Иван V – 14 лет на одном троне с Петром Великим

Как сложилась жизнь Ивана?

Прощание с традициями

Роковая ошибка матери Петра Первого – неудачно женила сына

Свекровь

Невестка

Почему Петр Первый не женился на Анне Монс, но посвятил ей целый город

В поисках идеала

Любовь как закуска к пиву

И целого мира не жалко за ласковый взгляд

Холодный немецкий расчет

Город разбитого сердца

Чем закончился хмельной роман Петра I и английской актрисы Летиции Кросс

Петр в Англии

Летящая Летиция

Гонки в тачках

«Отдайте все…»

Царевич Алексей и Ефросинья – в любви и смертельной опасности

Ссора с отцом

Гостеприимная Италия

Последняя любовь царевича

Чем все закончилось

Екатерина I

«Танцуют все!», или как ветреная простушка случайно оказалась на русском престоле

Жена шведского солдата-наемника, наложница русских аристократов

Долгий путь к короне

Вечный праздник, а не правление

Петр II

Трудный подросток на российском троне

Неудачный внук Петра Великого

В плену у старого льва

Падение колосса

И все закончилось, не успев начаться

Анна Иоанновна

Как «простое женское счастье» обернулось катастрофой для страны

Сказочное детство

Семнадцатилетняя вдова

Кавалеры-авантюристы

«Бироновщина» – страшные годы для империи

Иван VI

«Известный арестант» и «безымянный узник» – поразительная судьба младенца-императора

Легкомысленная мать Анна Леопольдовна

Месть тети Елизаветы Петровны

А что же малыш-император?

Трагический финал

Елизавета Петровна

Взбалмошная, капризная, вся в долгах

Вся в мать!

Сумбур вместо правления

Жестокое начало эпохи Просвещения

Курносая и вспыльчивая

Петр III

Ни минуты покоя. Пестрая судьба принцессы Анны – старшей дочери Петра I

«Привенчанные» принцессы

Обратная сторона жизни во дворце

Две сестры – веселушка и умница

Почти императрица

Почти счастлива в семейной жизни

А так ли плох был муж Екатерины II?

Несчастная скромница – или амбициозная карьеристка?

Каким он был на самом деле

Поссорился не только с женой, но и с церковью

Вместо послесловия

Екатерина II

Величайшая пропагандистка в истории России

Зачем Екатерине нужна была пропаганда?

Самая благочестивая из всех православных

Самая либеральная из всех просветителей?

Подруга Вольтера – но только по переписке

«Потемкинские деревни» даже в мелочах

Вместо послесловия

Как Екатерина II боролась с роскошью – но дарила фаворитам дворцы

Щедрость императрицы – безграничная и безрассудная

Что позволено Екатерине, не позволено простым смертным

Посчитаем денежки

Котик в подарок

«Ввечеру в голове почувствовала беспокойство». О чем думала Екатерина Великая после тяжелой прививки от оспы

Масштаб бедствия

Английский доктор

Вирус в голубой крови

Прививочная кампания Екатерины

Чем больше величия – тем меньше любви к собственным детям

Павел I

Несколько слов в защиту «русского Гамлета»

Печальный принц, скучавший по отцу

Никогда никого не казнил

Запретная тема

Посмела перечить свекрови – и проиграла. Невестка Наталья против Екатерины Великой

Сватовство

Свадьба

Семейная жизнь

Счастье оборвалось

Бутылки в прическе. Как вторая жена Павла I поразила французов своими парикмахерскими выдумками

«Они сошлись. Волна и камень…»

Неловкие разговоры

Бурная светская жизнь

Нетриумфальное возвращение

Жил как Гамлет, умер как Цезарь

Неудобный правитель

«И ты, Брут?»

«И ваше высочество здесь?»

Тень отца Александра

Александр I

Милый Амурчик на русском престоле

Педагог-идеалист

Амур и Психея

Шапка Мономаха оказалась неудобной

Тайный дневник императрицы Елизаветы Алексеевны

Джульетта без Ромео

Коктейль из молока и слез

«Соломенная вдова»

Кавалергарда век недолог

«Вы вспыльчивы, я упрям». Александр I и Наполеон – заклятые друзья

Непохожее детство

Сила печатного слова

Рыдания под Аустерлицем

Тильзитская хитрость

Падение Бонапарта

Николай I

Император поневоле

Жестокие планы декабристов

Эвакуация детей

Две императрицы в ожидании новостей

Горький вкус победы

Рыцарь в сияющих доспехах. В буквальном смысле

Орден Белой розы – только для одного

Царскосельская карусель

Железный человек

Дон Кихот самодержавия

«Зрелище истинно варварской роскоши». Как жена Николая I отдыхала в Южной Европе

«Избалованный ребенок»

Палермо

Пил кофе с Айвазовским. Неожиданный факт из жизни Николая I

Начало большой дружбы

Ссоры и примирения

«Мой адрес – всегда в Феодосии»

«Держи все»

Александр II

"Народ остервенел от радости". Ужасное путешествие будущего императора

Воспитание императора

Поэт под лестницей

Великий князь в ужасе

Возвращение

Грустная сказка про Сандрильону – императрицу Марию Александровну

Обиженный цесаревич

Принцесса с вишнями

Знакомство с родителями

Первые месяцы при дворе

Несбывшаяся мечта императора

Александр III

«Я не могу ее любить и не хочу». Как Александр III получил невесту и престол вместо брата

Цесаревич Николай и принцесса Дагмар

Великий князь Александр и княжна Мария

Трагедия

Сопротивление бесполезно

Вместо послесловия

Днем – лидер империи, вечером – лидер бойз-бенда

Первый концерт комом

Друзья навсегда

Суровый царь, нежный отец. Трогательные письма Александра III к сыну Николаю и дочери Ксении

Самый лучший Папа

«Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом!»

Отец будущего императора

Вместо послесловия

Роковая ошибка Александра III – царь мог спасти монархию в России

Как всё начиналось

Новый Земский собор, чтобы выпустить пар

Кто это придумал?

А Победоносцев против!

«Нация ожидает твердого и авторитетного действия»

Николай II

Японский день рождения цесаревича Николая

Предчувствие

Двое беззаботных принцев

Покушение

На грани войны

Чем все закончилось

Свекровь против невестки: как мама подбирала Николаю II хорошую жену

Елена Орлеанская

Мосси Прусская

Александра Федоровна

Кто, если не Аликс?

За кого могла выйти императрица Александра Федоровна вместо Николая II

Кто такая Элис?

Бабушка и Эдди

Сестра и Ники

Вместо послесловия

Маленькое царское счастье на яхте «Штандарт»

Рождение «Штандарта»

Идиллия на финских шхерах

Один день из жизни на яхте

«Не угодно ли закусить?»

Морские рыцари

Вместо послесловия

Царь не получился, зато актер великолепный. Как Николай II сбегал от страшной реальности – на сцену театра

«Театр уж полон; ложи блещут»

Семья, работа, дети…

Последний спектакль последнего императора

Что общего у первого и последнего царя из рода Романовых?

Напуганные мальчишки на троне

Слушались своих мамочек, а не министров

Любили все иностранное

Стоицизм в крови

Послесловие

Что еще почитать по теме

«Уютная история»

«Уютная империя»

Примечания