С.В. Алексеев

Русь и восточные славяне в IX веке: источники и история

Предисловие

История складывания Древнерусского государства на протяжении не одного столетия остается в центре внимания отечественной науки. Существенное место занимает эта проблематика и в работах зарубежных ученых -русистов. Притом, что круг письменных источников, не очень многочисленных, довольно давно определился и не претерпел в наступившем веке заметных расширений, их интерпретации множатся постоянно. Свой вклад в это вносят успехи таких областей исторического знания, как археология, лингвистика, антропология, палеогенетика. Но в немалой степени это обусловлено и ненаучными факторами, в том числе порождающими затянувшийся спор «норманистов» и «антинорманистов».

Первая задача, стоящая перед специалистом, изучающим становление древнерусской государственности, — тщательный и трезвый анализ сохранившихся источников. При всей обширности исследовательского опыта, эта задача далеко не всегда решается даже при подступе к этой теме. Сколь ни банальным кажется коллегам, например, разделение источников на более ранние и более поздние, эта простейшая операция иногда просто игнорируется[1]. Так, во многих работах вторичная древнерусская традиция XI-XII вв. фактически приравнивается к первичным, синхронным источникам. При этом она используется для их истолкования — а не наоборот. Нельзя сказать, чтобы этот подход вовсе не имел права на существование. Иногда сведения синхронных и близких по времени источников можно истолковать только в свете позднейших, в том числе даже и легендарных по содержанию. Но такое — крайняя редкость, и в любом случае первой необходимостью является обобщение сведений более ранних и достоверных.

Характерным примером является встречавшееся как минимум до последнего рубежа веков прямолинейное сопоставление абсолютной хронологии археологических памятников с летописными датами за IX в. Легендарность летописной хронологии этого времени в целом была ясна еще Н.М. Карамзину, использовавшему ее лишь за неимением альтернатив. Между тем, современные специалисты обычно даже не предлагали объяснений (некое летописание IX в.? какие-то способы устного заучивания дат?) удивительной «точности» летописных датировок. Они просто приравнивали установленные историко-археологические факты к летописным преданиям фактически только на основе случайного и иллюзорного хронологического «совпадения».

Еще более критичны случаи, когда в качестве релевантных источников рассматриваются памятники историографии и литературы раннего Нового времени (будь то русские, скандинавские или немецкие). При этом фактически не рассматривается происхождение их сведений. Этот вопрос подменяется установлением «достоверности» тех или иных известий. Отражение устной традиции, в том числе древней, в таких памятниках возможно. Но в каждом случае этот вопрос нуждается в детальном исследовании. Оно должно касаться, в первую очередь, путей передачи традиции, складывания текста памятника, литературных и ученых влияний. Среди русских исторических сочинений XVI-XVII вв. «тест» на устно-традиционную природу при самом благожелательном подходе пройдут очень немногие. На использование же неких несохранившихся письменных источников о предгосударственном периоде — единицы в лучшем случае.

Наиболее значительная группа синхронных и восходящих к синхронным письменных источников — греческие. Именно в них содержится большая часть наиболее ранних как с точки зрения описываемого времени, так и с точки зрения дат самих источников, сведения о руси[2] («росах»). В то же время сведения греческих авторов преимущественно касаются военных акций руси против Византии[3], в редких случаях мирных взаимоотношений. Сведений о внутренней жизни восточнославянских земель (и об иных, кроме руси/Руси, политических объединениях) греческие авторы этого времени не дают. Основной объем информации касается наиболее значительного столкновения между ранней русью и Империей — похода руси 860 г. на Константинополь.

1. Житие Георгия Амастридского — памятник византийской агиографии, традиционно датируемый временем до 842 г. Возможно, его автором был Игнатий Диакон. Признаков более позднего происхождения памятник не имеет. Периодически высказывающийся в этом отношении скепсис в основном связан с сомнениями именно по поводу упоминания росов (в котором даже допускают позднюю вставку). В Житии описывается набег росов на Амастриду (Васильевский, 1915: 64-68), вполне возможный в описываемый период (между 825-842 гг.). Житие соперничает с Бертинскими анналами за роль древнейшего упоминающего русь источника.

2. Две гомилии патриарха Фотия На нашествие росов (Кузенков, 2003: 23-65) написаны и произнесены непосредственно во время и после осады русью Константинополя в 860 г. Таким образом, это непосредственное отражение потрясшего столицу Империи события устами очевидца и участника. Гомилии — яркий риторический памятник, наполненный моральными сентенциями, и в то же время сообщающий немало информации об обстоятельствах нападения росов.

3. Окружное послание патриарха Фотия написано в 867 г. Оно является частью антилатинской полемики, а адресовано патриархам и епископам Восточных церквей. Подчеркивая миссионерские успехи Константинопольской Церкви, Фотий отмечает и создание епархии у росов после их прежней войны с Византией (Кузенков, 2003: 75).

4. Т.н. Брюссельская хроника XI в. относится к числу «кратких хроник», компилирующих разнородный и разновременной материал. Срединная, наиболее подробная часть хроники (сочинение Кто правил в Константинополе) создана, вероятно, вскоре после 867 г. Здесь имеется уникальное известие о точной дате нападения росов на Константинополь 860 г. (Кузенков, 2003: 156).

5. Сочинение Тактика, написанное императором Львом VI Мудрым (или под его именем) около 890-905 гг., содержит известие о войнах на Черном море с «борейскими скифами» (Лев VI, 2012: 305). Из Тактики автора X в. Никифора Урана, компилировавшего сочинение Льва, следует, что имеются в виду росы (см.: Бибиков, 2004: 402-403). Впрочем, и убедительные альтернативы такому толкованию отсутствуют.

6. В Похвале св. Иакинфу Амастридскому церковного писателя Никиты Давида Пафлагона, написанной ок. 900 г., содержится упоминание о торговле «скифов» из Северного Причерноморья в Амастриде (Бибиков, 2009: 194). Скорее всего, и здесь имеются в виду росы-русь, «тавроскифы» более поздних источников.

7. Тому же Никите Давиду Пафлагону принадлежит написанное вскоре после 906 г. Житие во святых отца нашего Игнатия, архиепископа Константинопольского. В нём содержатся дополнительные сведения о нашествии росов 860 г., которое низложенный тогда патриарх Игнатий пережил вне Константинополя, на Принцевых островах (Кузенков, 2003: 104-105).

8. Сведения о том же (по наиболее обоснованной версии) походе, но с существенно иной оценкой его обстоятельств содержатся в созданной уже около 948 г. Хронике Симеона Логофета (Хроника Симеона, 2014: 186). Аналогичная запись имеется и в ряде восходящих к ней хронографических сочинений X в. (хроники Продолжателя Георгия, Псевдо-Симеона).

9. Еще одно, краткое, сообщение о походе 860 г., а также о последующем крещении росов, имеется в Хронографии Продолжателя Феофана (ок. 950-961) (Продолжатель Феофана, 1992: 84). В эту же компиляцию включено Историческое повествование о жизни и деяниях славного царя Василия, написанное его внуком императором Константином VII Багрянородным. Это фактически единственный источник, говорящий о войне с росами, мире и крещении их при Василии I Македонянине (867-886) (Там же: 142-143).

10. Общий с Продолжателем Феофана источник о событиях до 867 г. использовал некто Иосиф Генесий в своем труде Царства (ок. 950). Здесь нет сведений о походе 860 г., однако имеется упоминание о «скифах из Таврики» как наемниках в императорской гвардии в 855 г. (см.: Бибиков, 2004: 277, 710).

11. Сложен вопрос об источниках и текстуальной истории Чудес святого Стефана Сурожского — не сохранившегося в греческом оригинале дополнения к Житию этого святого VIII в. Сохранились древнерусский (списки с XIV или первой половины XV в.) и армянский (возможно, начала XIV в.) переводы, восходящие к греческому источнику, созданному после 989 г. В обоих версиях имеется рассказ о нападении на Сурож-Сугдею «варваров» и обращении их вождя (Бравлина в русской версии, Пролиса в армянской) (Житие Стефана Сурожского, 2009: 31-32, 51-52, 60, 65-66). В русской версии Бравлин предводительствует ратью «из Великого Новгорода Русского», и упоминается епископ Филарет, преемник Стефана. Последнее как будто позволяет датировать события рубежом VIII-IX вв. В армянской версии, в целом явно сокращенной, эти подробности отсутствуют. Присутствие руси и особенно Новгорода в первоначальном греческом тексте остается под вопросом, хотя Новгород мог упоминаться в крымском сочинении конца X — начала XI в. Это, однако, еще острее ставит проблему источников греческого текста. На него в это время могла оказывать влияние не только местная, но и русская устная традиция. Отнесение Чудес к группе памятников, использующих синхронную событиям информацию, не может быть однозначным. Однако в случае, если описываемые события действительно связаны с русью, это первый случай ее появления на мировой арене.

12. Краткая хроникальная заметка из Парижского греческого кодекса 2303 XV в. дает уникальную дату крещения росов при Василии I — 881/2 г. (Кузенков, 2003: 158). Возможно, ее сведения не зависят, в отличие от сообщений всех остальных поздних греческих источников (например, Синопсиса историй Иоанна Скилицы), от Повествования Константина. Во всяком случае, в заметке, при оригинальной датировке события, отсутствуют все содержащиеся в Повествовании детали. Предполагается, что она может восходить к краткой хронике, созданной не позднее XI в. и использованной Скилицей.

Не менее значимая по объему сведений группа синхронных письменных источников — источники арабо-персидские. Наибольшее значение имеют географические сочинения IX-X вв., представляющие довольно детальную информацию о народах Восточной Европы. Значимость восточнославянского мира для мусульманских стран в этот период определялась торговым сообщением по Волжско-Каспийскому пути. При всей смутности и отрывочности данных, они незаменимы как для понимания политической ситуации в регионе, так и для изучения общественного строя и культуры восточных славян. Исторические сочинения дополняют эту картину отдельными фактами военно-политических контактов между русью и мусульманским Востоком.

1. Сочинение Мухаммада б. Мусы ал-Хваризми (Хорезми) Книга картины земли (813-833) не содержит упоминаний о восточных славянах или руси. Его представления о Европе в основном восходят к античной географической науке. Однако некоторые оригинальные сведения (Калинина, 1988: 53) могут отражать складывающуюся систему речных путей между Балтикой и Черным морем.

2. История багдадского ученого Абу-л-Аббаса б. Абу Йакуба ал-Йакуби (872) содержит упоминание о некоем «властителе славян» около 856-857 г. К нему обращались за помощью против арабов их противники на Кавказе (Древняя Русь, 2009а: 39).

3. Книга стран того же ал-Йакуби (891) содержит упоминание о набеге русов на мусульманскую Испанию (ал-Йакуби, 2011: 103). Это древнейшее упоминание об этом нападении, которое описано в довольно большом числе испано-мусульманских и североафриканских источников. В них, однако, напавшие именуются только норманнами (Калинина, 2001).

4. Книга путей и стран — географический компендиум, написанный не позднее 880-х гг.[4] арабоязычным иранским ученым Абул-Касимом Убайдуллахом б. Абдаллахом Ибн Хордадбехом. Ибн Хордадбех подробно описывает торговые пути русов на восток, а также проходивший через восточнославянские земли т.н. трансъевропейский путь. Кроме того, он сообщает ряд дополнительных сведений о славянах и русах (Ибн Хордадбех, 1986: 61, 91, 98, 106107, 109, 123-124).

5. Составитель Книги стран (903) Ибн ал-Факих ал-Хамазани при описании восточноевропейской торговли в основном опирается на сведения Ибн Хордадбеха, однако вносит в них некоторые коррективы (Древняя Русь, 2009а: 34-35).

6. Подробные сведения целого ряда арабских и персидских авторов X-XI вв. (а отчасти и позднейших) о славянах и русах восходят к общему источнику IX в. Этот источник получил в науке название *Анонимной записки. Датировка *Записки колеблется в диапазоне от 830-х-840-х до начала 890-х гг. По ряду деталей (в частности, упоминание обряда камерного погребения у русов) * Записку логичнее датировать ближе к концу этого диапазона. Определенно можно сказать, что она создана ранее переселения мадьяр в Центральную Европу в 894 г. Отождествить *Записку с несохранившимися сочинениями ал-Джарми (845) или Ибн Хордадбеха затруднительно. Но к XI в. она могла им приписываться или компилироваться с ними. Точно так же широк и диапазон историко-географических интерпретаций ее сведений о славянах и русах. Вместе с тем, это наиболее подробный очерк их быта, нравов и социально-политической жизни для данного времени. Основные источники текста *Анонимной записки (см.: Заходер, 1967; Новосельцев, 2000; Древняя Русь, 2009а: 43-59):

a. Абу Али Ахмад б. Умар Ибн Русте. Книга дорогих ценностей (903-925). Географическое сочинение арабоязычного иранского ученого, самый ранний и, видимо, наиболее точный вариант сведений *Анонимной записки. В то же время часть информации источника у Ибн Русте опущена.

b. Пределы мира от востока к западу (982). Персидское географическое сочинение, написанное для сопровождения несохранившейся карты; возможно, перевод с арабского. Наряду с информацией, восходящей к *Анонимной записке, включает заимствование из Книги путей и стран Истахри (930-933) о «трех центрах» русов.

c. Гардизи. Краса повествований (1032). Персидское историческое сочинение, написанное в Восточном Иране известным только по нисбе автором. Географический раздел содержит (со ссылкой на Джарми и Ибн Хордадбеха) подробное и иногда более качественное, чем у Ибн Русте, воспроизведение *Анонимной записки. Дополнения из других источников в интересующей нас части, судя по всему, отсутствуют.

7. Географическое сочинение Сухраба Книга чудес семи климатов (902-945) в основном восходит в описании Восточной Европы к ал-Хваризми и античной хорографии. Но Сухраб упоминает славян (Калинина, 1988: 114, 116) и представляет, хотя и смутно, их расселение в Восточной и Центральной Европе.

8. В сочинении крупнейшего арабского историка X в. Абу-л-Хасана ал-Масуди Золотые копи и россыпи самоцветов (947) имеется перечень «царей славян» (Древняя Русь, 2009а: 117). Он открывается именем или титулом «ад-Дир», который традиционно сопоставляется с летописным князем Диром. Принцип построения и происхождение перечня остаются неизвестны.

9. Индо-персидский историк Фахр-ад-дин Мубаракшах Марварруди в своей Истории (1206) сообщает любопытные сведения о письменности русов (Заходер, 1967: 152-153). Они восходят ко времени не позднее падения Хазарского каганата в X в..

10. История Табаристана Ибн Исфандийара (1216/7) описывает прошлое Южного Прикаспия на основе несохранившихся источников, в том числе IX-X вв. В ней содержится краткое ретроспективное упоминание о первом набеге русов в регион между 864-883 гг. (Алиев, 1969: 317).

Фонд латинских источников несколько меньше по объему, но сообщает не менее ценную информацию. Достаточно отметить, что именно в латинских источниках мы находим первое точно датируемое упоминание руси, а также единственное подробное перечисление восточнославянских племен. Среди латинских более значительное место занимают документальные источники. Это объяснимо в принципе лучшей сохранностью документальных материалов Средневековья в Западной Европе.

1. Древнейшим источником, упоминающим русов (точнее, «рос», в греческой огласовке), являются Бертинские анналы. Их вел Пру-денций (придворный императорский капеллан, затем епископ Труа) с 835 по 861 г. Позднее текст был продолжен до 882 г. Под 839 г. содержится упоминание о посольстве росов, которое прибыло к Людовику Благочестивому по пути на родину после переговоров с византийским императором (Древняя Русь, 2010: 18-20; см. также: Свердлов, 2017: 13-15).

2. В грамоте короля Людовика Немецкого баварскому Альтайхскому монастырю 863 г. в Среднем Подунавье упоминается «Рузарамар-ха» (Назаренко, 1993: 52-54). Это может быть истолковано как «марка рузариев» — купцов, ездящих на Русь.

3. Папа Николай в обличительном послании византийскому императору Михаилу III 865 г., не упоминая русов, вместе с тем кратко говорит об их походе на Константинополь в 860 г. (Кузенков, 2003: 89).

4. Наиболее детальный, хотя очень лаконичный, этногеографический очерк славянской Европы IX в. дается в анонимном сочинении Описание городов и областей к северу от Дуная (т.н. Баварский географ) (Назаренко, 1993: 13-15; см. также: Свердлов, 2017: 20). Этот небольшой памятник, представляющий собой перечисление племен, в основном славянских, явно составлен из нескольких частей. Видимо, создавался он постепенно. Древнейшая часть, исчисляющая племена, непосредственно соседящие с Франкской империей, может датироваться 820-830-ми или даже концом 810-х гг. Перечень племен, живущих дальше на восток (в том числе некоторых восточнославянских), может относиться к середине IX в. На то, что Описание на каком-то этапе заканчивалось этим перечнем, указывает итоговая заметка о происхождении всех (перечисленных ранее) славянских племен. Заключительная часть памятника перечисляет живущих вдоль торговых путей — балтийско-волжского (с запада на восток) и, видимо, трансъевропейского (с востока на запад). В этой части, наряду с некоторыми другими жителями Восточной Европы, упоминаются русы. Относится составление всего памятника, вероятно, к 870-м гг. (во всяком случае, ко второй половине IX в., каковым временем датируется его рукопись).

5. В послании франкского императора Людовика II византийскому императору Василию I 871 г. среди упреков в адрес византийской дипломатии упоминается то, что она называет каганами правителей «норманнов» (Древняя Русь, 2010: 22-24). Это упоминание сопоставляют со сведениями Бертинских анналов и *Анонимной записки о «хакане» росов.

6. Раффельштеттенский таможенный устав 903 г. сообщает о торговле русов («ругов») в Среднем Подунавье (Назаренко, 1993: 64-67)

7. Венецианская хроника Иоанна Диакона (ок. 1008) — древнейшее сохранившееся венецианское историческое сочинение. При описании событий VIII-X в. Иоанн Диакон (придворный капеллан дожа) опирался на неизвестные труды предшественников и официальные документы. Среди прочего, он упоминает поход русов на Константинополь 860 г. (Древняя Русь, 2010: 53-54).

IX в. — время появления славянской письменности и славянской книжности. Из ранних славянских письменных источников для истории руси значимо Житие св. Константина Философа, созданное кем-то из соратников просветителя славян, вероятно, в 870-х гг. Существующая редакция памятника сложилась примерно к 885 г. При описании пребывания Константина в Херсонесе в 860 г. упоминается его знакомство здесь с «русскими письменами» (Лавров, 1930: 12; Флоря, 2004: 149). Это загадочное известие породило обширную литературу.

Под 6415 (907) г. в Повести временных лет содержится фрагментарный текст соглашения русского князя Олега с Византией, отличающийся от его же договора 911 г., приведенного в летописи целиком. Текст под 6415 г. содержит интересные, хотя часто оспариваемые, сведения о политическом устройстве Руси начала X в. Степень аутентичности соглашения дискутируется. В случае, если текст под 6415 г. искусственно создан самим летописцем, самым ранним древнерусским документом является названный договор 911 г.

В оригинальных заметках-глоссах при болгарском переводе византийской Хроники Константина Манассии (XIV в.) иногда подозревают следы летописания Первого Болгарского царства. Среди заметок есть и упоминание о крещении руси при византийском императоре Василии I (Родник, 1990: 198). В данном конкретном случае больше оснований говорить об использовании переводчиком византийской же Хроники Иоанна Зонары начала XII в. Последняя послужила основным источником глосс по собственно византийской истории (а возможно, и по самой болгарской). Краткая болгарская заметка примыкает к группе византийских известий, восходящих к Историческому повествованию Константина, и не содержит ничего оригинального.

Единственные письменные источники IX в. с лесной и лесостепной территории Восточной Европы — скандинавские рунические надписи[5]. Они не содержат данных по «фактической» истории, однако фиксируют скандинавское присутствие в ряде восточноевропейских центров и на торговых путях. Две относительно пространные надписи магического назначения найдены в Старой Ладоге и Рюриковом городище (Мельникова, 2001: 180— 188, 202-206). Остальные — короткие граффити на восточных монетах из кладов с датами младших монет в диапазоне 804-904 гг. (Там же: 115-130). Что касается надписей, найденных в самой Скандинавии, то единственная в IX в., упоминающая о походе «на восток», — надгробная надпись Эйвинда из Челвестена (Швеция, Эстеръётланд) (Там же: 346-347).

Археологические материалы IX в. с территории будущего Древнерусского государства выразительны, хорошо исследованы и продолжают изучаться. IX в. рассматривается в историко-археологических исследованиях как начальный этап складывания единой древнерусской средневековой культуры. Основой ее стали, с одной стороны, локальные культуры лесной и лесостепной полосы Восточной Европы, с другой — «дружинная культура» ряда «протогородских» центров. Среди археологических памятников этого времени — многочисленные городища, селища, могильники, клады.

Археология позволяет восстановить ход социальных и экономических процессов, проследить развитие материальной культуры, складывание городской жизни. Данные дендрохронологии, а также монетных кладов позволяют конкретизировать процессы политогенеза Руси хронологически. Так, уточняется время основания городов и поселений, возникновения торговых артерий, вокруг которых складывалось государство. Корректируется легендарная летописная хронология. Археологические раскопки позволили восстановить историю и топографию «протогородских» центров Восточноевропейской равнины. О конкретных памятниках и результатах их исследований речь пойдет в соответствующей части книги.

В то же время необходимо сразу отметить крайнюю дискуссион-ность многих выводов и построений на конкретном археологическом материале. Она находит отражение в спорах как между самими исследователями памятников, так и в «большой» (или «кабинетной», как часто приходится читать в работах археологов) исторической науке. В немалой степени эти споры вызываются необходимостью для самой археологии опираться на «кабинетные» результаты анализа письменных источников — сами по себе часто спорные. Один пример уже был приведен в начале этого предисловия. Всё это делает необходимым при использовании результатов археологических исследований тщательно учитывать расхождения в их интерпретации. Не менее важно учитывать и происхождение самой интерпретации, ее связь с влиянием данных письменных источников.

Столь же необходимо иметь в виду условность некоторых принимаемых по умолчанию археологических «реалий». К числу таких, в первую очередь, относится понятие археологической культуры. Обоснованное и нужное для классификации археологических памятников, оно имеет весьма проблематичную историческую природу. В отличие от археологического памятника или артефакта, культура не является объективной источниковой реальностью — она всегда научный конструкт, обоснованный исследователем. Основой для выделения археологических культур могут служить иногда лишь отдельные «видимые» археологии особенности. Например, две крупнейших археологических общности севера средневековой Руси были выделены на основе двух преобладающих форм погребальных сооружений. В настоящее время и само это членение подвергается серьезной ревизии, и господство только этих двух форм поставлено под вопрос. Между тем, общность (даже не иллюзорная) отдельных или многих элементов материальной культуры не всегда означает общность этническую или политическую. Игнорировать такую общность историк не вправе, но и ставить знак равенства между культурой и этносом не следует. На это не раз указывалось археологами, но и в специальных археологических работах четкая «этническая идентификация» даже спорных в этом отношении культур до сих пор встречается.

IX в. — время окончательного распада праславянской языковой общности и начала складывания отдельных славянских языков, в том числе и в литературной форме (старославянский в Болгарии и Моравии). Роль языкознания в реконструкциях восточноевропейской истории этого периода, в то же время, относительно мала, поскольку немного точно датируемых языковых фактов. Так, зафиксированные в древнерусских памятниках восточнославянские заимствования из древнескандинавского, греческого или тюркских языков могут быть отнесены широко к IX-XI вв. Важнейшим языковым источником являются имена древнейших лиц русской истории — легендарных и первых исторических князей, послов Олега в Константинополь. Существенным является и многократно обсуждавшийся, не всегда в научном контексте, вопрос о происхождении этнонима «русь». Обе проблемы, как известно, находятся в центре «норманнских» дискуссий. Топонимика археологически исследованных памятников IX в. может служить источником по «фактической» истории эпохи. Например, древние городские названия позволяют иногда уточнить историю возникновения поселений.

Ввиду господства почти на всей территории будущей Руси ритуала трупосожжения данные физической антропологии по истории IX в. крайне ограничены. В основном выводы антропологов носят ретроспективный характер, опираясь на исследование останков людей X-XI вв. или современные материалы. Возможности палеогенетики здесь пока тоже остаются нереализуемыми (проведен единственный успешный анализ древней ДНК из захоронения культуры псковских длинных курганов VIII-X в.). Это обстоятельство становится критичным, например, при оценке скандинавских миграций на Русский Север. Остается неясным, насколько материалы антропологии и палеогенетики из выборок X-XI вв. отражают ситуацию более раннего времени. Впрочем, то же, особенно в свете дискуссий археологов об этническом содержании северных культур и миграциях славян, можно сказать и в целом о населении региона.

В то же время другой метод палеогенетики, — ретроспективный анализ генетической генеалогии, построение «родословных древ» гапло-групп, — может отчасти способствовать реконструкции древней демографии. Например, появляется возможность приблизительно локализовать во времени и пространстве появление отдельных ветвей гаплогрупп (субкла-дов). Следует учитывать, правда, отмечаемую генетиками высокую степень хронологических погрешностей в расчетах такого рода. К этому же направлению примыкает получившее широкую, в том числе ненаучную, известность генетическое исследование происхождения династии Рюриковичей.

Старейшим отражением древнерусской устной исторической традиции о становлении государства является, видимо, короткая глосса из греческой Хроники Псевдо-Симеона (после 963 г.) о происхождении этнонима росов. Здесь он связывается с именем мифического героя Роса (Бибиков, 2009: 270). Нетрудно видеть, что тут отражается некая «параллельная» летописным преданиям и еще более легендарная версия предыстории Руси. В дальнейшем, хотя и пунктирно, ее можно проследить в ряде других источников. В первую очередь, это персидское Собрание историй (1126), где в восходящие к *Анонимной записке данные вставлен рассказ о Русе и Саклабе (эпониме славян) (Новосельцев, 2000: 297-298, 306). В этот же ряд попадает, в частности, и форма этнонима «русичи», употребленная в Слове о полку Игореве.

Древнейшие русские литературные памятники мало что сообщают об эпохе складывания государства. В Слове о Законе и Благодати Илариона (между 1044—1050) первым в династическом ряду князей называется Игорь. Совершенно аналогичным образом исчисляется княжеская генеалогия в Памяти и похвале Владимиру Иакова Мниха (вторая четверть XI в.?), и в Сказании о Борисе и Глебе (возможно, того же автора). В глоссе к русскому переводу 1030-х—1050-х гг. греческой Хроники Георгия Амартола[6] как вожди похода на Византию в IX в. впервые упомянуты Аскольд и Дир (Истрин, 1920: 511). В том же переводе впервые встречается утверждение о происхождении руси «от рода варяжеска» (Там же: 567; в греческом оригинале — «из племени франков»; см.: Продолжатель Феофана, 1992: 175).

Начальный летописный свод (НС), по мнению большинства исследователей, читается в Новгородской первой летописи младшего извода (Н1Лм). Авторство произведения не известно, но явно связано с КиевоПечерским монастырем. Последнее известие НС в Н1Лм — подробный рассказ о кончине Феодосия Печерского (1074 г.), составленный монахом монастыря и очевидцем события. Первичность НС по отношению к Повести временных лет (ПВЛ) достаточно очевидна, особенно по первым разделам памятника. В сохранившемся виде НС охватывает период от «Начала Русской земли» (под 854 г.) до 1074 г.

Границы НС, авторство и время его точного создания остаются предметом дискуссий. В свете хронологических границ сохранившегося памятника более чем вероятным представляется его фактическое тождество с реконструируемым на его основе «сводом 1073 г.». Часто принимаемая за факт датировка НС 1090-ми гг. обоснована лишь стилистической и тематической перекличкой с текстами ПВЛ за это время. Отсюда делается вывод, что в Н1Лм текст вошел не полностью, — но такая аргументация не кажется веской.

Повесть временных лет составлена в начале XII века и дошла до нас в нескольких редакциях и списках. Первая редакция ПВЛ предположительно утрачена. Вторая обнаруживается в Радзивиловской летописи (Радз.; Владимирский свод начала XIII в., два списка XV в.) и Лаврентьевской летописи (Лавр.; Владимирский свод начала XIV в., единственный список 1377 г.). Третья содержится в составе Ипатьевской летописи (Ип.; Киевский свод конца XII в. и Галицкая летопись XIII в.), основные списки которой Ипатьевский (XV в.) и Хлебниковский (XVI в.).

По всей вероятности, первая редакция ПВЛ была составлена монахом Киево-Печерского монастыря Нестором в 1110-1112 гг. Его имя сохранилось в заглавии Ип. Хлебниковской редакции, а упоминание о печерском «черноризце» в заглавиях самой Ип. и Радз. Кроме того, о Несторе как авторе «Летописца» сообщает Киево-Печерский патерик. Вторая редакция ПВЛ составлена игуменом Выдубицкого монастыря Сильвестром в 1116 г., о чем свидетельствует выходная запись Сильвестра в Радз. и Лавр. Третья редакция ПВЛ предположительно была подготовлена по заказу князя Мстислава Владимировича в 1118 г. и вошла позднее в официальное киевское великокняжеское летописание. Летописец Мстислава говорит о себе и своем визите в Ладогу от первого лица в статье 1114 г. Ип. Его собственную работу открывает статья 1111 г., составленная отчасти с использованием предшествующего текста ПВЛ, потому исправленного в соответствующих местах.

В позднейших летописях XII-XV вв. оригинальные сведения о начальном периоде русской истории — скорее редкость. Практически все они основывались на традиции, отраженной в НС и ПВЛ, иногда по-своему компилируя ее.

Не до конца понятым источником остается известная В.Н. Татищеву т.н. *Раскольничья летопись (РЛ), разделявшая, судя по его сведениям, общую структуру (ПВЛ и Киевский свод конца XII в.) с большей частью Ип. Ее версия ПВЛ, в частности, оригинальна в ряде деталей. Я далек от мысли считать *РЛ вымыслом Татищева — в том числе и потому, что количество ссылок на нее в Истории Российской крайне мало и они почти случайны. Исключительная значимость *РЛ и приписывание ей многих десятков «та-тищевских известий» разного объема — продукт науки XX в. При всем том, происхождение памятника неясно. Сопоставление с Ип. и другими версиями ПВЛ показывает, что *РЛ не могла быть первоначальной Ип. (как часто полагают) — трудно представить причины одинаковых сокращений текста в Ип. и «второй редакции». Больше оснований, исходя из реальных и немногочисленных ссылок Татищева, видеть в *РЛ расширенную версию Киевского свода, дополненного, в частности, известиями Н1Л за XII в. и иными известными автору сведениями. Вероятнее всего, редакция выполнена где-то на севере Руси в XIII-XV вв.

Особой разновидностью источников, имеющей аналоги, в том числе устные, во многих культурах, являются списки правителей. В основе своей они могли быть древнее летописей и служить им источниками. Но в сохранившихся формах русские перечни такого рода относятся к удельной эпохе. Перечень новгородских посадников из Н1Лм, восходящий к Своду 1167 г., открывается именем Гостомысла, о котором как историческом персонаже ничего не известно. Киевский княжеский список, открывающий Ип. и датирующийся временем после 1240 г., интересен «неканоническим» первенством Дира, названного перед Аскольдом.

Несколько оригинальных известий, относящихся к истории IX в., имеется в общерусском летописном Своде 1418 г. («Софийско-Новгородском»), отразившемся ближе всего в Софийской первой летописи старшего извода. Эти известия почерпнуты из новгородского источника Свода, — летописной компиляции, созданной около 1411 г. (т.н. первая выборка Новгородской Карамзинской летописи). В древнейшей части она основана на ПВЛ и НС, но с новгородскими дополнениями, в том числе достаточно ранними (вплоть до XI в.) по происхождению.

Малозначительны для истории IX в. «русские» известия из Польской истории Я. Длугоша (см.: Щавелева, 2004: 225-226). То, что Длугош использовал несохранившуюся русскую летопись (вероятнее всего, киевскую XIII в., хотя есть и иные мнения), сомнений не вызывает. Однако в части «варяжской легенды» и сопутствующих известий эта летопись представляла собой компиляцию НС с некоторыми элементами ПВЛ. К тому же эта компиляция дошла до нас в пересказе на латинском языке, отнюдь не слово за словом воспроизводящем летописный текст.

В редакциях XIII-XV вв. Церковного устава, приписываемого князю Владимиру, имеются упоминания патриарха Фотия как якобы современника крещения Руси в X в. Источник этих упоминаний неизвестен, однако определенно связан с достоверным представлением об учреждении Русской епископии при Фотии в IX столетии.

Практически с первых шагов научного изучения истории Древней Руси в поле зрения исследователей оказалась средневековая скандинавская историческая традиция. Вместе с тем, все попытки реконструировать с ее помощью предысторию русской государственности неизбежно заходили в тупик. Большая часть приуроченных к Восточной Европе IX или начала X в. скандинавских саг откровенно фантастичны. Информация же саг «реалистических» столь же очевидно скудна. Постепенно поиск «фактов» уступил место поиску сюжетных соответствий между скандинавской и русской традицией, а также выявлению процессов, отразившихся в скандинавских сказаниях. Следует иметь в виду, что местная литература в Скандинавии зародилась позднее, чем на Руси. Исторические сочинения на латыни (в Дании и Норвегии) и на «древнесеверном» или древнеисландском (в Норвегии и Исландии) появились только в течение XII в. В то же время в IX-X вв. в Норвегии и Исландии на основе древнего эпического творчества и, возможно, внешних воздействий, появилась авторская поэзия скальдов. Именно стихи скальдов стали одним из главных источников для норвежских и исландских саг[7]. Эта своеобразная эпическая форма повествований о древней и современной истории, возможно, и зародилась из необходимости толкования вычурной скальдической поэзии. В итоге сложился синкретический жанр, соединявший авторскую (или древнюю эпическую) поэзию, генеалогию, локальные и фамильные предания. По многочисленным средневековым свидетельствам, письменным сагам предшествовали устные, сказывавшиеся при королевских дворах и на тингах. «Достоверность» (т.е. относительная точность пересказывания) саг защищалась довольно плотным социальным контролем. Впрочем, это не помешало появлению как минимум уже в XIII в. обширной категории саг (в основном «о древних временах»), воспринимавшихся как «лживые» или развлекательные.

Сведения о землях Древней Руси (Гардах, Гардарики в скандинавской традиции), которые могут быть отнесены в той или иной мере к IX в., содержат следующие сочинения:

1. Французский хронист Бенуа де Сент-Мор в географическом введении стихотворной франкоязычной Хронике герцогов Нормандских (ок. 1175) упоминает остров «Роси», который отождествляет со Скандинавией (Матузова, 1979: 240/242). Сведения о том, что Скандинавия является островом, противоречат собственно норманнской традиции и заимствованы Сент-Мором из традиционной латинской космографии. Однако сообщение об «острове Роси» уникально и может быть сопоставлено с «островом русов» мусульманских авторов.

2. Саксон Грамматик в латиноязычных Деяниях данов (ок. 1186-1216) пересказывает предания о викингском конунге IX в. Рагнаре Кожаные Штаны (Лодброке). Рассказы о сыне Рагнара Хвитсерке и его противнике Даксоне локализованы отчасти на Руси и в Византии (Саксон Грамматик, 2017: 330, 335-336). При этом они заметно перекликаются с повествованиями русских летописей об Олеге Вещем. Саксон использовал как датскую, так и исландскую устную традицию. Источники сказаний о Рагнаре в 9-й книге Деяний в целом близки версиям, зафиксированным исландскими книжниками XIII-XIV вв.[8]

3. В созданном знаменитым исландским писателем и скальдом Снорри Стурлусоном своде королевских саг по истории Норвегии Круг земной (ок. 1230) упоминается о восточных походах шведского конунга Эйрика. Это ретроспективное упоминание о событиях IX в., введенное для противопоставления легендарного Эйрика Эмундар-сона конунгу начала XI в. Олаву (Джаксон, 2012: 275; см. также: Снорри Стурлусон, 1980: 219). Поход «на восток» приписывается и викингу рубежа IX-X вв. Хрольву Пешеходу (Джаксон, 2012: 100; Снорри Стурлусон, 1980: 54). В обоих случаях конкретно Русь не упоминается, хотя и может (в том числе) иметься в виду.

4. Сага об Эгиле Скаллагримсоне (ранее 1240 г.; возможно, тоже авторства Снорри) относится к числу т.н. «родовых» саг, повествуя о жизни и деяниях прославленного исландского скальда X в. Сага содержит рассказ о борьбе его дяди, норвежца Торольва, в IX в. с кю-льфингами, т.е. «колбягами» древнерусских источников (Древняя Русь, 2009б: 205; см. также: Исландские саги, 1956: 70).

5. Сага об Одде Стреле — среди наиболее ранних фантастических саг «о древних временах», датируется второй половиной XIII в. Это и наиболее ранняя из цикла саг о героях с острова Храфниста. Родичи Одда — предки многих видных исландцев. Одд (четвероюродный брат или троюродный дядя Эгиля Скаллагримсона) мог быть историческим персонажем, жившим во второй половине IX — первой половине X в. Текстуальная история саги длительна и сложна, в разных редакциях отдельные мотивы и сюжеты компонуются по-разному. Действие заключительной части саги разворачивается в Восточной Европе — Хуналанде («страна гуннов», с XI в. отождествлявшаяся с Русью) или Гардарики (Руси). Мотив смерти главного героя «от коня и змеи», наряду с географией саги, позволил сопоставить его с Олегом Вещим (см.: Древняя Русь, 2009б: 258266).

6. В Книге о занятии земли и в Пряди о Свади и Арноре Старушечьем Носе (XIII в.) генеалогия одного из знатных исландцев включает имя некоего Бурислава, «конунга из Гардов». Притом что имя и даже часть генеалогических данных могут быть заимствованы из истории XI в., сами источники помещают персонажей в IX в. (см.: Древняя Русь, 2009б: 237-238; ср.: Исландские пряди, 2018: 141).

7. Исландское сочинение XIII — начала XIV в. О заселении земли сыновьями Ноя утверждает, что Гардарики именовалась Кюльфингаландом, т.е. «страной колбягов» (Мельникова, 1986: 134-136).

8. Прядь о Хауке Длинные Чулки (XIV в.) посвящена норвежцу, приближенному объединителя страны в конце IX в. Харальда Прекрасноволосого. Прядь включает рассказ о торговой поездке Хаука в Хольмгард (Новгород) и столкновении там с людьми шведского конунга (Джаксон, 2012: 626-627; см. также: Исландские пряди, 2018: 176-178).

9. Сага о Стурлауге Трудолюбивом — датируемая началом XIV в. «викингская» по содержанию сага «о древних временах» (Глазырина, 1996: 121-173). Главный герой — норвежский викинг, время жизни которого, по ряду признаков, можно отнести к середине или второй половине IX в. Возможно, ядром саги послужило сказание о его походе в Бьярмаланд (бассейн Северной Двины). В то же время сага содержит массу других, иногда слабо связанных сюжетов. Среди них — рассказ о походе на Гардарики и Ладогу (Альдейгью-борг), против конунга Ингвара.

10. Сага о Хрольве Пешеходе (Пряди истории, 2008: 11-128; см. также: Древняя Русь, 20096: 276-286) — продолжение Саги о Стурлауге (хотя там Хрольв не упоминается), созданное в первой половине XIV в. Главный герой носит имя основателя Нормандского герцогства (911 г.) Хрольва (Роллона). Но его родословная и легендарная биография не имеют исторических соответствий, кроме упоминания в Круге земном о походах Хрольва на «восток». Основной сюжет саги построен на борьбе за престол Гардарики, из которой герой выходит победителем.

11. Сага о Хальвдане Эйстейнсоне — еще одна из «викингских» саг «о древних временах». Датируется она XIV в. Главный герой — легендарный конунг из Северной Норвегии, которого сага относит ко второй половине IX в. Основное действие разворачивается на Севере Руси, вокруг Ладоги (Глазырина, 1996: 51-89). Сага создавалась как связующее звено между рядом уже существующих (Сагой об Эйрике Путешественнике, Сагой о Хрольве Пешеходе и др.). Описанные события мыслятся как предшествующие событиям Саги о Хрольве.

12. Сага об Эгиле Одноруком и Асмунде Убийце Берсерков — поздняя сага «о древних временах» со сказочным содержанием (см.: Древняя Русь, 2009б: 305-306). Датируется она, вероятно, второй половиной XIV в. Вместе с тем, ее персонаж Асмунд (Гнод-Асмунд) фигурирует в более ранней историко-эпической традиции. Действие разворачивается в Восточной Европе, в том числе в «Руссии», Хуналанде и Гардарики, перед событиями Саги об Одде Стреле.

Еще одна средневековая историческая традиция, описывающая события IX в. с опорой на устные источники — венгерская. Она сохранилась лишь частично, — ввиду политических потрясений раннего Нового времени целый ряд исторических сочинений утрачен.

1. Анонимные Деяния венгров (ок. 1200) представляют собой венгерские переселенческие сказания в эпической обработке, ориентированной на вкусы Высокого Средневековья. С массой маловероятных и просто фантастических подробностей описывается, в частности, вторжение мадьяр в русские земли по пути в Центральную Европу (Юрасов, 2013: 71-91).

2. В Деяниях венгров Шимона Кезаи (1282—1285) проход мадьяр через Русь отразился намного более лаконично (Древняя Русь, 2010: 349350). Этот труд представляет более «реалистическую», вобравшую в себя сведения письменных источников XI-XII вв., ветвь венгерской средневековой историографии.

3. Авторы Венгерской хроники XIV в. пользовались общими с Кезаи, но и иными источниками о первых веках венгерской истории. Есть в Хронике и несколько отличающийся от сочинения Кезаи рассказ о проходе через Русь (см. там же: 354).

Наряду с рассмотренной «вторичной», основанной на достаточно ранних устных источниках, в нашем распоряжении имеется и «третичная» традиция, представленная поздними русскими летописями XVI-XVII вв. Происхождение ее оригинальных сведений периодически становится предметом дискуссий и не может быть оценено однозначно. Наличие в распоряжении поздних летописцев несохранившихся памятников домонгольской эпохи не невозможно, однако в каждом случае нуждается в четких доказательствах. Поиск таких доказательств, — например, в отношении оригинальных сведений Никоновской летописи (Ник.) или Устюжского свода (Уст.) — обычно оказывается тщетным. В то же время, при наличии откровенного литературного «баснословия» и домыслов, бесспорно использование поздними летописцами фольклора.

Чисто литературным построением начала XVI в. на материале новгородских преданий является легенда из Сказания о князьях Владимирских о Рюрике как потомке мифического Пруса и о завещании Гостомысла (Сказание, 1984: 426).

Устюжский летописный свод датируется концом 1510-х гг.. В основном он представляет собой в ранней части контаминацию Н1Лм и ПВЛ, но с некоторыми дополнениями. Эти дополнения к статьям за IX в. отличаются заметным интересом к Смоленску и кривичам. Среди источников Уст. предполагали и летопись, предшествующую НС в сохранившемся виде, и гипотетический смоленский летописный свод.

В московском Своде 1518 г. впервые встречается упоминание о прежнем названии Изборска «Словенск». Это глосса (возможно, авторская пометка), внесенная в основной текст еще при раннем переписывании летописи. Независимо от Свода 1518 г. аналогичное предание отразилось в псковском Своде 1556 г., сохранившемся в составе Псковской III летописи XVII в.

Обильна уникальными сведениями неизвестного происхождения по истории IX в. Никоновская летопись (1520-е—1530-е гг.). Это порождало разные мнения в науке, варьирующиеся от признания всех этих сведений домыслами и вымыслами летописца до гипотезы о «летописи Аскольда».

В восходящей в целом к ПВЛ (по Своду 1418 г.) вводной части Воскресенской летописи (1541) присутствует отличающийся от источника рассказ о расселении словен в Приильменье.

История о великом князе Московском Андрея Курбского (начало 1570-х гг.) содержит отсылки к фантастическим родовым преданиям московского (и новгородского?) боярства о приходе предков на Русь с Рюриком.

Вошедшее в ряд летописных и хронографических сочинений с середины XVII в. Сказание о начале Новгорода представляет собой небольшую, но сложносоставную компиляцию. Она вобрала в себе различные книжные источники, а создавалась с очевидной целью удревнить историю Новгородской земли и Руси в целом, возвести ее к библейским временам. В то же время новгородское сказание содержит очевидный фольклорный элемент. Оно опирается на местные топонимические и иные предания XVII в. — не «достоверные», но подлинные.

К Сказанию о начале Новгорода тематически примыкает небольшое сочинение второй половины XVII в. Зачатие Киева — крайне субъективная новгородская интерпретация летописных сведений о древней киевской истории. Как давно появилась такая интерпретация — неясно.

В XVII в. в ряде северо-восточных областей Руси получило распространение новгородское в основе Сказание о холопьей войне, действие которого отнесено к до-Рюриковой эпохе. Первая краткая фиксация изначального новгородского сюжета (уже отягощенная литературным влиянием) принадлежит Сигизмунду Герберштейну (начало XVI в.). У Герберштейна сюжет приурочен к событиям Крещения Руси (Герберштейн, 2008, 1: 342-345). То, что все версии XVII-XVIII вв. восходят к новгородской, ясно, — неясна ее исходная форма и тем более связь с какими-то реальными событиями IX или X в.

Что касается фольклора Нового времени, то искать в нём следы «конкретной» истории IX в. более чем проблематично. Записывавшиеся в XIX—XX вв. предания часто несут на себе явную печать влияния литературной традиции. Во многих случаях такое влияние можно предполагать, но не проследить точно. Это касается даже тех случаев, когда запись предания точно паспортизована и известно, что непосредственный рассказчик был неграмотен или малограмотен. В подавляющем большинстве случаев нельзя сказать, от кого он сам услышал предание, тем более — восстановить всю цепочку передачи сюжета.

В качестве критериев действительно древнего происхождения того или иного записанного в Новое время предания можно было бы выделить следующие: 1) отражение предания (в версиях, не могущих служить его источником) в средневековой литературе; 2) присутствие вариантов предания в разных этнических и региональных традициях; 3) параллели или аллюзии в эпосе и иных фольклорных жанрах. Ни одно из преданий, претендующих на отражение событий IX в. (парадоксальным образом в отличие от ряда восходящих скорее к более раннему времени), ни одному из этих критериев не отвечает.

На каком уровне историческая память о событиях IX в. могла сохраняться в реальной устной традиции, демонстрирует гораздо более статичный, в сравнении с прозаическим преданием, былинный эпос. Память эта весьма размыта, но сам факт присутствия ее следов интересен. В редкой северной былине Глеб Володьевич отражаются мотивы из зафиксированных некогда в летописях преданий о походах Олега на Царьград и Владимира на Корсунь. Главный герой более распространенной былины Вольга Святославович, — собирательный образ, вобравший отдаленные воспоминания об Олеге, Ольге и Святославе.

Подводя итог источниковому обзору, можно отметить следующее. История рассматриваемого периода предстает перед нами как бы в трех не вполне пересекающихся измерениях. Синхронные источники дают достоверную, но отнюдь не целостную картину происходившего. Богатый археологический материал нуждается в интерпретации с опорой на них. Без этого он либо остается «безгласен», либо может стать почвой для свободных построений на почве легенд. Сведения вторичных (и «третичных») литературных традиций, основанные на традиции устной, дают свой срез исторической информации. Он не имеет прямых соответствий в источниках, современных событиям. Только с начала X в. сведения, сохраненные летописями, начинают находить параллели в синхронных источниках. Каждая из этих отдельных «историй» нуждается в самостоятельном рассмотрении и сопоставлении с другими. При этом данные, отраженные в источниках устного происхождения, могут быть истолкованы только в свете уже известного из источников более достоверных.

Историография восточнославянской истории IX в. настолько обширна, что ее подробное освещение потребовало бы специальной работы. Впрочем, этот непростой труд, охвативший все историографические концепции истории Древней Руси, уже осуществлен А.Ю. Дворниченко. Его объемная книга Зеркала и химеры о возникновении Древнерусского государства (2014) вызвала большой резонанс и хорошо известна. Не пытаясь соревноваться (и дискутировать) с этим памятником современной научной полемики[9], здесь ограничимся перечнем важнейших работ, отражающих современное состояние проблематики.

Обобщающие работы, посвященные истории Древнерусского государства в целом, не очень часты в современной отечественной историографии[10]. Немногие историки представляют целостные концепции ранней истории Руси. И это при острой дискуссионности многих вопросов (а может, ввиду таковой?) и сравнительно небольшом, в сравнении с иными эпохами, круге источников. С другой стороны, авторы некоторых действительно фундаментальных исследований склонны ограничивать предмет исследования X в. Это имеет свои резоны, поскольку этапность X столетия в истории Руси несомненна, но в то же время общую картину складывания государственности несколько обедняет.

Существенной проблемой для многих современных авторов оказывается и сам факт «накопления» историографического опыта. Увлечение полемикой и необходимость «учета» (часто чисто формального[11]) историографии приводит к серьезным содержательным потерям. Проблему усугубляет склонность авторов даже ряда достойных обобщающих работ к преобладанию теоретических построений над «фактическим» материалом. Последний, между тем, является необходимой, единственной возможной и обязательной для демонстрации основой для любых теоретических выводов. В ином случае факты и источники просто «тонут» среди историографических дискуссий и «построений на основе построений». Результатом является то, что «прагматическая» история восточных славян IX в. на уровне современных научных знаний остается ненаписанной отечественными исследователями.

Данная работа принципиально не ставит задачи полного «учета» историографии ни в целом, ни по каждому вопросу. Нижеследующий обзор сознательно краток и включает только самые заметные обобщающие работы отечественных и зарубежных исследователей последнего десятилетия[12].

Конкретно истории IX-X вв. посвящена монография В.Я. Петрухина Русь IX—X вв.: от призвания варягов до выбора веры (2012). В работе последовательно рассмотрены общеисторические, источниковедческие и историко-археологические аспекты заявленной темы. Заметное внимание уделено «норманнским» дискуссиям и их контексту. Существенное место занимает также историко-культурная проблематика, в том числе процесс формирования и передачи представлений о прошлом в древнерусской культуре. IX в. видится автору как период догосударственный, однако характеризующийся внешними влияниями, заложившими основу государственности. В основе последней, по мнению исследователя, лежал синтез местных и внешних начал, а также внешних начал между собой. На юге это «хазарское наследие», связанное с зависимостью от каганата, на севере — сложившиеся в итоге договорные отношения («ряд») славян с русью (варягами-норманнами).

Монография В.В. Пузанова От праславян к Руси: становление Древнерусского государства (2017) является современным развитием концепции «городов-государств» И.Я. Фроянова[13]. По мнению автора, в IX в. восточнославянское общество еще сохраняло все черты архаики, хотя возникали временные племенные объединения-«суперсоюзы». «Суперсоюз», созданный на постоянной основе русью, складывается в конце IX — первой половине X в., когда его единство выражено в сборе дани с подчиненных силой племен и общих военных акциях. В этом ключевая роль отведена норманнскому «завоеванию» славянских земель. Только с конца X в., с прямым подчинением племен «суперсоюзу»-Руси, зарождается государственность — в виде «городов-государств», входящих в состав «сложной федерации земель».

В 2020 г. вышла монография Е.А. Шинакова У истоков русской государственности, подытоживающая многолетние исследования автора. IX в. выступает в его концепции восточнославянского «государствогенеза»[14] как время перехода от «отдельных вождеств» к «сложным вождествам». Русь первой половины X в. рассматривается в рамках этого последнего этапа, как «двухуровневое государство» или «предгосударство». Важным представляется вывод автора о заметных различиях в формах политической организации восточнославянских племен накануне складывания государства.

Из касающихся истории IX в. недавних работ российских ученых можно отметить также монографии И.В. Лисюченко (Лисюченко, 2017), Е.В. Пчелова (Пчелов, 2010; 2018), А.С. Щавелева (Щавелев, 2020[15]). Проблемам ранних этапов политогенеза уделено внимание в посвященных древнерусской истории обзорных монографиях А.А. Горского (новейшая: Горский, 2023).

Тематике ранней истории руси посвящена работа украинского историка А.П. Толочко Очерки начальной руси (2015). Автор заявил попытку создать «историю Руси без Повести временных лет». Этот эксперимент привел к выводу о руси как совокупности «торговых компаний», эксплуатировавших славянское окружение на протяжении порядка двух столетий. Сложение государственности на основе киевской группы руси А.П. Толочко относит только к концу X — началу XI в.

Под обшей редакцией Е.А. Мельниковой и В.Я. Петрухина, при участии российских, украинских и белорусских ученых подготовлена и вышла в 2014 г. обширная энциклопедия Древняя Русь в средневековом мире. Из указанных выше изданий источников следует особо отметить специально посвященные иноязычной «Россике» публикации М.В. Бибикова, Г.В. Глазыриной. Т.Н. Джаксон, Т.М. Калининой, П.В. Кузенкова, Е.А. Мельниковой, А.В. Назаренко.

Современное обобщение археологических материалов, в том числе в сопоставлении с письменными источниками, представлено в коллективной монографии Русь в IX—X вв.: археологическая панорама (2012; под редакцией Н.А. Макарова). Среди обобщающих работ только 2010-х гг., посвященных отдельным археологическим памятникам и регионам, можно назвать труды А.Н. Кирпичникова (Старая Ладога), Е.Н. Носова (Городище под Новгородом и другие памятники Приильменья), Г.В. Штыхова (Лукомль, Логожск), И.И. Еремеева (памятники Половатья и Подвинья), Н.В. Жилиной (вещевые клады), О.В. Иова (памятники Припятского Полесья), И.В. Ислановой (памятники верхневолжского бассейна), О.Н. Левко (Витебск, Полоцк, Друцк), Е.Р. Михайловой (культура псковских длинных курганов). Это далеко не исчерпывающий список, — имеется ряд важных коллективных работ, а также трудов, затрагивающих рассматриваемый период эпизодично.

Филологическим аспектам исследования начального летописания была посвящена работа А.А. Шайкина Повесть временных лет: история и поэтика (2011). В ней, в частности, рассматривались вопросы структуры летописного текста, проблема его целостности, отражение в летописи устной традиции. Чрезвычайно важна для летописеведения монография Т.В. Гимона Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси: Сравнительное исследование (2012). Автор на сопоставительном материале показывает генезис средневековой письменной исторической традиции, что необходимо для понимания ее природы. Стоит упомянуть и нашу совместную с О.А. Плотниковой книгу От предания к литературе: Устная историко-эпическая традиция в древнейших памятниках славянской словесности (2021). Она, как явствует из названия, посвящена формам отражения устной традиции в раннесредневековой славянской литературе, включая древнерусскую.

В западной историографии минувшее десятилетие не принесло крупных обобщающих работ по нашей теме. Наиболее значительный факт предшествующего времени — обобщающая монография С. Франклина и Д. Шепарда Начало Руси (1996; рус. пер. 2000). Определенную известность в качестве историко-археологического обобщения получила работа В. Дучко под выразительным названием Викингская Русь (Duczko, 2004). Оригинальную критическую концепцию происхождения Древнерусского государства и его правящей династии развивает К. Цукерман (см., например: Цукерман, 2007; Les Centres, 2000: 95-120). Нельзя не отметить, что для западных ученых повышенный интерес представляет «норманнская» проблематика и сравнительно меньший — внутренние предпосылки политогенеза.

Многие работы даже последних десятилетий (едва ли не особенно последних десятилетий[16]) чрезвычайно насыщены отсылками к извечному спору «норманизма» с «антинорманизмом». Мне уже не раз приходилось писать об этом, но и здесь стоит привести ряд принципиальных тезисов. Это позволит уделить «ключевому вопросу древнерусской истории» (как приходится слышать с обеих сторон) ровно столько места, сколько он заслуживает.

Происхождение этнонима «русь», — до конца не решенная и, возможно, неразрешимая проблема, — мало что говорит о происхождении этноса «русь» и тем более не говорит ничего о происхождении Древнерусского государства. В том числе и потому, что между появлением этнонима и складыванием государства прошло не менее полутора столетий. Трехвековая дискуссия об «анкетных данных» персонажа новгородских преданий Рюрика кажется сейчас почти абсурдной. Говорить о скандинавском его происхождении не больше и не меньше оснований, чем об упоминаемом в средневековых сагах славянском происхождении легендарных датских и шведских конунгов. С происхождением названия «русь» предмет дискуссии может быть связан только для тех, кто безоговорочно доверяет этим преданиям в пересказе летописца. Дискуссия же об «этническом» происхождении династии в целом бесплодна ввиду отсутствия достоверных данных (особенно если не пытаться отождествлять этнос с «кровью»). Только непониманием механизмов политогенеза (в чем коллег подозревать сложно) можно объяснить отождествление основания династии и основания государства. Между тем оно встречается у представителей обоих лагерей постоянно. С таким постоянством, что невольно возникает мысль о работе «на публику» вместо работы на науку.

Участие некоего скандинавского по происхождению элемента в политических процессах IX-X вв. на Руси у трезвомыслящего ученого сомнений вызвать не может. Что может вызвать сомнения и однозначно нуждается в конкретизации — это степень как самого этого участия, так и «скандинавскости» данного элемента (или разных элементов). Только в этом кон-тексте проблема и будет рассматриваться в данной книге. Политические и псевдоисториософские дискуссии оставляю другим авторам и заинтересованной общественности.

Действительно серьезный вопрос, весьма затемняемый постоянными «призваниями» и «изгнаниями норманнов», — хронологические рамки и движущие силы древнерусского политогенеза, процесса складывания государства[17]. Насколько правомочно говорить о IX в. как важном или кульминационном рубеже политогенеза? Если да, то в каких критериях это измеряется? Если нет, то как определяется уровень развития восточнославянских политий (включая русь) этого периода? Вкратце, с чисто формальной точки зрения оценки критериев мое мнение по этому вопросу можно очертить здесь. Полагаю, что производимый в данной книге анализ достаточно его подтвердит.

Прежде всего, надо отметить, что практически бесполезным для анализа славянских общественно-политических реалий IX в. является формационный подход. Я далек от утверждений о полной его непригодности — инструментально, для сопоставительного анализа сходных социальных явлений в различных странах и регионах, он доказал свою (наряду с другими) полезность. Конечно, термин «феодализм» либо очень узок, сводясь к явлениям западноевропейским, либо слишком широк (как показывает теория «большой феодальной формации»). Однако, в любом случае, какие-либо следы даже зарождения «феодальных» (основанных на системе земельных пожалований за службу и делегирования власти) отношений на Руси отсутствуют как минимум до конца X в. О «феодальной» же зависимости хотя бы части крестьянства от кого бы то ни было, кроме верховной власти, вовсе не приходится говорить до второй половины XI в. Таким образом, IX в. — эпоха абсолютно «дофеодальная», без малейших признаков «феодализации» (если не отождествлять ее с политогенезом как таковым). Даже о «переходности» тогдашнего общества говорить еще не следует, если имеется в виду именно «переход к феодализму».

Вместе с тем о политогенезе, о становлении и развитии ранних политий в этот период говорить уместно. В общем, нет существенных оснований сомневаться, что наиболее простая форма политии, вождество, была хотя бы зачаточно присуща индоевропейским этносам с самых ранних этапов их истории. По источникам VI-VIII вв. можно проследить становление у различных славян в разной степени сложных племенных организаций. Одни из них могли являться крупными вождествами, другие — чем-то вроде конфедераций самостоятельных племен-«родов»[18]. В IX в. процесс консолидации власти определенно продолжался, и усиление руси в любом случае естественно в него вписывалось.

Здесь необходимо сделать замечание об используемой терминологии. Термины, вводимые периодически для обозначения политий переходного типа («потестарная», «варварская» государственность и т.п.), сами по себе непрозрачны. Они не лучше (но в принципе и не хуже) гораздо более ясных, пусть и разноречивых вариаций на тему «предгосударство / протогосударство», «раннее государство», «вождество» и т.д. Отличие только в том, что термины первого ряда не стали или перестали быть общепринятыми, тогда как термины второго вполне универсально приемлемы[19].

Для уяснения места IX столетия в истории становления государства следует сначала определиться с пониманием самого государства. Общепризнанного определения государства, как известно, не существует. К числу наиболее популярных относятся определения, связанные с силовой функцией государственного аппарата, — «сообщество людей, добившееся монополии на легитимное использование насилия» (М. Вебер), «машина для подавления одного класса другим» (Ф. Энгельс) и т.д. Как неоднократно указывалось в науке (в обоснование многочисленных индивидуальных теорий), такой подход сужает функции государства. Кроме того, подспудное отождествление государства с силовым государственным аппаратом не очень корректно. В связи с этим в последние десятилетия чаще предлагается путь определения государства по его признакам[20].

Представляется, что в качестве базовых признаков государства (исходя, заметим, даже из значения соответствующих слов в различных языках[21]) можно выделить следующие:

1) Правовое регулирование социальной иерархии и системы межчеловеческих отношений, включая урегулирование споров и наказание за преступления (обычно, но необязательно, выраженное в писаном праве);

2) Верховное право на подконтрольную территорию, включая ее деление и распределение, и право на законные ограничения прав людей, на ней проживающих, вплоть до права распоряжаться жизнью, имуществом и свободой[22];

3) Целенаправленное реформирование общества «сверху» отделенной от него властью;

4) Наличие постоянно действующего на основе права или обычая института высшей власти, в подавляющем большинстве ранних государств — наследственной монархии.

Теперь соотнесем с этими критериями историю Древнерусского государства. Первые законодательные акты, затрагивающие сферу социальной иерархии, относятся к XI в. О монополии государства на урегулирование споров и уголовное преследование трудно говорить до этого же времени. Первыми писаными правовыми актами можно считать договоры Руси с Византией X в. Но русь скорее предстает в них как сообщество, отвечающее за своих членов вовне и соответственно при необходимости ограничивающее их права. Упоминаемый здесь «закон русский» не выходит за пределы обычного права. О государственном регулировании правовой сферы сверх обычая вряд ли стоит говорить до конца X в.[23]

Верховное право княжеской власти на территорию Руси[24] оформлялось, вероятно, на протяжении X в. Его видят, в первую очередь, в реформах княгини Ольги, о которых никакой синхронной информации, к сожалению, не сохранилось. К концу X в., когда Владимир передавал храму Богородицы в Киеве десятину от княжеских имений и сажал по городам Руси сыновей, такое право, судя по всему, уже сложилось. По источникам IX в. известно о судебной власти вождей, но она ограничена в применении, обусловлена только религией и обычаем, не носит монопольного характера. Господство верховной власти над лично свободными жителями Руси и их правами, как уже сказано, лишь условно прослеживается в договорах с Византией. Четко оно определяется только в правовых сводах XI в.

Первым определенно достоверным и при этом бесспорным актом сознательного государственного преобразования общества на Руси являлось ее крещение князем Владимиром. О «первом крещении» IX в. этого сказать нельзя, поскольку глубоких социально-культурных последствий оно не имело. О предполагаемых реформах Ольги было сказано выше. Еще более проблематична «языческая реформа» Владимира — неясно, насколько упомянутое в летописи возведение капищ в Киеве и в Новгороде вообще являлось «реформой».

О складывании наследственной власти великих князей русских с уверенностью можно говорить к 940-м гг. (Святослав явно выступает как наследник отца Игоря). О том, насколько это соответствовало общей восточнославянской традиции, судить невозможно. Стоит отметить, что хотя бы условно мирное наследование киевского престола происходило после Святослава пять раз в последней четверти XI — первой трети XII в. В промежутке, после того как Святослав и Ярополк последовательно наследовали погибшим отцам, судьба киевского стола решалась дважды на поле брани между претендентами.

В конечном счете, зримыми и бесспорными для исследователя признаками существования государства остаются исходящие от него правовые акты или недвусмысленные о них данные. При этом речь должна идти как о законодательстве, так и о государственно-правовых актах частного содержания, касающихся прав собственности или привилегий. Международноправовые акты здесь играют скорее вспомогательную роль, поскольку более зависят от уровня политической организации дипломатических партнеров. Однако появление и их, и отдельных разновидностей (но не ожидаемой совокупности) актов внутренних свидетельствует о развитии раннегосударственных институтов[25].

Итак, условия для складывания отдельных основ государственной власти определились только в первых десятилетиях X в. В основном же завершающий этап политогенеза приходится не только на X, но частично и на XI в. Только не ранее второй трети X в. уместно говорить о раннегосударственных институтах или их формировании. В целом же IX в. — не начало новой эпохи, а окончание предыдущей. Это еще догосударственный период, и самые крупные и устойчивые политические образования этого времени могут определяться только как протогосударства. Данный термин представляется уместным для сильных вождеств с развитыми иерархическими системами и зачатками государственных форм. К числу таких форм могли относиться личные судебные или дипломатические полномочия вождя, закрепление статуса по обычаю за его «родом». Вождества такого типа складывались у южных и западных славян уже в УЛ-УШ вв. Неудивительно было бы их наличие и у славян восточных.

Проблема политогенеза часто связывается с проблемой складывания цивилизации. Это понятие само по себе находится на перекрестье «эволюционного» и «цивилизационного» понимания исторического процесса, означая и уровень развития общества, и особое локальное общество. Здесь термин используется в обоих смыслах, исходя из того, что локальная цивилизация должна отвечать критериям цивилизации как таковой. В качестве таких критериев чаще всего указывают: 1) город (что вытекает из самого смысла термина); 2) письменность (определяющий признак в теории Л.Г. Моргана); 3) монументальное искусство (как дополнительный и прозрачный археологически «видимый» признак[26]).

Критерии цивилизации в ряде случаев применяются весьма избирательно. Дискуссии по этому поводу иногда, кажется, не имеют иной цели, кроме расширения круга культур, способных претендовать на это «звание». Здесь такой цели не ставится. Но добавить еще одну характеристику представляется важным. Помимо очевидного признака, города как политического, экономического и религиозно-культурного центра, цивилизация определяется и субъективно — самосознанием ее создателей. Действительно, практически все «общепризнанные» цивилизации четко отделяли себя от окружающих «варваров». При этом даже если последнее понятие возникало как обозначающее чужеземцев вообще, затем его смысл начинал преобразовываться, и в любом случае складывалось представление о культурном развитии. Любая цивилизация имеет представление о своем складывании именно как цивилизованного общества (обретение закона, религии, государственного устройства). Время цивилизации — историческое, она видит свое развитие в динамике. Это действительно «видимый», через историческую и религиозную литературу, признак.

Определение города в современной науке остается не менее дискуссионным, чем связанное определение цивилизации. Просто признание городами несельскохозяйственных поселений (включая ранние городища и торгово-ремесленные селища) — критерий неработающий. Такого рода поселения в догосударственных обществах справедливо определяются как «протогородские»[27]. О городах, по более или менее согласному мнению специалистов, уместно говорить после концентрации населения и складывания государственной административной системы. Но сам рубежный момент в таком случае трудноуловим по археологическим (размеры поселения не всегда свидетельство о его демографии) и тем более по письменным источникам. Максимальный набор археологически уловимых признаков города: фортификация, монументальное строительство, ремесленные мастерские, находки монет или их эквивалентов, престижных ценностей (в т.ч. импортных), оружия и воинского снаряжения, памятников письма и изобразительного искусства[28].

Складывание устойчивой городской жизни на Руси относится в основном к X-XI вв., когда возникают или разрастаются будущие стольные города удельной эпохи. Что же касается момента «пробуждения цивилизации», обретения цивилизационного самосознания и сознания смены эпох, то он весьма четко локализуется во времени. Это Крещение Руси, закономерно рассматриваемое всеми первыми русскими писателями как начало новой эпохи и породившее саму древнерусскую литературу. Данный вывод соответствует пониманию древнерусской цивилизации как ответвления славянского «кириллического» цивилизационного мира, Slavia Orthodoxa. Именно за Крещением последовали появление литературы и писаного права (хотя письменность была известна с начала X в.), каменного зодчества. Итак, складывание основ цивилизации на Руси тоже относится к более позднему, чем IX в., времени. Наиболее значимой вехой на пути цивилизационного развитии Руси в IX в. являлось первое приобщение к христианству, — но еще не имевшее далекоидущих следствий.

Значение IX в. в истории Руси, таким образом, не поворотное — но всё-таки приуготовляющее. Это не сам рубеж между старым и новым — но подступы к этому рубежу. В таком смысле он действительно может рассматриваться как часть большой переходной эпохи. И как заключительный этап предыстории государства, и как «время мифов» (средневековых мифов происхождения и современных наукообразных) IX столетие заслуживает особого внимания.

Настоящая монография в известном смысле продолжает обобщающую работу по истории славян догосударственного периода (Славянская Европа V-VIII вв.). Вместе с тем, есть и отличия, — как структурные, так и методологические. С учетом историографической ситуации времени ее написания, Славянская Европа была ориентирована не только на обобщение всего доступного материала, но и на «реабилитацию» как самого подхода, так и отдельных источников. Прежде всего, в ней упор был сделан на демонстрации возможности использования в качестве исторического источника и устной традиции, отраженной в средневековых памятниках, и, в некоторых случаях, фольклора Нового времени. Здесь и ситуация несколько иная, и иные задачи требуют решения. Настоящая работа в обращении с устно-традиционными по происхождению источниками призвана более детально продемонстрировать критические методы работы с ними. Противоречия тут нет — знакомые со Славянской Европой знают, что сторонником буквалистского толкования устной традиции автор никогда не был.

Характер материала обусловил и своеобразие структуры данной работы. Как уже сказано, история IX в. предстает перед нами в трех измерениях — через призму синхронных письменных источников, археологических материалов и текстов, восходящих к устной традиции. Из трех соответствующих частей и состоит эта книга. Мы последовательно рассмотрим все три «измерения IX в.», сопоставляя их между собой, — и постараемся сформировать целостную картину, насколько она возможна.

Это делает работу не только (и может быть, на чей-то взгляд не столько) общеисторической, но и источниковедческой. Я отдаю себе отчет, что это может несколько сузить адресацию, аудиторию книги. В первую очередь она обращена к коллегам и в целом к людям с гуманитарной подготовкой, способным к объективному и заинтересованному познанию истории. Но, возможно, и для всех, кто понимает, что функция истории — получение знания о прошлом, а не аргументов в политических спорах, книга будет небезынтересна.

Пролог

Славянский мир VIII—IX вв.: краткий обзор

После мощного движения славянских племен на юг и на запад в первой четверти VII в. населенные славянами земли Восточной Европы почти на два века становятся для цивилизованных соседей Terra Incognita. Для Византии актуальным и тревожным стало соседство с южными славянами. Географические знания латинского Запада об отдаленных землях Востока ограничивались наезженными торговыми магистралями. К тому же и для Византии это пик культурного упадка, «темных веков», и западноевропейский мир из своих «темных веков» далеко еще не вышел.

Единственное прямое известие близких по времени источников о восточных славянах VIII в. — сообщение ряда арабских историков IX в. о вторжении в славянские земли полководца Марвана в 737 г. Это свидетельство, с одной стороны, зависимости части славян в то время от Хазарского каганата (Марван воевал с хазарами), с другой — их расселения на восток вплоть до Дона («Славянской реки»). Никаких других достоверных сведений письменных источников, позволяющих судить о процессах, предшествовавших появлению с рубежа VIII—IX вв. руси на Черном море, мы не имеем. Археологические материалы говорят о продолжающемся расселении славян, о сложных процессах взаимодействия племен Восточной Европы, о усложнении общества и появлении «протогородских» центров. Однако, как увидим, интерпретация этих материалов вовсе не однозначна. Даже такие ключевые вопросы, как хронология и этническая принадлежность (или этнический состав) археологических культур — предмет споров. Поздняя традиция, древнерусская и скандинавская, позволяет делать выводы о развитии предгосударственных институтов и о довольно бурной «политической жизни». Начало взаимодействия славян и скандинавов в Приладожском регионе, видимо, должно быть отнесено к середине VIII в. Среди «протогородов» Восточной Европы, представленных и археологией, и преданиями об основании — Киев, Ладога (чье основание, впрочем, приписывается Рюрику), Изборск. Конкретные, событийные реконструкции всегда останутся в сфере предположений.

О процессах складывания государства у славян в этот период мы можем гораздо лучше судить по славянам южным и западным. Внешний фактор политогенеза — один из решающих. Неудивительно, что племена, вынужденные соседствовать с Византией, Франкским и Лангобардским королевствами, быстрее начинали выстраивать собственные раннегосударственные структуры. Однако в этой «гонке» нет «лидеров». Полабско-поморские племена сохраняли весьма архаичный уклад до завоевания немцами в XII-XIII вв. У славян Адриатического региона родоплеменные традиции жили еще в Новое время, что делает их изучение весьма полезным для понимания раннего славянского общества. Скорость и степень завершенности складывания государственных институтов зависели в каждом конкретном случае от конкретных условий.

У западных славян об устойчивых политических образованиях можно говорить со второй половины VIII в. Имена вождей ободритов (ободричей?) и вильцев (велетов) в Юго-Западной Прибалтике, в Полабье, известны с конца VIII в. Они соперничали за лидерство в регионе, вступали в союзы или враждовали с франками. С начала IX в. впервые после распада существовавшего в VII в. «королевства» Само появляются упоминания о вождях славян на территории современной Чехии, а также к северу от нее, у лужицких сербов. К 822 г. складывается княжество мораван, правителем которых в дальнейшем был Моймир (ранее 829-846). Благодаря деятельности его и его преемников Ростислава (846-870) и Святополка (871-894) сложилось славянское раннее государство, известное как Великая Моравия, с центром в Велеграде. Становление Великой Моравии прошло в остром соперничестве с княжеским домом Прибины, правившим сначала в Нитре (Словакия), а потом в Блатенском княжестве. Последнее образовалось при помощи франков на бывших землях Аварского каганата в Паннонии и оставалось соперником моравских князей до 874 г. И в Великой Моравии, и в Блатенском княжестве складывалась наследственная власть князей.

Особенностью государствообразования в регионе являлось прямое влияние франкского раннефеодального порядка. Признание суверенитета франков давало князьям возможность через санкцию внешней власти получать феодальные права на земли княжества, включая и возможность передачи их по наследству. Однако это было чревато угрозой полной потери независимости. В VIII — начале IX в. подобный путь уже прошла Хорутания (Карантания) — южнославянское княжество, в 828 г. превращенное в графство под сюзеренитетом баварских герцогов.

В 831 г. мораване принимают крещение от немецких миссионеров. В то же время с Восточно-Франкским королевством отношения оставались напряженными, и Моравии приходилось бороться за свою независимость. Два первых великоморавских князя лишились власти в результате франкских вторжений. Угроза с запада и трудности проповеди новой веры «латинянами» побудили князя Ростислава обратиться за помощью в утверждении христианства, а также переводе священных и богослужебных книг на славянский, в Византию. В 863 г. в Великую Моравию прибыли братья Константин (в монашестве Кирилл) и Мефодий — создатели первой славянской азбуки (глаголицы) и старославянского литературного языка. Основой последнего стал южнославянский диалект родной для Солунских братьев и фактически двуязычной Македонии, но испытавший естественное влияние и западнославянских наречий. Под руководством братьев шла христианизация Великой Моравии и соседних славянских земель, переводились библейские книги, богослужебные тексты, богословские труды. Были заложены основы славянской литературы и книжности, самосознания православного славянства. В период епископства Мефодия (871-885) создан на основе византийского права, с использованием некоторых норм местного обычного, первый славянский правовой свод — Закон судный людям. Перекрестное влияние Византии и Запада способствовало развитию каменного зодчества, художественных ремесел.

Деятельность Константина и Мефодия развивалась в противостоянии с враждебно настроенным немецким духовенством. Оно выступало с позиций т.н. «трехъязычия» — публичное богослужение считалось возможным только на латинском, греческом и еврейском языках. Кириллу незадолго до смерти в Риме (869 г.) удалось заручиться поддержкой римского папы. Мефодий в период своего епископства пользовался содействием князя Святополка. Однако после смерти Мефодия Святополк принял сторону немецкого епископа Нитры Вихинга и обрушил репрессии на учеников Солунских братьев. Рим осудил «варварскую» славянскую грамоту и в итоге объявил Мефодия еретиком. Бежавшие из Моравии глаголисты нашли убежище в Болгарии у князя Бориса.

В 896—907 гг. Великая Моравия была разгромлена занявшими Паннонию мадьярами. После этого к северо-западу от основной ее территории началось возвышение Чешского княжества династии Пржемысловичей с центром в Праге. Род Пржемысловичей восходил, судя по средневековым преданиям, к первой половине — середине VIII в. Первым достоверно известным представителем династии являлся князь Борживой, принявший крещение от Мефодия. К северо-востоку от Чехии к концу IX в. существует несколько объединений ляшских племен. Из них достоверно известны висляне, гопляне (поляне, лешковичи?), ряд силезских. Княжеская власть в них тоже уже сосредотачивалась, видимо, в отдельных родах. Известно, что вислянский князь, попав в плен к мораванам, принял крещение от Мефодия. Полянская династия Пястов с резиденцией в Гнезне, по преданиям, пришла к власти в IX в., сменив предшествующий род Лешко и Попеля.

Земли, занятые в VII в. южными славянами, в VIII в. разделяются на три основных региона. Славяне Македонии и Греции в VIII — начале IX в., по мере восстановления сил Византии, подпадают под ее власть. Славянские племенные объединения, «славинии», на первых порах сохранились, но их автономия постоянно уменьшалась. Имперские власти прибегали к массовым депортациям славян в другие области, прежде всего в Малую Азию. Уже в VIII в. Македония стала объектом борьбы Империи и Болгарии, и постепенно была завоевана болгарами. Это способствовало сближению изначально родственных болгарских и македонских славян.

Нижнее Подунавье около 680 г. было завоевано переселившимися из Северного Причерноморья тюркоязычными болгарами. Местные «славинии» частично сохранились, но как зависимые составные части кочевнической «империи» — Болгарского ханства. В то же время, в отличие от другого подобного государственного образования — Аварского каганата на Среднем Дунае — в Болгарском ханстве грань между завоевателями и славянами не оказалась непреодолимой. Переход болгар к оседлости и их смешение со славянами начались уже в VIII в. Впрочем, даже несмотря на очень древнее присутствие в ханском роду (точнее, одном из родов) славянских имен, между славянской и кочевой знатью существовали и четкие границы, и определенные противоречия.

Первые века истории Болгарского ханства отмечены периодически вспыхивающим соперничеством ханских родов и внутри них, частыми войнами (но иногда и союзами) с Византией. Империя использовала противоречия как в среде болгарской знати, так и между болгарской знатью и славянскими князьями. С другой стороны, шли и процессы консолидации власти. Уже сразу после поселения на Балканах был построен в качестве главной ханской резиденции будущий столичный город Плиска. Военно-иерархический порядок, лежавший в основе всех «империй» евразийских кочевников, характерен и для Болгарского ханства. Происходит постепенное восприятие греческой культуры. Греческий язык становится основным официальным, на нём выполняются монументальные летописные надписи ханов VIII в.

С начала IX в. у власти в Болгарии утверждается династия хана Омуртага (815—831). С именем его предшественника Крума (802—814) связаны сведения о первых болгарских «законах», принятых под влиянием падения Аварского каганата. При Круме, Омуртаге, Пресиане (836—852) Болгария соперничала за гегемонию на Балканах с Византией и Франкской империей. Границы ханства серьезно расширились на юг и на запад. В 811 г. от рук болгар погиб ромейский император Никифор. В 837 г. была завоевана большая часть Македонии.

После ряда военных поражений, понесенных от Византии, хан Богорис (852—889) принял крещение и крестил свою страну. Крещение позволило ему консолидировать государство на новых принципах, положив начало слиянию болгар и славян в один народ. Славянская знать энергично поддержала хана, тогда как болгарская пыталась сохранить верность своему более разработанному, в сравнении со славянским, языческому культу. Богорис принял славянизированное имя Борис и славянский титул князя, что знаменовало изменение самой этнической сущности Болгарского государства. Нашедшие у него приют глаголисты (Климент, Наум и др.) приносят с собой славянское богослужение и книжность, созданные в Великой Моравии. В конце IX в. в Болгарии ими была создана новая славянская азбука, более близкая к греческому алфавиту и ныне носящая название кириллицы (еще в XI в. относившееся, видимо, к глаголице).

В 889 г. Борис отрекся от престола и постригся в монахи. Когда его сын Владимир в 892 г. попытался реставрировать язычество, Борис вернулся к власти, низложил его и подавил сопротивление язычников. В 893 г. Борис возвел на престол младшего сына Симеона (893—927). С именем Симеона связан наивысший расцвет раннесредневековой Болгарии. Он вошел в историю строительством новой столицы Преслава, «золотым веком» болгарской культуры, литературы и богословия, а также многочисленными и успешными войнами с Византией. В 918 г. Симеон принял титул царя-василевса (т.е. императора) «болгар и ромеев», положив начало истории Первого Болгарского царства.

Славяне Западных Балкан — сербы, хорваты и их соседи — в VIII в. развиваются самостоятельно, почти изолированно. Еще с VII в. они частично принимают христианство, но обращение осталось весьма поверхностным, особенно в сербских землях. К концу VIII в. можно говорить об относительно устойчивых племенных княжениях с наследственно-выборной властью. Сербия, Дукля, Приморская и Славонская Хорватия — сильные предгосударственные племенные объединения. В начале IX в. в Хорватии утвердилось влияние франков. Восстание славонских хорватов во главе с князем Людевитом было подавлено при помощи их приморских сородичей в 822 г. После этого началась длительная борьба за Славонию, в которой участвовали в IX в. франки, болгары, хорваты, Блатенское княжество.

Утверждение христианства в Приморской Хорватии произошло при князе Борне, современнике и противнике Людевита. Наследственная княжеская власть в Хорватии в течение IX в. еще не утвердилась. Хорватский престол оспаривался двумя конкурирующими родами, одним из которых была будущая правящая династия Трпимировичей. В это соперничество вмешивались и внешние силы — Византия с одной стороны, франки и папский Рим с другой. Зарождение хорватской государственности происходило в симбиозе с зависимыми от нее романскими далматинскими городами — Сплитом, Трогиром и др. Далматинский город Нин стал церковным и политическим центром княжества.

В Сербии верховная княжеская власть одного рода закрепляется к концу VIII в. Однако при этом автономия отдельных племен (особенно приморских) была намного более значительной, чем в Хорватии, и не имелось развитых городских центров. К концу IX в. под влиянием Византии сербы окончательно обращаются в христианство. Влияние с запада здесь было очень слабым (хотя первоначально в церковном отношении Сербия и подчинялась номинально Риму), за исключением опять же Приморья. Но с IX в. Сербия оказалась втянута в противостояние Болгарии и Византии. Это стало одной из причин многочисленных междоусобиц в княжеской династии Вышеславичей. В середине — третьей четверти IX в. собственные княжеские династии появляются у некоторых приморских племен (Вышевичи у захумов, Белоевичи у требинян). Совершенно независимой являлась Дукля (ныне Черногория и север Албании), об истории которой в IX в. практически нет достоверных сведений. Известно лишь, что и она в 870-х гг. была крещена по инициативе императора Василия I, а местные династы получили от него признание в качестве «архонтов».

К концу IX — началу X в. о завершении процессов складывания государства и цивилизации у подавляющего большинства славянских племен говорить еще очень рано. Дальше всего эти процессы зашли в Болгарии и Великой Моравии, однако в последней были прерваны мадьярским нашествием. Ранняя Чехия лишь отчасти наследовала культуру Великой Моравии, тогда как славяне Адриатического региона только начинали включаться в процесс становления славянской цивилизации. Только в Болгарии завершился в середине — второй половине IX в. процесс государствообразования. В Чехии, Сербии, Хорватии, у других славян Адриатики ранняя государственность находилась на этапе начального или даже зачаточного развития. Большинство же славян (восточные, ляшские, полабские племена) в IX в. еще оставались на предгосударственном или догосударственном уровне.

Соседи славян в IX в.

Для средневековых цивилизаций Европы IX в. — время окончания «темных веков», начальная пора расцвета обновленной культуры, основанной на соединении христианского и античного наследия. Соответствующие явления получили в современной науке названия «Монашеского Возрождения» (Византия), «Каролингского Возрождения» (латинский Запад). Создаются многочисленные литературные произведения, богословские и исторические труды, происходит расцвет церковного зодчества и изобразительного искусства.

В истории христианства в 787 г. победой над иконоборчеством на VII Вселенском соборе завершается эпоха Вселенских соборов. Но начинается новый, еще более драматичный период догматических споров — эпоха разделения Древней Церкви на восточную и западную. Впервые их расхождения четко обозначились после внесения в латинский Символ веры на Ахенском соборе 809 г. дополнения об исхождении Святого Духа от Бога Сына (filioque, «и Сына»). В первое патриаршество Фотия (858—867) и понтификат папы Николая (те же годы) впервые происходит раскол Запада и Востока. Схизма была прервана политическими действиями нового императора Василия, низложившего Фотия и вернувшего на престол прежнего патриарха Игнатия (847—858, 867—877). Василий и Игнатий примирились с римским папой Адрианом II (867—872). На соборе 869—870 гг. в Константинополе (признаваемом в Римской церкви доныне VIII Вселенским) Фотия осудили как единственного виновника схизмы. Однако Рим не ограничивался догматическими разногласиями. Папы претендовали на церковную юрисдикцию над многими спорными областями, в первую очередь на Балканах и в Южной Италии. Когда после смерти Адриана II началось соперничество из-за созданной трудами Фотия Болгарской церкви, император и Игнатий примирились с Фотием. После кончины Игнатия Фотий вернулся на патриарший престол (877—886). Церковные отношения между Западом и Востоком остались натянутыми, и созданные в Ахене догматические расхождения не исчезли.

Политическая жизнь Европы IX в. характеризовалась в определенном смысле «биполярностью». На Западе в 800 г. официально родилась «Христианская Империя» Карла Великого — на момент создания крупнейшее и сильнейшее государство Европы. Несмотря на внутренние раздоры и фактический распад, Каролингская империя продолжала существовать до рубежа IX-X вв. Ее номинальное единство поддерживалось общностью не только религиозного, но и политического пространства. Византии на протяжении IX в. удалось консолидироваться в своих новых границах, охватывавших Южные Балканы и Малую Азию. Со второй половины IX в. начинается новый расцвет Ромейской державы, связанный с правлением Македонской династии (867-1054). Восточная и Западная империи изредка объединялись против общих врагов, в первую очередь активизировавшихся в Средиземноморье арабов. Но большую часть времени их взаимоотношения имели форму «холодной», а то и вполне «горячей» войны. Напряженность определялась самыми разными политическими, отчасти и религиозными причинами. Немалую роль играли и принципы римской имперской идеологии, исповедуемые обеими сторонами. Византия рассматривала сам факт создания Каролингской империи как «варварскую» узурпацию и избегала признавать титул западных императоров. Каролинги хотели видеть именно свою империю, а не «греческую» Византию, законной преемницей Древнего Рима.

Внутренняя история Византии первой половины — середины IX в. характеризовалась нестабильностью. Унаследованная еще от Рима неустойчивость представлений о наследственной императорской власти, конкуренция военной и гражданской элит, иконоборческие споры вели к государственным переворотам. Одновременно приходилось сдерживать натиск болгар и арабов, а также соперничать с Западной Империей за влияние в Италии и Адриатике.

В 802 г. логофет геникона («финансовый министр») Никифор сверг с престола императрицу Ирину, восстановившую иконопочитание на VII Вселенском соборе. Никифор опирался на группировку чиновников и военных, ранее связанную с низложенным Ириной ее сыном Константином VI и как минимум примирительно относившуюся к иконоборчеству. Это вызвало напряженность в отношениях с Церковью. Правление Никифора довольно быстро кончилось катастрофой — в 811 г. он в начатой им самим войне был наголову разгромлен ханом Крумом и погиб от рук болгар. Власть захватил зять императора Михаил Рангаве. При нём болгары подступили к Константинополю. После нового сокрушительного поражения в 813 г. остатки позорно бежавшей от болгар и брошенной императором армии подняли мятеж. Михаил отрекся от престола, и императором стал провозглашенный солдатами полководец Лев V Армянин. Ему, после смерти Крума, удалось заключить мир с новым ханом. Лев был убежденным иконоборцем и в 815 г. обрушился с репрессиями на иконопочитателей. Так в Византии началось «второе иконоборчество».

В 820 г. Лев V был убит сообщниками арестованного им ранее за заговор на свою жизнь Михаила Травла — собственного бывшего соратника по армейской службе и перевороту 813 г., гвардейского офицера низкого происхождения. Травла освободили и возвели на престол. Михаил II (820829) стал основателем новой Аморийской династии. В 821 г. в Малой Азии начался массовый мятеж во главе с офицером здешних войск славянином Фомой, выдавшим себя за Константина VI. Восставшие осадили столицу, но в 823 г. Михаил II при помощи болгар одержал победу и казнил самозванца. Новый император прекратил прямые репрессии против иконопочитателей, однако оставался иконоборцем. В 820-х гг. арабы захватили Крит, вторглись на Сицилию и острова Эгеиды. Тогда же почти прекратилось сообщение с формально зависимыми от Империи городами и племенами Адриатического региона.

Михаилу II наследовал его сын и соправитель Феофил (829-842). Столкнувшись с «упорством» иконопочитателей, Феофил возобновил открытые гонения против них. Из внешнеполитических его акций наиболее важна для Восточной Европы была помощь, оказанная Хазарскому каганату в 830-х гг. в строительстве крепости Саркел на Дону[29]. Основным же направлением военно-политической деятельности императора являлась борьба с арабами в Италии и Малой Азии. Империи удалось в 831 г. перейти в наступление в Сирии, но в 838 г. ромеи потерпели от войск Халифата полное поражение. Сам император был вынужден спасаться бегством. Арабы уничтожили родной город Михаила II Аморию. Перед смертью в 842 г. Феофил по требованию своей жены Феодоры покаялся в иконоборчестве и завещал восстановить иконопочитание. В 843 г. последовало Торжество Православия — окончательный разгром иконоборцев.

Императором стал двухлетний сын Феофила Михаил III (842—867). До 855—856 гг. регентство осуществляла его мать Феодора при участии логофета Феоктиста. В 856 г. подросший император по инициативе брата Феодоры, Варды, организовал убийство Феоктиста и стал править самостоятельно. Распущенность его и его двора принесли Михаилу III недобрую память у позднейших историков (оправдывавших его убийство) и прозвище «Пьяницы». Неудачные войны с арабами, нападение руси на Константинополь в 860 г., обострение политических отношений с Западом, частые распри при дворе подтверждали репутацию. Однако был достигнут и ряд заметных успехов. Немалую роль в них сыграл патриарх Фотий — ученый придворный клирик, возведенный на патриаршество после конфликта Михаила с патриархом Игнатием и ссылки последнего. Особое внимание Фотий уделял внешней миссии, способствовавшей и укреплению международного положения Империи. При Фотии и Михаиле происходит крещение Болгарии, первое крещение руси, направляется миссия Константина и Мефодия в Моравию.

В последние годы правления Михаила III на первые роли при нём выдвинулся Василий, армянин из Македонии, женатый на фаворитке императора Евдокии Ингерине. В 866 г. Василию удалось организовать убийство своего основного конкурента, кесаря Варды, занять его место, а после этого стать соправителем Михаила. В 867 г. Василий, убив Михаила III, захватил власть и стал основателем новой Македонской династии, правившей Империей более двух веков. Василий I (867—886) сумел добиться заметных успехов как в стабилизации внутренней жизни страны, так и на международной арене. Он успешно воевал с арабами (в том числе в союзе с Западом), расширил границы Империи на востоке и восстановил ее прямое присутствие в Адриатическом регионе. Были проведены правовые и административные реформы. В целом Василий I смог заложить основы для будущего длительного правления своей династии.

Василию I наследовал Лев VI Мудрый (886—912). Прозвище Льва объяснялось его высокой образованностью, он писал собственные ученые труды. Он продолжал курс Василия I на укрепление императорской власти. Между тем, вновь возобновились войны с болгарами, и в 896 г. Лев VI был вынужден пойти на невыгодный мир с князем Симеоном. Несмотря на выплату ежегодной дани, болгары вскоре возобновили военные действия. В 904 г. император вынужден был уступить Симеону всю Македонию и прилегающие области, кроме Фессалоник с округой, а также предоставить выход к Адриатике. В начале X в. господствовавшие на Средиземном море арабы вытеснили ромеев с Сицилии. Арабский флот под предводительством греческого ренегата-вероотступника Льва Триполитанца хозяйничал в Эгеиде. В том же 904 г. арабы разорили Фессалоники. Именно на это непростое для Империи время приходится первый и явно вынужденный со стороны ромеев договор с Русью князя Олега.

Завоевания Карла Великого положили конец «тёмным векам» Западной Европы. К моменту смерти императора (814 г.) почти весь христианский Запад был объединён под его властью. Немалую роль в этом сыграл тесный союз Каролингов с римским папством. Сперва Карл выступал как «защитник Церкви», но после коронации поставил пап под свой полный контроль. Мечта об идеальной христианской монархии вкупе с идеей защиты христианского мира от язычников и мусульман были положены Карлом в основу имперской идеологии Запада. Социальные и политические преобразования Карла заложили основу для развития европейского феодализма. Экономические меры стабилизировали денежную систему. Карл поощрял обогащение и рост городов, основывал новые.

Сыну Карла, Людовику Благочестивому (814-840), досталась в наследство огромная империя, самое большое государство Европы. Держава эта включала в себя земли современных Франции, Бельгии, Нидерландов, запад Германии, большую часть Италии. Правители других христианских государств Запада — британские, ирландские, испанские короли, — признавали первенство франкского властелина. Людовик успешно противостоял внешним врагам — арабов теснили из Северной Испании, норманны и западные славяне лишь изредка решались беспокоить франкские границы. Но Людовик не сумел сохранить внутреннее единство страны. Ссоры с сыновьями расшатали престол. А в 843 г., уже после кончины отца, по Верденскому договору сыновья поделили между собой империю. Договор остановил разразившуюся уже войну между самими наследниками.

Центральные области с древней столицей Ахеном, с Римом и императорским титулом остались за старшим, Лотарем (840—855). Людовик Немецкий получил под свою руку германские герцогства на востоке. Младший, Карл Лысый, — западные земли, все чаще именовавшиеся уже не Галлией, а Францией. Так вместо единого Франкского государства возникло три королевства. Каждое из них, по сути, развивалось почти самостоятельно. Между тем, на франков обрушились внешние враги. С новыми силами наступали с юга арабы. С севера же один за другим следовали набеги скандинавских викингов. Традиционной датой начала эпохи викингов считается 793 г. — год нападения норманнской флотилии на островной монастырь Линдисфарне в Англии. После смерти Людовика Благочестивого норманны превратились в реальную угрозу для самого существования франкской государственности. Разрозненным королевствам с трудом удавалось отбиваться от их натиска. В 841-845 гг. последовало масштабное норманнское нашествие, опустошившее большую часть Франции, север Германии, часть христианской и мусульманской Испании. Были, среди прочих городов, разорены Руан, Нант, Бордо, Тулуза, Лиссабон, Севилья, Париж, Гамбург.

Впрочем, еще сохранялся императорский титул, и некоторым Каролингам — то из одной, то из другой линии, — удавалось временами воссоединить империю под своей властью. Но распри между королями вспыхивали то и дело. Сын Лотаря, император Людовик II (855—875), смог удержать видимость власти, но не отстоять собственное наследство. В 870 г. Карл Лысый и Людовик Немецкий поделили между собой северную часть удела Лотаря - Лотарингию. Потомкам Лотаря оставались Италия и Прованс.

Из образовавшихся после Верденского договора государств соседом славянского мира являлось Восточно-Франкское королевство. Оно вобрало в себя германские «племенные герцогства» предшествующего времени — Баварию, Тюрингию, Швабию, а также Саксонию и Франконию. Уже Людовик Немецкий (843—876) продолжил расширение франкских владений на восток, пытаясь подчинить ободритов и Великую Моравию. Ему удалось установить сюзеренитет над Паннонией, где образовалось вассальное славянское княжество Прибины. В полабском регионе сталкивалась экспансия франков и данов, которые с самого начала правления Людовика разоряли северные пределы королевства. Уже при жизни первого немецкого короля в его королевстве начались междоусобицы — восстания его сыновей после отца. После смерти Людовика Немецкого королевство было разделено. Старшему сыну Карломану (876—880) досталась Бавария, Людовику Младшему (876-882) Франкония, Тюрингия, Саксония и Фрисландия, Карлу Толстому (876—888) Швабия и Лотарингия.

Норманны не ослабляли свой натиск на владения как восточных, так и западных франков. В 858—862 гг., одновременно с нашествием «Великой языческой армии» на Англию, викинги вновь обрушились на Францию и Испанию. В то же время они охотно принимали участие в качестве наемников во внутренних франкских смутах. Иногда вожди норманнов по тем или иным причинам обращали оружие против соплеменников и получали за службу земли от франкских королей. Некоторые из норманнских конунгов принимали крещение. В результате на побережьях северных морей стали возникать небольшие области под полным или частичным контролем норманнов — в основном выходцев из Дании.

Между тем, Каролинги продолжали борьбу за императорский титул и обладание Италией. Новый раунд ее начался после смерти императора Людовика II. В 876 г. императором стал Карл II Лысый, но прожил после этого всего год. Сыновьям Людовика Немецкого удалось завладеть большей частью Италии, но императорской короны старший из них Карломан добиться не успел. В 879 г., воспользовавшись его болезнью, Людовик Младший и Карл Толстый разделили его земли с его формального согласия. В 881 г. Карл был коронован в Риме императором, а после смерти Людовика Младшего через год стал и единственным королем восточных франков. Лишь славянская Каринтия отошла Арнульфу, незаконному сыну Карломана.

В 879 г. северные границы франков вновь подверглись мощной атаке норманнов из Дании и Англии. Людовику Младшему удалось на время остановить врага, но после его смерти они вновь перешли в наступление. Карл сражался против них с переменным успехом. В 884 г. он получил и западно-франкский престол, впервые за 40 лет объединив всю империю под единой властью. Но сразу после этого западных франков постигла катастрофа — норманны опустошили север страны и в 886 г. осадили Париж. Карл, явившись на помощь, не сумел снять с города осаду и вынужден был согласиться на выплату дани. Так же, как в уже почти завоеванной ими Англии, викинги, получая дань, в то же время продолжали грабительские набеги.

После смерти Карла III в 888 г. Франкская империя развалилась окончательно. Наряду с Францией, Германией, Италией возникли два бургундских королевства, получили полную независимость пиренейская Наварра и Бретань. Титул императора и корону Италии оспаривали бургундские и местные «корольки». Еще при жизни скомпрометировавшего себя Карла королем Восточно-Франкского королевства был провозглашен Арнульф (887—899). Выдающийся полководец, он отразил очередное нашествие норманнов, но затем втянулся в бесплодные войны против Великой Моравии на востоке и за императорский престол на юге. Императорского титула ему удалось добиться в 891 г. Против мораван Арнульф заключил союз с мадьярами, — создав таким образом новую и более насущную угрозу для Германии и для ее соседей более чем на полвека. Его сын и преемник Людовик Дитя (900—911) потерпел от кочевников два тяжелых поражения и вынужден был согласиться на выплату дани. После его бездетной смерти королем был избран франконский герцог Конрад I (911—918), и правлению Каролингов в Германии настал конец.

IX век был временем и завоеваний, и широкого расселения скандинавов. Они обосновываются на всех Британских островах, во Фризии, в будущей Нормандии, на Оркнейских и Фарерских островах. Около 870 г. происходит открытие Исландии, и начинается ее заселение. Несомненно присутствие и оседание выходцев из Скандинавии или их потомков в славянской Южной Прибалтике, на Аландских островах, по речным путям Восточной Европы.

Внутренняя история Скандинавии ранней эпохи викингов обеспечена синхронными письменными источниками хуже, чем внешняя. Однако, в отличие от восточнославянского или европейского кочевого мира, собственно скандинавские источники всё-таки имеются. Это рунические надписи, а также появляющаяся именно в IX в. и изустно сохранявшаяся до записи поэзия скальдов. В сумме с латинскими и английскими источниками они позволяют достаточно детально, хотя и не без серьезных лакун, проследить развитие скандинавских обществ.

Складывание сложного общества в Скандинавии в сравнении с другими областями Европы имело как опережающие, так и сдерживающие факторы. В целом они были общими с другими германскими народами, культурное развитие и государство-образование у которых отмечены некоторыми парадоксами. Наиболее характерна ситуация с письменной культурой. Скандинавы, как и все германцы, к IX в. уже на протяжении многих столетий, с рубежа нашей эры, пользовались руническим письмом. Однако его использование ограничивалось магическими и мемориальными целями (при этом последнее развилось уже в самой Скандинавии и довольно поздно). Литературного творчества и писаного права Скандинавия не знала до прихода латинского алфавита, — зато родилось скальдическое стихосложение как своеобразная форма «устной литературы». В данном конкретном случае с очевидностью играли роль культурно-религиозные причины, и в качестве «тормозящего» фактора срабатывали языческие представления.

Некоторые из древних сакральных центров (наподобие шведской Уппсалы) и военно-торговых баз викингов (виков) со временем развиваются в средневековые города. Но процесс это был весьма длительный. К наиболее значительным викам IX в. относились Бирка (остров на озере Меларен в Швеции) и Хедебю (Хайтабу, датский порт в Шлезвиге). Некоторые датские и шведские конунги имели постоянные или основные резиденции в «протогородских» центрах, однако такие резиденции, за исключением упомянутой Уппсалы, часто сменялись.

В конце IX в. в Норвегии, в начале X в. в Дании в итоге долгого соперничества различных «областных» и «морских» конунгов появляются единые «королевства», стоящие у истоков средневековых скандинавских государств. Однако уровень развития этой протогосударственности не стоит переоценивать. Произошло лишь закрепление традиционной в основе верховной власти за единой династией в пределах страны (Инглинги в Норвегии, Кнютлинги в Дании). Сам принцип наследования власти был известен норманнам как минимум с V-VI вв., хотя и соблюдался нерегулярно. Но уничтожение «областных королевств» во имя единовластия уничтожало и прежние принципы легитимности, требуя утверждения новых. При этом жизнь общества в целом продолжала основываться на обычном праве, а «правосудие» конунгов обычно имело характер открытого насилия над их врагами. Объединительные процессы гораздо медленнее шли в Швеции, где «областные королевства» дожили, скорее всего, до XI в.

Таким образом, самые «передовые» скандинавские политии оставались по сути предгосударственными образованиями. Если они и немного «опережали» протогосударства большинства славян, то от таких центров славянской государственности, как Болгария и Моравия, явно «отставали». В принципе, можно отметить, что если формирование сложного общества у большинства славян носило «форсированный» характер, то для германцев более характерен «застойный». Фаза этого процесса, занимавшая у большинства славян от нескольких десятилетий до полутора-двух веков, у германцев растянулась на гораздо более долгое время. Маркерами здесь служат появление письменности и наследственной власти правителей. То и другое, как было сказано, произошло у германцев весьма рано. У славян появление письменности было прямо связано с распространением христианства, и складывание государственной власти шло на том же фоне. Новая вера стимулировала и складывание основ цивилизации, и государство-образование. У германцев процессы ускоряются только с появлением того же стимула — в IV-VI вв. на бывших римских землях и у их границ, в IX—XII вв. на других территориях.

На востоке и юго-востоке славяне соседствовали с кочевым миром. В VII-VIII вв. в Европейской Степи доминирующей силой стал Хазарский каганат. Во второй половине VIII в., бек («царь», соправитель традиционного сакрального правителя-кагана) Обадия принял в качестве официальной религии иудаизм. Это привело к определенной внешнеполитической изоляции Хазарии и отрыву элиты каганата от языческой массы кочевников. Однако связи с еврейскими общинами Европы и Азии стимулировали торговлю, способствовали зарождению городской жизни. Столицей каганата являлся город Хамлидж (позднее Итиль) в низовьях Волги, контролировавший выход с Волги в Каспий.

К началу IX в. каганат являлся обширной державой, господствовавшей над Северным Причерноморьем, Волго-Донскими степями и Нижним Поволжьем. Независимо от того, насколько точны летописные предания о покорении хазарами славян, стремление каганата распространить свою власть на запад очевидно. Союзником каганата являлось языческое Аланское царство на Северном Кавказе, и хазары предпринимали усилия по распространению там иудаизма. Отношения с ослабленной Византией были мирными и временами союзными. Император Константин V (741—775) был женат на дочери кагана, и в жилах его преемников Льва VI (775—780) и Константина VI (780—797) текла хазарская кровь.

В конце VIII — начале IX в. угорские племена мадьяр (по пути вобравшие в себя ряд тюркских племен, в том числе часть оногуров[30]) вторглись в Волго-Донские степи и осели в Подонье (Леведия венгерских преданий). Расселение мадьяр в Леведии совпало по времени с внутренними смутами в каганате, падающими примерно на первую треть IX в. Причины и ход событий нам неизвестны, хотя отмечена быстрая смена царей после Обадии, приведшая в итоге к власти его брата Ханукку. Возможно, причиной было принятие иудаизма, поскольку потерпевшая поражение партия («три рода» каваров) перебежала к язычникам-мадьярам и присоединилась к ним после победы «прежней власти»[31]. Ослаблением хазар попытался воспользоваться дунайско-болгарский хан Омуртаг, войска которого в тот же период достигали Днепра. Власти каганата вынуждены были заключить союз с мадьярами, смирившись с их пребыванием на Дону. Первое время поддержка мадьяр оказалась важным подспорьем для хазар. Но в 830-х гг. они не выдержали вторжения пришедших из-за Волги новых кочевников, тюрков-печенегов. Разгромленные печенегами мадьяры отступили за Днепр, осев на обширных землях между ним и Сиретом (область Этелькёз в венгерских преданиях). Это произошло не позднее 839 г., когда мадьяры впервые упоминаются в низовьях Дуная. Связи хазар с мадьярами после этого ослабли, тогда как печенеги, обосновавшиеся между Днепром (или Доном) и Волгой, стали постоянной угрозой для каганата и его центров. Реальная сфера влияния хазар резко сократилась. К концу IX в. произошел разрыв отношений с Византией. В начале X в. принимает из Византии христианство Алания.

Населявшие до мадьяр Причерноморье частично или полностью зависимые от хазар болгары либо отошли на окраинные территории (в основном в Таврию), либо ушли к сородичам на Дунай. Какая-то часть явно примкнула к мадьярам — сородичам на оногурской основе. В результате движений мадьяр и печенегов болгарский степной массив, сохранявшийся еще после хазарских завоеваний VII в. под властью каганата, окончательно распался. Дунайские, причерноморские (черные), поволжские (серебряные) и кавказские болгары обособились друг от друга. В Среднем Поволжье, в немалой степени благодаря выгодам волжской торговли, начинается складывание будущей Волжской Болгарии, на первых порах зависимой от хазар. В конце IX в. при эльтебере (правителе) Алмуше волжские болгары начали борьбу с каганатом и в расчете на помощь некогда громивших хазар мусульман приняли ислам. Впрочем, распадающийся Арабский Халифат на тот момент был больше заинтересован в мирных отношениях с каганатом и бесперебойной волжско-каспийской торговле.

Культурное развитие каганата носило противоречивый характер. Частичное освоение антично-византийского наследия в Крыму и на Тамани, а затем и принятие иудаизма способствовали росту городов с разноплеменным населением. Однако роль самих хазар в этом неясна — самое большее, можно предполагать начало их перехода к оседлости. Хазары использовали тюркское руническое письмо (его хазарская разновидность из-за краткости известных образцов остается недешифрованной). Им, судя по всему, пользовались и другие тюркские народности региона (печенеги, болгары), а также мадьяры. Однако литература каганата, появившаяся и исчезнувшая в X в., известна в единичных своих образцах только на еврейском языке. В самосознании даже узкого слоя хазарской элиты соперничали представления о своей особой роли как тюрок-прозелитов и об этническом еврейском происхождении. Последнее не вызывало доверия у самих хазарских царей, но, вероятно, культивировалось раввинатом. Насколько общепринятым для хазар в целом было любое из этих представлений, можно судить по истории каваров.

Принятие иудаизма обеспечило каганат детально разработанным корпусом религиозного права, придав обычной для кочевых «империй» раннегосударственной системе определенную новую цельность. Однако то, что реальная власть каганов всё больше сжималась до водных торговых маршрутов и городов-крепостей на них, не дало завершиться процессу государствообразования. Из письма хазарского царя Иосифа X в.[32] ясно, что даже он видел свою державу не как собственное владение, а как совокупность самостоятельных народов-данников. При этом земли каганата и могли быть «владением» только кагана, а не подлинного «царя»-бека. Это архаическое двоевластие (оправдываемое сравнением кагана с библейскими судьями, но обставленное чисто языческими представлениями и ритуалами) тоже препятствовало завершению политогенеза.

Отчасти сходной представляется ситуация и в другой развитой тюркской политии региона — Волжской Болгарии. Здесь новый импульс государствообразованию придало принятие ислама в конце IX в. Характерным следствием этого шага стал первый в Восточной Европе выпуск монет правителя с собственным именем — по арабскому образцу.

К концу 880-х гг. хазарам удалось возобновить союз с мадьярами и натравить на печенегов их восточных заволжских соседей — огузов (гузов, узов, торков). Это была северная ветвь многочисленной тюркской племенной общности огузов, населявшей степи и пустыни Центральной Азии. Огузы нанесли печенегам тяжелое поражение и изгнали их из Поволжья. Уже в начале X в. огузы сами начали атаковать каганат. Основная масса печенегов в 889 г. двинулась на запад и, разгромив мадьяр, в свою очередь вынудила их искать новых мест. Мадьяры под предводительством Арпада, предка средневековой династии Арпадов, ушли в карпато-дунайские земли, куда проникали набегами и ранее. Заключив в 892-894 гг. союз с Византией против болгар, а с восточными франками против мораван, они рассчитывали таким образом найти для себя новые земли. Симеон Болгарский нанес мадьярам поражение, но Великую Моравию им удалось сокрушить. В 896 г. мадьяры обосновались в Среднем Подунавье, оттеснив и покорив окрестных славян.

Разностороннее влияние развитых цивилизаций — с одной стороны, угрозы со стороны иных консолидирующихся племен Северной и Восточной Европы — с другой, ускоряли процессы становления государств у славян. Во всей Северной и Восточной Европе, а также у западных и южных славян политогенез шел примерно одинаковыми темпами. К началу IX в. ни одного вполне сложившегося государства на этом пространстве не было, хотя у тюрок, скандинавов, южных славян уже имелись или появлялись отдельные раннегосударственных институты. В конце IX в. завершившая государствообразование Дунайская Болгария соседствовала с почти оформившимися в этом качестве Хазарией и Великой Моравией. Однако в других случаях ранние государства оставались на стадии становления (Чехия) или лишь на пороге зарождения (славяне Адриатического региона, Волжская Болгария, Скандинавия). Догосударственный уклад оставался нормой для многих славянских племен, большинства кочевников европейских степей, островных сообществ норманнов от Готланда до Исландии. Попытка языческой реакции в Болгарии, мятеж и откочевка каваров в Хазарии, — характерные последствия строительства ранних государств. Складывание государства и цивилизации неизбежно сопровождается сломом многовековых племенных традиций. Такой исторический поворот всегда вынужден теми или иными обстоятельствами. Каждый шаг на этом пути требует принуждающего стимула. Именно поэтому роль внешнего фактора в описываемых здесь процессах недооценивать нельзя.

Часть первая.

Русь IX века: взгляд извне

На пути «в греки»

Древнейшим событием истории руси, описываемым в иностранных источниках, является поход на греческие города Крыма в конце VIII — начале IX в. Проблема заключается в том, что источник здесь единственный — Чудеса св. Стефана Сурожского — и датируется он временем не ранее конца X в.[33] Таким образом, как уже сказано в предисловии, достоверность описания события и связь с современными ему письменными данными под сомнением. К тому же Чудеса дошли до нас только в переводах — древнерусском и армянском.

Описываемые события могут быть датированы по упоминанию в русской версии архиепископа Филарета, преемника св. Стефана. Единственное синхронное известие о последнем относится к 787 г. и содержится в актах VII Вселенского Собора. Крымский «архиерей» Филарет упоминается в письме Феодора Студита «к архимандриту готскому», датирующемся между 821 и 826 гг. (Письмо 486 - Феодор Студит, 2012: 573). Таким образом, нападение «злого и неверного народа» может быть отнесено к широкому диапазону — от 790-х (или даже конца 780-х) до 820-х гг. (или даже немногим позже)[34].

События, согласно Чудесам, развивались следующим образом[35]. На берегах Крыма появляется войско язычников под предводительством некоего Бравлина или Пролиса. Он опустошает побережье от Херсонеса до «Керчи» (Боспора), — либо в обратном порядке, если следовать армянской версии. После разорения этих городов язычники подступают к Сугдее и захватывают ее тоже. После победы Бравлин / Пролис вторгся в храм, где был погребен св. Стефан, и вместе со своими приближенными подверг место разграблению. Однако в момент дележа добычи вождя язычников сразил припадок, он скорчился и упал, не в силах двигаться. Только когда язычники вернули всё награбленное, их предводитель смог прийти в себя. Устрашенный грозным чудом, он принял крещение. Слава об этом событии отвращала от Сугдеи других врагов впоследствии.

Таково общее содержание обеих версий Чудес. Только в древнерусской версии сообщается о том, что Бравлин пришел из «Великого Новгорода Русского». Для того, чтобы оценить достоверность этих сведений, необходимо сопоставить обе версии между собой[36].

Когда по смерти святого минуло мало лет, пришла рать Великого Новагорода Рускаго[37] и князь Бравлин, и силой он полонил от Корсуня до Корча.

И пришел с многочисленными силами к Сурожу. Бились они зло между собой и после десяти дней пришел силою, и выломил железные ворота, и вошел в город, и, взяв свой меч, вошел в Святую Софию, разбив двери, и вошел в то место, где был гроб святого. А на гробе — царское одеяние, жемчуг и золото, и драгоценные камни, много золотых паникадил — и разграбил все.

И тотчас же разболелся, и обратилось его лицо назад, и он пал, источая пену, и вскрикнул: «Здесь есть великий человек. Он ударил меня по лицу, и мое лицо обратилось назад!» И сказал он своим боярам: «Возвратите назад то, что взяли».

И тотчас же они возвратили. И хотели князя поднять, но он воскликнул: «Не трогайте меня, пусть лежу! Один святой старый муж хочет изломать меня; он притиснул меня, и моя душа хочет выйти по принуждению». И рек: «Быстро выгоните рать из города, и да не возьмут они ничегошеньки!» И отпустили рать из города, а он еще не встал, — до тех пор, пока снова не рек князь боярам: «И сколько взяли церковных сосудов в Корсуне и в Керчи, принесите всё сюда и положите на гробе». И положили они их и ничего не оставили, но все возвратили и положили это на гроб Стефана. И снова ужасающе[38] рек святой: «Если не крестишься в моей церкви, то не выйдешь отсюда». И воскликнул князь: «Пусть придут попы и крестят меня! Если я встану и лицо мое обратится вспять, то приму крещение».

И пришел архиепископ Филарет, и иереи с ним, и сотворил молитву, и крестили его во имя Отца и Сына и Святого Духа. И обратилось его лицо снова. Крестились же и все бояре, но еще шея его болела. Попы же сказали ему: «Дай обет Богу, что повелишь возвратить назад мужей и жен или детей, которых ты взял пленниками от Корсуня до Корчя». И повелел своим возвратить всех, отпустил каждого из них идти домой, и, уходя восвояси, благодарили Бога и угодника его, и они пошли обратно домой, хваля Господа и его угодника. В течение недели он не выходил из церкви, пока не ушел, дав святому великий дар и почтив его город и попов, и люд. Услышав об этом, другие воители и не смели нападать на нас. А если кто шел войной, уходил посрамленным (См.: Житие Стефана Сурожского, 2009: 31-32, 51-52).

Спустя времена некий Пролис, из злого и неверного народа, пришедши с войском, разрушил Керчь и страну его, и отправился оттуда в Шрсон и разрушил тот, и взял в плен мужчин и женщин, и детей, и других мечу предал.

Оттуда пришел с войском в Сухта и как поступал в других гаварах, так поступал и в этом гаваре, ибо кровь безвинных смешал с землей; взявши город Сухта, и вошедши в церковь святого Степанноса, похитил все сосуды церкви, золотую и серебряную утварь и почтенные облачения.

И когда взял, чтобы раздать войску своему, тогда отнялись руки, и лицо окаменело, и не мог двигаться, а трясся всем телом, и страшно стало всему войску.

И вернувшись, положили всю утварь церкви на свое место.

И после исправилось лицо и все тело. И уверовал в Бога и получил крещение во имя Святой Троицы.

И пошла слава чудес по всему миру, и впредь никто не дерзал завладевать утварью церкви святого архипастыря Степанноса (Там же: 60, 65-66).

Таким образом, армянская версия является сокращенной. Причем источником сокращения являлся тот же текст, который отражен в русской версии. Единственное место, где армянская версия подробнее русской, — описание разорений Пролиса-Бравлина в Крыму. В армянской версии выпущено историческое название главного сурожского храма (Святой Софии; оно заменено ошибочным определением ее как «церкви св. Стефана»). Опущены и имя преемника св. Стефана, епископа Филарета, и весь диалог между сурожским духовенством, Бравлином и его «боярами». Между тем, этот диалог несомненно восходит к греческому источнику, поскольку имеет ясную, иногда почти буквальную, параллель в Житии Георгия Амастридского.

Соотношение Жития Георгия и Чудес Стефана, — вопрос весьма существенный. В повторении чуда для христианской житийной литературы нет ничего невозможного, — но в воспроизводстве уникальных деталей из более раннего произведения в более позднем трудно не увидеть влияние. Между тем, факт заимствования подводит к мысли, что в источнике Чудес Стефана (устном или письменном) речь шла о том же противнике, что и в Житии Георгия. Сходство обстоятельств вкупе с упоминанием руси подтолкнуло сурожского автора почерпнуть из Жития Георгия ряд деталей. Может быть, он сделал это даже в уверенности, что амастридцы «перенесли» чудо в свой город и к «своему» святому. Как бы то ни было, факт заимствования укрепляет уверенность в том, что в Чудесах Стефана изначально присутствовало упоминание руси. Древнерусская версия, в отличие от армянской, сохранила его вместе с другими подробностями[39].

Сложнее обстоит дело с упоминанием «Великого Новгорода Русского». Название города могло быть внесено в русский перевод XIV-XV вв. из тех соображений, что до Рюрика «русской» рати больше неоткуда было прийти. Однако с середины X в. мы имеем несколько упоминаний Новгорода в византийских источниках. Город был хорошо известен в империи и тем более в Крыму. Форма «Новгород Русский» (в отличие от «Великий Новгород») совершенно нехарактерна для древнерусской литературы. Если первоначальная форма построения фразы именно такова, то этот оборот в ней принадлежит не русскому переводчику. Более того, для него после «Великого» и не было нужды в таком уточнении. Итак, есть достаточно оснований полагать, что и «Новгород Русский» присутствовал в первоначальном греческом тексте Чудес[40].

Вместе с тем, упоминание Новгорода, если оно присутствовало в оригинале, тем более ставит естественный вопрос об источниках и достоверности сообщения Чудес. Соотнесение родины Бравлина с Новгородом, не существовавшим в начале IX в., мог произвести только выходец с Руси X в. или позднейшего времени, либо человек, хорошо знающий историю и географию Руси. Таким образом, мы здесь по меньшей мере частично в области преданий о некоем событии, известном и в византийском Крыму конца X — начала XI в., и на Руси. В самом изложении сюжета при желании можно увидеть ряд славянских черт. Описываемое князем боярам напоминает поведение враждебных духов-душителей в славянских поверьях, — что в глазах славянского рассказчика дополнительно объясняло их страх. В условиях тесных контактов Руси с византийским Крымом появление «комбинированной версии», соединяющей местное церковное предание и русскую традицию о тех же событиях, едва ли удивительно. То, что создатель Жития св. Стефана использовал устные или как минимум отчасти легендарные источники, явствует из самого текста памятника. Попытки выделить в нём следы ранних редакций приводят к вычленению (в том числе из контекста) отдельных фраз и оборотов[41]. Все же реально существующие версии относятся ко времени не ранее конца X в. Все они, включая греческую, содержат фактические ошибки (правда, не всегда общие), невозможные для автора второй половины VIII в.

В то же время допускать, что никаких письменных источников о значительных событиях местной истории в Сугдее X в. не было, или что они были недоступны для автора жития наиболее почитаемого местного святого, маловероятно. Скорее всего, памятник построен на соединении письменной и устной традиции, а следовательно, основная канва событий может восходить к синхронному или близкому по времени источнику. С другой стороны, обилие исторических деталей, восходящих к реалиям VIII в., побуждает считать традицию, отраженную памятником, в любом случае достоверной в основе.

Итак, с известной долей осторожности можно заключить, что византийский Крым действительно подвергся в конце VIII или начале IX в. нападению неведомого прежде языческого народа под названием русь. Нападение, однако, завершилось примирением после взятия Сугдеи, и вождь напавших Бравлин принял там крещение. О том, откуда пришли нападавшие, на тот момент было с точностью неизвестно, но позднее предание связало Бравлина с «Новгородом», или с будущей (на момент его нападения) Новгородской землей.

Насколько возможно подтвердить или опровергнуть приход Бравлина с севера через всю Восточную Европу, исходя пока лишь из данных письменных источников и языка? Происхождение имени «Бравлин» туманно, и стало еще менее ясно с обнаружением армянского варианта «Пролис». Очевидно, в греческом оригинале стояло нечто вроде Βραυλις или Πραυλις, и убедительных толкований этому нет[42]. С другой стороны, помещение родины Бравлина на севере как нельзя лучше согласуется с наиболее распространенными представлениями о происхождении руси и ее этнонима. Не буду вдаваться здесь в ранее рассмотренный мною детально вопрос. Но отмечу, что и наиболее признанная финноскандинавская, и единственный лингвистически корректный вариант славянской (или балто-славянской) этимологии названия ведут на север[43]. Русь VIII в. с наибольшей вероятностью следует искать в пространстве от зоны славяно-финно-скандинавских контактов в Приладожье до Южного Приильменья со «Старой» Русой. В этом случае первый появившийся на Черном море вождь руси должен был изначально прийти с севера[44].

Есть и еще одно, косвенное соображение. До конца VIII в. об активности восточных славян на Черном море ничего неизвестно. Южные восточнославянские племена, судя по всему, были незнакомы с мореплаванием. Большая экспедиция, подобная предпринятой Бравлином, требовала предшествующего опыта морских плаваний и войн. На Черном море ни у кого, кроме ромеев, такого опыта на тот момент не было. Но им обладали или уже осваивали его практически все народы, жившие по берегам Балтики. И как увидим, именно с похода Бравлина начинаются как войны руси на Черном море, так и мирное взаимодействие, связавшее север и юг Восточной Европы. Итак, некоторые основания выводить Бравлина с севера, из будущей Новгородской земли, действительно есть.

Интересен вопрос о международно-политическом контексте похода Бравлина. Прежде всего, следует осознать, против кого именно он был направлен. В Крыму были представлены две державы того времени — Византийская империя и Хазарский каганат. По поводу соотношения их влияния в VIII в. нет единого мнения, ввиду недостатка источников. Однако имеющиеся — в том числе Житие Стефана — однозначно, как думается, указывают на византийский суверенитет над Херсонесом и Сугдеей. Напротив, о распространении власти каганата в VIII в. на городские центры, кроме Боспора-Керчи (упоминаемой как раз в Житии в качестве резиденции хазарского «царя»), четких сведений нет[45]. В армянской версии Жития, правда, говорится, что хазарин(?)-христианин Георгий являлся подчиненным «керченскому» царю князем (тарханом) Сугдеи (Житие Стефана Сурожского, 2009: 64). Но в контексте сведений о подчинении Константинополю в том же памятнике ранее, речь может идти, самое большее, о какой-то форме «кондоминиума». В русской версии тархан Георгий — просто «князь», без упоминаний о правлении именно в Сугдее, но и всё это место сильно сокращено. В греческом тексте о нём вовсе нет упоминаний.

Между Византией и Хазарией с начала VIII в. существовали союзные отношения, направленные в первую очередь против Арабского халифата. Союз действовал и при Льве III (717-741), и при Константине V (741775), женатом на дочери кагана, и при Льве IV Хазаре (775-780). Это позволяло Хазарии без существенных проблем контролировать горный Крым с его православным населением и влиять на города побережья. Поскольку христиане и Готии, и Сугдеи поддерживали иконопочитание, для каганата безразличное, постольку зависимость от хазар служила им прикрытием от иконоборческой византийской власти. Это очевидно из судеб крымских епископов-иконопочитателей — Стефана Сурожского (спасенного в Константинополе Ириной Хазареной) и Иоанна Готского. Однако после восстановления иконопочитания (и окончательного утверждения в Хазарии иудаизма) ситуация быстро изменилась. В год VII Вселенского собора, 787-й, в Готии поднимается восстание против хазар во главе с приближенным теперь к византийскому двору Иоанном Готским. После его подавления глава восставших находит убежище в Византии, в Амастриде, куда бежал из хазарской тюрьмы. Империя не оказала прямой помощи восставшим, но ее интересы и симпатии были очевидны. Хазаро-византийские отношения в Крыму перешли от партнерства к соперничеству, при сохранении формального союза. Поход Бравлина был направлен в первую очередь или исключительно против греческих городов, включая саму столицу имперских владений — Херсонес.

Насколько выпадает из этого ряда нападение на Боспор (с его столь же греческим населением), принадлежность которого в тот момент неочевидна, мы сказать не можем. Согласно Житию прп. Феодора Студита в середине 790-х гг. Боспором правил «топарх» (Феодор Студит, 2010: 180; ср. там же: 122). Обычно этим термином обозначались полунезависимые правители территорий, находившихся или мыслившихся под суверенитетом империи.

Таким образом, можно предположить, что из двух государств, имевших влияние в Крыму, Бравлин изначально действовал, — по меньшей мере объективно, — в интересах Хазарии. Его крещение и мир с ромеями изменили положение дел, но и интересы хазар пострадали незначительно. Позиции Византии на полуострове были ослаблены разгромом важнейших городов, а Хазария никакого ущерба не понесла. Для самой же руси после этого сложилась возможность для развития взаимовыгодных, — в первую очередь, торговых, — связей с обеими сторонами. Справедливо заключить, что разведка возможности выхода не столько с военными, сколько с торговыми целями к южным морям являлась главной целью предприятия Бравлина.

В этом контексте интерес представляет проблема его маршрута, во всяком случае на завершающем этапе. В качестве связывающих Север и Юг Восточной Европы артерий могли выступать и Днепр, и Дон. Здесь, однако, мы оказываемся в плену расхождения версий нашего источника. Если Бравлин начал разор от Херсонеса (как в русской версии), то он плыл от Днепровского устья, как и позднейшие русские князья. Но если он сначала напал на Боспор (как в более пространной в этом месте армянской версии), то с большей вероятностью спустился по Дону в Азовское море. В рамках одних Чудес св. Стефана эта дилемма неразрешима. Однако важно отметить, что в обоих случаях представляющий новую для региона силу Бравлин не смог бы миновать степной отрезок пути без договоренности с Хазарским каганатом или зависимыми от него кочевниками.

О долгосрочных последствиях похода Бравлина нельзя говорить с уверенностью. Его крещение могло стать примером для тех его соплеменников, кто готов был развивать мирные отношения с ромеями. В дальнейшем, как увидим, русы-христиане фигурируют в источниках не раз. Но уже через относительно короткое время, в Житии Георгия Амастридского, русь — язычники и враги империи, вновь нуждающиеся во вразумлении и обращении. Первые крещения отдельных предводителей не приводили к глубоким изменениям в мировоззрении их сородичей. Невозможность же государственного принятия христианства определялась отсутствием государственной власти как таковой. Начать следует с того, что даже статус Бравлина нам точно неизвестен: окруженный «боярами» «князь» он только в русской версии. При всей значимости и символичности того, что первый предводитель руси, нам известный, оказался и первым русином-христианином, «прагматическое» значение описанного события не стоит и переоценивать.

С другой стороны, именно с похода Бравлина начинается период как военно-дипломатической активности руси на Черном море, так и становления торговых путей, связавших Прибалтику с Причерноморьем и Приазовьем. Первый намек на их существование мы находим в труде ал-Хваризми (между 813-833). Он говорит о «двух реках», выходящих из «ал-Батихи» (Азовское море) и якобы впадающих в море на севере (Балтийское) (Калинина, 1988: 53).

Данный отрывок не имеет параллелей в источнике ал-Хваризми, сочинении Птолемея, и добавлен им самим, причем без попытки соотнести «две реки» с известными из источника. В основе добавления лежат представления ал-Хваризми о том, что в его время сообщение между Балтикой и Черноморским бассейном осуществляются по двум речным маршрутам (ср. там же: 104). Таким образом, «две реки» легко отождествляются с Днепром и Доном. Само же известие оказывается самым ранним свидетельством сложившейся не позднее 830-х гг. новой системы торговых связей между Северной Европой и Причерноморьем. Симптоматично, что хронологические рамки написания труда ал-Хваризми — немногим более поздние, чем хронологический диапазон крымского похода Бравлина. Есть основания полагать, что Бравлин, достигнув Крыма, стал в прямом смысле первопроходцем новых торговых артерий, вокруг которых в дальнейшем и развиваются судьбы руси[46].

Русь до середины IX в.

То, что крещение одного из предводителей руси и завязывание торговых контактов не означало для империи мира, скоро стало достаточно очевидно. Между 825 и 842 гг., согласно Житию Георгия Амастридского, уже «все знали», что «росы» — «народ в высшей степени дикий и грубый, не носящий в себе никаких следов человеколюбия». Агиограф характеризует их, — чтобы подчеркнуть глубину случившейся позже благодаря чуду святого перемены, — следующим образом: «Зверские нравами, бесчеловечные делами, обнаруживая свою кровожадность уже одним своим видом, ни в чем другом, что свойственно людям, не находя такого удовольствия, как в смертоубийстве» (Vita Georg. Amastr. 43: Васильевский, 1915: 64). Впрочем, не приходится сомневаться, что во время набегов руси именно в таком образе ромеям в первую очередь противник и являлся. К этому времени он уже именовался «росами» — название, по наиболее убедительным предположениям, связанное с восприятием новых «варваров» как библейского народа Рос.

Впрочем, не исключено, что возобновление набегов было связано просто со сменой поколений. На протяжении IX-X вв. войны руси с Византией следуют с довольно четким временным диапазоном — сначала около 20(±5) лет: между 825—839/42 — 860 — ок. 875-877 — ок. 900—907. После первого письменного договора диапазон увеличивается, но регулярность сохраняется: ок. 900—907 - 941 - 969—971 - 989. Каждое следующее поколение руси стремилось попытать счастья в противостоянии с Империей. Относительно X в. уже достоверно известно, что обострения приходятся каждое на одно поколение княжеской династии.

Из Жития Георгия становится ясно и то, что никакого массового обращения руси после похода Бравлина не произошло. Русь поголовно предстает язычниками, почитающими своих богов, а также «луга, источники и деревья». На месте разрушенных христианских храмов они воздвигают свои «алтари» и совершают «возлияния», включая массовые жертвоприношения людей (Vita Georg. Amastr. 43: Васильевский, 1915: 65). Судя по всему, речь о жестоких воинских ритуалах, подразумевавших истребление пленников или их части. Подобные обычаи были в ходу среди викингов, чему немало свидетельств в западных источниках. Но и у славян в пору набегов на Византию VI-VII вв. подобное не раз происходило. Особенная враждебность к христианским храмам и священнослужителям тоже упоминалась и у тех, и у других.

В 830-х гг. русь уже угрожала не только крымским владениям империи, но и Южному Причерноморью. Был ли описываемый в Житии набег первым, единственным или одним из многих столь дальних рейдов (последнее как будто вероятнее), — неизвестно. Неизвестно, и каким маршрутом русь достигала южных берегов Черного моря. Свободное плавание в открытом море уже было неплохо освоено на Балтике скандинавами и, возможно, некоторыми другими народами. Но славяне юга, насколько известно, до сих пор плавали или вдоль берега, каботажем, или на короткое расстояние между островами и по проливам, как в Адриатике и Эгеиде. Поскольку в описанном случае опустошение шло с запада на восток, то можно допустить использование русью болгарских гаваней в Западном Причерноморье. Отношения Болгарии с Византией в указанный период были то относительно дружественными, то враждебными, — но добрососедскими не могли быть по определению.

Источники, отражающие ситуацию этого времени, — Житие Георгия и Бертинские анналы, — позволяют сделать первые выводы о географии, этносе и политическом устройстве руси. У руси уже определенно имелся собственный «король» (rex), носивший тюркский титул кагана (ха-кана) (Ann. Bert. 839: Древняя Русь, 2010: 19). В дальнейшем о таком же титуловании правителей руси говорят и восточные авторы, использующие *Анонимную записку. Кроме того, титул кагана по отношению к киевским, а затем, возможно, черниговским или тмутараканским князьям употреблялся до XI в. Титул был заимствован у хазар и принят с целью подчеркнуть равноправие вождя руси и хазарского кагана.

Из этого следуют два важных вывода. Во-первых, места пребывания руси должны были находиться где-то по соседству с Хазарским каганатом и быть в постоянном контакте с ним. При этом следует иметь в виду и то, что регулярные набеги на Империю (Житие Георгия) требовали как минимум контроля за истоками текущих в Черное и(ли) Азовское море восточноевропейских рек. Во-вторых, сама русь (или, по меньшей мере, какая-то ее часть) должна была иметь устоявшееся представление о значимости и престиже каганского титула. Вообще же, принятие его довольно ясно свидетельствует о полиэтничности ранней руси. Термин «каган» был иноязычным и для населяющих Восточную Европу славян, финнов и балтов, и для уже точно присутствующих в этот момент среди руси скандинавов. Принятие его как основного для собственных вождей вряд ли объясняется исключительно дипломатическими нуждами. Это говорит либо о наличии среди руси еще и тюркоязычного элемента[47], либо о весьма пестром ее этническом составе. В последнем случае региональная политическая традиция (где слово «каган» ассоциировалось с наиболее сильными вождями — главами кочевых «империй» VI-IX вв.) оказывалась приемлемее этнической. В то же время о характере отношений руси с каганатом само по себе принятие титула говорит очень мало. Оно свидетельствует только о независимости руси и стремлении эту независимость подчеркнуть — что в равной мере возможно между союзниками и между врагами.

Присутствие скандинавов в элите руси действительно четко зафиксировано Бертинскими анналами — посольство, побывавшее в Константинополе и Ингельгейме в 838(?)—839 гг., состояло из представителей «народа свеев» (Ann. Bert. 839: Древняя Русь, 2010: 20). Из Швеции время от времени предпринимались походы «на восток», о чем свидетельствует руническая надпись IX в. в память Эйвинда из Эстеръётланда. Здесь говорится о походе некоего Эйвисла, окончившемся гибелью его и, в числе прочих, Эйвинда (Мельникова, 2001: 346)[48]. Но скандинавы и оседали в Восточной Европе. Их присутствие в первой половине — середине IX в. фиксируется находками рунических надписей в Поволховье, Верхнем Поднепровье и Волго-Окском Междуречье[49].

Свидетельство Бертинских анналов позволяет ставить вопрос о весьма широкой протяженности сферы влияния руси на север. Еще более укрепляют в этом предположении описанные в анналах намерения послов — вернуться домой из Константинополя через земли Западной Империи. Это намерение объяснялось тем, что иной путь вел бы «по землям варварских и в своей чрезвычайной дикости исключительно свирепых народов» (там же). Имеются в виду воевавшие как раз в это время между собой мадьяры, печенеги и черные болгары. Это же определенно помещает место, откуда русы пришли и куда направлялись, не южнее славянской лесостепи. В то же время никаких промежуточных земель между Западной империей и владениями руси просьба императора Феофила Людовику I о содействии послам не подразумевает. Наиболее логично предположить, что хорошо знавшие Балтику свеи предполагали вернуться по ней — к устью Невы и далее вглубь Восточной Европы. На свободный выход руси к Балтике указывает и участие ее в норманнском нашествии 840-х гг., о котором речь пойдет далее. Таким образом, русь 830-х гг. — уже довольно сильная полития (или, осторожнее, политическая реалия). Русь контролировала речные пути от Балтики до верхнего-среднего течения Днепра и(ли) верховий Дона[50].

Набег, описанный в Житии Георгия Амастридского (Васильевский, 1915: 64-68) начался с появления флота руси у азиатского берега Босфора: «разорение» пошло «от Пропонтиды» (т.е. Мраморного моря). Оттуда «варвары» двинулись на восток вдоль побережья, повсюду чиня разрушения и опустошения. Никакого серьезного сопротивления они не встречали. Вероятнее всего, это было связано и с быстротой их передвижения, и с тем, что почти все азиатские войска были задействованы в 830-х гг. на сирийской границе.

По словам агиографа, русь истребляла «нещадно всякий пол и всякий возраст, не жалея старцев, не оставляя без внимания младенцев, но против всех одинаково вооружая смертоубийственную руку и спеша везде пронести гибель, сколько на это у них было силы. Храмы ниспровергаются, святыни оскверняются: на месте их алтари, беззаконие, возлияния и жертвы, то древнее таврическое избиение иностранцев, у них сохраняющее силу. Убийство девиц, мужей и жен...» (Vita Georg. Amastr. 43). В Амастриде русы вторглись в храм, где покоился умерший несколько лет назад св. Георгий и захотели раскопать его гробницу в поисках сокровищ. Но вдруг они «почувствовали себя расслабленными в руках, расслабленными в ногах и, связанные невидимыми узами, оставались совершенно неподвижными, жалкими, будучи полны удивления и страха и ничего другого не имея сделать, как только издавать звуки голоса» (Ibid. 44).

Предводитель («игемон») руси в этом случае сам не пострадал, но «исполнился тоже страха и ужаса». Он, повествует Житие, «приказав привести одного из уведенных в плен, спрашивал его, что означает случившееся и какого бога это сила, и что такое было здесь закопано, и каким образом пострадали воины». Ответ был: «Это сила Бога, всё приведшего из небытия в бытие и творящего всё ему угодное, чему никто не может противостоять -ни царь, ни тиран, ни князь, ни варвар, ни кто-либо иной, кого только ты можешь назвать, ни даже целый народ. Ибо через него цари царствуют и властители владеют землею». «Что же, разве мы каждый день не приносим жертвы богам, устраивая алтари и возлияния?» «Но, послушай, это совсем не истинные боги, которым вы совершаете возлияния; не такие жертвы угодны нашему Богу; ни в чем не нуждается тот, кто над всеми владычествует». «А существует ли какая другая жертва, которая обрадовала бы вашего Бога? И как нуждающийся в ней может считаться ни в чем не имеющим нужды?» «Сам он ни в чем не нуждается, но, будучи благим, принимает благие деяния, которые приносят ему от чистого помышления. Кто же явился чистым пред ним своими благими делами, тот удостаивается от него величайшей чести - и при жизни и по смерти». «А какая это честь?» «Что бы ни захотел кто-либо творить во имя его — благодетельствовать почитающим эти дела и останавливать тех, кто осмеливается не воздавать им чести. Вследствие этого и твои воины, как видишь, дерзнувшие раскопать этот гроб, были наказаны: так как прикосновение нечистых рук варварских было оскорблением лежащему в нем, то по своему дерзновению перед Богом он связал руки и ноги их. И если хочешь узнать, что все это истина, принеси ему дары, умилостивив чрез посредство нас, христиан, и люди твои освобождены будут от обрушившихся на них напастей». «А какими дарами можно ему угодить и какие приношения он принимает?» «Елей и воск, как это обычно у христиан, да еще освобождение пленных, и сохранение почтения к храмам. Если все это захочешь сотворить и соблюсти, то увидишь своих воинов здравыми, как прежде» (Vita Georg. Amastr. 45).

«Игемон» отпустил всех пленников и попросил их молить святого о прощении для своих воинов. После всенощной русы исцелились. Тут же было заключено перемирие, «варвары» обязались впредь не вредить храмам и, видимо, вернулись восвояси. Святой, по словам агиографа, смог из гроба «обличить безумие варваров, прекратить смертоубийство, остановить зверство, привести более свирепых, чем волки, к кротости овец» (Vita Georg. Amastr. 46).

Конкретизировать дату набега и перемирия позволяет, во-первых, хронология упомянутых арабских войн, во-вторых — факт отправки каганом руси послов в Константинополь, о котором сообщают Бертинские анналы. Посольство прибыло не позднее лета — начала осени 838 г., поскольку в июне 839-го было уже в Ингельгейме. В 837-838 гг. Феофил с большими воинскими силами предпринял одну за другой две кампании в Сирии, что объясняет неспособность защитить Черноморское побережье Малой Азии. Вторая из этих кампаний окончилась катастрофическим поражением при Анзене 22 июня 838 г. В июле арабы взяли Анкиру, а в конце лета — начале осени Аморию. В такой ситуации к Феофилу прибыло посольство руси с мирными и союзными предложениями. Эти предложения не могли быть не приняты.

Разорение побережья и перемирие с амастридцами могли иметь место и в 837, и в 838 г. Последний выглядит предпочтительнее, с учетом Ан-зенской катастрофы. Но тогда необходимо признать, что либо «игемон» и был каганом руси, в каковом случае отправил посольство прямо из Амастриды, либо посольство планировалось с самого начала, а набег являлся средством шантажа. В ином случае для возвращения «игемона» к верховному вождю-кагану даже в Среднее Поднепровье, отправки послов и прибытия их в Константинополь мало времени. Если послы прибыли на земли Империи в составе войска, это объясняет, почему им только на обратном пути стали страшны «исключительно свирепые народы». Как бы то ни было, безнаказанный (в смысле военной реакции) набег на Малую Азию, отнявшие массу сил империи сирийские кампании 837-838 гг. и посольство руси 838—839 гг. с очевидностью связываются в логическую цепь[51].

Как уже сказано, в сложившейся ситуации Феофил не имел иного выхода, кроме как принять предложение «дружбы» от кагана руси и всячески задобрить его послов. В начале 839 г. он отправил их вместе со своими послами, — халкидонским митрополитом Феодосием и спафарием Феофаном, — к императору Запада Людовику Благочестивому. Посольство Феофила было призвано подтвердить «мирный договор», «вечную дружбу и любовь» между Востоком и Западом, а заодно продемонстрировать силу Востока. В своем письме Феофил утверждал, вопреки фактам, будто одержал «с небесной помощью» «победы» в войне, и призывал Людовика вместе с ним возблагодарить за эти победы Бога. Посольство неведомой еще франкам руси, ищущее «дружбы» Феофила, хорошо вписывалось в эту пропагандистскую схему. Впрочем, официальной целью их отправки на Запад было обеспечение безопасного возвращения на родину, о чем наверняка просили они сами.

15 июня 839 г. посольство прибыло ко двору Людовика в Ингельгейм. Здесь замыслы Феофила ждало серьезное испытание. Расспросив послов, Людовик понял, что имеет дело с норманнами — свеями. Это вызвало у воюющего с викингами императора единственно возможную реакцию — он, «сочтя их скорее разведчиками и в той стране, и в нашей, чем послами дружбы, решил про себя задержать их до тех пор, пока не удастся доподлинно выяснить, явились они с чистыми намерениями или нет». Феофилу Людовик отписал, «что из любви к нему принял их ласково и что, если они окажутся достойными доверия, он отпустит их, предоставив возможность безопасного возвращения на родину и помощь; если же нет, то с нашими послами отправит их пред его очи, дабы тот сам решил, как с ними следует поступить» (Ann. Bert. 839: Древняя Русь, 2010: 18-21).

Можно не сомневаться, что посольство в итоге к своему кагану вернулось. Феофилу «дружба» с русью была необходима, а при неудаче у Людовика послы всего лишь должны были вернуться к нему. То, что в анналах о них более не сообщается, указывает, скорее всего, на то, что одно из двух намерений Людовик осуществил, и ничего чрезвычайного с послами руси не случилось. О конфликтах руси с Восточной Империей после этого до 860 г. известий нет, — следовательно, договор соблюдался.

На это указывает и то, что русь перенесла свою военную активность на другое направление. Свидетельство тому — выглядящее странным вне контекста известие ал-Йакуби о нападении русов на Севилью (Ишбилию) в мусульманской Испании в 844 г. По его словам, «в этот город... вторглись ал-маджус [т.е. «маги», язычники-огнепоклонники — С.А.], которых называют ар-рус. Они брали жителей в полон, грабили, жгли и убивали» (ал-Йакуби, 2011: 103). В местных испанских и магрибинских сочинениях X-XI вв., где набег описан гораздо подробнее, напавшие тоже называются «маджус» (см.: Калинина, 2001). У Ибн Хаййана (XI в.), использующего три несохранившихся источника, в том числе два синхронных, уточняется, что это были норманны (урманийун, удманийун, урдуманийун). При этом Ибн Хаййан отмечает, что в арабской Испании их обычно называют «маджус» (Там же: 192-193). В то же время свидетельство ал-Йакуби — древнейшее из сохранившихся, и употребление им именно последнего термина указывает на информаторов местного происхождения. Для именования напавших еще и русью у младшего современника события должны были иметься основания.

Атака на Испанию 844 г. являлась частью большого викингского нашествия на Западную Европу, предпринятого силами нескольких флотилий во главе с собственными «морскими конунгами» и длившегося с 841 по 845 г. Среди вождей был, в частности, умерший в конце войны из-за эпидемии Рагнар, считающийся прототипом (или одним из прототипов) легендарного Рагнара Кожаные Штаны. На 844-845 гг. пришелся пик военных действий, когда викинги, на время оставив в покое Англию, обрушились на франков по всему побережью от Эльбы до Гаронны. В 844 г. норманны вторглись в мусульманскую Испанию (аль-Андалус), тогда как христианскую Астурию атаковали еще за год до того.

Ясно, что в кампании участвовали датчане (даны и юты) и норвежцы. Но нет никаких причин исключать и участие обитателей балтийского региона. Флот собирался в гаванях северных морей. Выходцы как из шведских земель, так и из Восточной Европы могли к нему присоединиться, в том числе отдельными дружинами. Необязательно речь идет даже только о скандинавах или людях скандинавского происхождения. И славяне, и давно участвовавшие в пиратстве на Балтике представители финских или балт-ских племен могли быть в числе руси наряду с вернувшимися на север после примирения с Феофилом свеями. Участие в столь масштабном предприятии сулило очевидную «компенсацию» за прекращение набегов на Византию. Если же требовалось «политическое» оправдание (для нравов племенной эпохи необязательное), то и оно было налицо — явная обида, нанесенная франками посольству руси в 839 г.

Тому, что участие именно руси в нашествии отразилось только у одного арабского автора, может быть два объяснения. С одной стороны, это было первое прямое столкновение мусульман с норманнами, тогда как русь к 891 г., когда писал Йакуби, была в исламском мире шире известна. Йакуби вообще мог воспринимать оба этнонима как синонимы (хотя для его современника Ибн Хордадбеха русь — славяне). С другой стороны, возможно, что русь составляла значительную, но не подавляющую часть напавших. Столь дальний рейд мог объясняться стремлением предводителей меньших по размеру отрядов поживиться вдалеке от наиболее могущественных «морских конунгов». В том, что основную массу викингского флота составили даны, юты и норвежцы — главные враги Англии и Франкской империи, — сомневаться не приходится. Наиболее влиятельные вожди были данами или ютами. В этих условиях отделиться для рейда на юг с большей вероятностью должны были норвежцы («норманны» в самом узком смысле), свеи и выходцы из Восточной Европы.

Набег 844 г. наиболее подробно описан в сочинениях Ибн ал-Кутийи (X в.) (Калинина, 2001: 191-192) и ал-Узри (XI в.) (Там же: 193— 195); их отчасти дополняет упомянутый выше Ибн Хаййан (Там же: 192— 193). Последний называет синхронные или близкие по времени источники о нападении: *Послание о победе над маджусами, касыду Усмана, посвященную их победителю Насру, и сочинение Ахмада б. Мухаммада ар-Рази (конец IX — начало X в.). Отдельные детали, иногда, возможно, додуманные на основе информации предшественников или просто ошибочные, сообщают позднейшие авторы XII—XVII вв.

В донесении наместника Лиссабона эмиру Кордовы говорилось о 54 «кораблях» викингов (видимо, т.н. «длинных») и стольких же «судах» (видимо, корабли меньшего размера, с вместимостью в несколько десятков человек). Это позволяет оценить общую численность войска в диапазоне от 7500 до 12000 человек. Утверждение ал-Кутийи, что только один отряд, истребленный под Севильей, насчитывал 16000, следует признать преувеличением. Может быть, в основе его слухи об общей численности противника.

Сначала викинги объявились у северо-западных прибрежий Кордовского эмирата. Они высаживались, грабя земли по ходу плавания, пока не достигли Лиссабона. 20 августа викинги появились на рейде города. Наместник Вахбаллах б. Хазм немедленно отправил вести эмиру Абд-ар-Рахману. Последний предупредил правителей других областей о нападении и отправил на помощь городу как раз перебежавшего к нему на службу наваррского принца Галиндо Иньигеса. Бои за Лиссабон продолжались 13 дней, но 2 сентября город пал, а остатки его защитников, включая Галиндо, отступили.

Захват Лиссабона вызвал панику и массовое бегство населения от западных побережий. Разграбив Лиссабон, викинги двинулись дальше на юг вдоль берега, обогнули юго-западную оконечность Пиренейского полуострова и достигли устья Гвадалквивира. Скорее всего, они планировали атаковать саму Кордову, но первым крупным городом на пути оказалась Севилья с богатыми неукрепленными предместьями.

25 сентября флот викингов остановился в виду Севильи у острова Кабтель, на котором они и расположились лагерем. Большая часть населения при приближении врага бежала из города либо в горы, либо в расположенную выше по реке Кармону. Освоившись в окрестностях, викинги утром 28 сентября выбрались с острова и атаковали пригородную крепость Корио дель Рио, обратив в бегство ее защитников. Оставшись там до вечера, 29 сентября они совершили рейд до Таблады, немногим дальше от города, где заночевали. 30 сентября они вновь подступили к Севилье. Местный правитель с оставшимися жителями организовал сопротивление, но не смог воспрепятствовать викингам завести корабли в город. В ночь на 1 октября викинги высадились и к утру опрокинули сопротивлявшихся им горожан, многих перебив или захватив в плен.

Правитель Севильи укрылся в укрепленной цитадели, где и был осажден. 2 октября основная часть викингов вернулась на корабли. В дальнейшем они ежедневно совершали грабительские набеги на восток от Севильи, до окрестностей Кордовы. В захваченном городе викинги устроили обычный разор. По словам ал-Узри, в первый день «меч не переставал разить все живое, что только попадалось ему: мужчин, женщин, детей, верховых животных, скот, птицу — все, что находилось в пределах досягаемости их мечей и стрел». Ибн ал-Кутийа со слов «многих старейшин» передает благочестивый рассказ о бесплодных попытках позднее, уже в ноябре, поджечь городскую мечеть. Сначала викинги стреляли подожженными стрелами в свод, потом, поняв, что они просто падают, развели в здании большой костер. Их остановил некий прекрасный юноша, который просто вывел захватчиков из мечети и запретил входить в нее три дня (через три дня Севилья была освобождена). Этот рассказ передавали со слов самих «маджусов», неизвестно кем (пленниками?) услышанных. Как бы то ни было, после событий мечеть пришлось перестраивать.

Паника распространялась всё шире, и множество беженцев из окрестностей Севильи достигли уже Кордовы. Оттуда выступило спешно собранное войско во главе с вазирами эмира. Но первое время оно не могло продвинуться дальше Кармоны, поскольку уступало врагу числом, а организовать мобилизацию на месте из-за паники было трудно. Викинги, узнав об арабском войске, решили напасть первыми, и застигли кордовских военачальников врасплох в селении Машдуд. После ожесточенной схватки, потеряв около 70 человек, викинги отступили к кораблям, но и напуганные случившимся арабы ушли к Кармоне.

Получив отчет, Абд-ар-Рахман сменил командиров, направив им на замену Мухаммада б. Саида б. Рустума со свежими силами. Поскольку разор от викингов стал невыносим, тому удалось собрать и местное ополчение. После этого на военном совете было решено перехватить один из крупных отрядов из засады. Засаду устроили южнее Севильи в селении Кинтуш Му’афир, где был хороший обзор с местной церкви. Ранним утром в сторону Маврура (Морона) прошел большой отряд викингов. Засада внезапно атаковала их с тыла и поголовно истребила. После этого войско двинулось в город. Конная атака застала осаждающих цитадель врасплох, к тому же викинги выслали перед этим еще два отряда на запад. Осажденные сделали вылазку, и викинги предпочли отступить. Но и Мухаммад вывел войска из города к ночи на юг, не желая рисковать. Утром он вновь вошел в Севилью и двинулся к кораблям, но викинги, к этому времени узнавшие о гибели одного из своих отрядов, отплыли к Табладе. 18 ноября здесь их настиг Мухаммад, выставивший против кораблей метательные машины. Викинги были вынуждены принять бой. Как раз в это время из Кордовы подошел с подкреплением и новыми набранными ополченцами евнух Наср, но даже вдвоем мусульманские полководцы едва не были обращены в бегство. Касыда Усмана восхваляет мужество Насра, но по словам ал-Узри главную роль в победе сыграл Мухаммад, который, спешившись со своими людьми, сумел отрезать викингов от их кораблей. Викинги потеряли около 500 человек и 4 корабля, которые Мухаммад захватил и приказал сжечь.

Пока мусульмане занимались немалой доставшейся им добычей, флотилия поднялась вверх по реке, нагнав и приняв на борт два других отряда. После этого викинги поплыли вниз по Гвадалквивиру, к Кабтели. Через несколько дней после сражения какой-то их отряд предпринял набег на запад, в окрестности Ньеблы. Из-за ссоры посланного туда командира конницы с предводителем местной пехоты арабы не смогли помешать им захватить пленников и добычу. Только когда викинги в виду арабского войска разбили лагерь и стали делить захваченное, их всё-таки атаковали. Впрочем, погибло всего двое викингов, остальные вернулись к своим кораблям. Пока викинги двигались по течению к Кабтели, по обеим берегам реки их преследовали арабские отряды. Как отмечает Ибн ал-Кутийа, «люди, обозлившиеся на них, забрасывали их камнями и костями». Достигнув вновь Севильи, викинги загодя прокричали: «Если хотите выкупить, отстаньте от нас!» Золото и серебро они брать отказались, требуя только «одежду и еду». Отдав большинство пленных, викинги спустились по Гвадалквивиру в море. Проплыв немного на юг вдоль берега, они высадились где-то близ Кадиса и совершили набег на Сидонию, захватив здесь новых пленников и пополнив припасы. В Сидонии викинги оставались два дня.

Абд-ар-Рахман тем временем подготовил собственный флот и направил в Севилью 15 кораблей с дополнительным войском. Узнав об этом, викинги, судя по всему, разделились на тех, кто по каким-то причинам хотел продолжать путь за Гибралтар, и тех, кто боялся быть отрезанными от Атлантики. Два основных ранних источника рисуют маршрут викингов противоположным образом. Согласно Ибн ал-Кутийе, они прошли через Гибралтар и опустошили марокканское побережье в районе Накура (Некора). Оттуда они плыли на восток, пока не попали в Рум (Византию), а затем достигли Александрии. Говоря о том, что в плавании викинги провели 14 лет, Ибн ал-Кутийа имеет в виду их следующее появление у берегов Испании и Магриба в 859 г. Но это не объясняет, почему он отправил их столь далеко на восток. Ал-Узри же сообщает, что, получив вести о флоте эмира в Севилье, викинги двинулись обратно на северо-запад, попутно «совершая набеги и захватывая пленных». Первая их стоянка была в низовьях Гвадалквивира на острове Шалтищ, следующая — в устье Гвадианы. Дальше они двигались вдоль побережья на запад и затем на север, высаживаясь еще дважды. Последняя высадка перед уходом из Испании была в разоренном ими Лиссабоне.

Столь разительное противоречие хорошо объясняется только одним способом — признанием, что речь идет о разных частях разделившегося викингского войска. Само же разделение столь же хорошо объясняется сложным этническим составом нападавших. Логично заключить, что норвежцы и даны предпочли вернуться к своим базам в Англии и Северной Франции, откуда в следующем году атаковали Париж. Но русь (будь то свейского или восточноевропейского происхождения) решила вернуться к себе на восток. Она избрала путь, который через «дружественную» теперь Византию и Черное море привел бы их в южную часть Восточной Европы. Если среди викингов были члены посольства 837-838 гг., то они могли примерно представлять, где находятся, и знать заключительный отрезок маршрута[52]. Описание маршрута наводит, однако, на мысль, что по пути они предложили свои услуги правительству императрицы Феодоры в непрекращающейся борьбе с арабами. В ходе морской войны они атаковали если не Александрию (о чем нет никаких иных сведений), то какие-то иные арабские порты Западного Средиземноморья. Скорее всего, речь о Критском эмирате, основанном в 824-825 гг. прибывшими из Александрии арабами.

Предположение это подтверждается и еще одним фактом. К 855 г. относится первое упоминание «тавроскифской» дружины на службе византийских императоров. Точнее, Генесий сообщает о «скифах из Таврики» — прототип того названия, под которым в дальнейшем известна в византийских источниках русь. Когда Михаил III осудил к смерти своего бывшего опекуна Феоктиста, то поручил разыскать и убить его именно этим «скифам», не полагаясь на других своих приближенных (Genes. 63.65-67; см.: Бибиков, 2004: 277, 710; Кузенков, 2003: 6)[53]. Какая-то часть участников похода 844 г. так и осталась в Константинополе, или их пример побудил других русов ему последовать. Империя же всегда с охотой принимала «варваров» на наемную службу.

К середине 850-х гг. относится еще один политический эпизод, в котором восточные славяне выступили союзниками Византии и противниками арабов. Разваливающийся Халифат вел тяжелую борьбу против восстающих и отделяющихся от него христиан Закавказья. В 852-855 гг. арабский полководец тюркского происхождения Буга ал-Кабир («Старший») жестоко подавил сопротивление арабам в Армении, после чего вторгся в Грузию. Здесь, однако, после первых успехов и капитуляции ряда противников, он потерпел в 856 г. тяжелое поражение от горцев-цанаров. Вынужденный бежать, он обрушил репрессии на тех христиан, которые ранее покорились ему. Это вызвало новое возмущение. По словам Йакуби, «некоторые скрылись и написали владетелям Рума, хазар и владетелю славян. Собрались они с большой армией»[54]. Халиф вынужден был в 857 г. отправить Бугу на войну с ромеями и назначить нового наместника Армении — Мухаммада б. Халида аш-Шайбани. Последний примирился с восставшими (см.: Древняя Русь, 2009: 39).

«Владетель славян», призванный закавказскими христианами, правил, бесспорно, какой-то частью восточных славян. Теоретически можно было бы допустить, что он возглавлял одну из известных нам племенных общностей (например, имевших выход к Волжскому пути вятичей). Однако весь контекст указывает на активную и хорошо уже известную в Восточной Европе силу, связанную к тому же союзными отношениями с Византией и хазарами. С учетом этого речь может идти только о руси[55]. Ее вожди поддерживали (по крайней мере, время от времени) взаимовыгодные контакты с Хазарией. В контекст же отношений с Византией, восстанавливаемый по данным Пруденция, Ибн ал-Кутийи и Генесия, описанные Йакуби события вписываются более чем органично. Византия использовала складывающиеся экономические связи руси на востоке (как и знание русью волжско-каспийского региона) в борьбе с Халифатом. В данном конкретном случае до участия руси в военных действиях дело не дошло. Но угроза коалиционной войны оказалась достаточно очевидна, чтобы в Багдаде решили не рисковать и пойти на уступки восставшим.

«Владетель», о котором говорит Йакуби, — единственный конкретный восточнославянский вождь, упоминаемый в мусульманских источниках IX в. как действующее лицо. Это побуждает вспомнить еще одно восточное свидетельство, нередко признаваемое загадочным. В середине X в. Масуди, перечисляя правителей славян, отмечает, что «первый из царей славянских — ад-Дир. У него обширные города и многочисленные земли. Купцы-мусульмане направляются в его столицу с товарами» (Древняя Русь, 2009а: 117; контекст см.: Гаркави, 1870: 137[56]). «Ад-Дир» логично отождествляется с киевским князем, не столько даже из-за летописной параллели (Дир, брат Аскольда), сколько из-за характеристики его владений. Эта характеристика соответствует данным других восточных авторов о Руси и Киеве X в. и относится ко временам Масуди. Но для обозначения русского князя Масуди употребляет имя или титул, восходящие к более раннему времени[57]. Имена правителей Руси X в. известны, Дира среди них нет, и подобный титул они не использовали. Таким образом, речь в любом случае должна была бы идти о IX в., даже если бы мы не имели летописных преданий об Аскольде и Дире.

Допустимо, что упоминание вождя южной (киевской?) руси как «царя» или «владетеля славян» отложилось в багдадских источниках Масу-ди в связи с событиями, описанными Йакуби. В дальнейшем при дворе халифов какое-то время воспринимали «ад-Дир» как титул правителей соответствующей славянской области. Точно поместить владения Дира и, в частности, увериться в Киеве как в его столице на основании сведений Ма-суди вряд ли возможно. Арабский историк, скорее всего, действительно имел в виду Русь и ее столицу Киев, но своего времени, воспринимая «ад-Дир» именно как титул ее правителей. Правил ли Дир действительно в Киеве и имел ли вообще «столицу», на одном этом основании заключить нельзя.

Происхождение имени «Дир» остается не вполне ясным. Обычно оно признается неславянским. На Руси имя никогда больше не употреблялось, аналогов ему у других славян нет, а внешне сходные славянские корни не придают такому имени смысла. Наиболее распространена германоскандинавская этимология от формы *diuR(а) ‘зверь, олень’, к которой через уменьшительное *diur восходят и скандинавские имена Diuri и Dyri (Аникин, 14, 2020: 43; см. еще: ЕСЛГН, 1985: 50). Архаическая форма имени и отсутствие прямых скандинавских аналогов может говорить о том, что его носитель принадлежал к потомкам людей, живших в Восточной Европе еще с VIII в. Не исключено, что «Дир» — не имя, а прозвище (превратившееся в титул?). Дир мог входить в иерархию ранней руси наряду с каганом, как один из следующих по значимости вождей. Подчиненность или тесный союз в этом случае следуют из того, что Дир поддерживал утвержденные послами кагана руси в 838 г. дружественные отношения с Византией и ее союзниками. Впрочем, уже через считанные годы после несостоявшегося похода на Кавказ союзные отношения прервались.

В течение 850-х, а возможно, и предшествующих годов русь укрепляла свои позиции в Восточной Европе, подчиняя различные славянские и, возможно, неславянские (финские, балтские) племена. Согласно патриарху Фотию, к 860 г. русь усилилась, «поработив [живших] окрест них и оттого чрезмерно возгордившись» (Phot. Ep. 2: Кузенков, 2003: 75).

Саму русь тот же Фотий в гомилии 860 г. определял как народ «кочующий» и «неуправляемый, без военачальника (αστρατηγητον)» (Phot. Hom. IV.2: Там же: 57). Первое согласуется с данными других источников второй половины века о военно-торговом сообществе, контролирующем речные пути Восточной Европы. Вожди руси в известной ромеям южной части зоны своих перемещений вряд ли подолгу оставались в одних и тех же «резиденциях». «Неуправляемость» говорит об отсутствии власти, в какой-то мере сопоставимой с известными ромеям «управляемыми» «варварами», вроде хазар или болгар. По отношению к ним подобные эпитеты, кажется, не употреблялись. Можно, таким образом, заключить, что русь в представлении ромеев являлась свободным объединением отдельных вождей под крайне формальным главенством кагана. При этом дружины руси быстро передвигались по рекам Восточной Европы и успешно подчиняли местные племена. На самом деле сочетание того и другого могло бы показаться весьма тревожным для будущего взаимных отношений.

Но конфликт и нападение 860 г. оказались для ромеев полной неожиданностью. В правящих кругах русь воспринималась как малоизвестное северное племя, не представляющее существенной угрозы, но поддающееся использованию против врагов. Со времени последних набегов руси на земли Византии прошло уже не менее 20 лет. В 860 г. Фотий, подчеркивая для большего контраста ничтожность напавших, чтобы объяснить их успехи одним Божьим гневом, утверждает, что племя их «незаметно, незначительно и вплоть до самого к нам вторжения неведомо», в то же время им «некогда казался невыносимым один лишь слух о ромеях» — «народ незаметный, народ, не бравшийся в расчет, народ, причисляемый к рабам, безвестный... неприметный... низменный и беспомощный... народ, поселившийся где-то далеко от нас, варварский, кочующий, имеющий дерзость оружием, беспечный, неуправляемый.» (Phot. Hom. IV.1-2: Там же: 57). Большая часть жителей Константинополя узнала о существовании руси действительно только тогда, когда ее корабли появились в виду городских стен.

Поход на Константинополь

О причинах похода 860 г. ничего не известно[58]. Однако можно допустить, что на настроения южной «руси Дира» повлиял именно несостоявшийся ромейский поход 857 г. против арабов в Закавказье. Роспуск уже собранного войска и отказ от войны по наверняка едва известным и непонятным руси причинам не мог не вызвать разочарования. Подобное разочарование могло вылиться в надежды на принудительную «компенсацию» со стороны ненадежных союзников. К тому же за 20 лет, прошедших с соглашения 838 г., подросло новое поколение воинов, а «русь Дира» (или его преемника) как таковая вообще могла не считать себя ответственной за соблюдение заключенного каганом договора. Не исключено, что как раз в связи с этим Фотий и пришел к заключению о «неуправляемости» руси. Судя по тому же его фрагменту, даже у самих нападавших не было общего «стратига» — в поход, вероятно, двинулось несколько сговорившихся ради него дружинных вождей[59].

Численность собранного для похода войска может быть определена только по числу кораблей. Согласно Брюссельской хронике (Chron. Brux. 45: Кузенков, 2003: 156) и Симеону Логофету (Sym. Log. 131.29: Хроника Симеона, 2014: 186), русь прибыла к Константинополю на 200 кораблях. Не зависящий, скорее всего, от греческих источников[60] Иоанн Диакон передает менее округленное и большее число — 360 (Io. Diac. Chron. Ven. II.58: Древняя Русь, 2010: 53). Можно предположить, что в походе на Константинополь, как и в испанском, участвовали корабли разного размера. Греческие авторы могли учесть только крупные, а Иоанн Диакон — все. С другой стороны, возможно и то, что до Венеции дошли преувеличенные или ошибочные (скажем, 360 вместо 260) слухи. Считая на крупном корабле в среднем 100 воинов, а на обычном боевом в среднем 40, получаем при первом варианте более 26000, при втором — примерно от 10000 до тех же 26000 воинов.

Иоанн Венецианский называет напавших «народом норманнов» и описывает поход в контексте большого норманнского нашествия на Западную Европу 859—862 гг. Если предположение о количестве больших кораблей верно, то это скорее свидетельствует в пользу очень активного участия северных пришельцев в походе. К тому же Фотий, похоже, считал, что нападавшие плыли через открытое море, не приставая к берегу (Phot. Hom. III. 2: Кузенков, 2003: 35). В походе 860 г. могли участвовать и выходцы из Швеции, и скандинавы, относившиеся уже к самой руси и жившие на севере Восточной Европы[61]. В принципе вероятно, что в то время как датчане и норвежцы отправились разорять Запад, викинги из Швеции и с восточноевропейского севера присоединились к походу на юг. Вместе с тем, с учетом расположения «руси Дира», невероятно считать, что в походе не участвовали и славяне — как из самой руси, так и из зависимых от нее племен. Вообще же собиравшееся по рекам Восточной Европы «безначальное» войско не могло не быть и разноплеменным.

Русь выступила без всяких объявлений войны, «коварным набегом». Через чужие «племенные владения» (т.е. земли кочевников) она быстро спустилась по «судоходным рекам» к Черному морю (Phot. Hom. III.2: Кузенков, 2003: 35)[62]. Ромеи не просто не были готовы к нападению — Михаил III отсутствовал в столице, отправившись воевать с арабами на восток. В столице остался с небольшими силами эпарх Оорифа (Ibid. III.3: Там же: 36; Sym. Log. 131.29: Хроника Симеона, 2014: 186; Theoph. Cont. IV.33: Продолжатель Феофана, 1992: 84). Вероятно, в точности повторилась ситуация 837 или 838 г., — предыдущего раза, когда русь показывалась у Босфора. Возникает мысль о наличии у руси осведомителей как минимум в Херсонесе, а скорее и в самом Константинополе. Эту роль могли выполнять русы, служившие там или оседавшие по иным причинам. Предупреждений о приближении русского флота в Константинополь не поступило почти до самого его появления: «сама явь бежала вместе с вестью» (Phot. Hom. III.2; IV.1, 4: Кузенков, 2003: 35, 56, 60). Это подсказывает, что в качестве «судоходной реки» выступал скорее Днепр, чем Дон, — в противном случае флот едва ли миновал бы Боспор без осложнений и незамеченным.

Оорифа не смог или не решился оказать сопротивления. У него просто не хватало сил. Затворившись в Константинополе, он лишь отправил гонцов за императорским войском (Phot. Hom III.3; IV.1: Кузенков, 2003: 36, 57; Sym. Log. 131.29). 18 июня 860 г. (Chron. Brux. 45) Русь подступила флотом к городу, и ее отряды занялись разорением окрестностей: «войдя внутрь Иерона, учинили великое убийство и пролили невинную кровь» (Sym. Log. 131.29: Хроника Симеона, 2014: 186).

Последовали уже знакомые по набегам на Малую Азию и Испанию, но беспрецедентно страшные для жителей Константинополя жестокости. «Горе мне, что вижу народ жестокий и дикий, — обращался Фотий к согражданам в дни осады, — безнаказанно обступившим город и грабящим пригороды, все губящим, все уничтожающим — поля, жилища, стада, скот, жен, детей, стариков, юношей — все предающим мечу, не слушая никаких воплей, никого не щадя. Погибель всеобщая! Как саранча на ниву и как ржа на виноградник, точнее — как вихрь, или буря, или ураган, или не знаю что еще, обрушившись на нашу землю, он погубил целые поколения жителей. Блаженны те, кто пал жертвой кровавой руки варвара, ибо, погибнув, они тем скорее избежали переживания охвативших нас отчаянных бедствий... О град царственный! Скопище каких бедствий захлестнуло тебя! И... те, кто роскошно обустроился перед городской стеной — снискав жребий по варварскому закону пожираются недрами моря и пастью огня и меча» (Phot. Hom. III.2, 3: Кузенков, 2003: 35, 36-37). В последней тираде явно речь о воинском ритуале «посвящения» добычи — пленники истреблялись по жребию либо оружием, либо огнем, либо в море. При этом захват пленников при первом нападении не являлся целью, — источники сходятся в том, что попавшиеся руси истреблялись поголовно.

Уже после снятия осады патриарх вспоминал о том же: русы «разорили предместья, свирепо перебили схваченных и безнаказанно окружили весь город» (Phot. Hom. IV.1: Кузенков, 2003: 57). Враг «стремительно нахлынул. не щадя ни человека, ни скота, не стесняясь немощи женского пола, не смущаясь нежностью младенцев, не стыдясь седин стариков, не смягчаясь ничем из того, что обычно смущает людей, даже дошедших до озверения, но дерзая пронзать мечом всякий возраст и всякую природу. Можно было видеть младенцев, отторгаемых ими от сосцов и молока, а заодно и от жизни, и их бесхитростный гроб — о горе! — скалы, о которые они разбивались; матерей, рыдающих от горя и закалываемых рядом с новорожденными, судорожно испускающими последний вздох... не только человеческую природу настигло их зверство, но и всех бессловесных животных, быков, лошадей, птиц и прочих, попавшихся на пути, пронзала свирепость их; бык лежал рядом с человеком, и дитя и лошадь имели могилу под одной крышей, и женщины и птицы обагрялись кровью друг друга. Все наполнилось мертвыми телами: в реках течение превратилось в кровь; фонтаны и водоемы — одни нельзя было различить, так как скважины их были выровнены трупами, другие являли лишь смутные следы прежнего устройства, а находившееся вокруг них заполняло оставшееся; трупы разлагались на полях, завалили дороги, рощи сделались от них более одичавшими и заброшенными, чем чащобы и пустыри, пещеры были завалены ими, а горы и холмы, ущелья и пропасти ничуть не отличались от переполненных городских кладбищ. Так навалилось сокрушение страдания, и чума войны, носясь повсюду на крыльях наших грехов, разила и уничтожала все, оказавшееся на пути» (Ibid. IV.2: Кузенков, 2003: 57-58).

В Окружном послании Фотий определял русь как народ, «ставший для многих предметом многократных толков и оставляющий всех позади в жестокости и кровожадности» (Phot. Ep. 2: Кузенков, 2003: 75). Это фактически отклик на письмо противника патриарха, папы Николая, императору Михаилу. Папа попрекал ромеев тем, что язычники сожгли, «убив множество людей, церкви святых и пригороды Константинополя, примыкающие почти к самым стенам его» (Nic. Prim. Ep. 86: Кузенков, 2003: 89). Иоанн Венецианский тоже сообщает, что «норманны» «дерзко опустошили окрестности, перебив там множество народу» (Io. Diac. Chron. Ven. II.58: Древняя Русь, 2010: 54). По словам Продолжателя Феофана, русы, «скифское племя, необузданное и жестокое», «опустошили ромейские земли, сам Понт Евксинский предали огню и оцепили город» (Theoph. Cont. IV.33: Продолжатель Феофана, 1992: 84).

«Разграбив все усадьбы и все монастыри» по берегам Босфора, русь прошла на юг по проливу и атаковала Принцевы острова, «забирая всю утварь и деньги, а взятых в плен людей всех убивая». Были, среди прочего, полностью разорены три монастыря, основанные на островах ссыльным патриархом Игнатием. Русы, «схватив двадцать два человека из ближайшей к нему челяди, изрубили их всех топорами на одном из трохантиров судна». В храме 40 Мучеников на острове Плати они «опрокинули на землю» престол в часовне Богоматери (Кузенков, 2003: 102-103).

Русы, думается, хорошо понимали, что их жестокость не только удовлетворяет языческих богов, но и устрашает сидящих за стенами города. И действительно, «жители не смели смотреть на них прямым и бесстрашным взором, но из-за чего приличествовало им тем мужественнее вступить с врагом в схватку, от этого они раскисали и падали духом... спасшиеся, которые должны были отомстить за попавших в беду, струсив и испугавшись, обмякли, воображая в страданиях пленников собственное пленение» (Phot. Hom. IV. 1: Кузенков, 2003: 57). Когда корабли руси окружили с моря город, жителей охватил «большой страх» (Sym. Log. 131.29: Хроника Симеона, 2014: 186). Из проповедей Фотия следует, что ромеи всерьёз опасались взятия города «варварами». Сами же русы, видимо, планировали как минимум взять со столицы Империи откуп-«дань», но не исключали в противном случае и штурма. Во всяком случае, какие-то переговоры начались, хотя в итоге и не дали результатов (Ibid. 3: Кузенков, 2003: 58-59).

То ли не сговорившись об откупе, то ли устав его ждать, русы предприняли ночной приступ с моря. Во всяком случае, так можно заключить из насыщенного риторикой воспоминания Фотия во второй проповеди: «Помните ли вы смятение, слезы и вопли, в которые тогда весь город погрузился с совершенным отчаянием? Знакома ли вам та кромешная жуткая ночь, когда круг жизни всех нас закатился вместе с солнечным кругом, и светоч жизни нашей погрузился в пучину мрака смерти? Знаком ли вам тот час, невыносимый и горький, когда надвинулись на вас варварские корабли, дыша свирепостью, дикостью и убийством; когда тихое и спокойное море раскинулось гладью, предоставляя им удобное и приятное плаванье, а на нас, бушуя, вздыбило волны войны; когда мимо города проплывали они, неся и являя плывущих на них с протянутыми мечами и словно грозя городу смертью от меча; когда иссякла у людей всякая надежда человеческая, и город устремился к единственному божественному прибежищу; когда рас-судки объял трепет и мрак, а уши были открыты лишь слухам о том, что варвары ворвались внутрь стен и город взят врагами? Ибо неимоверность происшедшего и неожиданность нападения будто подталкивали всех выдумывать и выслушивать подобное.» (Ibid.: Кузенков, 2003: 59; см. там же: 8-9, 68). Приступ, однако, оказался неудачным. По словам Иоанна Венецианского, «они не смогли никоим образом нанести ущерба неприступному городу» (Io. Diac. Chron. Ven. II.58: Древняя Русь, 2010: 54).

Именно тогда или немногим ранее Фотий обратился к горожанам со своей первой гомилией, призывая всех покаяться в грехах и возложить упование на Богородицу (Phot. Hom. III). Он возглавил торжественное шествие по городским стенам с ризой Богоматери из Влахернского храма. За патриархом шло множество кающихся горожан. «Как только облачение Девы обошло стены, варвары, отказавшись от осады, снялись с лагеря», — напоминал Фотий в произнесенной сразу после этого второй проповеди (Ibid. IV.4: Кузенков, 2003: 59-60). Враг, однако, отступил не с пустыми руками, а увозя обильную добычу, «с триумфом» (Io. Diac. Chron. Ven. II.58: Древняя Русь, 2010: 54), не понеся «никакого возмездия» (Nic. Prim. Ep. 86: Кузенков, 2003: 89). Продолжатель Феофана имеет в виду то же самое, когда говорит, что «насытившись гневом Божиим[63], они вернулись домой» (Theoph. Cont. IV.33: Продолжатель Феофана, 1992: 84).

Что стало причиной ухода с точки зрения самой руси, нам неизвестно. Не исключено, что и на русь произвел впечатление совершенный Фотием крестный ход, либо вселив суеверный страх (см.: Кузенков, 2003: 69), либо продемонстрировав многочисленность и уверенность горожан. В качестве более приземленной причины можно допустить, что до руси дошли слухи о возвращении Михаила, который уже должен был приближаться к Константинополю.

Весть о нападении застигла Михаила у реки Мавропотам в Малой Азии (четко не отождествляется — см.: Кузенков, 2003: 43). Он спешно двинулся к Константинополю, так и не начав кампании против арабов, и вошел в город, вероятно, сразу после окончания осады. Русь еще не отошла от города далеко, и император, по словам Симеона Логофета, «едва сумел переправиться». Вслед за этим, вероятно, и произошла буря, уничтожившая корабли руси, «так что лишь немногие избежали опасности». Согласно Хронике Симеона, это случилось вследствие того, что император и патриарх после молитвы во Влахернах «вынеся с песнопениями святой омофор Богородицы... окунули его край в море» (Sym. Log. 131.29: Хроника Симеона, 2014: 186). Но не исключено, что здесь переосмыслен предшествующий крестный ход, только в этой версии с участием императора. По крайней мере, в том, что гибель флота руси является историческим фактом, оснований сомневаться нет. Только это могло послужить основанием для утверждения Брюссельской хроники, что росы «ходатайствами Всехвальной Богородицы были христианами покорены, сокрушительно побеждены и истреблены» (Chron. Brux. 45: Кузенков, 2003: 156)[64]. Сами нападавшие, судя по дальнейшим событиям, восприняли события сходным образом. Непосредственным следствием похода 860 г. стало так называемое «первое Крещение Руси».

Русь и восточные славяне во второй половине IX в.: география

Источники, отражающие ситуацию первой половины IX в., достаточно бедны сведениями о географии, общественно-политическом строе, экономике, культуре руси. Данные о каких-либо восточнославянских племенных образованиях в них вовсе отсутствуют. Мы можем сделать лишь самые общие выводы о распространении влияния руси, ее военно-торговом образе жизни, разноплеменности, слабо централизованной организации. Эти данные приводились выше. Вторая половина IX в., напротив, довольно богата сведениями о внутренней жизни руси. Отчасти они могут быть перенесены и на предыдущий период, — хотя в течение самой второй половины IX в. в жизни руси, судя по всему, происходили серьезные изменения. К этому же времени относятся данные Баварского географа и *Анонимной записки о самостоятельных от руси восточнославянских племенах или племенных общностях. Эти сведения, помимо собственной ценности, позволяют четче очертить сферу влияния руси и показывают, что ее господство в восточнославянских землях вовсе не было пока безусловным.

Напомню вкратце то, что известно о руси первой половины IX в. Русь обитала в Восточной Европе, не имея постоянного центра и перемещаясь по речным артериям, служившим и торговыми путями, и маршрутами военных походов. Это позволяло контролировать обширную территорию между Балтикой и верхними-средними течениями Днепра и Дона, включая, видимо, на востоке Волго-Окское или Волго-Клязьминское междуречье. Окрестные славянские и иные племена русь подчиняла силой. У руси к 838 г. был верховный вождь, принявший титул кагана. Последнее подчеркивало его равноправие с формальным правителем хазар. Однако единоначалия среди руси не было, имелся ряд фактически независимых вождей (в числе которых, возможно, был распоряжавшийся в южном регионе в середине IX в. Дир). При всём том для отдельных важных военных акций русь объединялась, и договора, заключенные от имени кагана, соблюдались, пока были выгодны. Важнейшими для руси направлениями внешних контактов являлись восточное, с Хазарским каганатом, и южное, с Византией. Контакты с последней носили то военный, то мирный и союзный характер. Сама система речных путей между Балтийским и Черным морем возникла в результате действий руси. С рубежа VIII-IX вв. среди руси появились первые христиане, но подавляющая часть оставалась язычниками.

В среде руси были скандинавы, в том числе или преимущественно свеи. Находки скандинавских рунических надписей (в основном граффити на монетах) 800-хРусь и восточные славяне во второй половине IX в.: география860-х гг. в Восточной Европе, вероятно, маркируют ареал руси и помогают его уточнить. Северное и конкретно скандинавское направление контактов руси являлось не менее важным, чем хазарское и византийское. Однако удельный вес скандинавского элемента неясен. Неизбежно, независимо от происхождения названия, значительную часть руси должны были составлять местные славяне. Имеющиеся же теории о происхождении названия позволяют предполагать изначально и иные составляющие руси — прибалтийско-финскую, кочевническую, возможно, балтскую.

Начать рассмотрение историко-географических данных о славянах и руси имеет смысл с Книги путей и стран Ибн Хордадбеха, поскольку основной ее текст мог быть создан еще в 840-х гг. «Страна славян» (ас-Сакалиба) в его представлении — огромная территория без упоминаемых внутренних членений. Она начинается на юге от Адриатического моря, охватывая с запада и севера византийскую провинцию Македония и Дунайскую Болгарию. Далее она тянется до Балтийского моря на севере, Верхней Волги и Дона на востоке. Среди соседей славян упоминаются авары, хазары, аланы (Ибн Хордадбех, 1986: 91, 98, 106-107, 109, 124). Книга путей и стран — древнейший иноязычный источник, приводящий титул славянского вождя («владыки ас-Сакалиба») «князь» (Там же: 61).

Особый интерес для восточнославянской истории представляет отрывок о торговых путях Восточной Европы. В середину рассказа о «пути еврейских купцов ар-разанийа», которые говорят, в том числе, и «по-славянски» (Там же: 123), Ибн Хордадбех вставил экскурс «о купцах ар-Рус» (Там же: 124). Эти последние, по его словам, «одна из разновидностей славян. Они доставляют заячьи шкурки, шкурки черных лисиц и мечи от самых отдаленных славян к Румийскому [Мраморному — С.А.] морю». «Самых отдаленных славян» следует помещать на севере Восточной Европы, на что указывает и характер доставляемых от них товаров. На Босфоре, как отмечает, Ибн Хордадбех, имперские власти взимают с русов десятину. Другой торговый путь руси «по Танису — реке славян», приводит к Хамлиджу в дельте Волги. Хотя не вполне ясно, представлял ли Ибн Хордадбех, что Волга и Дон — разные реки[65], всё же его описание здесь прозрачно. Имеется в виду маршрут по Дону до сближения его с Волгой, далее волоками в Волгу и к Каспию. Здесь с русов взимал десятину «владетель» хазар. Выйдя в Каспий, русы торговали по берегам. Иногда из Джурджана (Гурга-на) на южном берегу они отправлялись вглубь страны, доезжая на верблюдах до самого Багдада. По словам Ибн Хордадбеха, «переводчиками их являются славянские слуги-евнухи[66]. Они утверждают, что они христиане, и платят подушную подать».

Из этих данных явствует, что русь свободно владела славянским языком — настолько, что посредниками с арабами могли служить южные славяне, чьи диалекты уже несколько отличались от восточнославянской живой речи. Если бы речь шла о чужеземцах, освоивших только последнюю, то такой перевод вызвал бы затруднения. Ничто не препятствует заключению, что русские купцы, прибывавшие в Багдад, действительно сами были славянами, как и утверждает прямо Ибн Хордадбех. Сведениям о христианстве руси, как можно видеть, мусульманский ученый не очень доверял («славянские слуги-евнухи» были выходцами из языческих или полуязыческих краев). Он четко дает понять, что купцы таким образом обретали правовые и финансовые преференции сравнительно с язычниками. Однако вряд ли руси удалось бы держать в заблуждении достаточно знавших о христианстве (иногда и бывших христианами) халифских налоговых чиновников, если бы христиан в ее среде не было. Если эти сведения относятся к 880-м гг., то в этом уже нет ничего удивительного. Но как увидим, есть и иные основания говорить о распространении христианства среди русских купцов еще до «первого Крещения».

Описав черноморский и волжско-каспийский торговые пути руси, Ибн Хордадбех возвращается к торговым путям «ар-разанийа». Ранее им был охарактеризован их морской маршрут, теперь он описывает «их путь по суше» из Испании или Франкской империи. Один из вариантов этого пути вел «по ту сторону» ромейских владений, «в страну славян». Оттуда еврейские купцы приезжают в Хамлидж, а далее плывут в Каспийское море. От юго-восточного берега они следуют по Центральной Азии до Китая (Ибн Хордадбех, 1986: 124)[67]. Исходя из контекста, возможно, для прибытия в Хазарию они при этом пользовались тем же маршрутом, что и русы. Это и могло побудить Ибн Хордадбеха к поясняющему экскурсу о торговых путях последних. «Страна славян» здесь включает и восточных славян, соседствующих с хазарами. Этот освоенный ар-разанийа путь («трансъевропейский»[68]) должен был проходить скорее через южную часть восточнославянских земель, не севернее верховий Дона. Наиболее вероятно, что он пересекал среднее течение Днепра.

В свете этого чрезвычайно важным источником оказывается грамота Людовика Немецкого Альтайхскому монастырю в Баварии от 862/3 г. Среди прочего, здесь говорится: «...к имению названного монастыря принадлежала некая местность под названием Скалькобах, а эта речка протекает на запад до Дагодеосмархи и оттуда на восток до Русарамархи...» (Назаренко, 1993: С. 52-54). Речь идет о землях Восточной марки (будущего маркграфства Австрия) на западе Среднего Подунавья. Последнее название, судя по позднейшему источнику, грамоте австрийского герцога 1192 г., произведено от «рузарии», обозначения торгующих на Руси купцов (т.е. Рузарамарха — «марка рузариев») (см. там же: 55-58; Назаренко, 2001: 1421).

Это показывает, что «страна славян», через которую шел торговый путь из Западной Европы на восток, в какой-то части контролировалась русью и, более того, считалась «русской» территорией, Русью в географическом смысле. Если для «ар-разанийа» это была транзитная зона по пути в Хазарию, то их немецкие (и, возможно, западнославянские) коллеги-«рузарии» оканчивали поездки здесь. Их контакты с русью продолжались к 862/3 г. достаточно долгое время, чтобы породить географическое название на их родине. Поскольку нет никаких оснований помещать русь IX в. к западу от Среднего Поднепровья, речь может идти о нём или о землях между Днепром и Доном. Поскольку же речь о начале 860-х гг., то этот регион видится наиболее естественным исходным пунктом для похода 860 г., а значит, и дальнейших событий «первого Крещения Руси». В то же время недостаточно оснований отождествлять его с «Русским каганатом» или с «островом русов», описываемым в *Анонимной записке. Как явствует даже из одних сведений Ибн Хордадбеха, ареал влияния и операций руси отнюдь не ограничивался югом Восточной Европы. Нельзя не заметить, что наиболее удобный путь «от самых отдаленных славян» к верховьям Дона идет из Волго-Окского междуречья.

Грамота 863 г. — первое свидетельство заимствования понятия «русь» на немецкой и латинской почве, причем от славянского произношения (Назаренко, 2001: 29-35[69]). Само по себе это не говорит о языке собственно руси — ясно, что ехавшие с запада «рузарии» (если сами не были славянами) впервые узнавали о ней от славян и пользовались услугами славян-переводчиков. Но в сумме с сообщением Ибн Хордадбеха это однозначно подтверждает, что в среде руси к середине IX в. было много (или большинство) славян. Поскольку руси в целом славянский язык был общеизвестен, то наиболее логично заключить, что именно он и являлся языком общения внутри этого разноплеменного сообщества. Возможно, впрочем, что ситуация отличалась по регионам. У Ибн Хордадбеха речь идет о купцах, выезжающих из славянских земель по Дону и, видимо, Днепру. Примерно через или в тот же регион должны были ехать следующие на восток «ар-разанийа» и немецкие «рузарии». На крайнем севере, среди «самых отдаленных славян», скандинавский и финский элементы в среде руси могли быть представлены заметнее.

Основные источники по этногеографии Восточной Европы второй половины IX в. — Баварский географ и *Анонимная записка. Описывая ситуацию с разных географических перспектив, латинский и арабский источники создают если не полную, то достаточно подробную карту восточнославянского региона. Вместе с тем, налицо и фрагментарность этой карты, и спорность интерпретации едва ли не всех названий на ней. Не следует надеяться, что названия и число реальных политий IX в. совпадут с укорененной в историографии летописной ретроспекцией начала XII в., основанной на реалиях того времени и преданиях. С другой стороны, столь же неудивительно и встретить на карте восточного славянства IX в. отдельные летописные этнонимы.

В основном, что естественно, сведения относятся к южной и отчасти восточной части восточного славянства. Данные, позволяющие конкретизировать «самых отдаленных славян» Ибн Хордадбеха, в источниках IX в. отсутствуют. Только в X в. Константин Багрянородный проливает свет на этническую географию севера восточнославянского ареала. В сведениях Константина и царя Иосифа мы видим уже ясное совпадение с летописной картиной. Но не является ли это следствием политических процессов конца IX — первой половины X в.? — определить это на основе одних письменных источников невозможно.

Во второй (до заметки о происхождении славян) части Баварского географа перечисление восточнославянских и отдельных южнославянских племен следует после нескольких лехитских, от восточных ободритов до гоплян[70]. По контексту, здесь названы племена, живущие «поблизости» к востоку от племен и государств, названных в древнейшей части памятника. Перечисление изначально задумывалось как строящееся с севера на юг, но уже на гоплянах начало сбиваться, поскольку географ называл все известные ему, в том числе отдаленные племена. Расположение последних относительно друг друга он, судя по всему, не всегда представлял. После гоплян должны следовать восточные соседи чехов, Великой Моравии и Болгарии, но, вероятно, не только непосредственные.

Открывается восточнославянская часть этнонимом Zuireani, в котором наиболее логично видеть свирян (по р. Свирь/Свирж) в Верхнем Поднестровье, не упоминаемых в других источниках. Поскольку долина Свири в дальнейшем оказывается в центре Галицкой Руси, наличие здесь заметного политического очага уже в IX в. вероятно. Вслед за свирянами названы бужане, известное из летописи племенное объединение на правобережье Западного Буга. Далее следуют два неизвестных и неидентифицированных славянских этнонима, хотя и убедительно прочитываемые: Sittici (житичи) и Stadici (стадичи). Судя по дальнейшему, перечисление от бужан двинулось обратно на юг, к племенам, сопредельным (и отчасти подвластным) Болгарии. Названные далее Sebbirozi (видимо, «северцы») — славянизированная форма древнего иранского по происхождению этнонима «севера»[71]. Судя по далее названным соседям, имеются в виду южнославянские северы в Поду-навье, с конца VII в. подвластные Болгарии, но сохранявшие автономию. Житичей и стадичей в таком случае следует помещать где-то к северу от низовий Дуная, возможно, на Нижнедунайской низменности или в Закарпатье.

После этого перечень уводит вглубь восточных земель и называет угличей (Unlizi) — известное из летописей и иноязычных источников восточнославянское племенное объединение на юге Среднего Поднепровья. Рядом названы Nerivani — название явно славянское, но без убедительных интерпретаций. Их определенно следует помещать где-то между Днепром и Днестром, поскольку идущие следом Attorozi, по наиболее убедительным толкованиям — тиверцы. Последних и летопись, и происхождение этнонима[72] четко помещает на Днестре. Еще яснее локализуются на Дунае следующие далее Eptaradici — греко-славянский конструкт, означающий покоренный болгарами в конце VII в. славянский племенной союз «семь родов».

Однако дальше перечень надолго теряет ясность. Видимо, он вновь, как и после соседней с «семью родами» дунайской северы, уходит на восток. На это указывают и формы некоторых названий, напоминающие славянизированные тюркские этнонимы. При этом не исключено и обратное движение на север, поскольку единственный узнаваемый этноним в этой части перечня — лендичи (т.е. лендзяне-ляхи; см.: ЭССЯ, 15, 1988: 43-44, 57-59), жившие, видимо, на левобережье Западного Буга. Между «семью родами» и лендичами названы: совершенно загадочные Vuillerozi; Zabrozi (по ошибке названы дважды; возможна связь с тюркским этнонимом «савиры»); снеталичи (славянский этноним ясно прочитывается, но никак не локализуется); Aturezani (возможна связь с этнонимом «турк/тюрк»; нечто вроде «отурчане»?); Chozirozi (возможна связь с этнонимом хазар, Caziri в следующей части памятника).

Вероятно, часть этих этнонимов представляет ославянившиеся группы тюрок или сильно смешанных с тюрками славян. Помещать их в таком случае логично в лесостепной полосе между Прутом и Доном. Связанные с савирами и хазарами группы скорее жили далеко на востоке. Не исключено, что в первом случае имеется в виду восточнославянская севера в Подесенье. Однако тогда получается, что после нее перечисление очень резко обращается к намного более западным племенам. Это, впрочем, можно объяснить соседством последних с легендарной прародиной славян (Zerivani, червяне?), которая завершает всё перечисление. Перед этим, после лендичей, названы Thafneci — либо таневцы на притоке Сана Таневе (что логично географически), либо иначе неизвестные добничи (что, видимо, корректнее с языковой точки зрения).

Практически всем «народам» в этом перечне дается некое количество «городов», по образцу начальной части перечисления. По сравнению с перечисленными там соседями восточных франков, это количество фантастически велико, что может свидетельствовать об ограниченности познаний составителя. Вместе с тем это, а также приданные некоторым «народам» эпитеты, позволяют выстроить иерархию, выявив более значительные, на взгляд автора, племена.

К наиболее крупным, видимо, следует относить те «народы», которым приписывается более 100 «городов» — наиболее фантастично выглядящие числа[73]. Это стадичи (516), свиряне (325), угличи (318), Thafneci (257), «семь родов» (253), Chozirozi (250), бужане (231), Zabrozi (212), Vuillerozi (180), тиверцы (148), Aturezani (104). Некоторые из этих племен снабжаются эпитетами. Стадичи — «бесчисленный народ» (что объясняет наибольшее количество «городов»), угличи — «многочисленный» (видимо, по аналогии с ними), тиверцы — «свирепейший», о причинах чего мы достоверно судить не можем[74]. У житичей, единственных, число «городов» не указано, зато сказано, что их область — «изобилующая народами и весьма укрепленными градами». Возможно, имеется в виду, что у них этих «градов» неисчислимое количество. К числу племен с более реалистичным, менее 100, хотя всё равно очень большим в сопоставлении[75] количеством «городов», отнесены лендичи (98), северцы (90), Nerivani (78), снеталичи (74). Их «географ», вероятно, считал менее многочисленными.

Пытаясь восстановить на основе этих сведений этнополитическую карту юго-востока славянской Европы, можно отметить, что отождествляемые «большие» народы действительно являлись крупными племенными общностями. Это угличи (в днепровской лесостепи), «семь родов» (основное славянское население Болгарии), бужане (на Волыни), тиверцы (в Пруто-Днестровском междуречье). Можно догадаться, что свиряне доминировали в Верхнем Поднестровье, в регионе, который на основании топонимики (см.: Седов, 1982: 125) связывается с летописными хорватами. Этноним «хорваты» — древнего иранского происхождения (ЭССЯ, 8, 1981: 149-152) и не позднее VI в. уже означал крупную племенную общность, давшую ответвления в разных регионах славянского мира. Следовательно, свирян следует считать лидирующим племенем в рамках восточнославянского хорватского племенного союза. Если житичей и стадичей помещать на землях древней Дакии между Дунаем и Карпатами, то, с учетом еще и дунайской северы, известные «географу» земли от Днепра до низовий Дуная оказываются заняты весьма плотно. Это подкрепляет локализацию Chozirozi, Zabrozi, Vuillerozi и Aturezani скорее в левобережной лесостепи или на юге лесной полосы, в будущей Северской земле. Nerivani, возможно, следует поместить точно между угличами и тиверцами, то есть в верховьях Южного Буга. Кто населяет лесную полосу восточнее бужан, автор, скорее всего, не знал (если не где-то в лесном Поднепровье жили снеталичи).

Следующая часть Баварского географа — дополнение к уже написанному, отличающееся и по стилю, и по принципу перечисления народов. Соединение известных точек в этом перечне рисует огромную «петлю». Она начинается с Южной Прибалтики и захватывает большую часть Восточной Европы, оставляя белое пятно в центре региона. Затем она замыкается (почти) у каролингских рубежей перечислением ряда западнославянских племен в верховьях Вислы и Лабы. Здесь с высокой долей уверенности видится маршрут одного или двух торговых путей — балтийско-волжского с запада на восток и северной ветки трансъевропейского с востока на запад. Географический разрыв между венграми и вислянами объясняется именно тем, что фрагмент сразу создавался как дополнение к основному тексту. Перечисление славянских племен от верховий Днестра и Сирета до верховий Вислы, скорее всего, дополнить автору было нечем. Интересно, что в этой части «баварский» географ демонстрирует скорее «саксонскую» ориентацию. Местом отправления на Балтику из восточно-франкских пределов через Среднее Полабье должна была являться Саксония. «Возвращается» в приграничные с королевством области Описание городов и областей в силезсколужицком регионе, по соседству с Тюрингией или Южной Саксонией.

Открывается перечисление полабскими брежанами и поморскими волынянами, далее следуют пруссы. После них названы Vuizunbeire, в которых справедливо видеть отражение (в германизированной форме) устойчивой пары «весь — меря», встречающейся в ряде источников[76]. Речь идет о двух хорошо известных финских племенных общностях — к востоку и юго-востоку от Ладожского озера и в Волго-Клязьминском междуречье. Называя далее хазар, «географ» оценивает формальные размеры каганата, приписывая им «100 городов». Таким образом, предстает водный путь, идущий вдоль южного берега Балтики, затем к Финскому заливу, в Ладожское озеро, по Сяси и Мологе к Волге и далее по ней до торговых центров каганата.

Вслед за хазарами появляются «руссы». Поскольку далее речь о племенах, определенно локализуемых южнее Припяти, а завершается восточноевропейская часть перечня венграми, то русь Баварского географа — «южная». Ее следует помещать либо на левобережье Днепра, либо в Среднем Поднепровье. Упомянутые далее племена помещаются уже не цепочкой друг за другом, а на обширном пространстве между Припятью и степью. Точно так же и завершающий перечень южных и западных лехитских племен охватывает широкое пространство. То и другое связано с тем, что трансъевропейский путь не был жестко привязан к конкретным водным трассам, и для путешествий по нему требовалось знание о больших группах сопредельных народов.

Что касается руси, то интересно как ее появление в этой части Описания, так и отсутствие в предыдущей. Нельзя сказать, чтобы тамошний перечень, в «восточной» части весьма смутный для нас, не оставлял для руси места. Однако фактом является, что автор середины (?) IX в. либо о ней не знал, либо не счел нужным ее называть. И это — в отличие от угли-чей, тиверцев, бужан и ряда вовсе неизвестных нам племен или племенных групп. Может быть, Русь в географическом смысле, куда ездили «рузарии» (и саксонские купцы, маршрут которых отражается здесь), в регионе только еще зарождалась. Но в 860-х-890-х гг. она уже определенно существовала, что и отражает эта часть перечня.

После руси даны два или три (ср.: Назаренко, 1993: 43-44; Свердлов, 2017: 22-23[77]) неотождествленных этнонима: Forsderen Liudi Fresiti. Если это не набор немецких эпитетов руси[78], то первое словосочетание остается признать совершенно неясным. В нем, впрочем, видели германский или германо-славянский конструкт, означающий «лесных людей» (т.е. летописных древлян, ср. выше греко-славянское Eptaradici), что подходит географически (см. критику: Назаренко, 1993: 43). Fresiti истолковать на славянской почве несколько проще (брезичи? — см. там же: 44). На Балканах племя с аналогичным названием в более архаичной форме «берзичи» (Βερζιται) являлось соседом и союзником македонских дреговичей (другувитов). Возможно, что аналогичная пара существовала еще на восточнославянской их прародине. Тогда брезичей можно было бы разместить по берегам Припяти.

Два других этнонима, видимо, можно локализовать с большей надежностью. В Serauici наиболее логично видеть племенную группу на реке Жерев, притоке Ужа (жеравичи или жеревичи?). Собственно говоря, это север ареала летописных древлян, и лишь немногим южнее на Уже расположен их «град Искоростень». Это напоминает нам (особенно если Forsderen liudi всё-таки отражает название древлян), что реальная этнополитическая ситуация IX в. могла сильно отличаться от сохраненной устной памятью XI-XII вв. О том же самом говорит и четко интерпретируемое название «луколяне», следующее далее. С учетом «жеревичей» это, скорее всего, жители округи будущего Луцка на Волыни, лучане. Невозможно точно сказать, насколько они были тождественны названным в предыдущей части бужанам. Но с высокой долей вероятности проводить отождествление нельзя, поскольку лучане жили на Стыри, восточнее Буга и расположенных в его бассейне позднейших центров Волынской земли. Скорее на момент составления заключительной части Описания они являлись особым племенным объединением. Замыкают восточноевропейскую часть перечня венгры. Это объяснимо как их проживанием в степи к югу от названных здесь и ранее славянских племен, так и дальними набегами на север. Кочевавшие между Днепром и Сиретом мадьяры могли проникать по речным долинам даже в лесные земли как к востоку, так и к западу от Западного Буга.

Соседство и борьба славян с мадьярами — одна из важных тем арабской *Анонимной записки, датировать которую наиболее вероятно концом 880-х — началом 890-х гг.[79] Те географические данные о стране славян, которые содержатся хотя бы в двух из трех старейших версий *Записки, можно суммировать следующим образом. Славяне являются соседями мадьяр, печенегов и руси, причем первые и последние регулярно совершают на них набеги, а на печенегов славяне нападают сами. Земля печенегов расположена к востоку от славян. Со славянами с юга соседствуют и хазары, которые тоже нападают на печенегов (см.: Заходер, 1967: 55, 73; Древняя Русь, 2009а: 44, 48, 54-55, 57-59). От «страны печенежской» к славянам ведет путь «по степям, бездорожью, через источники вод и густые леса». Ибн Русте определяет расстояние в 10 дней пути. Гардизи, однако, относит 10 дней пути к расстоянию между славянами и мадьярами, а между славянами и печенегами отмечает 2 дня пути (Там же: 44, 57). Вариант Ибн Русте следует рассматривать как первичный[80]. «2 дня пути» Гардизи скорее должны отмечать расстояние именно между славянами и постоянно нападающими на них мадьярами. «День пути» — растяжимое понятие, но здесь наверняка имеется в виду день конного пути (ок. 35-50 км), поскольку долгий пеший путь «по бездорожью» вряд ли стоило брать в расчет. В этом случае расстояние между славянами и печенегами — около 350-500 км, что соответствует расстоянию от верховий до низовий Дона, или от верховий Дона и Оки до Среднего Поволжья. «Страна славян, — по словам Ибн Русте, — равнинная и лесистая» (Там же: 44). Через земли славян к хазарам течет река Итиль, ограничивающая с востока область расселения мадьяр, с запада ограниченную Дунаем. По Дунаю или рядом с ним тоже есть славяне (Захо-дер, 1967: 53). В Итиле наиболее очевидно видеть Волгу. Но с учетом сведений о расселении мадьяр до Дуная и упоминания впадения реки в Черное море (Там же: 51) скорее речь о часто смешивавшемся с Волгой Доне[81]. С другой стороны, согласно Гардизи, славяне вместе с русами торгуют в Волжской Болгарии (Там же: 35).

Таким образом, славяне, известные автору *Анонимной записки, занимают территорию от верховий Волги, Оки и(ли) Дона на северо-востоке до Нижнего Дуная на юго-западе. Это в общем соответствует картографии Пределов мира, расписанной, во всяком случае, с учетом данных *Записки. Здесь земли славян простираются до «пустынь и ненаселенного севера», восточными соседями являются «внутренние болгары и некоторые из ру-сов». На юге или юго-западе славяне помещаются по соседству с Черным морем и «Румом» (Древняя Русь, 2009а: 54; ср.: Заходер, 1967: 125). «Внутренние болгары» здесь, судя по описанию их быта (Древняя Русь, 2009а: 56), — черные болгары причерноморских степей. О географии руси согласно *Записке речь пойдет далее.

«В начале пределов славян» (по контексту, по пути следования от печенегов) помещается «город», название которого передается у Ибн Русте фрагментарно как «Ва?.и?». Более исправны чтения Пределов мира («Ваб-нит») и Гардизи («Вантит») (Древняя Русь, 2009а: 44, 54, 57). С точки зрения географии и наиболее прозрачной в плане славянских параллелей версии Гардизи это название связывается с племенным именем вятичей, которых летописи помещают в бассейне Оки от верховий и прилегающих землях (см.: Lewicki, 1977: 110-111; Рыбаков, 1982: 259; Петрухин, 2014: 125126; Шинаков, 2020: 152; ср.: Древняя Русь, 2009а: 44)[82]. В Пределах мира к сообщению о «городе» имеется уникальное дополнение, что «некоторые из его жителей похожи на русов» (Древняя Русь, 2009а: 54). Это подкрепляет размещение города «на востоке», где славяне, по мнению автора сочинения, соседствуют с русью.

Второй «город» славян, упоминаемый *Анонимной запиской, — резиденция их верховного вождя. Этот «город» расположен «в середине страны славян» и называется Дж.рваб (Ибн Русте), Хордаб (Пределы мира) или Джарват (Гардизи) (Древняя Русь, 2009а: 45, 47, 54, 58). Название явно значительно искажено, и первоначальную его форму трудно восстановить. Тем не менее, преобладает отождествление его с племенным названием хорватов (см.: Lewicki, 1977: 128-129; Новосельцев, 2000: 300; Шинаков, 2020: 152155, 262)[83]. Последнее хорошо согласуется с данными о соседстве с мадьярами и постоянной угрозе с их стороны. К вятичам в Поочье или даже Подонье последнее уместно было бы относить как минимум в меньшей мере. Таким образом, у анонимного восточного автора речь идет о двух разных славянских племенных общностях. Это явствует и из размеров его «страны славян», которая не могла представлять собой в это время единой политии. В то же время представление автора о единстве «страны» может отражать и реальность — общее самосознание славян юга Восточной Европы от Днестра до Дона. Не исключены и какие-то связи между ними, в том числе в целях совместной борьбы с кочевниками.

Попытки конкретной идентификации обоих «городов» до сих пор были обречены на неудачу. Это всего лишь единственно известные автору *Анонимной записки пункты соответствующих племенных общностей. Сам не посетив «страну» славян, он мог не знать названий поселений и просто обозначить их этнонимами. Если «град хорватов» представлен резиденцией их верховного вождя, то «град вятичей» зафиксирован только как первое значительное поселение при следовании с востока или юго-востока (по Оке? по Дону?). В то же время это мог быть и действительно заметный по меркам округи «протогородской» центр.

В *Анонимной записке много внимания уделялось нападениям мадьяр на славян. Гонимые с 889 г. печенегами, мадьяры должны были как раз в это время многократно усилить натиск на славян к северу и западу, расчищая путь для переселения на новые земли. Но можно не сомневаться, что и ранее они совершали набеги на сопредельные славянские племена. Мадьяры, по сообщению источника, атакуют славян «постоянно», принуждают к уплате дани, захватывают полон. Невольников они «по берегу моря» отводят в находящийся на тот момент под контролем Византии Боспор («Карх»), под стенами которого выменивают на различные «греческие товары». Для защиты от мадьяр славяне строят многочисленные «крепости» (Заходер, 1967: 55; Древняя Русь, 2009а: 57-58).

Эта информация относится к хорватам, тиверцам и другим племенам, жившим между Днепром и Дунаем. Но дальше на восток противниками славян оказывались печенеги, и сами славяне нападали на них (Заходер, 1967: 72-73). Здесь речь уже о вятичах и(ли) их соседях, племенах восточнее Днепра, по Десне, Дону и верховьям Оки. Поскольку одновременно говорится о нападении на печенегов соседствующих здесь со славянами хазар, можно предположить, что славяне участвовали в войнах каганата с печенегами. Может иметься в виду и конкретная война 880-х гг., когда печенеги были атакованы по наущению хазар огузами, тоже в этом месте названными. Скорее всего, участие славян было обусловлено зависимостью от хазар или принудительным союзом с каганатом. Это согласуется со сведениями письма царя Иосифа (Коковцов, 1932: 98), который в середине X в. претендовал на власть над вятичами, северой и еще некими с-л-виюн, т.е. «словенами»[84]. Последние, вероятно, — донские славяне, известные с 737 г. и уже тогда зависимые от хазар.

К той же восточной (и, возможно, к оставшейся за пределами четких знаний автора северной) части славян относятся сведения о соседстве и отношениях с русью. Как уже говорилось, Пределы мира помещают русь к востоку от славян и отмечают, что часть жителей «Вабнит» «похожа на ру-сов». Если картография сочинения скорее интерпретирует данные *Анонимной записки, чем следует им, то последнее известие должно восходить к ней, как и все данные о «городе».

Самый известный компонент географии руси по *Анонимной записке — т.н. «остров русов». Ибн Русте описывает его следующим образом: «они — на острове, окруженном озером. Остров, на котором они живут, протяженностью три дня пути, покрыт лесами и болотами, нездоров и сыр до того, что стоит только человеку ступить ногой на землю, как она трясется из-за обилия в ней влаги... Они нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются и забирают их в плен, везут в Хазаран и Булкар и там продают» (Древняя Русь, 2009а: 47-48). Гардизи (у которого «озеро» превращается в «море») добавляет, что «число жителей на этом острове 100000» (Там же: 58). Среди соседей руси, кроме славян, у Гардизи называются нападающие и на нее мадьяры (Там же: 57). Кроме того, согласно Пределам мира, где только и сохранилось описание «внутренних»-черных болгар, последние воюют «со всеми русами», в то же время поддерживая мир «со всеми окрестными областями» (Там же: 56).

Идентификации «острова русов» весьма многочисленны[85]. Описание его природных условий и довольно крупных размеров (впрочем, округленных или легендарных), между тем, оставляет небольшой выбор. Крупнейшие болотистые в разной степени пространства в лесной полосе Восточной Европы — Полесье, Волго-Окское междуречье и Невско-Волховский регион. Первый вариант отпадает, исходя и из самих сведений *Записки, и отсутствия каких-либо свидетельств о руси существенно западнее Днепра в IX в. Выбор между последними двумя вариантами делают сами тексты, сохранившие *Записку. Русь ездит по волжскому пути — в Булгар и Хазаран (торговая часть Итиля), она соседит с известными автору славянами (вятичами на Оке) и отчасти смешивается с ними. Следовательно, речь должна идти о Волго-Окском или конкретнее Волго-Клязьминском междуречье. Срединная часть последнего, кстати, соответствует примерно и размерам «острова». «Озеро» на самом деле представляет собой полноводные реки региона, действительно образовывавшие во время разливов сплошные водные пространства[86].

Каким образом в таком случае русь могла соседствовать с мадьярами (не восточнее и не севернее Среднего Поднепровья) и черными болгарами (видимо, не восточнее и не севернее долины Дона)? Частичный ответ на это дает картография Пределов мира. Большая часть определителей руси здесь соответствует ее локализации на северо-востоке: к востоку — «гора печенегов» (в Среднем Поволжье?[87]), на западе — славяне, на севере — «ненаселенный север». В то же время южной границей называется «река Рута» (Древняя Русь, 2009а: 55), а из описания славян следует, что южные соседи руси — «внутренние болгары» (Там же: 54). Видимо, исходя из всего этого, а также из используемых им далее позднейших сведений Истахри, автор-компилятор Пределов мира определил Русь как «большую страну» и удалил все сведения об «острове». Описание реки «Руты» или «Рус» (см.: Заходер, 1967: 105) комбинирует сведения *Записки (или основанной на ней карты) и Истахри. Вместе с тем, из этого описания можно заключить, что автор Пределов мира имел под ней в виду одновременно Дон (якобы впадающий в Волгу) и Днепр.

Это, скорее всего, и дает ключ к определению южных пределов руси. Если сведения о реке хотя бы отчасти восходят к *Анонимной записке, то становится понятно, что имел в виду ее автор (точнее, его информаторы). Со своего «острова» русь распространяется к югу по рекам (Оке, Дону, возможно, Днепру). При этом она оседает среди славян (в частности, среди вятичей). В поречье южных рек русь сталкивается и враждует с мадьярами и болгарами. Речь идет о ситуации 880-х — начала 890-х гг. Но все более ранние источники позволяют отнести распространение руси на юг (необязательно именно с «острова») к первой половине столетия. Нет оснований для твердых заключений о политическом единстве северо-восточной и южной руси. Единая «страна» руси в *Записке может быть такой же условностью, как единая «страна» славян. Судя по легендарным деталям в описании «острова», сам автор и там не побывал.

На основе географических сведений из древнейших версий *Анонимной записки в сравнении с другими источниками можно сделать в итоге следующие выводы:

1) Под страной славян автор имел в виду территории двух известных ему и между собой не граничащих племенных общностей: вятичей в верховьях Оки и Дона (сопредельных руси, печенегам, хазарам и, возможно, черным болгарам) и хорватов в Верхнем Поднестровье (сопредельных мадьярам и, возможно, черным болгарам). Хорваты подвергаются регулярным набегам мадьяр. Вятичи смешиваются с русью и, вероятно, на момент получения сведений находятся от нее в какой-то зависимости.

2) Автор *Записки, видимо, смутно представлял протяженность славянских земель от территории хорватов на юг и юго-запад. Земли до Черного моря и Дуная занимали тиверцы, «семь родов» и другие племена «к северу от Дуная» Баварского географа. Наличие славян далее на юго-запад, западнее Болгарии и до границ «Рума», было общеизвестно в мусульманской географии[88]. Свидетельств того, что автор относил к известным ему «сакалиба» западных славян, географические данные версий *Анонимной записки не дают[89].

3) Под «островом русов», если исходить только из прямых сведений * Записки, почти безальтернативно должно иметься в виду Волго-Клязьминское междуречье. Более северные и западные земли автору *Записки вряд ли были известны. В то же время Баварский географ, как мы видели, отводил верхнее течение Волги мере, что согласуется с летописными данными о последней. Ее отношения с русью нуждаются в уточнении.

4) Русь, в представлении автора *Записки, распространяется вдоль речных путей — по Оке (через «город» вятичей), Дону и, вероятно, Днепру, вступая в конфликты с мадьярами и черными болгарами. Южный регион руси, отмечаемый сведениями грамоты Людовика Немецкого и Баварского географа, следовательно, нужно помещать в приречной зоне. На основе всей суммы данных естественнее представляется говорить о Днепре, чем о Доне, — скорее о Среднем Поднепровье. Таким образом, «Русь» как территория руси во второй половине IX в. включает (как минимум) два региона — на юге и северо-востоке.

Восточные славяне IX в.: культура и общество

В отличие от сухого перечисления этнонимов и количества «городов» в Описании городов и областей, арабская *Анонимная записка содержала подробные очерки о быте, культуре и политическом строе описываемых народов. Достоверность и ясность их прямо зависела от качества информации. Однако следует признать и то, что альтернативы данным *Записки для восточнославянского ареала IX в. мы не имеем. Даже средства дополнить ее информацию скудны.

При анализе данных *Анонимной записки следует иметь в виду, что ее автор не преследовал, судя по всему, избыточно научных или, скажем, разведывательных целей. В описании славянского быта он с очевидностью ориентируется на подчеркивание диковин, вещей необычных для мусульман и в целом для средиземноморских культур. Это наверняка вело во многих случаях к смещению акцентов и искажениям. Поэтому сведения *Записки о хозяйстве и культуре славян нуждаются в проверке археологическим материалом, к которому мы обратимся в следующей части работы. Первичное же толкование получаемых из источника сведений часто невозможно без привлечения данных языка, а также сравнительной этнографии, которые в связи с этим будут использоваться здесь.

Начиная рассказ о славянах, автор сразу отмечает, что «у них нет ни виноградников, ни пашен», после чего рассказывает об «ульях для пчел и меда», приводя в сильно искаженном виде («л.с.х») и их славянское название. По Ибн Русте, «из одного большого бочонка [т.е. улья] получается 10 кувшинов». По Гардизи, «из одного улья получается 50, 60 или 100 маннов[90] меда». Несколько ниже выясняется, что под отсутствием «пашен» не имеется в виду отсутствие земледелия как такового: «сеют они более всего просо» (Древняя Русь, 2009а: 44-45). Итак, у славян отсутствовало пахотное земледелие в привычном для Ближнего Востока смысле (ирригационное или экстенсивное, с большими пашнями). К тому же основной сельскохозяйственной культурой являлось просо, что нехарактерно для Западной Азии. Исходя из этого, автор на первое место в жизнеобеспечении славян вывел поразившее его бортничество.

Некоторые сведения имеются о скотоводстве: «Они — народ, который пасет свиней, как овец... У них нет вьючных лошадей, кроме небольшого [количества], и нет верховых лошадей, кроме как у высокопоставленного лица» (Там же: 45). Здесь тоже на первом месте — то, что необычно для автора и его окружения. Общий вывод об уровне жизни славян сохранился у Гардизи: «Средства существования у них не очень обильны» (Там же: 57).

В целом сведения автора о хозяйственной жизни славян как минимум частично отражают реальность. Подсека и перелог — формы земледелия, крайне распространенные в лесной полосе. Коневодство у славян догосударственного периода развивалось медленно и всегда являлось скорее вспомогательной областью скотоводства. В еще большей степени это относится к овцеводству, тогда как разведение свиней было распространено довольно широко. Недостаток продуктов земледелия и скотоводства вёл к бурному развитию бортничества. Из явных недостатков можно отметить то, что в  Анонимной записке нет ни слова о крупном рогатом скоте — в его наличии у славян автор не увидел ничего необычного. О том, насколько сведения Записки относятся к конкретным регионам, можно будет сделать выводы после анализа археологического материала.

Ясно, что уровень жизни большинства славян был весьма скромен по меркам ближневосточного горожанина. Впрочем, славянам известна торговля. Через «град вятичей» проходил одним из ответвлений торговый путь с востока. О «граде хорватов» же говорится: «три дня в месяц там бывает торг; там продают и покупают» (Древняя Русь, 2009а: 46).

Кое-что сообщается о расслоении в славянском обществе. Прежде всего, Гардизи упоминает, что «у них много рабов» (Там же: 58). Вышеупомянутое «высокопоставленное лицо» — вождь, отличающийся не только статусом, но и достатком. Но и помимо вождя, имеются люди, отличающиеся от других богатством. Это следует, прежде всего, из данных о семье и браке. Упоминается о том, что у славянина может быть не только жена, но и наложница (Там же: 47); что он может иметь трех жен (Там же: 45). Последнее точно совпадает со сведениями ПВЛ о вятичах, которые вплоть до времен самого летописца в конце XI — начале XII в. «имели по две и по три жены» (Лавр.: 14; Ип.: 10; Радз.: 14).

Другим мерилом богатства в глазах арабского автора предстает количество бортей и, соответственно, заготовленного меда. По словам Гардизи, «есть у них люди, которые имеют у себя 100 кувшинов медового напитка» (Древняя Русь, 2009а: 58)[91]. Это довольно типичная ситуация для догосударственных и раннегосударственных обществ, где общественный статус человека наиболее ясно измерялся, а иногда и определялся способностью устроить щедрый пир[92]. В свете этого показательно исконное значение ‘гостеприимец’ древних славянских слов индоевропейского происхождения *gospodin, *gospodь (см.: ЭССЯ, 7, 1980: 61-63; Derksen, 2008: 180). «Господин» — обозначение состоятельного человека, но необязательно родовитого. Бортничество было не единственной возможностью к появлению подобных лиц. Характерное уже для архаических племенных обществ переплетение общинной и семейной собственности создавало возможности обогащения за счет первой. Независимый от других лиц хозяин-домовладелец — древнейшее значение древнерусского и западнославянского слова «огнищанин» (см.: ЭССЯ, 32, 2005: 24-25). На еще один распространенный путь личного и фамильного обогащения указывает слово «купец», у всех славян получившее значение ‘торговец’ наряду с ‘покупатель’ (см. там же, 13, 1987: 116-117). С другой стороны, к древнейшим социальным терминам относятся слово «найм» и его производные, включая «наемник» (см.: там же, 22, 1995: 110-113).

Из бытовых черт в *Анонимной записке отразились, помимо того, что «напитки у них из меда» (Древняя Русь, 2009а: 45), также данные об одежде славян. Последние сохранились в Пределах мира и у Гардизи (Там же: 54, 57). Судя по этим сведениям, одежду делали «большей частью из льна». Славяне носили длинные рубахи, будто бы «до лодыжек» (возможно, автор имел в виду просто «ниже колен»[93]). На ноги одевали «высокие сапоги», которые Гардизи характеризует так: «Обувь их подобна длинным табаристанским сапогам, которые носят женщины Табаристана». Имеются в виду мягкие облегающие сапоги.

Оружие славян составляли дротики, луки со стрелами и копья, а до-спех почти у всех (кроме приближенных «высокопоставленного лица», как увидим) ограничивался щитами (Там же: 45, 57). Это вполне соответствует традиционному славянскому арсеналу, известному еще со времен набегов на Балканы в VI—VII вв. Если у южных славян с VII в., под ромейским и аварским влиянием, вооружение стало разнообразнее, то восточные — в большинстве — оставались на прежнем уровне развития военного дела.

О славянском жилище у Ибн Русте говорится: «В их стране холод настолько силен, что человек выкапывает себе подобие ямы под землей, затем делает над ней островерхую крышу, как на храме, затем покрывает это землей. В этот погреб входит человек с семьей и приносит дрова и камни. Затем разводит огонь и раскаляет камень на огне докрасна. Когда камень раскалится сильно, его обливают водой, так что распространяется пар, и нагревается жилище до того, что снимают одежду. В таком жилье остаются они до весны» (Там же: 46). Здесь соединились слухи или впечатления разом и от отапливаемых «по-черному» полуземлянок, и от славянской бани. Интересно, что никаких социальных различий при этом не проводится — на взгляд сторонних наблюдателей жилища зажиточных славян не отличались от жилищ менее состоятельных.

Из культурных и религиозных особенностей *Анонимная записка наибольшее внимание уделяет брачным обычаям и, особенно, погребальному обряду. Материал по первой теме сохранил только Гардизи. Он сообщает следующее: «Между ними распространены прелюбодеяния; и если женщина полюбит мужчину, то сближается с ним. Когда он берет себе жену, если она окажется девственницей, то делает ее женой, если же нет, то продает и говорит: “Если бы в тебе был прок, то сохранила бы себя”. Если же, став женой, предается прелюбодеянию, то убивает ее, не принимая извинений» (Там же: 58). Последнее соответствует представлениям об абсолютной власти главы семьи над ее членами, широко распространенным в архаических обществах.

Первая часть этого пассажа очень близко перекликается с рассказом ПВЛ о тех же вятичах и расшифровывается им: «брака не бывало у них, но игрища между селами - сходились на игрища, на пляски и на всякие бесовские песни, и тут умыкали жен себе, кто с какой договорился» (Лавр.: 1314; Ип.: 10; Радз.: 14). Еще большее совпадение — с позднейшим Летописцем Переславля Суздальского. В нём «игрища», сохранявшиеся в северо-восточной Руси и в начале XIII века, описаны гораздо подробнее и красочнее: «и тут сходились, рыща на пляски, и в пляске узнавали, которая жена или девица похоть имеет к молодым, — и по взглядам очей, и по обнажению мышц, и по знакам ручными перстами, и от надевания дареных перстней на чужие персты, а там потом и целования с лобзанием, — плоть с сердцем разжигались, и сходились, иных забирая, а других, надругавшись, бросая на посмеяние до смерти» (Пер.: 6).

Ибн Русте подробно описывает погребальный обряд: «Когда кто-то из них умирает, его сжигают на огне, а их женщины, если кто-то умер, ранят себе ножом руки и лицо. На другой день после сожжения этого умершего они идут к нему, берут пепел с этого места, кладут его в глиняный сосуд и ставят на холм. Когда проходит год после того, как он умер, они берут 20 больших бочонков меда, менее или более того, и направляются к тому холму, собираются родственники умершего, едят там и пьют, затем расходятся. Если умерший имел трех жен, и одна из них утверждает, что была его любимой, то устанавливает она около умершего два деревянных столба, укрепляют их в земле, затем кладут на их вершины другой, подвешивают в центре веревку, один конец которой привязывается к шее, и она становится на подставку. Когда она это сделает, подставку выбивают из-под нее, и она остается повешенной, пока не задохнется и не умрет. Когда же умрет, то ее бросают в огонь и сжигают... Они радуются во время сжигания умершего, считая, что радуются ради милосердия их бога над ними» (Древняя Русь, 2009а: 45). Гардизи уточняет, что радость эта выражается в игре «на струнных инструментах» (Там же: 57). Описание тризны тоже находит близкое, хотя намного более краткое и без упоминания человеческой жертвы, соответствие в рассказе ПВЛ о вятичах. Он тоже включает такую деталь, как установку урны с прахом на открытом месте, тогда как Летописец Переславля Суздальского упоминает и о «ссыпании» в курган (Лавр.: 14, Ип.: 10, Радз.: 14, Пер.: 6). Обычай убийства или самоубийства жены либо наложницы на похоронах мужчины уже в VI-VIII вв. широко распространился у славян.

Общая характеристика религии славян дается как итог описания обряда трупосожжения: «Все они — почитатели огня»[94] (Древняя Русь, 2009а: 45). Этому соответствуют данные Слова об идолах XI в. (Гальковский, 2000: 23) о почитании Огня «Сварожича». Кое-что сообщается о земледельческой обрядности. По словам Ибн Русте, «Когда наступает срок жатвы, берут они зерна проса в ковш, поднимают его к небу и говорят: “О, господи, ты, который даешь нам пищу, дай ее нам в изобилии!”» (Древняя Русь, 2009а: 45). Твердо невозможно заключить, к какому именно божеству обращались с такой молитвой. Она сохранилась у части восточных славян в сходной форме до Нового времени, когда обращалась уже к христианскому Богу (см.: Украинцы, 2000: 427). Учитывая, что до Нового времени дожил и обычай оставлять несжатые стебли «Волосу (Волоту) на бородку» (см.: Русские, 1999: 356; Славянская мифология, 1995: 74)[95], можно предположить, что речь шла о Волосе-Велесе. Он упоминается как второе по важности божество после Перуна в договорах с Византией X в. Его постоянный эпитет «скотий бог» может толковаться расширительно — бог богатства, благополучия.

Следует отметить, что восточным славянам были известны общие божества, имена некоторых из которых восходят к индоевропейскому времени. К древнейшему индоевропейскому «поколению» относятся Перун и Волос-Велес, олицетворенные Солнце, Огонь и ветры. Из них Перун, почитавшийся громовержцем, являлся верховным богом славян уже в VI в., а в договорах рассматривается как покровитель князя и дружины. Волос же, судя по балтским и в целом индоевропейским параллелям, имел отношение к загробному миру и, возможно, не только сопоставлялся, но и противопоставлялся Перуну. К общеславянской эпохе восходят такие имена древнерусских языческих богов, как Дажьбог (отождествленный с Солнцем), Мокошь (ЭССЯ, 4, 1977: 182-183; 19, 1992: 131-134), Сварог. Имя последнего — раннее индоиранского заимствование, связанное с представлениями о ясном небе (Трубачев, 1999: 180). Он почитался как «отец» Солнца и Огня, причем «отчество»-эпитет «Сварожич» отмечено и у западных славян. Таким образом, говорить об общем пантеоне восточных славян относительно уместно. Что касается его конкретной структуры и тем более мифологических сюжетов, то они обречены остаться в поле более или менее основательных гипотез.

В связи с погребальным ритуалом (судя по дополнению Гардизи) в *Анонимную записку была включена ремарка о славянских музыкальных инструментах. Согласно Ибн Русте, «у них есть разные виды лютней, гуслей[96] и свирелей. Длина их свирели — 2 локтя; на их лютнях 8 струн» (Древняя Русь, 2009а: 45). «Гусли» здесь, видимо, — действительно типичные восточнославянские гусли, тогда как «лютня» подразумевает нечто наподобие кобзы или южнославянской гуслы, инструмент с шейкой. «Свирель» — хорошо известная уже по раннесредневековым изображением дуда длиной в руку или около того.

Довольно детально рисует *Анонимная записка политический строй славян. Здесь имеются в виду в первую очередь хорваты, в «городе» которых помещается, по мысли автора, верховный вождь «страны славян». Согласно Ибн Русте: «Их глава коронуется, и они подчиняются ему и действуют по его распоряжениям. Его местопребывание — в середине страны славян. Упомянутый уже известный из их числа, который называется главой глав, именуется Свийт.м.л.к» (Там же: 45-46). Наименование этого «главы глав» в других вариантах читается иначе — в Пределах мира «Смутсвит», у Гардизи «Свиет-малик» (Там же: 54, 57).

Вполне распознается здесь только один компонент — явно звучащий славянский корень «свят» или «свет». Вместе с тем, не может быть случайностью то, что Ибн Русте и Гардизи оба прочли вторую часть конструкции как «м.л.к» или «малик», т. е. арабское ‘царь’, ‘правитель’. Последнее вполне могло бы быть переводом славянского ‘князь’. Следует учитывать, что автором  Анонимной записки (или в его письменном источнике, если таковой был) вся конструкция была воспринята со слуха. Первый арабский автор или информатор услышал термин неизвестно на каком языке и через неизвестное количество посредников. В таких условиях ждать фонетически точного соответствия славянскому оригиналу и грамматической корректности «перевода» вряд ли стоит. С учетом всего сказанного не кажется ошибкой толковать наименование «главы глав» как передачу славянского титула наподобие «светлый князь». Последний употребляется в договорах X в. наравне с титулом «великий князь» для главы племенного объединения или территориальной части Руси. Далее я буду использовать его, не исключая, однако, что речь о каком-то ином подобном титуле с корнем «свет» или «свят» (ср.: Заходер, 1967: 119, 145, где предлагается просто «свят», «свет» или «самосвят»)[97].

С этим хорошо увязывается сакральный характер власти вождя, подчеркивание которого сохранилось в Пределах мира: «Они считают своей обязанностью по религии служение царю» (Древняя Русь, 2009а: 54). Как многие сакральные правители разных народов, «светлый князь» связан некоторыми табу. В данном случае упоминаются табу пищевые. Согласно Ибн Русте: «У этого владыки есть верховые животные, а пища у него никакая другая, кроме как выдоенное из них молоко» (Древняя Русь, 2009а: 46). Потребление только пищи на основе лошадиного (в реальности, возможно, и коровьего) молока уподобляло вождя богу-громовержцу, у славян Перуну. Священными животными громовника в индоевропейских традициях считались конь и бык. Внешним знаком отличия князя-жреца являлась «корона», о которой пишут Ибн Русте и Гардизи. Может иметься в виду хорошо известная по позднейшим древнерусским изображениям высокая «княжеская» шапка с опушкой. Ее мы видим и на богах знаменитого Збручского идола, найденного как раз на территории карпатских хорватов.

Описанное устройство власти в целом, скорее всего, было характерно для всех славянских племенных объединений на границе степи. Если и титул правителя у хорватов и вятичей был тождествен, то это вполне могло убедить автора *Анонимной записки, что речь об одной и той же «стране».

У «светлого князя» есть заместитель, который в пределах одной фразы Ибн Русте именуется двояко (сут.дж, суб.дж), а у Гардизи — «свих». Реконструкция славянской формы породила большую дискуссию. Предлагавшиеся славянские реконструкции: *županъ/županьсь (Новосельцев, 2000: 295; Lewicki, 1977: 126-127; Древняя Русь, 2009а: 46-47 и др.); «судец» (Мишин, 2002: 86) [т.е. праслав. *sodьсь]. Высказывалось мнение о том, что это хазарская интерпретация — «свят»/«свет» и далее тюркский титул «заместителя» кагана «бех» [т.е. бек], по аналогии с хазарским «хаканбех» [каган-бек] (Заходер, 1967: 137-138, 144-145). Остается признать все эти толкования возможными, поскольку в разных версиях название искажено до неузнаваемости. Следует только отметить, что оба славянских титула — древние общеславянские[98]. Слово «жупан» отмечено в древнерусском[99], а также в позднейшем восточнославянском именослове и топонимике. Вероятнее всего, речь идет о старом аварском заимствовании, более укоренившемся в западных и южных славянских наречиях, но известном и на востоке (Аникин, 17, 2023: 90-92). «Судец» есть в украинском (ЕСУМ, 5, 2006: 466). Присутствие аналогов ему в чешском и хорватском языках (но не в литературном старославянском) указывает на праславянское происхождение. В случае с жупаном речь должна идти о вожде племени или племенной группы, либо правителе некоей территории, центральных для возглавляемого «светлым князем» союза. Жупан мог осуществлять реальную гражданскую и военную власть при князе-жреце, действительно подобно каган-беку у хазар. В случае с «судцом» речь действительно о «заместителе» — по судебной власти, о которой сказано далее.

О «светлом князе» говорится, что у него есть не только «верховые животные», но и «хорошие драгоценные кольчуги» (Древняя Русь, 2009а: 46-47). Поскольку едва ли подразумевается, что всем этим он пользуется в одиночку, то речь идет о дружине вождя — хорошо защищенных воинах-всадниках. Наряду с «жупаном»/«судцом» это единственный «аппарат» власти, о котором рассказывается в источнике. «Дружина» — термин древнейший (см.: ЭССЯ, 1978: 134-135; SP, 4, 1984: 278-279; Аникин, 1998: 259; Derksen, 2008: 122), имевший целый ряд значений, среди которых ‘военный отряд’ и ‘свита’ в числе основных. В древнерусском и старочешском языках они соединены в значении ‘вооруженная свита (вождя, правителя, знатного человека)’. Ко времени ранее IX в. восходят и отдельные древнерусские обозначения чиновников: бирич (сборщик податей и глашатай) (см.: SP, 1, 1974: 250-251; ЭССЯ, 2, 1975: 97-98), мечник (изначально ‘меченосец’, в том числе при вожде[100]) (см.: ЭССЯ, 18, 1993: 42).

В «местопребывании» князя, политическом и торговом центре, соблазнительно увидеть уже определившуюся «столицу». Однако даже в рамках одной *Анонимной записки оснований для такого заключения находится немного. Если это действительно было сколь-нибудь длительное «местопребывание» нескольких поколений «светлых князей», то можно говорить о зарождении идеи. Удивительного здесь не будет, — в конечном счете, в течение ближайших двух десятилетий в Среднем Поднепровье уже выдвинется на столичную роль Киев. О наличии у племенных княжеств тех или иных центров, культовых и военных, достаточно разнообразных свидетельств и для более раннего времени. Но сами по себе они еще не являлись средоточием власти и не осознавались в этом качестве, не говоря уже о том, что нет оснований считать их городами. Показательно, что единственный способ управления, описываемый в *Анонимной записке, весьма архаичен. Он подразумевает единство только вокруг персоны верховного вождя и нисколько не вокруг его «местопребывания».

«Правитель ежегодно объезжает их, — повествует Ибн Русте. — И если у кого-то из них есть дочь, то царь отбирает себе по одному из ее платьев ежегодно. А если сын, то также берет себе по одному из его платьев. Если у кого-то нет ни сына, ни дочери, то отбирает себе платье жены или наложницы. Если поймает в своей стране вора, то приказывает удушить его или отдать под надзор одного из правителей в отдаленной части страны» (Древняя Русь, 2009а: 47).

Таким образом, у властвования «светлого князя» две основных составляющих (помимо чисто религиозной, которую автор *Записки не раскрывает). Это сбор дани и, — «если поймает», — суд над «ворами». И та, и другая функция реализуются лично самим вождем в ходе ежегодного объезда «подвластной» территории. Имеется в виду хорошо известный по различным славянским данным обычай полюдья (гощения), сохранявшийся и в раннегосударственный период. Он не составлял славянской специфики и имеет множественные международные параллели[101], среди которых, в частности, поездки конунга «по пирам» (вейцла) в Скандинавии. Во всех случаях традиция, изначально несущая черты религиозного ритуала, восходила к догосударственной эпохе и на первых порах играла существенную роль в обеспечении раннегосударственного единства.

Описание сбора дани «по платью», по всей видимости, основано на информации о том, что дань измерялась в «меховом» эквиваленте. В источниках начиная с X в. упоминаются в контексте сбора дани и торговли как единицы денежного счета беличьи шкуры (веверица, векша, беля)[102]. К праславянскому обозначению шкуры куницы или соболя восходит название другой, более крупной денежной единицы — куна (ЭССЯ, 13, 1987: 102-104)[103]. Смысл всего отрывка *Записки — в том, что дань (скорее «по беле» — известная в XI—XII вв. практика) взималась по числу женатых, хотя бы живущих с наложницами или имеющих детей мужчин. То, что первой в перечислении названа «дочь», возможно, подразумевает право вождя-жреца во время ритуального объезда на всех девушек племени. Дань в этом случае понимается как своеобразный выкуп.

Из отрывка следует, что судебная власть осуществляется «светлым князем» по случаю, при возникающей необходимости. Следовательно, вне периода его объезда она принадлежит местным «главам» и, должно быть, самим общинам, — обычное право применялось у восточных славян вплоть до Нового времени. Столь же характерно, что власть эта требуется только при имущественном преступлении — преступления против личности до XI в. карались кровной местью. Названные наказания могут быть единственными известными информатору, но не единственными применявшимися. Хотя не исключено, что доведение дела до «светлого князя» не оставляло приговоренному вору иных возможностей, кроме названных.

Если с казнью всё ясно, то ссылка, к тому же «под надзор одного из правителей», в столь архаично устроенном обществе вызывает удивление. Заключение и его вариации вообще применялись в раннесредневековой Европе за пределами Византии как наказания сравнительно редко, и чаще всего в особых случаях. Складывается ощущение, что здесь автор *Анонимной записки уподобил славянское общество более развитому и назвал вещи «не своими» именами. Всё встанет на свои места с пониманием того, что «правители», «главы» — князья отдельных племен, в том числе «отдаленных» и слабо связанных со «светлым князем». Тогда ссылка превращается в общераспространенное у славян и германцев явление — изгнание из мест проживания с объявлением вне закона. Вор, не имеющий возможности компенсировать украденное и представший перед высшим для племенного союза судом, либо предавался смерти, либо изгонялся с лишением всех прав. Во избежание расправы ему следовало удалиться в «отдаленную часть страны» — может быть даже вовсе покинуть пределы власти «светлого князя» (вспомним, что автор * Анонимной записки ошибочно считает «страну славян» единой).

Своеобразная «модернизация» славянских обычаев в *Записке объясняется тем, что славяне описываются по заметному стереотипу городского, относительно мирного народа. Их нравы в памятнике заметно отличаются от нравов руси, мадьяр, печенегов, парадоксальным образом сближаясь с нравами хазар и волжских болгар, хотя последние автору намного понятнее. Потому и непосредственно не знакомая автору «страна славян» под его пером обрела некоторые, очень непоследовательные черты раннего государства наподобие Хазарии.

На действительное внутреннее устройство восточнославянских племенных союзов проливают некоторый свет сведения Баварского географа о «городах». Как отмечалось, указания на количество городов во второй части введены по аналогии с первой, древнейшей, где речь идет в основном о западных славянах. Там в самом начале отмечено, что у ободритов «53 города, поделенных между их князьями (duces)». Если устройство племенного союза более сложное, то это отмечается специально — у вильцев «95 городов и 4 области», при этом последние являются более высоким уровнем объединения. Итак, большое количество «городов» указывает не только на людскую численность, но и на количество самих племен, уровень раздробленности перечисляемых племенных общностей. Становится окончательно ясен и смысл определения верховного вождя из *Анонимной записки как «главы глав». Подобного рода общие («светлые»?) князья племенных объединений возглавляли сообщества из большого числа изначально равных им князей, связанных с собственными «градами».

Если поверить сведениям Баварского географа и допустить, что под свирянами он имеет в виду хорватов в целом, то описываемый в *Записке «глава глав» возглавлял более 300 князей. При этом власть большинства из них носила весьма локальный характер и напоминала роль жрецов-старейшин. Даже если в реальности их было на порядок меньше, не следует ожидать, что все они располагали «столицами» и серьезной воинской силой. Большинство подобных «городов» скорее окажется градами-убежищами или даже просто общественно-ритуальными центрами сельской округи. Свирянам, как можно предположить, к середине IX в. удалось закрепить за своими князьями постоянное лидерство в хорватском племенном союзе. Не исключено, что это произошло под влиянием или угрозой со стороны Великой Моравии. Но в других племенных общностях (например, у вятичей) «глава глав», если имелся, мог просто выдвигаться из среды местных князей. В любом случае, сама формулировка Ибн Русте указывает, что речь о «первом среди равных». Фактически речь идет о свободной «федерации» малых вождеств.

В то же время на взгляд стороннего наблюдателя «городов» у славян действительно могло оказаться много. Здесь уместно привести фрагмент *Анонимной записки, сохранившийся лучше всего у Гардизи: «У них есть обычай строить крепости. Несколько человек объединяются, чтобы строить укрепления, так как мадьяры[104] на них постоянно совершают нападения и грабят их. Мадьяры приходят, а славяне запираются в эти укрепления, которые построили. Зимой большей частью они находятся в замках и крепостях, а летом в лесах» (Древняя Русь, 2009а: 58)[105].

Здесь речь идет о городищах-убежищах — явлении хорошо известном археологически на многочисленных примерах. В качестве таковых могли появляться и поселения, впоследствии приобретавшие более широкие функции. Источник достаточно полно характеризует причины их появления. Это заставляет задуматься о природе упоминаемых и в *Записке, и Баварским географом «городов». Исходя из сказанного, рассматривать подобные грады, не предназначенные для постоянного поселения, в качестве даже «протогородов» было бы неоправданным преувеличением. В то же время и отрицать за ними роль центров, в том числе и центров общественной жизни малых племен (для чего постоянное население не требуется), было бы неправильно. Это следует иметь в виду и при анализе соответствующего археологического материала. Кроме того, и из самой *Анонимной записки явствует, что убежища были не единственным типом укрепленных или «городских» поселений у славян. «Град вятичей» имеет постоянных «жителей», а «град хорватов», в какой бы то ни было степени, — «местопребывание» верховного вождя и к тому же место ежемесячного торга.

Природу власти «светлого князя» и его «заместителя» позволяют несколько прояснить данные языка. Древнейший, письменно отмеченный с VII в., собственно славянский титул вождя — владыка (см.: Аникин, 7, 2013: 297-298). Спектр его значений допускает мысль, что изначально это был вождь-жрец или даже в первую очередь верховный жрец. Это допущение[106] превращается в уверенность при наблюдении за почти совершенно аналогичным спектром значений у слова «князь». Слово, хотя и зафиксировано только с IX в. (в старославянских текстах и Ибн Хордадбехом), на самом деле — гораздо более древнее западногерманское[107] заимствование в праславянский. Оно также в развитии приняло значения ‘правитель, князь’ и ‘священник’ (прежде всего, польское ksiadz) (см.: ЭССЯ, 13, 1987: 200201). Таким образом, есть все основания заключить, что власть древнейших славянских владык и князей была в первую очередь сакральной, жреческой. Этим обеспечивался ее условно-наследственный (в рамках «рода») характер.

Идея военной власти выражена иным политическим термином, не синонимичным «князю» или «владыке» — «воевода». Не вполне ясно, когда именно он появился (вероятно, ранее VI в.) и является ли калькой с древнегерманского *harja-tug (‘герцог’) или с его собственного прототипа — греческого στρατηγός (см.: Аникин, 8, 2014: 61-63). Соотношение князя и воеводы у славян Раннего Средневековья напоминает соотношение «короля» и герцога у германцев и ранних скандинавов. Воевода осуществлял военную, а иногда и в целом реальную власть при князе, или заменял его, если законного по родовым представлениям князя у племени не было[108]. Последнее напоминает и функции жупана у южных славян. Он являлся наследственно -выборным вождем территориально-племенной группы (жупы), рангом ниже князя, но иногда никакому князю не подчиненным. Отсутствие соответствующего термина в древнерусском языке может объясняться тем, что по отношению к слову «жупан» он скорее вторичен (см.: Аникин, 17, 2023: 9091).

Давней традицией в реконструкции общества, культуры и быта первобытных народов является обращение к догосударственным этносам, сохранившим первобытный уклад до Нового времени. Однако адекватный материал для сравнения со славянскими древностями следует подбирать осторожно. Наиболее соблазнительным примером архаики к такому сравнению является общественный строй сербов, особенно черногорцев и герцеговинцев XVIII—XIX вв. Сохранение у них родоплеменной структуры, многих древних обычаев и правовых норм играет роль в понимании реалий славянского политогенеза. В то же время сербское общество Средневековья — раннегосударственное, и весьма развитое в этом отношении. Османское завоевание скорее «заморозило» на самом последнем этапе, чем обратило вспять процессы завершения государствообразования и складывания сложного общества. Поэтому прямое сопоставление общественного строя сербских приморских племен Нового времени и славян догосударственного периода при наличии альтернатив не оправданно.

В качестве таких альтернатив могут выступать те индоевропейские общества, которые действительно до XIX в. находились на догосударственном или предгосударственном уровне развития. Прежде всего, это относится к ряду изолированных народов Центральной Азии — нуристанцам («кафирам»), дардам Гиндукуша[109]. Многие специалисты считают, что общественный строй и культура «кафиров» к XIX в. сохраняли доведический облик. Это делает их весьма полезными для воссоздания индоевропейских древностей как таковых. Дардские культуры Гиндукуша демонстрируют стадии развития общества, весьма напоминающего ведическое или авестийское с простейшей сословной системой и зачаточной «монархией». Еще одним догосударственным индоевропейским обществом являлось к началу этнографических исследований общество осетин[110]. Это пример процесса государствообразования, в прямом смысле обращенного вспять на сравнительно раннем этапе после крушения в XIII—XIV вв. Аланского царства. Такое явление сделало актуальными всё еще живые архаические общественные традиции, во многом сходные с дардскими или нуристанскими.

Все перечисленные этносы имели к началу периода исследований не во всем совпадающую, но в целом похожую общинно-родовую структуру. Базовой ячейкой общества являлась семья-домохозяйство, в подавляющем большинстве случаев патриархальная. Семьи объединялись в патронимии, линиджи и(ли) кланы, в основном с отцовским счетом родства. Клан или линидж мог занимать отдельное селение, группу селений, основать селение и лидировать в нем. В последнем случае потомки первопоселенцев обретали серьезные ритуальные и нередко социально-экономические привилегии. С другой стороны, повсеместно отмечено расселение кланов по разным селениям и возникновение крупных селений, где кланы занимали отдельные «кварталы». Внутри селений могли возникать и территориальные группы из нескольких кланов, либо только на соседской основе. У всех этносов «родовой» и «соседский» принцип в общинной жизни тесно переплетались и не могут быть противопоставлены. Низовое звено управления представляли собой собрания кланов и территориальных групп. На уровне селения могло существовать и общее собрание. Обязательным институтом был постоянный правящий совет «старейшин» (не всегда действительно старших по возрасту, но всегда выделяющихся статусом или имуществом). Такой совет и отдельные его авторитетные члены могли обладать широкими судебными и исполнительными полномочиями. Большую роль в системе власти играл общинный жрец и(ли) шаман-медиум. При наличии общественной судебной власти почти повсеместно был распространен регламентированный самосуд, в первую очередь кровная месть. У нуристанцев и в пережиточном виде у дардов отмечено существование локальных «царей» (миров), выборных или отчасти наследственных. Община могла иметь несколько «царей» одновременно. На самом деле они ни в каком смысле не являлись монархами — но были военными и реже ритуальными лидерами, вершившими дела вместе с духовным главой.

Сравнительная этнография показывает высокую устойчивость простейших социальных институтов — семьи, «рода» - клана и общины. Их устройство практически идентично во всех догосударственных индоевропейских обществах и в весьма сходном виде сохранилось у славян Адриатического региона. Более того, и у восточных славян Нового времени еще отмечены многие составляющие этой системы. У большинства нуристанцев, у дардов калаша и южной части дардов шина более сложных политических образований, чем отдельная община, не было.

Первый зародыш сложной политии можно видеть в роли духовного главы, какой она предстает у большей части нуристанцев и (в реконструкции) у шина. Это был верховный жрец-распорядитель жертвоприношений. У большинства этносов Кафиристана он носил титул «ута» и должен был принадлежать к одноименному клану. Аналогичные кланы (кахата, лхабдак) были и у шина[111]. Полномочия уты выходили за пределы жреческих функций. Он, в частности, возглавлял общинный совет, был высшей судебной инстанцией. Власть уты в основном ограничивалась одним селением, однако у кафиров кати в важнейших вопросах воля центрального селения могла становиться законом для родственных соседей. Древнейший статус славянских князей-владык чрезвычайно напоминает нуристанского уту.

Зародышевая форма собственно вождества представлена системой власти кафиров прасун. Клан, возводивший себя к верховному божеству, в определенном смысле занимал место ут. Его лидеры собирали дань со всей области и обладали высшим религиозным авторитетом. На местах функции верховных жрецов и глав общин выполняли при этом «потомки» других богов-покровителей из лидирующих кланов. Нетрудно видеть, что структура «власти» верховных жрецов прасун очень напоминает структуру власти восточнославянских князей, как она предстает по *Анонимной записке и Баварскому географу. Первоначальный же статус воевод и, возможно, жупанов сопоставим с нуристанскими «царями». Структура нуристанского типа, при которой автономным центром власти являлось каждое крупное поселение или группа поселений, хорошо объясняет фантастические числа «городов» у Баварского географа. Это демонстрирует, что стремление к созданию сложных политий на практике сочеталось в восточнославянском обществе IX в. с крайней архаикой.

Более развитые вождества («княжества»[112]) можно наблюдать на примере северных шина (Гилгит, а также обособившиеся от него Хунза и Нагир, в основном с доарийским населением) и у дардов кхо (Читрал). В последнем случае исламизация и серия тюрко-монгольских вторжений обеспечили возникновение системы «феодального» типа, напоминающей уже монархию. В «княжествах» же шина власть «князя»/«царя» (мира) лишь формально являлась неограниченной. На практике он даже после принятия ислама являлся верховным жрецом, связанным ритуальными требованиями и ответственным за процветание «княжества». Кроме того, во всех «княжествах» шина вождь, как правило, из пришлых династий, вынужден был делить духовную, а некогда и политическую власть с кланом кахата. Лучше всего комплекс «теократических» представлений сохранился и был зафиксирован в Хунзе, исламизированной очень поверхностно. Здесь в прошлом «царя» могли убить в случае засухи или неурожая. Такие представления известны в целом ряде европейских традиций, в том числе античных и древнескандинавской. Не исключено, что и у славян долго сохранялось право знати или дружины на убийство «неудачливого» правителя, отмеченное в VI в. Династический (не столько наследственный) характер «царской» власти поддерживался в основном подобными архаическими традициями.

Даже в Читрале, наиболее развитой дардской политии Гиндукуша, наследственная власть в реальности не утвердилась и постоянно оспаривалась. «Князья» (мехтары) для укрепления статуса прибегали к традиционным языческим его обоснованиям, связывая свое происхождение с духами-пери. Наиболее «государственным» признаком политического строя Читрала было право мехтаров на распоряжение землями «княжества». Оно было принесено завоевателями вместе с подобием централизованного государственного аппарата и другими начатками системы «феодального» типа. Фактически Читрал превращался в «феодальное» раннее государство уже на глазах исследователей, со стабилизацией власти в течение колониального периода.

Едва ли славянские политии продвинулись в IX в. дальше уровня, наблюдаемого на материалах северных шина. В то же время сравнение с развитыми дардскими обществами позволяет заключить, что власть «светлого князя» была во многих отношениях вполне реальной. Но сосуществование с «заместителем» (которого автор *Анонимной записки явно уподобляет хазарскому беку) указывает на то, что консолидации власти еще не произошло. Обычно в подобных системах при сосуществовании традиционного вождя-жреца и «реального» правителя консолидировал власть именно последний. Так и стало в какой-то момент в дардском Гилгите. Но при этом к единому правителю переходили и связывающие его функции сакрального вождя, что могло привести к началу нового цикла. Подобные системы — довольно распространенный у разных народов мира фактор торможения политогенеза.

Альтернативный вождеству путь политогенеза (проявлявшийся в результате упадка вождеств или ранних монархий) представлен осетинами. Аулы осетин объединялись в племена-«общества». Последние управлялись как аристократические «республики», возглавляемые сословными группами потомков первопоселенцев, завоевателей или протекторов данной территории[113]. Подобные системы могли бы развиться в нечто наподобие политического строя средневековых Исландии, Фарер или Гренландии. У славян сходные политии были известны в Южной Прибалтике и на Адриатике. Но магистральным являлся путь от вождества к монархии.

*Анонимная записка позволяет в немалых подробностях представить внутреннюю жизнь восточнославянского общества. Однако есть ряд важных моментов, в ее кратком обзоре явно упущенных. Прежде всего, это касается такого важного элемента политического устройства, как народное собрание или совет глав авторитетных семей. Из приведенного сопоставительного материала очевидно, что на общинном, а иногда и несколько более высоком уровне оно известно повсеместно. Слово «вече», обозначающее такие собрания у восточных славян, — праславянского происхождения (Аникин, 7, 2013: 74-76). Для руси IX в., как увидим далее, имеется свидетельство о «сходке», созываемой князем для решения важных вопросов. При этом в *Анонимной записке отсутствуют сведения об институтах коллективного принятия каких-либо решений и у руси. Значение подобных собраний было малопонятно ближневосточному автору, в отличие от греческих, за которыми стояла длительная традиция описания «демократии» — и своей, и «варварской».

С другой стороны, компетенция веча даже в центральном «городе», вероятно, показалась бы локальной стороннему наблюдателю, описывающему управление «страной». Сравнительные данные показывают, что народные собрания и советы редко поднимались выше уровня отдельного селения, хотя главное селение могло решать за подчиненные, а у осетин имелись и племенные собрания. В случае усиления надобщинной и тем более надплеменной княжеской власти полномочия веча могли сокращаться до действительно местных вопросов. На высшем уровне его подменял аристократический или дружинный совет. При этом первый вариант служил бы «развитием» веча, поскольку общинная знать представляла интересы своих общин.

Вторая тема, не освещаемая *Анонимной запиской — природа социального неравенства. Автор *Записки, как уже говорилось, замечает почти исключительно имущественные различия. Между тем, весь сопоставительный материал показывает, что для индоевропейских народов в догосударственный период характерно деление общества на группы кастового типа. Принципы такого деления различны. Высшие и низшие группы могли складываться как следствие религиозных традиций, права первенства в заселении, завоевания одних сообществ другими. Высшие группы могли пополняться за счет как персональных заслуг, так и имущественного преуспевания, низшие — в результате утраты свободы по тем или иным причинам. Для высших групп и, в наиболее архаичных обществах, в целом для свободных подтверждением статуса семьи служила генеалогия, прослеживаемая максимально глубоко.

Общим являлось деление на свободных и рабов. Домашнее рабство, которое могло превращаться в наследственное, известно всем архаическим индоевропейским обществам. Рабами повсеместно становились неимущие соплеменники (за долги или через самопродажу), в более развитых обществах пленники и (у кхо и осетин) преступники. Наряду с этим, однако, существовали различные группы неполноправных и условно свободных, развитие которых можно проследить по этнографическим материалам.

Наиболее примитивный вариант мы находим у нуристанцев и калашей. Свободные здесь могли подниматься по лестнице рангов, совершая убийства врагов для получения военных рангов или устраивая ритуальные пиры для получения «гражданских» (у нуристанцев скорее религиозных). При этом у нуристанцев существовали кланы, традиционно поставлявшие жрецов (как ута) или воинов. Более того, целые этнические группы Кафиристана могли соотноситься с религиозной (прасун) или военной (кати) функцией, образуя своеобразные «фратрии». Низший слой общества составляли ремесленники, чье положение весьма приближалось к рабскому, вплоть до купли-продажи. Но находились они, скорее, в собственности всей общины. При этом они участвовали в общинном самоуправлении, в том числе в совете селения, в войнах, а также могли, устраивая ритуальные пиры, взойти по лестнице рангов — особой для их «сословия». У калашей близким был также статус «нечистых» ритуально соплеменников, потомков от неправильно заключенных браков.

Следующую стадию, чрезвычайно близкую к известной нам у индо-ариев времен Ригведы, мы находим у шина Да и Хану. Они делились на три сословия — жреческое (клан лхабдак), крестьянское (возможно, первоначально воинско-скотоводческое) и ремесленное. Последнее считалось низшим, однако возводилось уже с высшими к одной группе родоначальников, а также имело право на равных владеть землей. Более сложный сословный строй известен у шина-мусульман. Здесь было четыре «касты». Первая — высшая и наиболее зажиточная, изначально жреческая. Второй, также богатой, в историческое время приписывалась особая кровожадность и буйность (черты воина). Третья — бывшие ремесленники, перешедшие затем к крестьянскому труду. Четвертая, низшая (иноплеменного происхождения), занималась музыкой и непрестижным ремеслом, хотя также могла владеть землей[114]. Как и у древних индоариев, действовала жесткая женская гипергамия — брак разрешалось заключать только с равной или нижестоящей по статусу женщиной[115]. Эволюция от трех к четырем сословиям совпадает с историей общества индоариев. У них четвертая, низшая варна (в Ригведе упомянутая единожды) — шудры — появилась уже в процессе завоевания Индостана.

У кхо в основе общественного строя лежала многослойная система кастового типа, образуемая последовательными завоеваниями территорий Читрала. Самые верхи общества были представлены тремя конкурирующими правящими династиями и свойственными им кланами. Дальше шла военная аристократия, крупные землевладельцы с зависимыми крестьянами, получавшие земли в качестве неотчуждаемых пожалований. В то же время полноправными подданными считались все землевладельцы, независимо от происхождения и размера находящейся в собственности земли. В эту группу попадали различные слои военных, служащих и свободных крестьян. Все они могли вступать в условное свойство со знатью через систему «молочного братства», создаваемого воспитанием в нижестоящей семье ребенка из вышестоящей. Совершенно аналогичный обычай известен у осетин и в раннесредневековой Скандинавии. В то же время и у кхо жестко соблюдалась женская гипергамия. Нижние слои общества составляли, помимо рабов, зависимые ремесленники и крестьяне, часто пришлые.

Сословное устройство осетинского общества было построено не столько на функциональных принципах, сколько на идее происхождения. Те, кто мог проследить свою генеалогию до «благородных» предков, составляли сословие знати. Аналоги его под разными названиями (самое распространенное — уздени) имелись во всех независимых осетинских обществах. Жрецы, даже потомственные, в сословие не выделялись. Иногда высшее сословие расслаивалось из соображений власти и влияния. Основную массу населения составляло сословие лично свободных крестьян (фар-саглагов), считавшихся подселенцами на земли основанных «благородными» обществ. Они часто работали на землях знатных фамилий, но могли быть и полностью самостоятельными землевладельцами, иногда даже более богатыми, чем уздени. Низший слой условно свободных составляли потомки аристократов от наложниц (кавдасарды), обязанные служить фамилии в качестве клиентов или работников. На практике все сословия представляли собой те же замкнутые касты с крайне ограниченными возможностями перехода в более высокое.

Подобные первобытные сословия зафиксированы древними и средневековыми источниками не только у индоиранских народов, но и у древних эллинов и италиков, кельтов и германцев. В Скандинавии, в частности, деление на «ярлов»-херсиров, бондов и трэллей (рабов) обосновывалось в эпической Песни о Риге. Складывается ощущение, что отсутствие сведений о подобном делении у славян вызвано лишь недостатком информации.

Это подтверждают и данные языка. Общественный строй восточных славян IX в. довольно четко характеризуется суммой социальных терминов, унаследованных древнерусским языком из праславянского. Среди них — и определения социального статуса, в том числе наследуемого. Почти все славянские по происхождению социальные термины древнерусским языком унаследованы и не моложе IX столетия. Это само по себе указывает на значительную степень сложности догосударственного восточнославянского общества.

На вершине общественной иерархии стоят князья-владыки и, видимо, жупаны и(ли) воеводы. Наличие у славян особого жреческого сословия (помимо князей) остается под вопросом. Характерны значения терминов, обозначавших в древнерусском языке XI в. лиц, связанных с языческим культом. Это шаман-прорицатель волхв (см.: Аникин, 8, 2014: 190-192) и чародей в более широком смысле кудесник (только древнерусское слово; см.: ЭССЯ, 13, 1987: 82)[116]. Примеры германцев и античных обществ показывают, что для Европы было типичнее сосредоточение жреческих функций в руках отдельных родов, как правило, аристократических. Аристократия же состояла из лиц, способных проследить свою родословную на данной территории, — как у осетин в Новое время. Этот путь был альтернативой эволюции, пройденной индийским, иранским и кельтским обществами, где первоначальное сообщество полноправных разделилось на жреческую и воинскую «касты». Точкой расхождения, вероятно, является устройство наподобие существовавшего в Да и Хану, где жреческое сословие осталось на уровне единственного клана. Отсюда вполне могла возникнуть система типа, например, германо-скандинавской. Здесь внутри воинской знати как отдельная замкнутая и высшая группа выделялись «короли»-жрецы, вместе с тем считавшиеся и первыми среди воинов. Славянские князья не только соответствуют по функциям — их статус и складывался под некоторым германским влиянием.

Большинство в обществе славян составляли «люди» — слово, в основе праиндоевропейское, означает и ‘свободных (не-рабов)’, и ‘(настоящих) людей’ (см.: ЭССЯ, 1988, 15: 194-200; Derksen, 2008: 282). Словом «смерды» в Средние века обозначали зависимых крестьян, однако оно праславянское, определенно старше Средневековья, и притом явно уничижительное по смыслу (см.: Фасмер, 3, 1987: 684-685; ЕСУМ, 5, 2006: 317; ЭСБМ, 12, 2008: 213-214). ‘Люди’ примерно соответствовали осетинским фарсаглагам или древнескандинавским бондам, а по происхождению и дардским «третьим сословиям». Со смердами в таком случае надо соотносить более низкие по статусу группы условно свободных, там, где они были. Как показывает дардский и осетинский материал, происхождение таких групп могло быть разным. Они появлялись в результате завоевания, подселения чужаков, «неправильного» происхождения, иногда из вольноотпущенников[117]. Возможно, что у славян были задействованы все эти пути, хотя подвижность грани между смердами и ‘людьми’ намекает, что завоевание было наиболее вероятным. К тому же смерды уже в старейших упоминаниях имеют свои общины на определенной территории, а не находятся в чужих. Мы увидим далее, что сведения *Анонимной записки о руси указывают на существование такой зависимой группы, появившейся «завоевательным» путем. В течение V-VIII вв. племенных передвижений на Восточно-Европейской равнине было немало. Следовательно, уже к началу IX в. категория смердов у восточных славян могла быть довольно значительна. Древнейшие смерды, как показывает сопоставительный материал, находились в распоряжении знати, даже если формально были в зависимости от племени в целом. К праславянскому языковому периоду может восходить и древнерусское слово «изгой» (см. ЭССЯ, 9, 1983: 29), обозначавшее в XI-XII вв. любого человека, лишенного унаследованного статуса.

Рабство у славян упоминается в источниках начиная с VI в., и о нем, как мы видели, в *Анонимной записке сказано. Слово «раб» — праиндоевропейского происхождения, и имеет много древних праславянских производных (см.: ЭССЯ, 32, 2005: 112-136; Derksen, 2008: 373). Последние указывают, что рабство было домашним, раб приравнивался к самым младшим, юридически безгласным членам семьи («робя(там)») и занимался тяжелым непрестижным трудом («работой»). К праславянской эпохе восходят и древнерусские слова «холопы» и «челядь». Различие между ними и сама степень этого различия не очень ясны. Переоценивать правовую значимость этих наименований в догосударственный период, видимо, не стоит. Оба слова сперва обозначали младших членов семьи и проделали одну и ту же эволюцию. Челядь — термин, возможно, более древний, означал вообще домочадцев, подчиненных главе семьи (см.: SP, 2, 1976: 133-135; ЭССЯ, 4, 1977: 40-42; Аникин, 1998: 127-129; Derksen, 2008: 80). Значение ‘рабы, слуги’ он начал приобретать к концу праславянского периода, у восточных и западных славян. Та власть главы семьи, которую рисует *Анонимная записка, описывая брачные отношения, не создавала заметной правовой разницы между рабами и домочадцами. Жену, как мы видели, муж имел право за неверность и продать, и убить. Праславянское «холоп» (см.: ЭССЯ, 8, 1981: 62-64) означало неженатого мужчину и значение ‘раб’ приобрело в отдельных языках, может быть, просто как пренебрежительное[118].

Возвращаясь к вершине социальной лестницы, можно заключить, что высшим сословием славянского общества являлись вожди, в первую очередь собственно князья — мужчины, родившиеся полноправными в княжеских семьях. Архаический принцип «рожденный от князя — князь» неукоснительно проводился в славянских обществах в Средневековье. Он имел точные соответствия и в Скандинавии, и в наиболее ранних южногерманских королевских династиях. В Средние века, когда статус неразрывно оказался связан с властью и владением, это стало одним из правовых оснований раздробленности «феодального» типа. Но изначально права каждого князя в семействе, вероятно, напоминали права отдельных членов сопоставимых групп в исследованных архаических обществах. Нуристанские жрецы, осетинские аристократы пользовались коллективными привилегиями, но реальной властью располагали только их лидеры. Нуристанские «цари» и вовсе индивидуальной властью обычно не располагали[119]. Иное при ограниченности как земельных, так и властных ресурсов в пределах небольшого племени и тем более общины было и невозможно.

При этом численность князей («всякого княжья», в терминологии договоров X в.) даже малого племени в ту пору, когда многоженство являлось одним из определителей преуспевания и статуса, могла быть весьма значительной. Это обеспечивает еще одно возможное решение для выглядящих до странного «точными» подсчетов числа «городов» Баварского географа. Они могут отражать примерно узнанную благодаря торгово-политическим агентам или миссионерам общую численность князей в тех или иных племенных образованиях.

Сопоставительный этнографический материал и данные языка позволяют расширить, расшифровать, а в ряде случаев откорректировать данные источников IX в. об общественном строе восточных славян. Созданная таким образом достаточно полная его картина показывает, на каком фоне происходило возвышение руси.

Русь во второй половине IX в.: культура и общество

Насколько отличался уклад жизни руси от уклада жизни окружающих славянских племен? Ответ на этот вопрос затруднен характером нашего практически единственного источника. Как уже сказано ранее, автор *Анонимной записки сознательно противопоставляет славян руси, описывая последнюю по стереотипу, используемому обычно для воинственных кочевников. Соответственно, он сосредотачивает внимание на иных аспектах общественного быта руси, а там, где касается общих тем, отбирает факты, подчеркивающие ее особость.

Русь описывается исключительно как воины и торговцы: «У них нет пашен, а живут они лишь тем, что привозят из земли славян... Нет у них ни недвижимого имущества, ни деревень, ни пашен. Единственное их занятие — торговля соболями, белками и прочей пушниной, которую они продают желающим. Получают они плату деньгами и завязывают их в свои пояса» (Древняя Русь, 2009а: 48). Под «недвижимым имуществом», скорее всего, имеется в виду индивидуальное землевладение. Личное богатство русов упоминается неоднократно. Кроме того, «у них много городов, и живут они привольно» (Там же: 49). Всё это уже наводит на мысль, что русь — скорее социальная группа. Она занята войной, торговлей, и, возможно, охотой на пушного зверя, сосредоточена в торгово-ремесленных поселениях или укреплениях («городах»).

Стоит обратить внимание на упоминание в первую очередь соболей и белок — основных славянских товаро-денег — как предмета торговли. Из этого известия можно сделать вывод, что русь предпочитала обменивать их на собственно «деньги», арабское серебро. Гардизи в рассказе о Волжской Болгарии говорит об этом прямо: «Дирхемы они [волжские болгары] ломают, и каждый кусок употребляют в дело. Потом они те дирхемы отдают русам и славянам, так как те люди не продают товара иначе, чем за чеканенные дирхемы» (Заходер, 1967: 35). Отсюда видно, что, по крайней мере на ближней дистанции до Булгара, на Волге торговала не только русь, но и сопредельные ей славяне.

К торговым путям руси, известным благодаря Ибн Хордадбеху, данные *Анонимной записки добавляют собственно волжский — через Волжскую Болгарию. Освоен он был, судя по находкам рунических граффити на монетах, как отмечалось выше, не в конце IX в., а гораздо раньше. Однако к этому времени возникло встречное руси движение по Волге. Был основан и стал самостоятельным торговым центром столичный город Булгар, куда начало поступать с юга нужное руси серебро.

Модель отношений руси и славян подробно описана у Гардизи. Прежде всего, «всегда 100-200 из них ходят к славянам и насильно берут с них на свое содержание, пока там находятся» (Древняя Русь, 2009а: 59). Это уже описание не просто набега, а своеобразного кормления на захваченной, возможно, временно территории. С другой стороны, из описания «города вятичей» в Пределах мира ясно, что русь могла оставаться среди славян в «городах» последних и смешиваться с ними.

Гардизи продолжает: «И там находится много людей из славян, которые служат им, пока не избавятся от зависимости» (Там же). То же сказано и в Пределах мира: «Среди них есть группа славян, которая им служит» (Там же: 55). Здесь получает объяснение, каким образом сочетается отсутствие «пашен и деревень» с обладанием обширной, пусть заболоченной «страной». Русь — правящий военно-торговый слой, тогда как «служат им» земледельцы-славяне. Просто рабы здесь не имеются в виду, поскольку о них говорится отдельно, и о возможности «избавиться от зависимости» применительно к рабам ничего не сказано. Эта возможность, скорее всего, имелась у тех, кто годился к вступлению в сообщество руси или мог быть отпущен с ее земель по каким-то причинам. Здесь описывается, таким образом, зависимый и довольно многочисленный слой населения, тождественный первоначальным смердам. Возможно, у руси, нуждавшейся в пополнении своих рядов для воинских предприятий, пребывание в нём действительно очень часто являлось временным.

О собственно рабах Ибн Русте пишет: «С рабами обращаются хорошо, заботятся об их одежде, потому что торгуют» (Там же: 48-49). Основной, если не единственный значимый источник рабов — набеги: «Если нападают на другой народ, то не отстают, пока не уничтожат его полностью. Побежденных истребляют и обращают в рабство» (Там же: 49).

Довольно много внимания уделялось в *Анонимной записке внешнему облику руси. Согласно Ибн Русте, «они опрятны в одежде, мужчины их носят золотые браслеты» (Там же: 48). Гардизи отмечает, что «одежда людей русов и славян из льна» (Там же: 59), и это единственная, помимо методов торговли, черта сходства между ними, содержащаяся в источнике. Во всех версиях особо описаны шаровары руси. У Ибн Русте: «Носят широкие шаровары, на каждые из которых идет по сто локтей материи. Надевая такие шаровары, собирают их в сборку у колен, к которым затем и привязывают» (Там же: 49-50). Широкие штаны описываемого типа хорошо известны как традиционная одежда среднеднепровского региона, а также, с древнейших времен, у степных народов. Пределы мира добавляют к описанию одежды следующее: «Они шьют шапки из шерсти с хвостом, свисающим с затылка» (Там же: 55). Такой тип головного убора широко распространен у кочевников. Выше уже упоминались пояса, в которые русы завязывают полученные ими от торговли монеты.

Важны сведения о военном деле руси. Согласно Ибн Русте, русы «на коне смелости не проявляют и все свои набеги и походы совершают на кораблях» (Там же: 49). В то же время в другой связи упоминается, что вообще лошади у руси есть. Единственное упоминаемое оружие руси — меч, в разительное отличие от славян, у которых называлось что угодно иное. При этом мечи аттестуются как «сулаймановы», что убедительно толкуется как мечи более всего ценившейся у мусульман франкской работы (см. там же).

Разнообразные сведения о религии, культуре и нравах руси в *Анонимной записке призваны продемонстрировать суровый образ жизни воинственного народа. С учетом сказанного выше, следует понимать, что речь идет о господствующем сословии, военно-торговой элите, управляющей зависимыми земледельцами.

Обряд, совершавшийся при рождении будущего воина, по сообщению Ибн Русте, выглядел так: «Когда у них рождается сын, то он дарит новорожденному обнаженный меч, кладет его перед ним и говорит: “Я не оставляю тебе в наследство никакого имущества, и нет у тебя ничего, кроме того, что приобретешь ты этим мечом”» (Древняя Русь, 2009а: 48). Это, конечно, находится в тесной связи с убеждением, что у руси нет «недвижимого имущества», а может, и послужило источником для такого убеждения. Но сам по себе обряд реален и является общим восточнославянским. В Новое время одним из распространенных обычаев при родах было перерезать пуповину на каком-то предмете, который пригодится ребенку в жизни, или (реже) класть такой предмет в колыбель. Так, для мальчика это могли быть нож или топор, для девочки — гребень или прялка (Русские, 1999: 435; Белорусы, 1998: 382; Украинцы, 2000: 310). Обычай подобного же «подарка» будущему воину в поэтической форме отразился в эпосе от Слова о полку Игореве до русских былин.

Как и в случае со славянами, подробно описывается погребальный ритуал, но в большинстве деталей (кроме человеческой жертвы) иной, чем у них: «Когда у них умирает кто-либо из знатных, ему выкапывают могилу в виде большого дома, кладут его туда и вместе с ним кладут в ту же могилу его одежду и золотые браслеты, которые он носил. Затем опускают туда множество съестных припасов, сосуды с напитками и чеканную монету. Наконец, в могилу кладут живую любимую жену покойника. После этого отверстие могилы закладывают, и жена умирает в заключении» (Древняя Русь, 2009: 50).

Здесь описан хорошо известный археологически обряд трупоположения в деревянной погребальной камере. Подробное рассмотрение связанных с пим вопросов я отложу до следующей части книги, но одно обстоятельство можно отметить уже сейчас ввиду его очевидности. Довольно многочисленные письменные источники X в., греческие и мусульманские, свидетельствуют, что у руси трупосожжение господствовало почти в той же степени, что и у славян. Таким образом, здесь еще более явно, чем в случае с мечами, автор *Записки просто акцентирует внимание на отличиях руси от славян, игнорируя сходные черты.

Русь, по представлениям автора *Анонимной записки, верит в языческого бога-«творца», которому приносят животные и человеческие жертвы (см.: Древняя Русь, 2009а: 49). С учетом уже понятной из других сведений полиэтничности этого сообщества, твердо отождествить «творца» затруднительно. Ряд черт, — само именование «творцом» (ср. сканд. Alföör ‘Всеотец’), принесение жертв через повешение, — могут указывать на скандинавского Одина. Но наши познания о языческом пантеоне и ритуалах славян слишком ограниченны, чтобы исключить, например, Перуна. В X в. верховным богом руси, независимо от этнического происхождения, был именно он.

Русы, по описанию Ибн Русте, «храбры и мужественны... Они высокого роста, статные и смелые при нападениях» (Древняя Русь, 2009а: 49). В любой внешней войне «роды» руси действуют заодно друг с другом: «И нет между ними розни, но выступают единодушно против врага, пока его не победят...» (Там же)[120]. Однако нравы руси в те периоды, когда внешняя война не занимала и не объединяла всех, рисуются не столь возвышенными: «Никто из них не испражняется наедине, но обязательно в сопровождении трех его товарищей, которые и оберегают его. Все они постоянно носят мечи, так как мало доверяют друг другу, и коварство между ними дело обыкновенное. Если кому-то из них удается приобрести хоть немного имущества, то родной брат или товарищ его тотчас начнет ему завидовать и пытаться его убить и ограбить» (Там же: 50). Как во всяком обобщении, здесь наверняка много преувеличений на основе слухов и частных случаев. Но главное — суровость и жестокость русов в случаях, когда им доводилось соперничать между собой — выглядит вполне достоверно для общества такого типа. Иллюстрацией и расшифровкой описываемого могли бы стать многие эпизоды исландских саг. Другое дело, что здесь суммированы посторонним взглядом различные неприглядные стороны архаического быта — от внутрисемейного соперничества до кровной мести.

Всё это контрастирует не только с беззаветным братством по оружию во внешних войнах, но и с отношением к чужеземцам-гостям. По словам Ибн Русте: «Гостям оказывают почет, и с чужеземцами, которые ищут у них покровительства, обращаются хорошо, не позволяя никому из своих обижать или притеснять таких людей. Если же кто обидит или притеснит чужеземца, то помогают ему и защищают его» (Там же: 49). Гардизи уточняет, что в таких случаях «половина имущества его отдается потерпевшему» (Там же: 59). Сочетание жестокости во взаимных счетах и святого соблюдения правил гостеприимства могло поразить самого иностранца, но являлось скорее обыденностью для подобных обществ. Его можно видеть, например, и в той же Исландии «века саг», и у осетин раннего Нового времени.

Политическое устройство руси изображается *Анонимной запиской несколько противоречиво. С одной стороны, русь делится на отдельные «роды», которые могут в одиночку затеять войну с внешним врагом: «Если какой-то их род поднимается, то вступаются они все» (Там же: 49). С другой, — «у них есть царь, называемый хакан-рус» (Там же: 48). Наиболее справедливым было бы заключение, что русь того времени представляла собой сообщество достаточно автономных дружин, располагавших собственными опорными пунктами. При этом против внешних врагов (тем более в таких масштабных предприятиях, как поход на Константинополь) они обычно объединялись. Каган, описываемый в *Записке, мог быть верховным вождем для какого-то числа подобных дружин или даже формально для всех, хотя последнее менее вероятно. Контекст побуждает помещать его на «остров русов» Волго-Окского региона, либо признать, что он бывал там время от времени.

Каган руси предположительно упоминается еще в одном источнике второй половины IX в. Император Запада Людовик II в послании 871 г. доказывает василевсу Василию I, что тот намеренно избегает именовать правителей других стран «царями» (что по-гречески соответствовало бы его собственному титулу). Среди прочего, Людовик упрекает адресата в том, что греки зовут каганом «предводителя» неких «норманнов» (Древняя Русь, 2010: 22-24). Если это не просто отсылка к событиям 839 г. (Людовик явно проштудировал ромейскую дипломатическую корреспонденцию прежних лет), то речь о кагане времен Василия I. Поскольку ни о каких каганах в Скандинавии, тем более контактировавших с Византией, ничего не известно, то вывод о том, что это каган руси, обоснован. Однако ромеи в этот период сообщались именно с той русью, которая предприняла нападение на Константинополь и позже крестилась. У Константина Багрянородного ее вождь именуется просто архонтом (т.е. «князем») (Theoph. Cont. V.97: Продолжатель Феофана, 1992: 142).

Выше было показано, что эта русь с наибольшей вероятностью помещалась в Среднем Поднепровье, захватывая, возможно, области Левобережья к востоку. Нет категорических препятствий думать, что разные вожди руси, соперничая между собой, могли принимать титул кагана. Но можно указать и на то, что источники — письмо Людовика и *Анонимная записка — относятся к разному времени. Константин же писал спустя десятилетия после событий, и употребляемая им (весьма походя) титулатура не может быть здесь весомой. Можно, таким образом, констатировать следующее. В 860-х или начале 870-х гг. наиболее престижный среди руси титул кагана носил вождь, действовавший в Поднепровье (Дир или его преемник?). К концу 880-х гг. такой же титул носил вождь, чья власть распространялась на поволжские владения руси. После этого сведений об использовании титула русскими князьями до конца X в. у нас нет.

Рассказ Константина о крещении руси, как уже говорилось, включает упоминание «сходки», веча, как института принятия важных решений: «Однажды князь этого племени собрал сходку из подданных и воссел впереди со своими старейшинами» (Theoph. Cont. V.97: Продолжатель Феофана, 1992: 142). Вряд ли это документальное описание, однако сама система созыва веча вождем и его председательства вместе с «геронтами»-старейшинами выглядит достоверно. Кто имеется в виду под «геронтами», твердо заключить нельзя. Константин говорит о людях старшего возраста, закосневших, по его словам, в язычестве. Если система власти у руси IX в. не отличалась от других индоевропейских архаических обществ, то это действительно могут быть старейшины в этнографическом смысле. Таковыми становились, как мы помним, наиболее заслуженные и авторитетные из полноправных членов сообщества, в силу этого весьма часто почтенного возраста. Они могли иметь и определенные ритуальные права и привилегии, что делало их заинтересованными в сохранении традиционного культа.

Каган в описании *Анонимной записки обладает, как и «царь» у славян, судебной властью, однако подчеркивается ее ограниченность и своеволие руси: «Если же один возбудит дело против другого, то зовет его на суд к царю, перед которым и препираются. Если обе стороны оказываются недовольными приговором, то по его приказанию дело решается на мечах: чей меч острее, тот и побеждает. На этот поединок приходят вооруженные родственники, становясь. Затем соперники вступают в бой, и кто победит, тот и считается выигравшим дело» (Древняя Русь, 2009а: 49). Судебный поединок — обычай, широко распространенный в раннесредневековой Европе и известный на Руси до XVI в. включительно.

Другим проявлением власти кагана является сбор дани, точнее фиксированной доли от доходов подвластной ему руси. Согласно Гардизи, «царь их взимает с торговли 1/10 часть» (Там же: 59). Пределы мира здесь подробнее: «Ежегодно они платят одну десятую добычи и торговой прибыли государю» (Там же: 55). За счет этих средств вождь мог содержать собственную дружину, которая при делении руси на соперничающие «роды» была необходима.

Наряду со своенравием подданных, *Анонимная записка говорила и еще об одном ограничителе «царской» власти у руси: «Есть у них знахари, из которых иные повелевают царем, как будто бы они их начальники. Случается, что они приказывают принести жертву творцу их тем, чем они пожелают: женщинами, мужчинами, лошадьми. И если знахари приказывают, то не исполнить их приказания никак не возможно. Взяв человека или животное, знахарь накидывает ему на шею петлю, вешает жертву на бревно и ждет, пока она не задохнется, и говорит, что это — жертва богу» (Там же: 49). Здесь вспоминаются сведения о восточнославянских волхвах XI в., которые точно так же обладали в глазах верящих им людей законной властью над жизнью и смертью. Вождь с иноязычным титулом, глава разноплеменного сообщества, обосновавшийся среди покоренного населения, не мог обладать общепризнанным сакральным авторитетом. Зато этим авторитетом обладали служители местных культов, и альянс с ними укреплял положение руси, а предводителя — среди самой руси и окрестных славян. Вынужденный характер такого альянса порождал у наблюдателя со стороны ощущение, что «знахари... повелевают царем, как будто бы они их начальники»[121]. С другой стороны, как говорилось, сам ритуал жертвоприношения напоминает скандинавский, — уподобление жертвы Одину, повесившему себя на мировом древе.

Складывается впечатление, что в *Анонимной записке каган руси противопоставлен «светлому князю» славян сознательно. Характер и степень их власти описаны противоположным образом, и хорошо согласуются со стереотипами, избранными для описания обоих народов. Славяне населяют огромную и якобы единую «страну» — русь на своем «острове» разобщена на люто конкурирующие в свободное от войн время «роды». Славяне беспрекословно повинуются своему «царю» — русь решает споры мечом, если суд кагана не устраивает. «Царь» славян сам обладает религиозным авторитетом — «царем» руси «повелевают» жестокие «знахари». Если последнее различие, как показано, может иметь некоторые основания, то остальные противопоставления — чисто литературные. В частности, нет ни малейших оснований считать, что только у руси были в ходу судебные поединки и кровная месть. Стоит вспомнить, как на рубеже XI-XII вв. летописец приписывал «зверский» издревле образ жизни, включающий взаимные убийства и умыкание невест, всем соседям киевских полян, но не им самим. Это явление того же порядка, хотя и с другой мотивацией.

Как уже отмечено, автор *Анонимной записки первым фиксирует противопоставление славян и руси. Следовательно, оно появилось или стало широко известно к концу 880-х — началу 890-х гг. Ряд черт в описании культуры руси (жертвоприношения через повешение, камерные трупоположения, франкский меч как основное оружие) могут указывать на ее скандинавскую составляющую. Но огромное влияние «знахарей» не имеет в скандинавском обществе никаких убедительных аналогий, зато согласуется с данными о влиянии славянских волхвов. Выше отмечались и иные славянские реалии. «Шаровары» — деталь, пришедшая скорее из кочевнического быта, менее традиционная для славян и совсем необычная для скандинавов. Шапки «с хвостом» — также типично кочевнические. Однако сведения о руси как искусных корабельщиках, не воюющих верхом, исключают заметное значение кочевников в ее среде. Вероятнее, речь должна идти о немногочисленных группах, одежда которых вошла в «моду» ввиду общения с тюрками Волжской Болгарии и Хазарии. Надо подчеркнуть, что отношения руси со славянами рисуются в *Записке иначе, чем отношения, например, мадьяр и славян. Речь скорее о некоем симбиозе — русь не только порабощает и грабит славян, но и оседает в их среде, смешивается с ними, и, с другой стороны, славяне живут среди руси. Можно увидеть в источнике и намек на регулярное пополнение рядов руси именно из славянской среды.

*Анонимная записка являлась не единственным несохранившимся восточным источником о руси второй половины IX — начала X в. Так, точно неизвестно время появления сведений о «трех группах» руси, отразившихся в Книге путей и стран Истахри. В то же время нет существенных оснований датировать содержащиеся в ней сведения ранее первых десятилетий X в. Уместно, однако, привести здесь другое восточное свидетельство, восходящее как минимум ко временам существования Хазарского каганата. Фахр-ад-дин Мубаракшах сообщает следующие сведения о наличии у руси письма: «И у хазар есть письмо, заимствованное от русских, и некоторые народы Рума, которые близки им, пишут этим письмом и их называют рум-и-рус, и они пишут слева направо, и буквы друг с другом не соединяются, и букв не больше, чем двадцать одна» (Заходер, 1967: 152-153).

Сведения о том, что хазары заимствовали письмо у руси, можно сразу отбросить, потому что хазары пользовались только тюркскими рунами и еврейским алфавитом. Поскольку последний мусульманский автор не мог принять за заимствованный у руси, то имеется в виду собственно хазарская письменная система, о происхождении которой он не знал. Придя к этому заключению, мы можем кое-что сказать о самом авторе (используемом у Мубаракшаха) и его сведениях. Он познакомился с русью и ее письмом раньше, чем с письмом хазар, и произошло это в Византии (Руме). Русь, о которой он знал, была постоянно проживающей на землях Империи, «ромейской» русью. Речь, следовательно, идет о купцах и(ли) наемных воинах.

Давно обращено внимание, что практически о том же, что у Мубаракшаха, идет речь в Житии св. Константина Философа. Описывая пребывание Константина зимой 860/1 г. в Херсонесе, где он, в частности, изучал еврейские и самаритянские тексты для грядущего диспута в Итиле, автор продолжает: «Нашел же здесь Евангелие и Псалтирь, написанные русскими письменами, и человека нашел, говорящего на том языке, и беседовал с ним, и понял смысл этой речи, и, сравнив ее со своим языком, различил буквы гласные и согласные, и, творя молитву Богу, вскоре начал читать и излагать, и многие удивлялись ему, хваля Бога» (ЖК. 8: Флоря, 2004; 149; Лавров, 1930: 12). Это известие по неким причинам[122] далеко не всегда сопоставляется с известием Мубаракшаха, хотя совпадение очевидно. В обоих случаях речь идет о письменности, не тождественной общеизвестным алфавитам, которой пользуются русы, постоянно проживающие на ромейской территории. Житие Константина позволяет конкретизировать место их пребывания — византийский Крым, Херсонес. Кроме того, оно показывает, что «ромейские» русы по крайней мере отчасти являлись христианами, подобно торговавшим на Востоке купцам, о которых пишет Ибн Хордадбех.

Письменность, известие о которой донес Мубаракшах, охарактеризована весьма конкретно. В ней не более 21 знака, включая полноценные для гласных, пишут отдельными буквами, слева направо (всё это — в отличие от арабского письма), и внешне она напоминает тюркские руны. На самом деле только одна письменность региона отвечает этим требованиям, и она же — единственная письменность, сколько-то распространенная в IX в. на территории будущей Руси. Только вненаучными причинами можно объяснить то, что наиболее элементарный вариант решения проблемы озвучивается крайне редко[123].

В германо-скандинавском старшеруническом алфавите 24 знака, в пришедшем ему на смену на протяжении конца VIII — IX в. младшеруническом (футарке) 16. В IX в. старшие руны еще употреблялись вместе с младшими, и число знаков могло быть непостоянно. Руны пишутся раздельно, и их внешнее сходство с тюркским алфавитом привело к тому, что последний тоже получил в науке название рунического. Буквы для гласных имеются, и в глазах незнающего алфавит от букв для согласных, конечно, неотличимы. К IX в. окончательно установилось направление письма слева направо.

Таким образом, известие Мубаракшаха не имеет отношения к проблеме «докириллической письменности» славян. Не имеет оно на самом деле отношения и к «норманнской проблеме». То, что среди «ромейской руси» было немало скандинавов, — наиболее мобильной составляющей всего сообщества, — естественно. То, что часть их владела руническим письмом, — тоже. О пропорциях среди руси славян и скандинавов наличие у последних письменности ничего не говорит. Купцов-христиан, торговавших на Каспии, Ибн Хордадбех считал славянами, а они вряд ли сильно отличались по своему составу от селившихся в Крыму.

Подавляющая часть германских рунических текстов — надписи на камне и предметах. Однако известны с IX в. и книжные тексты, а позднее в средневековой Скандинавии и рунические рукописи. В культурной атмосфере IX в., породившей и славянскую письменность, появление рунической рукописи библейских книг возможно. Попытка перевода Писания на родной язык, предпринятая образованным знатоком рун, видимо, была не очень удачна, не получив ни развития, ни известности. Но отрицать сам этот факт нет никаких внятных оснований.

В том, что он отразился только в одном источнике и не имел существенных культурных последствий, нет ничего удивительного. Даже среди «ромейской» руси Херсонеса вряд ли все или хотя бы большинство владело рунической грамотой. Скорее даже в большинстве здешние русы были славяноязычны, как и купцы, описанные Ибн Хордадбехом. Однако значение имело само по себе обращение оседавшей в ромейском Крыму, торговавшей на южных морях руси в христианство. Чем бы оно ни было мотивировано, некоторые из русов, как можно судить по этому эпизоду, воспринимали новую веру глубоко и искренне. Это же, в свою очередь, подготовляло условия для «первого Крещения Руси».

Русь в 860-х—900-х гг.: политика и религия

Начать историю первой попытки христианизации руси имеет смысл с миссии Константина Философа в Хазарию, подробно описанной в его Житии (ЖК. 8-12: Лавров, 1930: 11-25; см.: Флоря, 2004: 148-166, 220-237). События относятся к 860—861 гг.[124], то есть непосредственно следовали за походом руси на Константинополь. Уникальные данные Жития позволяют лучше представить международный контекст и самого похода, и последовавших за ним мирных переговоров.

Согласно Житию св. Константина, в Константинополь прибыло посольство от хазар с приглашением провести религиозный диспут ради «старой дружбы» и «любви» между ними и ромеями. В письме будто бы говорилось, что стихийных единобожников-хазар пытаются склонить к своей вере евреи и арабы, а в случае успеха греческого спорщика хазары обещают принять христианство. По меньшей мере в одном тут ошибка, поскольку каганат исповедовал иудаизм уже несколько десятилетий как минимум. Ошибка допущена славянским писателем по незнанию и к тому же невнимательности, исходя из агиографических шаблонов. Из дальнейшего текста, основанного на сочинении Мефодия, сопровождавшего брата, ясно следует, что элита хазар — иудаисты, хотя среди них немало и язычников. Кроме того, из описания миссии следует и то, что на момент просьбы хазар между ними и ромеями была война. В Итиле находилось несколько десятков греческих пленников, и хазарский полководец осаждал греческие города Крыма[125]. Константин прибыл в Херсонес поздней осенью и остался здесь на зиму. В течение этого пребывания он изучил еврейский язык, перевел на греческий еврейскую грамматику, читал самаритянские книги, познакомился с «русскими письменами» и обрел мощи св. Климента Римского. Убедив отступить от города пришедшего к нему хазарского военачальника, Константин весной проследовал в Итиль, где и состоялся ожидаемый диспут. Он подробно описан в Житии на основании еще более подробного, но несохранившегося сочинения Мефодия.

Ситуацию, приведшую к миссии Константина, можно реконструировать следующим образом. После несостоявшегося похода с ромеями в Закавказье отношения Империи и каганата (может быть, при участии арабской дипломатии) окончательно дали трещину. В 860 г., после выступления руси в поход на Константинополь, но еще до получения известия о результатах, хазары начали открытые военные действия в Крыму. Это ставит вопрос о том, насколько сам поход руси мог быть инспирирован хазарами. Во всяком случае трудно поверить, что одновременные действия руси и хазар против Империи не были согласованы. Когда стало ясно, что русь понесла тяжелый урон, хазары обратились за прямой помощью и военным союзом к арабам. Условием Багдада, для отношений с Хазарией стандартным, стало принятие ислама. Для элиты каганата это было неприемлемо, и в конце лета — ранней осенью 860 г. она склонилась к миру и союзу с ромеями. Из скользкой ситуации с арабами власти каганата решили выйти опробованным еще при окончательном принятии иудаизма методом постановочного религиозного диспута. К тому же предложение обсудить принятие христианства стало бы решающим аргументом для положительной реакции Константинополя. Сочетая авансы с давлением, однако, хазары направили войска к Херсонесу. После прибытия зимой в город Константина и его встречи с хазарским полководцем последний увел войска и мог сообщить, что мирное предложение принято.

Религиозный итог миссии Константина в Итиле, несмотря на блестяще, согласно Житию, проведенный диспут, оказался довольно скромен. Константин с разрешения кагана и бека крестил около двухсот пожелавших этого под влиянием диспута язычников. Однако были и политические последствия. По требованию Константина вместо почетных даров ему каган отпустил около двадцати греческих пленников. Кроме того, в Константинополь Константин привез послание от кагана. В нём гарантировалась веротерпимость христианам (обратившимся из язычества, а не из иудаизма) и содержался крайне неопределенный посул подумать в будущем о собственной вере. Главным же было заверение в мире и союзе с Империей, а также в готовности выступить по зову василевса против его врагов.

Теперь последствия грандиозного предприятия 860 г. оказывались для руси еще более катастрофичными, чем непосредственно после похода. Вместо союза с Хазарией против Империи русь получила с очевидностью против нее направленный союз Империи и хазар. И это сразу после потери множества воинов при гибели флота в Черном море. Срочное примирение с ромеями оказывалось насущной необходимостью. Путь к этому примирению также дал Константин Философ. При общении с ним в Херсонесе «ромейские» русы-христиане получили возможность узнать ромейскую версию событий 860 г., в которых покровитель Константина Фотий видел ясное Божье чудо. Теперь они могли довести до соплеменников новые аргументы в пользу своей веры — и мира с Империей, который эта вера принесет. Здесь хазарский каган, позволивший подданным принимать христианство, служил уже и положительным примером для кагана руси.

В Хазарии Константин показал себя не только блистательным проповедником, но и талантливым дипломатом. Есть все основания думать, что и общение его с русами-христианами в Херсонесе не было случайным, как можно было бы заключить из Жития. Доверенное лицо Фотия, Константин, даже случайно встретив в Херсонесе искреннего единоверца из народа, только что едва не взявшего столицу Империи, не мог не воспользоваться случаем для «наведения мостов». Роль создателя славянской азбуки в «первом Крещении Руси» более чем вероятна, хотя и не была явной[126].

О дальнейшем кратко сообщает Продолжатель Феофана: «вскоре [после похода 860 г.] прибыло от них посольство в царственный город, прося приобщить их Божьему крещению. Что и произошло» (Theoph. Cont. IV.33: Продолжатель Феофана, 1992: 84). Гораздо ярче описывал успех своей миссионерской политики патриарх Фотий в Окружном послании 867 г.: «ныне и они переменили языческую и безбожную веру, в которой пребывали прежде, на чистую и неподдельную религию христиан, сами себя охотно поставив в ряд подданных и гостеприимцев вместо недавнего разбоя и великого дерзновения против нас. И при этом столь воспламенило их страстное влечение и рвение к вере — вновь восклицает Павел: Благословен Бог во веки! — что приняли они у себя епископа и пастыря и с великим усердием и стараниям предаются христианским обрядам» (Phot. Ep. 2: Кузенков, 2003: 75). Таким образом, успех действительно был впечатляющим даже с чисто формальной точки зрения — русь не просто сама предложила принять крещение, но приняла поставленного Фотием епископа.

Фотий полагал, что на 867 г. русь «с великим усердием и старанием» следует новой вере. Однако позднейшее показало, что действительно массового обращения не произошло. Ко времени событий, последовавших после 867 г. и описанных в Историческом повествовании Константина Багрянородного, подавляющая часть руси оставалась языческой. Об окружающих же «архонта» «геронтах» говорится, что они «более других по многолетней привычке были преданы суеверию» (Theoph. Cont. V.97: Продолжатель Феофана, 1992: 142), — следовательно, не крестились в 860-х гг.[127]

Поводом к массовому отступничеству новообращенных, а затем и разрыву с Византией стали события 867 г. — убийство Михаила III, низложение Фотия, а затем и всех поставленных им епископов. Мы не знаем, вернулся ли посланный к руси епископ на родину после своего низложения или остался со своей паствой и, возможно, попытался использовать ее в религиозно-политической борьбе. Последнее с учетом степени взаимного ожесточения сразу после переворота не исключено, но и доказательств такому допущению никаких нет. В любом случае, события в Константинополе стали именно поводом. «Усердие и старание» руси-христиан в следовании новому для соплеменников образу жизни вызывало закономерное раздражение и у служителей языческого культа, и у знати в целом.

Христианство запрещало многоженство, языческие жертвоприношения, прежний заупокойный ритуал, осуждало кровную месть. Оно требовало столь глубокой перестройки всего строя жизни, что только значимый местный авторитет мог подкрепить подобные изменения. Такого авторитета, как показывают события, не оказалось. Если вождь (каган?) руси принял в 860-х гг. крещение, то к 870-м он либо умер, либо сам отступил от веры, либо был не в силах ее поддержать. Из рассказа Константина Багрянородного не следует четко, что «архонт» не был уже христианином, но ясно, что окружали его одни язычники.

Итогом явилось то, что в период правления Василия I и патриаршества Игнатия (867—877) набеги руси возобновились, и она снова явилась для ромеев «неодолимым и безбожным народом». Василий был вынужден прибегнуть к «щедрым раздачам золота, серебра и шелковых одеяний» (Theoph. Cont. V.97: Продолжатель Феофана, 1992: 142). Возможно, именно эти сношения имел в виду Людовик II, когда говорил о «кагане норманнов», с которым сообщается Василий I. В таком случае начало переговоров с русью надо относить самое позднее ко времени около 870 г. Но это не единственное возможное толкование, так как каган руси мог поминаться в греческой дипломатической переписке по самым разным поводам, — скажем, как пример прежних успехов имперской дипломатии. В Парижском кодексе крещение руси при Василии датировано «около 6390 [881/2] года» (Кузен-ков, 2003: 158). Это указывает, что мир был достигнут скорее незадолго до кончины Игнатия. По Константину, Василий «заключил с ними мирные договоры, убедил приобщиться к спасительному крещению и уговорил принять рукоположенного патриархом Игнатием архиепископа» (Theoph. Cont. V.97). Повышение статуса епархии до архиепископии и указывало на широту миссионерских замыслов, и достойно чествовало саму русь. Последнее могло способствовать соглашению не в меньшей степени, чем «щедрые раздачи». Возможно, русь-христиане и сочувствующие им восприняли назначение иерарха в более высоком сане как гарантию неповторения ситуации 867 г.

Если датировка Парижского кодекса (впрочем, приблизительная в самом источнике) верна, то убеждение руси к христианству заняло у прибывшего архиепископа не менее четырех-пяти лет. Преуспел он в таком случае уже во второе патриаршество Фотия, что довольно символично. Сами события подробно описаны только Константином, и все последующие описания в греческих источниках восходят к нему. Согласно Историческому повествованию, «однажды князь этого племени собрал сходку из подданных и воссел впереди со своими старейшинами, кои более других по многолетней привычке были преданы суеверию, и стал рассуждать с ними о христианской и исконной вере. Позвали туда и иерея, только что к ним явившегося, и спросили его, что он им возвестит и чему собирается наставлять. А тот, протягивая священную книгу Божественного Евангелия, возвестил им некоторые из чудес Спасителя и Бога нашего и поведал по Ветхому Завету о чудотворных Божьих деяниях. На это росы тут же ответили: “Если сами не узрим подобного, а особенно того, что рассказываешь ты о трех отроках в печи, не поверим тебе и не откроем ушей речам твоим”. А он, веря в истину Рекшего: “Если что попросите во имя Мое, то сделаю” и “Верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит и больше сих сотворит, когда оное должно совершиться не напоказ, а для спасения душ”, сказал им: “Хотя и нельзя искушать Господа Бога, но если от души решили вы обратиться к Богу, просите, что хотите, и всё полностью ради веры вашей совершит Бог, пусть мы жалки и ничтожны”. И попросили они бросить в разложенный ими костер саму книгу веры христианской, Божественное и Святое Евангелие, и если останется она невредимой и неопаленной, то обратятся к Богу, им возглашаемому. После этих слов поднял иерей глаза и руки к Богу и рек: “Прославь имя Твое, Иисус Христос, Бог наш, в глазах всего этого племени”, и тут же метнул в пламя костра книгу Святого Евангелия. Прошло немало времени, и когда погасло пламя, нашли святой том невредимым и нетронутым, никакого зла и ущерба от огня не потерпевшим, так что даже кисти запоров книги не попортились и не изменились. Увидели это варвары, поразились величию чуда и уже без сомнений приступили к крещению» (Theoph. Cont. V.97: Продолжатель Феофана, 1992: 142).

Повествования о чудесах каждый читатель, включая и исследователя, оценивает с точки зрения собственного мировоззрения. Вместе с тем, можно уверенно сказать, что этнографически рассказ Константина выглядит вполне достоверно. Огонь являлся священной стихией для славян (как для всех индоевропейцев, включая и скандинавов), одним из центральных и древнейших божеств, особенно почитаемых в массовой религии. В языческом мировоззрении он — связующее звено между миром земного и небесного, между здешним и потусторонним миром, в каком-то смысле олицетворяет единство космоса. Естественно, что сказание о трех отроках в печи должно было привлечь особое внимание слушателей. Столь же естественно, что зримая победа Христа над Огнем должна была поразить русь «величием чуда» и побудить ее к крещению «уже без сомнений».

К периоду «первого крещения» относится первый набег руси на южное побережье Каспийского моря, датируемый между 864—884 гг. (см.: Алиев, 1969). Однако связывать эти события нет оснований, за исключением того, что отказ от набегов на Византию требовал новых целей, как и в 840-х гг. Порт Абаскун, на который нацелились участники набега, являлся главной торговой пристанью Гургана и был хорошо известен плававшим туда русам-купцам. Регион в 864—865 гг. перешел под контроль шиитов, боровшихся против власти Багдада, так что набег скорее был на руку Халифату. Шиитское восстание перерезало важнейшую ветку торгового пути, и новый эмир Табаристана Хасан ибн Зайд теперь диктовал торговле собственные правила. Набег руси мог произойти только при содействии Хазарии, через земли которой русь и попадала на Каспий, и возвращалась оттуда. Согласие хазар требовалось и днепровской руси, и волго-окской. С последней, кстати, связывать набег было бы наиболее естественно. Хазары были заинтересованы в бесперебойной торговле с Багдадом еще больше, чем русь.

Поход кончился неудачей. По словам Ибн Исфендийара, «русы прибыли в Абаскун и вели войну, а Хасан ибн Зайд отправил войско и всех их перебил» (Алиев, 1969: 317). После этого набегов руси в регион не происходило не менее четверти века. Вероятно, последствием набега стало временное ограничение торговли руси на востоке. Показательно, что по *Анонимной записке, в отличие от сведений Ибн Хордадбеха, купцы-русы доезжают только до Хазарана и не плывут далее в Каспий.

После «первого крещения» и похода на Абаскун внешняя активность руси вообще резко снижается. Одной из очевидных причин тому стало обострение ситуации в Степи после войны гузов и печенегов конца 880-х гг. С мест сдвинулись массы кочевых народов, проход через их земли стал практически невозможен, а сами они создавали новую угрозу для оседлых соседей. Наиболее грозным вызовом для славян Восточной и Центральной Европы стало начавшееся в 889 г. переселение мадьяр. Судя по *Анонимной записке, наряду с восточнославянскими племенами западнее Днепра их набегам или вторжениям подвергалась в эти годы и русь. Восточнее Днепра, а возможно, и в Поднепровье русь в это же время воевала с черными болгарами («внутренними», по определению Пределов мира). Для далеких военных предприятий сил и возможностей теперь не было.

В то же время данные *Анонимной записки позволяют заподозрить и серьезные внутренние потрясения в среде руси. Во-первых, русь вновь однозначно изображается как языческий народ. Это значит, что введенное в конце 870-х — начале 880-х гг. на уровне «архонта» и «геронтов» христианство продержалось у руси всего несколько лет. Отдельные русы-христиане, особенно среди живущих за пределами своих земель и ведущих дела с внешним миром, оставались, но автору *Записки они незаметны. Об архиепископии, основанной при Василии I, в дальнейшем никаких сведений нет. Во-вторых, как уже говорилось, данные *Записки дают основания заключить, что титул кагана принадлежал правителю, контролировавшему Волго-Клязьминский «остров» или живущему там. При этом вскоре титул перестает употребляться до конца X в. Если за два десятилетия до создания *Записки титул кагана носил вождь, правивший в Поднепровье, то он либо переместился, либо потерял власть, либо обрел соперника. Впрочем, как опять же уже говорилось, не исключено, что два конкурирующих «каганата» имелись и раньше, либо между днепровской и волжской русью было некое единство[128]. С учетом остального, однако, вывод о внутренних неурядицах в сообществе руси, которые и привели в итоге к временному исчезновению каганского титула, выглядит наиболее логично.

В Книге чудес семи климатов Сухраба, наряду с западными славянами, отождествляемыми с «Германией», очень смутно отражены представления о восточных — упоминается «гора ассакалиба» где-то на северо-востоке Европы (см.: Калинина, 1988: 114, 116). Но тогда же, на рубеже IX-X вв. в источниках вновь отмечается активность руси и восточных славян.

Из Книги стран Ибн ал-Факиха (дополнявшего сведения Ибн Хордадбеха) известно, что восточнославянские купцы возвращались из Византии через хазарский Самкерц (позднейшую Тмутаракань). Продолжалась и интенсивная торговля с мусульманским Востоком по волжскому или волго-донскому пути, описанная Ибн Хордадбехом. Во времена Ибн ал-Факиха привозимые «славянами» (у Ибн Хордадбеха — русы) «шкурки лисиц и зайцев» доставлялись в Рей в Южном Прикаспии (Древняя Русь, III, 2009: 35). Следовательно, после неудачного набега русь восстановила свою торговлю в регионе. Рей с 885 г. находился в руках суннитских династий — Саффаридов и затем Саманидов. Их успешная борьба с Алидами, приведшая в 900 г. к временному захвату Саманидами Табаристана, возможно, и вернула руси доступ на иранские рынки.

Торговые контакты руси с Византией тогда же отразились в Похвале св. Иакинфу Амастридскому Никиты Давида Пафлагона. «Скифы... населяющие северные берега Эвксина» по морю прибывают в Амастриду на севере Малой Азии для торговли, «привозят сюда свои и забирают амастридские товары» (Бибиков, 2009: 194).

Еще одно направление торговли руси в те же годы известно из Раффельштеттенского таможенного устава. «Славяне, отправляющиеся для торговли от ругов»[129] достигали баварских торгов на Среднем Дунае. Привозили они, среди прочего, рабов, лошадей, воск. Обязанности им устав определяет наравне с чешскими купцами (Назаренко, 1993: 65-67). Отсюда можно видеть, что к началу X в. русь уже сама освоила западный отрезок трансъевропейского торгового пути и повела с Германией встречную торговлю. И Ибн ал-Факих (о руси вовсе не говорящий, — вероятно, не понимая значения этого слова), и латинский документ определяют купцов именно как «славян». Это говорит кое-что о этническом (или, точнее, языковом) составе купечества руси того времени.

Регулярные торговые связи руси с Византией на рубеже IX/X вв. не исключали военных конфликтов. К тем же самым примерно годам, что и энкомий Никиты Давида Пафлагона, относится Тактика императора Льва VI Мудрого. По его словам, те же самые «борейские скифы» нападают на Византию, спускаясь в «небольших, легких и быстроходных челнах» по рекам в Черное море (Лев VI, 2012: 305). Писавший столетие спустя компилятор Тактики Никифор Уран не усомнился отождествить этих скифов с росами (Бибиков, 2004: 401-402), что представляется вполне оправдан-ным[130].

Следует еще раз отметить, что русь во всех описаниях этого периода и в договорах Олега с Византией предстает языческой, вопреки описанным выше фактам крещения их и их вождей. Очевидно, что языческая реакция и возобновление набегов на Империю могут быть звеньями одной цепи. В то же время из договоров следует, что главной целью руси было обеспечить интересы своей торговли с греками. Вероятнее всего, какие-то привилегии, добытые прежними вождями руси в IX в., не перешли на их преем-ников-язычников, что и провоцировало конфликты.

Нормализация отношений между Русью и Византией, а также суть противоречий сторон, отражаются в русско-византийских дипломатических актах 907 и 911 гг. Эти древнейшие русские документы сохранились на славянском языке в составе ПВЛ. Договора Руси с Византией 907—971 гг. отсутствовали в НС и появились только в ПВЛ. Подлинность договоров являлась и отчасти остается предметом научной дискуссии. Однако подавляющее большинство специалистов признают в сохраненных летописью текстах либо воспроизведение русских оригиналов, либо перевод подлинных актов. С точки зрения отраженных правовых норм, дипломатического протокола, юридических формул договора вполне соответствуют византийской практике X в. (см.: Бибиков, 2004: 68-71; 2017: 51-53). Следует иметь в виду и то, что знакомство летописца с договорами побудило его пересмотреть созданную НС картину начала Руси. Договора послужили основанием к серьезной коррекции сведений об Олеге и Игоре, коснувшейся и хронологии, и содержания летописи. Подробнее это будет рассмотрено позже.

Договор или скорее предварительное соглашение 907 г. (Радз., Ип., 6415: ПРП, 1952: 64-65; Бибиков, 2017: 55), вызывает сомнения у многих исследователей, в том числе своим чрезмерно выгодным руси содержанием. Соглашение явно пересказано летописцем своими словами, содержит текст, дословно или почти дословно совпадающий с другими договорами, а также детали из сказания НС. Однако есть аргументы в пользу его подлинности. Соглашение, хотя не отвечает полному формуляру византийской дипломатики, несет отдельные черты его. Среди них — и отсутствующая в договорах норма о банях (см.: Бибиков, 2004: 68-69). Перенос летописцем на 907 г. из договора 911 г. пропущенных (или утраченных) там положений о пребывании русских купцов[131] сомнителен, поскольку смысл операции неясен. Вообще, компилирование нового документа из положений договоров 911—971 гг. ничем не мотивировано. Самый же веский аргумент — летописная датировка соглашения и похода Олега. В НС дата 6415 (907) г. отсутствовала. Объяснить ее из устного предания вряд ли возможно за отсутствием ясных опорных пунктов, от которых она могла быть отсчитана. В византийских источниках похода Олега нет. Следовательно, единственно возможным источником для датировки похода Олега в ПВЛ являлось соглашение его с греками, — основной новый компонент в рассказе о походе[132].

К первоначальному тексту соглашения 907 г. надежно могут быть возведены пункты условий, выдвинутых и принятых сторонами, и (с несколько меньшей надежностью) клятвенные формулы в конце. К нему же, вероятно, восходит перечень послов (то, что все они[133], наряду с другими, участвовали в переговорах 911 г., не может служить аргументом против). Кроме того, оригинален перечень русских городов, пришельцам из которых по соглашению полагаются «уклады». Этот перечень не имеет ни аналогов в статье 6430 г. НС, ни параллелей в договорах, ни оснований в самом летописном тексте и явно происходит из нелетописного первоисточника. Он послужил летописцу вероятным поводом добавить отсутствовавшие в НС упоминания Полоцка, Ростова и Любеча в статьи 862 и 882 гг.[134]

Соглашение достаточно емко характеризует причины его заключения и требования сторон. Ромеи настаивали в первую очередь на том, чтобы князь запретил руси «творить пакость» в пределах Византии. Русь добивалась значительных привилегий для своих послов и купцов — в первую очередь, беспошлинной торговли и содержания их за счет императорской казны. «Слебное» для послов требовалось в неограниченном размере («сколько захотят»), для купцов же полагалось полугодовое «месячное» из хлеба, вина, мяса, рыбы и овощей. Тем и другим давалось неограниченное право пользоваться греческими банями, а также полагались припасы и снаряжение «сколько нужно» на обратный путь. Этот набор требований был удовлетворен. Регулярный «уклад» такого рода, возможно, и воспринимался русью как наложенная на греков «дань». Но византийская сторона настояла, что месячное будет положено только переписанным поименно торговцам, селящимся в предместье Константинополя у монастыря Святого Мамонта. Они допускались к беспошлинной торговле в столице, но должны были входить в город не более чем по 50 человек, в сопровождении чиновника и без оружия.

Крайне выгодные для руси условия соглашения 907 г. могут объясняться только ее военным давлением на Византию и необходимостью от этого давления избавиться. Угроза с Черного моря в принципе была избыточной для империи, флот которой боролся в те годы против североафриканских арабов. Не исключено, что соглашение 907 г. действительно являлось «полевым», как его иногда определяли, — заключенным в ходе конкретного набега, возглавленного самим Олегом. Текст подразумевает нахождение руси неподалеку от Константинополя. Парадоксально здесь то, что все эти выводы ничего не говорят об исторической основе летописного рассказа. Пересказ соглашения вставлен в него вторично и изначально не имел к нему никакого отношения (как и дата, если она взята из соглашения). Именно содержание исходного текста навело летописца на мысль объединить его с доставшимся от НС преданием о походе. То, что текст пересказан, может быть связано с его плохой сохранностью. Текст следующего договора 911 г. имеет явные лакуны, заметны они и в договоре 944 г.

Соглашение позволяет сделать ряд выводов о политическом устройстве начинающей складываться Руси-государства и этническом характере ее элиты. Во главе ее стоит «великий князь русский» — Олег. Упоминаются «русские грады» в определенной последовательности — Киев, Чернигов, Переяславль, Полоцк, Ростов, Любеч, а затем «прочие». Киев, очевидно, — резиденция Олега. В остальных «сидят князья, под Олегом сущие».

Названия всех упомянутых «русских градов» — славянского происхождения. На первых местах после Киева (о нём см.: ЕСЛГН, 1985: 77-80; ЭССЯ, 13, 1987: 256-257) стоят Чернигов и Переяславль. Названия обоих городов происходят от личных имен — очевидно, их основателей. Чернигов — от имени-прозвища «Черниг» или «Чернига»; Переяславль — от славянского двусоставного «княжеского» имени «Переяслав» (ЕСЛГН, 1985: 100, 173-174). Названия Ростова и Любеча тоже отыменного славянского происхождения — от усеченной формы имени типа «Ростислав» (Ююкин, 2015: 246) и от имени «Любк(о)» (ЕСЛГН, 1985: 86; ЭССЯ, 15, 1988: 183) соответственно. Только название «Полоцк» представляет собой славянское же образование от гидронима — названия реки Полоты (Жучкевич, 1974: 301).

Если хотя бы в части из этих «градов» правили основатели или их преемники, то это кое-что говорит о происхождении высшей знати Руси. Поскольку поселений старше IX в., кроме Киева, среди перечисленных нет, то такие заключения основательны. В древнейшую русскую княжескую элиту определенно влились или входили изначально славянские аристократы, в том числе носители «княжеских» двусоставных имен. Но в Киеве на 907 г. сидел в качестве «великого князя русского» человек со скандинавским именем — Олег (Хельги — см.: Фасмер, 3, 1987: 133; ЕСЛГН, 1985: 95; ЕСУМ, 4, 2003: 178; Ююкин, 2015: 211). Под 907 г. летописец называет следующих заключавших соглашение послов: Карл, Фарлоф, Вельмуд, Рулав, Стемид. Славянских имен здесь нет, скандинавские все (см.: Циммерлинг, 2012). Одни из них среди наиболее частых в Скандинавии (Карл, Хрольв). Другие менее распространены, но тоже легко распознаются (Фарульв, Вильмунд[135], Стейнмуд[136]).

Однако договор, скорее всего, был составлен на славянском языке. О составлении договора на двух «харатьях» говорит акт 911 г. Нестор вряд ли мог выступить переводчиком — он использует византийские источники только в русских переводах. Кириллица появилась на Руси в первой четверти X в. (см.: Медынцева, 2000: 21-31). Договора с Византией позволяют сделать вывод о мотивах ее восприятия. Славянская азбука была импортирована изначально для дипломатических нужд из Болгарии, где незадолго до этого ее и создали. Восприятие кириллицы стало частью первого болгарского влияния на русскую культуру и политику — необходимого руси для посредничества с Византией. В договорах Олега и Игоря об использовании русью какой-то знакомой и ей, и грекам системы письма говорится недвусмысленно несколько раз. Известно о письменных завещаниях. Кириллица, созданная в тех же видах в Болгарии на основе тамошней традиции пользоваться греческим алфавитом, подходила как нельзя лучше. Писец договора сам мог быть южным славянином (или хорошо владеющим славянской речью греком).

Всё это свидетельствует как минимум о двуязычии русской знати — а также о том, что Русь воспринималась в Византии как преимущественно славянское государство. «Росского»[137] языка (или подходящей ему письменности) в императорской канцелярии 907—944 гг. не знали. А славянский оказался вполне достаточен в качестве официального «русского» для обеих сторон переговоров[138].

Еще более существенный момент — отсылки к религии русов в договорах. В 907 г. послы Олега клянутся «Перуном, богом своим, и Волосом, скотьим богом». Это свидетельствует о быстром смешении различных этносов в русской дружине — причем господствовало в этом смешении славянское, а не скандинавское начало. Нет оснований полагать, что процесс не начался и не принял именно такое направление уже в начале X в. Русь поклонялась славянским языческим богам. В то же время наряду с богами и на первом месте она «клялась оружием своим».

Возвращаясь к первому болгарскому влиянию, соблазнительно было бы увидеть в нём составные части определенной «политической программы». Во всяком случае, объективно проведенные при Олеге меры оказались направлены на «славянизацию» полиэтничной элиты русов. Во-первых, была воспринята славянская азбука. Во-вторых, принята славянская (князь, «великий», «светлый», к 911 г. и «боляре»[139]) политическая терминология. Однако целью «реформ» было лишь облегчение дипломатической коммуникации северных выходцев с Византией. Столкнувшись с необходимостью представить Русь как государство, Олег понял, что предпочтительно государство славян, хорошо знакомых грекам. Недавние реформы хана Богориса, ставшего князем Борисом-Михаилом, могли послужить определенным образцом. Но в любом случае Болгария была единственно известным Олегу славянским государством, имевшим регулярные дипломатические сношения с Византией.

Принятие христианства для большинства руси Олега оказалось исключено. Однако с заданными целями логично было формально унифицировать пантеон на основе славянского, опираясь на примерное соответствие славянских и скандинавских божеств. Норманнская часть дружины вполне могла видеть в Перуне Тора, а в Волосе, возможно, Одина. Это был менее эффективный путь, чем пройденный тюрко-болгарами, ассимиляции которых со славянами окончательно открыло путь крещение. И в отличие от преобразований крестителя Болгарии, результаты предпринятых Олегом предстают для нас лишь намеками. Во всяком случае, непосредственный эффект был ограничен. В договоре 944 г. преобладают скандинавские имена (хотя есть и славянские, и иные). Авторы 940-х гг. отождествляют русь с норманнами (Масуди, Лиутпранд), с германцами-«франками» (Симеон Логофет), отличают ее от славян по явно скандинавскому языку (Константин Багрянородный). Это отражает все то же преобладание скандинавов в русских дружинах, которое мы наблюдаем начиная со времен Олега. Но, как мы видели, это преобладание не распространялось еще в начале века ни на купечество, ни на высшую знать. Договор 944 г. в сравнении с данными начала века свидетельствует о нарастании скандинавского элемента именно в этот период.

Поскольку Олег договоров 907 и 911 гг. — первый «великий князь русский», упоминаемый и в летописных преданиях, и в синхронных источниках[140], здесь уместно привести все сведения последних о первых русских князьях. Это позволит обобщить достоверную информацию о происхождении русской правящей династии — вопрос, в любом случае относящийся к истории еще IX в.

Итак, в соглашении 907 и договоре 911 г. упоминается «великий князь русский» Олег. Арабский дипломат и миссионер Ибн Фадлан, общавшийся с русами в 922 г. в Волжской Болгарии, упоминает неназываемого «царя русов», от имени которого правит некий «заместитель» (Древняя Русь, 2009а: 77). Не называет имен русских «царей», один из которых правит в Киеве, а другой в «Арса», и Истахри, написавший Книгу путей и стран около 930-933 гг. (Там же: 85). Договор 944 г. среди многих отправителей послов на первых местах называет «великого князя русского» Игоря, «княгиню» Ольгу, сына Игоря Святослава. Названы также племянники (нетии) Игоря Игорь и Акун. В Книге возмездия латинского историка Лиут-пранда упоминается русский «король» Ингер как вождь похода на Византию 941 г. (Liutpr. Ant. V.15: Древняя Русь, 2010: 39). В трактате Константина Багрянородного Об управлении Империей (949 г.?) упоминается русский князь Ингор и его сын новгородский князь Святослав (Const. De Adm. 9.3-5: Константин Багрянородный, 1991: 45). В его же трактате О церемониях описан прием русской княгини Эльги, состоявшийся в 957 г., упоминаются ее «родственницы» и племянник (анепсий) (Const. De Cerem. 1.4.15-21: Бибиков, 2009: 251-254). В еврейско-хазарском историческом сочинении, т.н. Кембриджском документе, упоминается русский «царь» Хлгу как вождь походов на хазар 930-х гг., на Византию 941 г. и на Кавказ 943-944 гг. (Древняя Русь, 2009а: 181-182). В Хронике Продолжателя Регинона упоминается русская «королева» Елена, крестившаяся в Константинополе до 959 г. (Cont. Regin. 959: Назаренко, 1993: 107). В Истории Льва Диакона упоминается Ингор как вождь похода на Византию 941 г. и отец русского князя Святослава (Leo. Diac. Hist. VI.10; IX.2: Лев Диакон, 1988: 57, 76). Сведения Константина и Продолжателя Регинона позволяют связать уже самые ранние русские писатели XI в. (Иаков Мних, Иларион), а также Синопсис Скилицы. В последнем упоминается Эльга как крестившаяся в Константинополе вдова неназванного русского князя, вождя похода на Византию 941 г. (Io. Scyl. Syn. XI.6).

Таким образом, сведения древнейших русских источников об Игоре и Ольге как родителях Святослава и родоначальниках последующих князей подтверждаются источниками X в. Именно с начала X в. генеалогия правящего дома (как, впрочем, и вся история Руси) становится на твердую почву исторических данных. Уже о происхождении Олега и его связях с Игорем столь же надежных данных нет. Разве что сведения Ибн Фадлана позволяют заподозрить наличие у Олега (?) соправителя, а перекличка имен Олега и Ольги — свойство между Олегом и Игорем. В этом контексте логично было бы толковать и данные о «Хлгу» Кембриджского документа.

Имена Игоря, Ольги, а также Акуна, как и Олега, — скандинавские по происхождению (Ингвар, Хельга, Хакон) (Фасмер, 2, 1986: 116; 3, 1987: 137; 4, 1987: 553; ЕСУМ, 2, 1985: 289; 4, 2003: 183). Более того, иноязычные формы, сохраненные источниками (Хлгу, Ингер/Ингор, Эльга), ближе к скандинавским прообразам, чем к славянским соответствиям[141]. В то же время сын Игоря и Ольги Святослав носит чисто славянское имя (см.: Фасмер, 3, 1987: 585; ЕСУМ, 5, 2006: 200)[142]. Это показывает, что имена — крайне ненадежный этнический маркер. Единственное возможное заключение — что речь о двуязычном роде на последней стадии полной славянизации.

Почти все названные лица являются и персонажами летописных преданий (тем самым подтверждая их частичную достоверность хотя бы для первой половины X в.). В силу этого проблему происхождения династии «Рюриковичей» уместно рассмотреть в целом лишь после анализа летописных известий. Однако уже здесь можно отметить, что имя «Ингер» впервые зафиксировано в восточноевропейском ареале намного раньше князя Игоря. В византийских источниках упоминаются два лица с этим именем, жившие в первой половине IX в.[143]

Время рождения старшего из этих Ингеров датируется, исходя из сообщения о его дальнейшей карьере церковного иерарха, не позднее 796 г. Креститься он должен был, видимо, не позднее 810-х гг., будь то до или после поселения в Византии. Последнее так же стоит датировать не позднее конца 810-х гг. (исходя из данных о младшем Ингере). Ингер упоминается между 821-826 гг. как митрополит Никейский. Возможно, он получил сан благодаря приобретенному свойству с чиновным родом Мартинаки, о чем ниже. Ингера через посланца обличал за иконоборчество, предсказывая смерть, св. Иоанникий Великий. «А тот ненадолго склонился к покаянию, но, снова увлеченный славой текучей и растлевающей жизни, забыл о сказанном. Затем же, через пятнадцать дней, когда он сидел на престоле, вообще ничего не сказав и не распорядившись своими делами, он испустил дух». Святой оплакал его участь (Жития византийских святых, 2015: 547-548).

Младший Ингер — вероятно, родной или внучатый племянник старшего (учитывая уникальность имени). Согласно Скилице, этот Ингер — «отпрыск рода Мартинаки» (Io. Scyl. Syn. VI.11). Впрочем, это может быть и домысел на основе известия источника Скилицы, Продолжателя Феофана, об опале Мартинаки при Феофиле из-за пророчества, сулившего потомкам Мартинаки власть. Ингер упоминается в Историческом повествовании Константина как «всем известный и прославленный за свое благородство и ум», отец «благороднорожденной» Евдокии (Theoph. Cont. V.16: Продолжатель Феофана, 1992: 101). Евдокия родилась в конце 830-х гг., стала в ранней юности любовницей Михаила III, позднее женой Василия I и родоначальницей Македонской династии.

Эти сведения дают основания подозревать, что происхождение первого исторического предка «Рюриковичей» — князя Игоря — может быть связано с русью конца VIII — начала IX в., условно «русью Бравлина». Во всяком случае, носитель того же самого скандинавского имени прибыл в Империю через Восточную Европу или из нее уже в этот период[144]. Можно заключить, что предки Игоря прожили в восточнославянском ареале не менее ста с лишним лет к моменту его появления на исторической арене. Кроме того, напрашивается любопытная мысль, что Игорь приходился дальним родственником императорам Македонской династии. Сам он это вряд ли знал. Но, например, крайне внимательный к генеалогии Константин Багрянородный, обнаружив, что единственный известный ему тезка прадеда — правитель Руси, не мог не заподозрить[145].

Соглашение 907 г. сразу по нескольким параметрам отмечает важнейший в истории руси рубеж. Это и первое свидетельство существования Руси как политии с границами и столичным центром, и первое свидетельство знакомства руси со славянской письменной культурой, и первый русский документ. Именно с этого времени логично начинать отсчет истории «державы Рюриковичей» — и завершать на этом историю догосударственного периода, руси IX столетия.

Иностранные источники создают фрагментарную и с неизбежностью отчасти искаженную картину восточнославянской истории IX в. Но альтернативы этой картине для исследователя, стремящегося получить достоверные сведения о социально-политической истории, не существует. Именно и только в свете синхронных письменных источников становится возможно толковать археологический материал. Вещественные памятники сами по себе почти ничего не говорят о социально-политической жизни (и вовсе ничего однозначного) — они в основном демонстрируют ее социально-экономический и культурный фон. О конкретных событиях, о политической географии, о деталях политического строя информацию дают только письменные источники. Точно так же только сумма данных синхронных письменных и археологических источников может стать основой для истолкования вторичной, устной по происхождению литературной традиции. Нарушения этой последовательности, к сожалению, не являются редкостью в историографии, что побуждает напоминать кажущиеся банальными тезисы.

Большая часть рассмотренной здесь информации закономерно касалась внешней стороны политической жизни руси. При этом данные источников достаточно полны для определенных выводов. Прежде всего очевидно, что влияние Византии и Хазарии на внутренние процессы в восточнославянском мире не следует переоценивать. Попытки Византии распространить свое политическое влияние в IX в. ни к чему не привели, а «первое крещение» имело весьма ограниченные, в том числе и во времени, следствия. Скорее оно явилось своеобразным «опережением» для естественного процесса знакомства руси с христианством, начавшегося сразу после первых контактов с Византией.

Что касается Хазарии, то хотя в некоторых случаях ее воздействие на политику вождей руси можно подозревать, следует помнить и однозначное равноправие с каганатом, подчеркиваемое ими. Хазария для руси являлась только одним из основных направлений внешних контактов, торговых и (в немалой степени на этой почве) политических. От Византии она отличалась лишь в прагматическом смысле — как более близкий и потому потенциально более опасный сосед от более дальнего. При этом политическое влияние Хазарии на некоторые восточнославянские племена (на донских славян, вятичей, возможно, северу) в IX в., судя по письменным источникам, имело место. Оно могло выражаться как в даннической зависимости, так и в военном союзе. При этом как минимум в земле вятичей влияние хазар и руси пересекалось, обретая форму своеобразного «кондоминиума».

Если значимость отношений с Византией и Хазарией для внутренней жизни руси и восточных славян этого периода не стоит переоценивать, то их значение как главных внешних партнеров нельзя недооценивать. Завязавшиеся в IX в. многообразные контакты с Византией — от войн до дипломатических и религиозных контактов — имели судьбоносное продолжение в X в. Значение ромейского направления для русской политики и экономики постепенно нарастает, уже в начале X в. начиная превосходить значение восточных связей. Итогом этого процесса стало Крещение Руси при Владимире Святом.

Для собственно же IX в. политические контакты с Хазарией, по уже указанным причинам, играли для руси большую роль. Источники не дают никаких оснований полагать конфликтный характер отношений руси и хазар в этот период. Напротив, в качестве союзников или объективных союзников хазар русь появляется не раз. В обоих случаях столкновения ромейских и хазарских интересов — после восстания Иоанна Готского и в 860 г. — русь одновременно выступает в качестве противника Византии. В затевавшемся ромеями кавказском походе 857 г. русь планировала участвовать наряду с хазарами. Первый поход на Абаскун произведен русью при неизбежном содействии каганата. О вероятном «кондоминиуме» в земле вятичей уже сказано выше. Даже из «традиционных» письменных источников ясно, что Хазария являлась весь IX в. главным и постоянным внешнеторговым партнером руси. Но определяющую важность маршрутов по Волге и Дону уже в начале IX в. демонстрируют и клады восточного серебра, в том числе «этнически» маркируемые руническими граффити на монетах. Подробнее об этом речь пойдет далее.

Третье, западноевропейское направление торговли руси только складывается с середины IX в. Оно не имело заметного нам политического наполнения (хотя политические контакты восточных славян с Великой Моравией, видимо, имели место). «Разведка боем» в Западной Европе была проведена совместно с норманнами в 840-х гг. и больше не повторялась. Даже для северной руси являвшиеся мишенью набегов данов и норвежцев западноевропейские государства были слишком далеко расположены. На первом этапе истории трансъевропейского пути русь скорее была пассивна на нем, просто принимая немецких и еврейских купцов с запада. Только к началу X в. начинается встречная торговля, за которой впоследствии придут и политические контакты.

Трудно однозначно определить на основе только источников, ориентированных на юг и восток региона, характер скандинавских контактов руси. Присутствие скандинавов в среде руси, как уже не раз говорилось, имело место и на самых ранних этапах. Это присутствие важно для исследователя, поскольку позволяет выделять связанные с русью явления и материальные объекты на общем для региона фоне — как в случае с упомянутыми руническими граффити. В то же время считать русь исключительно скандинавами, «речными викингами» Восточной Европы источники оснований не дают.

Действия руси по отношению к врагам, сама «техника» ее набегов действительно очень напоминают поведение норманнов того же периода. Сходство определенно есть, и более того — есть прямые сведения и о присутствии скандинавов в рядах руси, и об участии руси в викингских набегах на Западе. При этом север Восточной Европы и сам подвергался набегам шведских викингов. Но всего этого для далеко идущих умозаключений недостаточно. Мы можем определить предположительное происхождение отдельных предводителей с известными именами, иногда — при наличии прямых указаний — «этнос». Но какое бы «элитное» место не занимали выходцы из Скандинавии или их потомки в сообществе руси, это ничего не говорит об этнической принадлежности сообщества в целом. Тем более трудно судить об этносе «потомков выходцев».

Уже приходилось высказывать мысль, что во второй половине IX в. со значением названия «русь» происходит постепенная «подмена». Означая первоначально разноплеменное сообщество с преобладанием местных славян, хозяйничающее на речных путях Восточной Европы, конкретно с этого времени оно всё больше ассоциируется с норманнами. Эта тенденция достигает пика к середине X в., когда Константин Багрянородный называл «росским» языком древнесеверный, в отличие от славянского. Затем она прекращается, но следы противопоставления «руси» и «словен» (вряд ли географического[146]) сохраняются в древнерусских источниках, включая правовые. В последнем, возможно, и следует искать ключ к решению проблемы.

С одной стороны, более чем вероятно и действительное нарастание присутствия среди руси скандинавов, особенно в свете нарастания в целом их военной и торговой активности. Имена вождей руси и их известных приближенных начала — первой половины X в. действительно в основном (но не все) скандинавского происхождения. С другой стороны, по мере превращения «профессионального» военно-торгового сообщества в доминирующую над племенным миром группу для ее самосознания стало важно подчеркивание отличий, даже чужеродности. Подобные явления нередко наблюдаются в ходе политогенеза (и даже позднее[147]) среди доминирующих сословных групп. Для культурного, политического и отчасти языкового отграничения руси от подвластных «словен» на первый план выдвинулся наиболее значимый наряду со славянским компонент — скандинавский. Скандинавский язык и в X в. мог не стать основным и тем более никогда не был единственным языком руси — но он был особым языком, владение которым отличало русь от окружающих. То же самое могло относиться к именослову, ритуалам и многим другим элементам культуры руси к концу IX в. Реальную степень участия скандинавов в становлении руси установить трудно, а по письменным источникам невозможно. Для этого необходимо привлечение археологического материала, к которому мы обратимся далее.

В любом случае, определяющим для становления Руси как восточнославянского государства являлось социальное значение руси, а не ее этнический состав. Русь, если и была изначально «племенной» в каком-то смысле группой, на протяжении IX в. оформилась как военно-торговое сообщество. В этом смысле, выступая как отдельный «род русский» в договорах с Византией, она в то же время сильно отличалась от окружающих племен по сути. Русь выступала как лидирующая на больших пространствах, «кочующая» и подчиняющая обычных «оседлых» земледельцев социальная группа.

Господство руси над окружающими племенами до самого конца IX в. вряд ли носило сколько-нибудь систематический характер. Во всяком случае, по источникам это не прослеживается. На территориях, где русь более или менее «оседала» (Волго-Клязьминский «остров», возможно, Среднее Поднепровье), она становилась правящим слоем, причем открытым для пополнения. С другой стороны, она могла «оседать» и в землях частично зависимых племен, сохранявших собственные политии. За этими пределами сезонные набеги руси скорее имеют вид не стабильного сбора дани, а систематического разбоя. Впрочем, в племенных обществах одно может быть слабо отделимо от другого.

Не менее архаичным выглядит и характер власти вождей самой руси над нею. Каган руси мог являться наиболее авторитетным вождем и формально равнять себя с правителем Хазарии. Но определенно он не был единственным вождем руси. Если отдельные занятые русью территории и представляли собой какое-то политическое единство, то непрочное. Наследование власти по источникам не прослеживается до середины X в. Можно догадаться, что существовали лидирующие роды, но они скорее оспаривали друг у друга первенство, чем выстраивались в какую-либо иерархию. Скорее всего, ее не существовало до Олега. Предполагаемый «перенос» каганского титула в последних десятилетиях IX в. может быть тому свидетельством, как и исчезновение этого титула при Олеге. Помимо этого, быт руси располагал к сосуществованию большого числа независимых или почти независимых ни от кого бродячих дружин воинов и торговцев.

Неуловимость как минимум до середины IX в. какой-либо территории руси тоже не случайна. Вероятнее всего, сколько-то значимой территории (за пределами исходных баз далеко на севере Восточной Европы?) в этот период и не было. Принадлежностью и временными домами для дружин руси служили отдельные ключевые пункты на освоенных торговых путях. Территории вроде «острова» или ранней поднепровской Руси складываются постепенно, с учетом местной политической ситуации и близости к рынкам сбыта. Какого-либо стабильного «общерусского» центра в IX в. неизвестно, и едва ли разноплеменная дружинная вольница была в нём заинтересована. Только к 907 г., после некоей борьбы, в которой верх одержал закрепившийся в Киеве Олег, такой центр определяется.

Данные *Анонимной записки дают возможность сопоставить внутренний строй руси конца IX в. с «обычной» племенной политией восточных славян. Как мы видели, серьезных, сущностных отличий не прослеживается. Власть вождей у руси, пожалуй, видится даже более слабой. Им надо было считаться с рассредоточенностью и самовластием «подданных», а также с местными служителями культа, влияние которых подкрепляло еще недостаточно сакральную власть.

Уже рассмотренные источники позволяют выделить некоторые преимущества руси, обеспечившие ей победу над племенными объединениями Восточной Европы. Первое — контроль над торговыми путями, который обеспечивал и богатство, и дополнительный стимул к набегам на соседей, и внешнеполитические связи. Второе — беспрецедентная для региона мобильность, основанная на развитых навыках водного сообщения. Полиэтничность руси сыграла здесь роль, однако одной ее было недостаточно для достигнутого в итоге результата.

Часть вторая.

Русь IX века: взгляд через призму археологии

Проблема интерпретации источников

Прежде чем перейти к представлению «археологической» истории восточнославянского ареала, следует остановиться на некоторых ключевых вопросах интерпретации археологических источников. За последние десятилетия, как уже отмечалось в предисловии, круг доступного археологического материала существенно расширился. Интерпретации его стали не только полнее, но и глубже, более включены в мировой контекст. Вместе с тем, острее проявился целый ряд проблем, остающихся спорными и собственно в археологии. Осознание этой сложности, учет дискуссий, своеобразия археологических источников — необходимы для анализа их историком. Всё это, в том числе и с учетом переосмысления собственного опыта, подвигло к написанию этой «теоретической» главы[148].

Одна из ключевых проблем в соотношении археологии и «большой» истории — т.н. этнические маркеры или этноопределяющие признаки в археологическом материале. Определение этнической принадлежности древнего населения на основе его «мира вещей» заложено в самой идее археологической культуры. В настоящее время, когда подходы к тождеству этноса и археологической культуры пересмотрены (см., например: Новое в археологии, 2022: 357-360), стремление выделить надежные этнические маркеры сохраняется. Оно в принципе не беспочвенно — этнографические данные показывают, насколько «этничен» может быть комплекс материальной культуры. В то же время на каждый отдельный этнический маркер можно представить и основательные возражения.

Весьма распространена точка зрения, согласно которой надежными определителями этноса являются археологические данные, связанные со сферой духовной культуры. Погребальный обряд, по самой своей природе ориентированный на связь поколений, рассматривается при этом как часть наследуемого этнического самосознания. Из других тесно связанных с духовной сферой маркеров можно отметить мотивы изобразительного искусства, прежде всего, как наиболее «массовые», мотивы орнамента.

Но оговорки здесь неизбежны. Погребальный обряд, являясь частью религиозных представлений, столь же открыт для изменений, в том числе под внешним воздействием, как и этническая религия в целом. Применительно конкретно к славянам достаточно вспомнить об индоиранском происхождении некоторых имен богов[149] и латинском — названий праздников[150]. Что касается орнамента и в целом народного искусства, то его мотивы заимствуются и передаются между этносами столь же легко, как фольклорные. И погребальный обряд, и традиции искусства могут быть частью этнического наследия, а могут — свидетельством внешних контактов, или культурной инновацией. Из того что они относятся к сфере духовной культуры, так же как самосознание и язык, никак не следует, что они передаются только с этническим самосознанием и языком.

Более точную информацию об этнических корнях населения сохраняют предметы, относящиеся к материальной культуре. Навыки их изготовления могут передаваться (а иногда передаются в основном) по наследству. При этом, однако, степень значимости тех или иных предметов как этнических маркеров весьма разнится. Вещевой инвентарь той или иной культуры (например, украшения) может иметь этническую природу. Однако определять этнос только по вещевому набору или, допустим, только по одному типу украшений[151] слишком смело. Украшения относятся к разряду престижных ценностей, являются предметом обмена, могут превращаться в товаро-деньги и становиться объектом подражаний. Всё или почти всё сказанное может относиться и к другим предметам специализированного ремесла племенной эпохи. По отношению к любому ремесленному изделию, используемому как маркер, необходимо определить его «родину», направления и характер «миграций». Это возможно, прежде всего, при обнаружении мастерских. Но даже распространение ремесленной традиции группами переселенцев ничего не говорит об основном населении территории, на которой традиция распространялась. Ремесленники в архаических обществах обычно являются более или менее закрытой группой, иногда иноязычной или иноземной по происхождению. Всё сказанное может быть отнесено и к изделиям металлургов, и к гончарной керамике там, где преобладала лепная (как в Восточной Европе IX в.).

Иными словами — поскольку навыки ремесел обычно передаются в относительно замкнутом кругу, в том числе по наследству, они могут служить этническим маркером. Но при этом определяется вероятная этническая принадлежность (а точнее, происхождение) именно этого круга, а не всего населения в целом. Следует заметить и то, что скорее приемы создания ремесленных изделий, чем их внешняя форма, которой можно подражать, являются предметом передачи. Кроме того, ни из чего не следует, что даже сохраняемые в тайне навыки ремесел передаются исключительно по наследству. Как следствие, мы приходим к тому, что в состоянии определить скорее (этно-)географическое происхождение самих приемов и форм изделий, чем этническое происхождение их изготовителей. «Этнический» характер тех или иных изделий может подтверждаться только их узколокальным распространением, в рамках цельного культурного комплекса.

Несколько более надежны в плане определения происхождения населения другие, более массовые факты материальной культуры. К ним относятся в первую очередь приемы домостроительства и изготовления лепной керамики. Распространение подобных нужных в каждом хозяйстве навыков действительно шло почти исключительно путем наследования, семейно-родового обучения. В то же время и здесь следует проявлять осторожность, учитывая необходимость реконструкции исторического контекста. Навыки изготовления лепной керамики, как правило, передавались от матери к дочери, тогда как домостроительство — дело исключительно мужчин. Нередко, особенно вследствие миграций, сравнение обоих маркеров показывает высокую степень этнического смешения. Четко определить этническую принадлежность населения или пропорции этносов в его составе в таких случаях по данным археологии невозможно. Кроме того, в любых человеческих сообществах рано или поздно появляются инновации, не унаследованные от предков и не всегда прямо развивающие их опыт. Скажем, под воздействием климатических условий могут появляться новые формы домостроительства, заимствованные у соседей или изобретенные на основе собственного опыта.

Всё это приводит к выводу, что единственным «этническим маркером» остается совокупность явлений материальной культуры — то, что, как правило, и определяет выделение культуры археологической. Но при этом археологическая культура, как уже говорилось, с этносом прямо отождествляться не может. Она скорее отражает именно культурную общность, которая может быть и этнической, и субэтнической, и надэтнической. Определить это позволяют только письменные источники, — будь то по синхронному или более позднему периоду. В последнем случае ключевую роль играет преемственность культур. Но она далеко не всегда бесспорна (что является, как известно, существенной проблемой при реконструкции и ранних этапов истории славянства). Если на юге Руси переход к древнерусской культуре от предшествующих славянских очевиден, то соотношение северных культур IX в. с древнерусской — предмет давних дискуссий.

Объективную информацию о физическом (необязательно этническом) происхождении древнего населения могут дать исследователю палеоантропология и палеогенетика. Но их возможности для эпохи трупосожжений, захватывающей в восточнославянском ареале весь IX в., крайне ограниченны. Первые трупоположения в регионе появляются в конце IX в., датировки подавляющего большинства из них под вопросом, и они определенно нетипичны для местного населения. Даже в X в. ингумация до официального принятия христианства распространяется медленно и локально, почти исключительно на юге, тогда как единичные примеры на севере логично связывать с неславянской культурой. Соответственно, экстраполировать данные физической антропологии X и тем более XI в. на более ранний период можно только с очень весомыми оговорками. Особенно это касается тех регионов, которые так или иначе были затронуты миграциями. Скажем, присутствие скандинавских физических типов в тех же северных землях в X-XI вв. само по себе ничего не говорит о более раннем времени. Если население юга Руси в основном стабилизировалось к X в. (но не ранее), то на севере и северо-востоке интенсивные миграционные процессы отмечены и позже.

На сегодняшний день имеется единственный случай получения результатов по древней ДНК из захоронения с трупосожжением, которое может относиться к IX в. Это мужское погребение VIII-X вв. культуры псковских длинных курганов из могильника Девичьи горы у озера Сенница в Верхнем Подвинье. Погребенный по мужской линии относился к Y-хромосомной гаплогруппе N-TAT (N1c[152], N-M46), а по женской — к мт-ДНК гаплогруппе Н2 (Чекунова и др., 2014: 288, 294). Последняя восходит к каменному веку и характерна для Восточной Европы. Гаплогруппа N-TAT рассматривается как «финно-угорская», но лишь исходно, — она широко представлена у восточных славян (в том числе в современном населении региона), балтов и тюрок. Таким образом, результат не может сказать ничего определенного даже об этнической принадлежности конкретного погребенного. Тем более нет здесь оснований для обобщений по культуре псковских длинных курганов в целом (финский компонент в которой признается и сторонниками ее славянской атрибуции).

Археологические источники — вещественные по самой своей природе. Может быть, ни в чем это не проявляется ярче, чем в проблеме «этнических маркеров». Археология в наиболее благоприятных случаях может дать ответ на вопрос о физическом происхождении населения или какой-то его части. Но она не может дать ответа на вопрос об этнической принадлежности этого населения, определяемой в том числе нематериальными факторами.

Еще один важнейший для «большой» истории аспект археологического материала — хронология. Наиболее точным методом естественнонаучного датирования в археологии остается дендрохронологический, позволяющий с точностью до года определить даты порубки древесины для найденных сооружений. Соответственно, дендродаты позволяют создавать независимые от письменных источников «летописи» истории поселений, а иногда иных археологический объектов. Однако дендродаты для IX в. в восточнославянском ареале единичны. Сколько-то длительная «дендролетопись» имеется для Ладоги. Отдельные даты получены при раскопках Городища под Новгородом, Киева и Пскова.

Больше (в основном для будущей Северной Руси) получено радиоуглеродных дат. Их отличие от дендрохронологических — гораздо большая приблизительность. В лучшем случае, радиоуглеродный метод позволяет датировать памятники с точностью до полувека. Кроме того, исходный материал радиоуглеродных дат (чаще всего уголь, фрагменты древесины) может оказываться более позднего или более раннего относительно всего памятника происхождения. Ввиду в том числе и этих причин радиоуглеродное датирование стало применяться для уточнения средневековой хронологии только в последние десятилетия. В изучении истории восточных славян применялись и археомагнитные датировки глиняных изделий, но этот метод считается менее надежным.

Достаточно широкое применение нашла нумизматическая хронология, материал для которой в археологии IX столетия Восточной Европы богат. Помимо монетных и монетно-вещевых кладов, речь идет о находках монет на поселениях и в погребениях этого времени. Единичные находки сами по себе малоинформативны (хотя попытки построения хронологии и на находках такого рода, при отсутствии иных, известны). Ключевой в таких случаях становится возможность определить средний период обращения монет в данном регионе. Вместе с тем, многие факторы (например, использование монет в качестве украшений и амулетов) создают погрешности от нескольких десятилетий до веков (см.: Седых, 2018: 260-261, 264). Как показывают те же клады, общий (не только в регионе) период мог составлять до 400 лет и более. В одних и тех же восточноевропейских кладах встречаются сасанидские монеты VI в. и аббасидские дирхемы. Соответственно, единичная монета, оброненная на поселении или отложившаяся в погребении, определяет лишь нижнюю, но не верхнюю границу памятника или слоя. Более информативны те случаи, когда на поселениях, реже в погребениях, обнаруживается достаточно большое количество монет. Тогда становится очевидна верхняя граница их накопления.

Наиболее обоснованной составной частью нумизматической хронологии представляется хронология кладов. Дата клада обычно определяется по младшей монете, и исследования последних десятилетий скорее укрепили, чем поставили под сомнение основательность такого подхода (см.: Янин, 2009: 70-83; Седых, 2018: 258-259). Вместе с тем, сложнее обстоит дело с денежно-вещевыми кладами, где разница между младшей монетой и временем выпадения клада может составлять десятки лет. Престижные ценности в таких кладах выступают неденежным эквивалентом монет и накапливаются вместо них при их дефиците (см.: Жилина, 2014: 13-15).

Хронология дописьменных культур Восточной Европы древности и Раннего Средневековья в значительной степени строится на достижениях археологического вещеведения. В течение XX — начала XXI в. проведена значительная работа по определению ареалов, периодов производства и бытования большого спектра предметов — украшений, оружия, орудий труда, керамики и т.д. Наиболее важные результаты представлены датировкой металлических изделий, игравших роль престижных ценностей в обширных регионах. Основанная на большой сопоставительной работе хронология их бытования стала достаточно надежной базой для исторических построений. С другой стороны, естественно, что конкретные выводы часто являются предметом научных дискуссий. Предлагаемые же хронологические диапазоны, естественным образом, весьма широки, варьируясь от нескольких десятилетий до нескольких веков.

Но даже при этом вещевая хронология гораздо менее надежна и дает гораздо большие погрешности, чем монетная. Здесь намного чувствительнее вероятность коррекции даже устоявшихся выводов на основе накопления новых фактов или переоценки имеющихся. Иногда это может привести к пересмотру весьма существенных исторических конструкций. Один яркий пример дает археология восточного славянства. Традиционно «сопка» у с. Репьи в Полужье на основе вещевого инвентаря относилась к VI-VII вв., что служило основанием для датировки появления культуры новгородских сопок (см.: Седов, 1982: 64; Пронин, 1990: 167). В настоящее время, помимо того, что памятник атрибутируется культуре псковских длинных курганов, тот же самый инвентарь основательно датируется не ранее VIII в. (см.: Древняя Русь, 1997: 39; Михайлова, 2014: 48, 86). Возможность подобной коррекции побуждает с известной осторожностью относиться к выводам, основанным только на вещевой хронологии.

Заведомо относительный характер носит «чисто» стратиграфическая хронология, исходящая из соотношения датированных иными методами и недатированных слоев многослойного памятника. Спорной практикой является встречающееся иногда использование для определения примерных хронологических рамок памятника толщины его культурного слоя. Как правило, в археологии признается, что толщина культурного слоя зависит от интенсивности хозяйственной и иной деятельности на поселении, а не от времени его существования. Скорость накопления культурного слоя, следовательно, едва ли может рассматриваться как постоянная величина даже в пределах одного памятника.

Подводя итог, следует признать, что точность и объективность археологических датировок ограничена исходным материалом. Только абсолютные даты, не всегда достижимые, создают надежную базу для историко-хронологических трактовок.

Отдельную проблему составляет возможность реконструкции конкретных исторических фактов по данным исключительно или преимущественно археологии. Здесь всегда встает вопрос о довольно глубокой работе по переводу в историописание сохранившегося вещественного материала, в своей исходной форме «безгласного», — процесс чрезвычайно интересный, но небезопасный. В конечном счете, в таких случаях интерпретация оказывается очень часто зависима от личных познаний и субъективных предпочтений интерпретирующего. То есть — мы имеем дело с историческим «фактом», описанным не синхронным источником и не суммой таковых, а современным исследователем. Недостаток информации при этом закономерно замещается ее конструированием. Это не во всем отличается от реконструкций «письменного» источниковеда. Однако последний оперирует событиями, описания которых синхронны описываемой эпохе или близки к ней. Если же первое появляющееся описание принадлежит современному ученому, то это оставляет значительную свободу интерпретации. Только когда речь идет о больших сопоставимых объемах археологической информации или возможности соотнесения с письменными источниками, ситуация меняется.

Этот обзор лишь суммирует проблемы, которые обязан иметь в виду любой «кабинетный» или преимущественно «кабинетный» историк, обращающийся в своем исследовании к археологическому материалу. Именно обширность и незаменимость этого материала, та огромная роль, которую он играет в современной исторической реконструкции, делает такое обращение неизбежным. Оно настолько же неизбежно, как обращение археологов, занимающихся ранними этапами истории Руси, к материалу письменных источников. Процесс двусторонний — и понимание проблемных узлов полезно для обеих сторон.

Регион новгородских сопок

Рассмотрение «археологической» истории восточнославянского ареала в IX в. по ряду причин логично начать с северной его части. Во-первых, как было показано ранее, происхождение руси с наибольшей вероятностью связано именно с северной частью Восточной Европы. Во-вторых, именно с севера, как увидим далее, началось формирование системы торговых путей, ставших связующими артериями для складывания Руси как государства. В-третьих, археологическая хронология северного региона разработана и документирована гораздо в лучшей степени по сравнению с другими. Здесь больше абсолютных дат, обеспечиваемых как дендрохронологией, так и находками кладов. Соответственно, историческое развитие севера по данным археологии предстает с гораздо большей степенью конкретности. Это создавало бы большее удобство при сопоставлении с синхронными письменными данными — но как раз они для северного региона бедны или скорее отсутствуют. В этом смысле так же полезно начать эту часть работы именно с севера — поскольку в данном случае археологический материал восполняет недостаток рассмотренного ранее письменного.

Ключевое значение для становления упомянутой системы речных путей имел сравнительно небольшой регион, охватывающий Поволховье и Приильменье, а также бассейны Луги, Мсты и Ловати. Киевские летописцы XI-XII вв. обозначали население по Волхову и Ильменю просто как «словен», что, согласно ПВЛ, было и их самоназванием[153]. В VIII—IX вв. в этом регионе распространены крупные, иногда по-настоящему монументальные курганы, обозначаемые в науке, вслед за местной традицией, как «сопки». Термин «культура сопок», «культура новгородских сопок» является традиционным для отечественной археологии (см.: Седов, 1970; Седов, 1982: 5866) и употребляется поныне (см.: Русь, 2012: 94-95; Исланова, 2016: 163; Новое в археологии, 2022: 346-350). Вместе с тем, высказывались и сомнения в оправданности употребления этого понятия (см.: Пронин, 1990), вводился термин «традиция сопок» (см.: Лебедев, 2005: 527-528; Еремеев, Дзюба, 2010: 641). Указывалось на нечеткость самого понятия «сопка» (см. также: Исланова, 2012: 12-13), на разноэтничность погребений и существенные отличия в их обрядности, на наличие синхронных грунтовых погребений и погребений в малых курганах.

Дискуссии вокруг терминологии тесно связаны с проблемой складывания «культуры» или «традиции» сопок и в целом с решением сложного вопроса об этническом лице населения региона в VIII—IX вв. В настоящее время высказаны следующие основные точки зрения на этот счет:

1. Концепция, связывающая культуру новгородских сопок с летописными ильменскими словенами, подробно разрабатывалась В.В. Седовым (Седов, 1970: 29-33; 1982: 64-65; 1995: 242-243; 2005: 377, 785-786, 790791; Восточные славяне, 2002: 158). По этой версии, культура сложилась на прибалтийско-финском субстрате в результате миграции славян на север через земли, заселенные балтами. Наряду с доминирующим славянским в культуре присутствовал финский, в меньшей степени балтский и в незначительной степени норманнский элементы. В качестве вероятного источника славянской миграции указывались западнославянские области — балтийско-славянские или являвшиеся прародиной балтийских славян. Распространение новой культуры затронуло область культуры псковских длинных курганов (КПДК), приведя к оттеснению и ассимиляции ее создателей. Основное время существования культуры новгородских сопок относилось к VIII-IX вв. Тем не менее, зарождение[154] культуры датировалось более ранним временем — от V до VII в.[155] Верхняя граница захоронений в сопках определялась от IX (Седов, 1970: 27; 1982: 64) до X—XI вв. (Седов, 1995: 241, 370; Восточные славяне, 2002: 158)[156]. Точка зрения В.В. Седова на происхождение и этническую идентификацию культуры новгородских сопок была принята рядом других исследователей (см.: Славяне, 1990: 261, 319-320; Рябинин, 1997: 16, 88-89; Янин, 2008: 15, 20).

2. Близок в целом был взгляд на проблематику Е.Н. Носова. Он также рассматривал культуру сопок как отражающую расселение ильменских (новгородских) словен (Носов, 1990: 188; Русь, 2012: 94-95; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 18, 20). Отмечалось значительное, но не преобладающее, присутствие скандинавов в «протогородских» центрах региона. Хронологически культура помещалась в IX—X вв., но зарождение ее предположительно связывалось с более ранним, VI—VIII вв., славянским расселением в Приильменье (Древняя Русь, 2012: 95-96; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 18).

3. И.В. Исланова, исследовавшая «предсопочные» памятники в Удомельском Поозерье и Верхнем Помостье. определяет культуру сопок как славянскую, принадлежащую летописным новгородским словенам VIII—X/XI вв. Формирование культуры происходило как в Приильменье и Полужье, так и восточнее — в Помостье и Удомельском Поозерье. Здесь в VI—VIII вв. отмечены «предсопочные» славяно-финские памятники. Миграция сюда славян с юго-запада относится к V-VI вв. Культура сопок сложилась в результате миграционных, хозяйственных и социальных процессов VIII—IX вв. Они сопровождались становлением системы связей с Балтийским регионом, а в обрядовой сфере — появлением (возможно, в низовьях Волхова) погребений в сопках. Изначально обжившее более плодородные земли население культуры сопок в ходе ее складывания частично ассимилировало носителей КПДК (Исланова, 1997: 5657, 112-113, 127-139; Исланова, 2006: 25, 115; Исланова, 2016: 162-163).

4. Согласно Д.А. Мачинскому, сопки представляли собой погребальные памятники и культурный маркер первоначальной волховской руси. Последняя сложилась благодаря скандинавско-славяно-финским контактам в районе Старой Ладоги. Эти контакты развернулись после одновременного появления в этих землях славян и норманнов с конца VII в. Датировалось появление сопок не позднее чем первой половиной VIII в. (Старая Ладога, 2003: 11-12, 23-27). Из сравнительно позднего появления славян в Поволховье, их немногочисленности и сопоставимости славянского и норманнского элементов исходят и некоторые другие исследователи (см., например: Рябцева, 2005: 61-62).

5. Подробной разработкой близкой позиции являлась итоговая форма концепции Г.С. Лебедева (см.: Лебедев, 2005). Он связывал с ильменскими словенами «городищенскую культуру Северо-Запада». Последняя сложилась в VIII—IX вв., и «традиция сопок», изначально неславянская, была в ней только компонентом. Словене появились на Ильмене в VII — первой половине VIII в. Первый поток славян пришел с юго-запада (возможно, из Южной Прибалтики), второй, во второй половине VIII в., с юга, с верховий Днепра, по Ловати и Волхову. В середине VIII в. в районе Ладоги произошел непосредственный контакт славян и скандинавов, приведший к заимствованию «традиции сопок». Обычай сооружения сопок, по этой версии, был перенесен из Швеции (большие курганы Уппсалы, Бирки), а местные черты обрел на финской почве. Вместе с тем, уже во второй половине VIII — IX в. «ареал сопок» маркирует именно словенское расселение, шедшее из речных долин и далее из Приильменья. Оно сопровождалось распространением пашенного земледелия, а также вытеснением и ассимиляцией населения КПДК, по этой теории прибалтийско-финского. Данная концепция допускает отождествление на каком-то этапе ильменских словен, подвергшихся «скандо-славянскому синтезу», и руси (Лебедев, 2005: 436, 444-445, 475, 477, 522, 527-528, 539-541).

6. В.П. Петренко на материалах исследований в низовьях Волхова обосновывал полиэтничный характер культуры сопок, вобравшей в себя славянский, финский, скандинавский и балтский компоненты. При этом складывание традиции возведения сопок могло быть не связано со славянами. Исследователем была разработана типология сопок, отражающая их различия и сложности происхождения обрядности. Хронологические рамки погребений в сопках были определены как VIII—X вв. (Петренко, 1994: 84-91, 99, 110, 113-115).

7. Новую концепцию истории славянского расселения в регионе обосновывает И.И. Еремеев (см.: Еремеев, Дзюба, 2010; Еремеев, 2015). Первая волна славянской миграции, приведшая к сложению КПДК и родственных ей культур, в том числе «предсопочной» в бассейне Ильменя, датируется IV-V вв. Источником ее послужили земли к западу от Верхнего Днепра. Вторая волна миграции из того же приблизительно региона приходится на вторую половину VIII — первую половину IX в. Она привела к сложению культуры сопок (термин используется с условностью) и культуры смоленско-полоцких длинных курганов (КСДК). Обе волны сопровождались военными столкновениями, истреблением и изгнанием населения, но отчасти и его ассимиляцией. В частности, в Приильменье произошла частичная ассимиляция славян первой волны с восприятием их вероятного самоназвания «словене». В отличие от первой, вторая волна достигла низовий Волхова и Ладожского озера, где и сложилась «традиция сопок». На юг она распространялась не только в результате перемещений славяно-скандинавских дружин, но и через восприятие их идейных представлений. Основная часть сопок возведена славянами, в том числе и носителями КСДК[157]. Культурным определителем сопки сами по себе не являются, и сосуществовали в Приильменье с иными погребальными традициями (Еремеев, Дзюба, 2010: 5-6, 12-13, 502, 504, 547-548, 552-553, 593-599, 639-641; Еремеев, 2015: 13, 18-19, 139, 531534). Датируются сопки IX—X вв. — более узко, чем складывающаяся с VIII в. словенская культура (Еремеев, Дзюба, 2010: 13-14).

8. В зарубежной науке достаточно распространена высказывавшаяся еще частью первых исследователей сопок точка зрения об их чисто скандинавском происхождении и позднем расселении славян в регионе. Датируются сопки при этом также в пределах IX-X вв. (см., например: Шнеевайс, 2018: 220).

Как во всех подобных ситуациях, различие в историкоархеологических реконструкциях по данному вопросу объясняется как субъективными, так и объективными причинами. С одной стороны, как уже говорилось, археологический материал, независимо от объема и качества, при отсутствии письменных источников не может обеспечить однозначных выводов. С другой стороны, неоднозначность его проявляется в тех случаях, когда однозначность и невероятна, — а именно, когда речь идет о полиэтничных регионах. К числу неоспоримых выводов следует отнести именно полиэтничный характер населения региона сопок в IX в. Словене, к началу IX в. обосновавшиеся по Волхову и Ильменю, сосуществовали с остатками финских и первых славянских насельников территории. При этом с севера по Волхову шли встречные для двигавшихся с юга славян течения культурных влияний и населения. Обстоятельства славяно-финно-скандинавского контакта в этом районе затемняются тем, что и эти течения могли быть отчасти славянскими. Какие-то группы славян рано попали в Нижнее Поволховье, вступили в контакт с местными финнами, а затем и со скандинавами. Связи населения региона с культурами западнославянского ареала от Поду-навья до Поморья VII—IX вв. не менее очевидны, чем местное развитие «предсопочной» культуры. Славянские источники складывания культуры сопок могли быть столь же разнородны, как и неславянские, и каждая из версий может оказаться в какой-то степени справедливой.

Как следствие всех этих процессов (не вполне завершившихся в первой половине IX в.) сложилась смешанная по своему этническому характеру культурная зона, одной из черт которой были захоронения в сопках. Если отдельные погребения иных типов и обнаружены, то погребения в сопках выглядят пока (?) преобладающими. Скандинавское происхождение формы монументальных курганов не исключено[158], и на сегодняшний день нет оснований сомневаться в распространении их с севера на юг по Волхову. Возведение самых первых сопок в низовьях Волхова (могильники Победище и Велеша близ Ладоги) началось в первой половине или середине VIII в. (Седов, 1970: 27; 1982: 64; Петренко, 1994: 88-91; Старая Ладога, 2003: 26; Лебедев, 2005: 451; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 156)[159]. Но считать даже ранние погребения в сопках преимущественно или тем более исключительно скандинавскими оснований нет. При этом хронология сопок в пределах VIII—IX и последующих веков нуждается в уточнении, особенно на фоне растущего числа установленных дат поселений региона. Поскольку термин «культура сопок» вошел в историографическую традицию и на сегодняшний день не имеет столь же признанных альтернатив, он используется и далее.

Антропологические данные X—XIV вв. подтверждают сложный по происхождению этнический состав населения Новгородской земли. Выделяются следы двух волн славянского расселения, носители которых находились в родстве с разными (бассейн Вислы и Южная Прибалтика) группами западных славян. Коренное финское население также по антропологическим признакам делится на две группы. Одна отмечена только западнее Волхова, другая — шире, от Прибалтики до Белозерья. Наряду с этим заметен переселенческий поток из Скандинавии, отчасти, но не исключительно из Швеции. Он, видимо, шел по Волхову на юг и не ограничивался регионом сопок, достигая Верхнего Поднепровья и уже к X в. Нижнего Подесенья (Шестовицы). Численно он всегда уступал славянскому и иному местному населению (см.: Восточные славяне, 2002: 168-169, 211-213, 217; Новое в археологии, 2018: 101-126[160]).

Близость Новгородско-Псковской земли с севером западнославянского ареала подтверждают данные языкознания. Ряд явлений исторической фонетики сближает местные диалекты с западнославянскими. При этом особая близость отмечена с кашубским языком Поморья. Иногда сходства распространяются на весь (велико)русский язык, т.е. древнерусские диалекты севера — северо-востока (см.: Славянские языки, 2005: 20). Это ведет к выводу о какой-то миграции из полабско-поморского или близкого ему региона прежде сложения древнерусского языка, в догосударственную эпоху.

Культура сопок имеет ясные связи с позднейшей древнерусской. Северный, новгородский ее вариант формируется на основе культуры сопок без видимых следов смены населения или массовых миграций. Отмечается прямая преемственность в погребальном обряде, вещевом инвентаре, формах керамики, домостроительстве, сохранение поселений и характера расселения (Седов, 1980: 64; 1995: 243-244; 2005: 378, 786, 790-791; Исланова, 1997: 124, 129; 2006: 25[161]; Русь, 2012: 95; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 18, 20). Указывалось и на значение элитарного разноплеменного компонента культуры сопок в складывании элитной культуры Руси. Отмечалось, в частности, что «большие» курганы Подесенья X в. могут быть прямым подражанием сопкам (Андрощук, 1999: 84). Синкретический характер «культуры» или «традиции» сопок позволяет видеть в них или в какой-то их части памятники ранней руси. Это, в свою очередь, подтверждает, что именно Волховско-Ильменский регион был местом зарождения руси в середине — второй половине VIII в.

Реконструируемые факты истории региона в VIII в. выглядят следующим образом. С первой половины — середины VIII в. растет славянское население Приильменья и укрепляется его организация, что можно связать с притоком новых переселенцев. Начинается ассимиляция финских племен, которые можно предположительно отождествить с вадьялами-«водью» (см.: Финно-угры, 1987: 40-41) и вепсами-«весью», оттесняются на периферию племена КПДК. В тот же период на месте разрушенного финского поселения в низовьях Волхова возникает славянское укрепление — городище Любша. Его система укреплений («панцирный» каменно-земляной вал) имеет параллели в западнославянском ареале. Источником распространения этой фортификационной техники являлся, судя по всему, полабский регион. Однако есть примеры и в Подунавье, с которым у Любши прослеживаются контакты. Тот же тип выявлен и в возникшем в тот же самый период Изборске. Обе крепости в окружении разных финских племен созданы одними и теми же по составу переселенцами, хотя бы отчасти происходившими из западнославянских земель.

Практически одновременно с Любшей или чуть позже (не позднее 753 г.) к югу от нее основывается открытое ремесленное поселение — Ладога[162]. Среди ее населения с самого начала присутствовали скандинавы и местные финны. С основанием Ладоги, если не ранее, начинаются захоронения в древнейших группах сопок рядом с поселением (Победище, Велеша). Степень «славянства» изначальной Ладоги дискутируется, но, во всяком случае, славяне появились там очень быстро, придя скорее не из Любши, а вниз по Волхову. Параллельно вверх по Волхову начинает распространяться обряд захоронений в сопках. Славянское название Ладоги восходит к финским языкам — или к несохранившемуся топониму *Alode-joki ‘низкая местность, река’, или к словам со значением ‘бурный, волнующийся’ (Ююкин, 2015: 166)[163]. В первые века истории Ладоги поселение не раз горело, и состав его населения менялся. Стоявшая севернее, на пути к Ладожскому озеру, Любша то ли прикрывала, то ли контролировала новый поселок.

В литературе отмечены разные версии соотношения Ладоги и Любши — от взаимной автономии (Рябинин, 2003: 19) до представления о Ладоге как «метрополии» (Старая Ладога, 2003: 42). Последнее кажется менее вероятным. Открытое ремесленное поселение с пестрым этническим составом вряд ли могло доминировать над градом, основанным организованной группой завоевателей. Тем более, что завоевателями эта группа выступила именно по отношению к одному из основных этносов поселения. Наиболее логично предположить, что скандинавы обосновались на финских землях, отрезанных теперь от морских путей Любшей, с разрешения жителей последней. В итоге сложилась система на первых порах ограниченного, но в итоге всё более взаимовыгодного сотрудничества, развивавшегося по мере славянизации окрестных земель и самой Ладоги.

Ключевым фактором для этой системы стала начавшаяся торговля с мусульманским Востоком, обеспечившая поступление арабской серебряной монеты в Ладогу. Начало этой торговли датируется 770-ми-780-ми гг. К этому времени относятся два ладожских клада с младшими монетами 786/7 и 788/9 гг. (каталог восточноевропейских кладов см.: Русь, 2012: 387-389). Первоначально торговые пути в леса Восточной Европы были освоены мусульманскими купцами, но сравнительно быстро поездки по этим путям стали двусторонними. Около того же времени восточная монета начинает поступать в Скандинавию (Готланд, Бирка). Роль, которую играли выходцы из Скандинавии в начавшейся торговле, показывают как первые клады там (каталоги западноевропейских кладов см.: Kilger, 2008; Gruszczynski, 2018), так и единичные находки монет с руническими граффити из Восточной Европы. Рост их числа относится к тому же временному промежутку (см.: Мельникова, 2001: 154-167[164]). Находка арабского динара 760/1 г. с рунами в погребении второй половины VIII в. на Нижней Волге (см. там же: 154) показывает и маршрут торговых связей Севера с Востоком, и время его освоения. При этом скандинавы не являлись ни единственными участниками, ни единственными выгодополучателями процесса. В нём с самого начала участвовали славяне и финны. Уже в VIII в. появились ответвления Волжского пути — северное по Вятке к Прикамью и восточное по Оке и Десне. Скандинавское направление реэкспорта серебра было на тот момент лишь одним из первых равных. Восточное серебро с VIII в. поступало и на южный берег Балтики, в Пруссию и поморские земли.

Активную роль в экономической и, видимо, политической жизни Ильменско-Волховского региона к концу VIII в. начинает играть сложившееся в низовьях Волхова разноплеменное сообщество. Экономическим его центром являлась, по крайней мере на первых порах, Ладога. Более моноэтничная Любша вряд ли могла быть политическим, и возможно, что движение на юг было изначально вызвано стремлением ослабить именно ее контроль. Основными археологическими проявлениями этого сообщества являются следы торговли с Востоком (в первую очередь, клады и монетные находки) и распространение традиции возведения сопок. Этническими компонентами сообщества являлись славяне, скандинавы и прибалтийские финны, но возможны и иные. Таким образом, сложение первоначальной руси может быть прослежено археологически. Однако сложность происходивших этнополитических процессов не может быть расшифрована полностью. В частности, вопрос о конкретном месте появления названия «русь» остается открытым. Можно лишь сделать вывод, что это произошло именно в Ильменско-Волховском регионе.

Ритуал возведения сопок и захоронения в них не имеет точных соответствий за пределами региона и являлся новым культурным явлением, вызванным какими-то неизвестными нам изменениями в верованиях местных жителей. В то же время отдельные элементы этого ритуала были восприняты из уже существовавших в регионе и за его пределами погребальных традиций. Курганы с аналогичными каменными конструкциями в предшествующий период были распространены в контактной балтско-финской зоне по Западной Двине (Петренко, 1994: 114-115). К финскому наследию относят как некоторые виды подобных сооружений, так и погребения в зольном слое основания сопки, захоронение остатков тризны в насыпи (Седов, 1982: 62-63, 174; 1995: 240). Погребения в зольном слое, — скорее наследие КПДК, в которой заметен финский компонент. Определенно с традициями КПДК связано наличие у отдельных сопок окаймляющих ровиков (см.: Исланова, 1997: 109). К балтской традиции могут восходить погребения коней и с конем (Седов, 1970: 22-23). Однако они в предшествующий появлению сопок период хорошо известны в КПДК (Михайлова, 2014: 177-178). Кроме того, этот кочевнический по происхождению обычай был не менее хорошо знаком аваро-славянским метисным группам западнославянского ареала[165]. Наиболее бесспорными скандинавскими заимствованиями являются такие виды каменных сооружений, как треугольные кладки и стенки из валунов (Седов, 1982: 62-63; 1995: 240).

При этом сопки весьма разнообразны по способам сооружения и ритуалу, так что едва ли не единственными действительно общим чертами являются внушительный размер насыпи и отличие от длинных курганов КДК. Признаваемые определяющими чертами сопок крутобокая усеченноконическая форма и каменные конструкции (Седов, 1970: 5) имеются не у всех относимых к ним памятников (см.: Пронин, 1990; Петренко, 1994: 46-68). В то же время сопки разного облика соседствуют в одних и тех же местностях, на одних и тех же могильниках. Это подтверждает, вопреки критике, их принадлежность одному и тому же, смешанному по происхождению населению, и правомерность выделения культуры сопок.

Классификация сопок на материалах Нижнего Поволховья, от Ладоги до Дубовиков, была разработана В.П. Петренко (Петренко, 1994: 4668, 113-114). Древнейшая, появившаяся в ладожской округе в VIII в. разновидность сопок, — сопки типа III по данной классификации. Это монументальные сооружения высотой 3,5-10 м и более, диаметром 18-30 м и более, возводившиеся на протяжении долгого времени в несколько ярусов. Известные сопки VIII в. к началу IX в. еще не достигли своей впечатляющей высоты, однако уже были сооружениями грандиозной площади. В сопках этого типа имеются сложные, нередко образующие столь же монументальные системы каменные конструкции. Среди них почти обязательна обкладка центра или всего основания насыпи. Погребения принесенного праха сопровождались разведением на сопке ритуальных костров, тризной, часто животными жертвоприношениями. Погребения совершались как в процессе возведения насыпи, так и в ее полах, образуя подчас небольшие кладбища. Даже позже эти господствовавшие на местности огромные курганы остаются ритуальными центрами, обрастая (полу)христианскими кладбищами. Из сопок, которые могут датироваться IX в.[166], к этому типу относятся 5-III («Полая») Велеши, 10-III (№135, «Чернавинская») Плакуна, 14-II (№140), 15-II (№142), 15-IV, 15-V Победища, 21-I (№145, «Михаил-Архангел»). Все они сосредоточены в низовьях Волхова. Сопки этого типа слабо связаны с предшествующей и последующей традицией, а неславянские черты их ритуала заметны, в том числе в большей части (14-II, 15-II, IV и V, 21-I) отдельные, но не преобладающие скандинавские.

Сопки типа II, возводившиеся с IX в., — меньшие по размерам (2,17 м в высоту, 11-26 м в диаметре) песчаные или суглинисто-песчаные насыпи разной формы, возведенные в один прием, расположенные всегда в группах. Каменная конструкция внутри них всего одна, и число захоронений невелико — 1-2. В насыпях находят следы ритуальных костров, тризн и животных жертв (кости коров, лошадей). К этому типу из сопок IX в. отнесена 4-II Велеши. Возможно, тип II представлял собой подражание типу III, возникшее ввиду социального или религиозного престижа сопочных погребений. Неславянские черты в ритуале здесь сильно ослаблены.

Сопки типа I, также появившиеся в IX в., по большинству признаков сходны с типом II, но каменные конструкции в них отсутствуют, и захоронений в среднем больше, включая впускные. Форма обычно полусферическая или уплощенная на вершине. Они несут черты, сходные с традициями и КПДК, и позднейшего славянского населения Новгородской земли. К этому типу из сопок IX в. отнесена 15-III Победища, а также изученная сопка у Золотого Колена. Не классифицированы сопки Дубовиков (где известно только одно впускное погребение сопки 17-IV). По внешним признакам они могли относиться как к типам I или II, так и (некоторые) к типу III. Сопки типа I внешне иногда до неотличимости сходны с «сопкообразными насыпями» (чаще «сопки в борах», в отдалении от воды), встречающимися в регионах КДК от Полужья до Подвинья. Вероятнее всего, при появлении тип I являлся подражанием уже типу II. Большая простота обряда и большее число погребений могут указывать, что различие типов I и II — изначально социальное.

В IX в. появляется и редкий тип IV, представленный для этого времени (возможно, и в целом) одной сопкой 11-І Плакуна. Она расположена при пойме, ближе к реке, чем сопки типов I—III, размещавшиеся на краю вторых террас, имеет размеры, сопоставимые с самыми крупными сопками типа III. Подобно им, она возводилась в несколько приемов и имеет несколько ярусов. Каменных конструкций в ней нет, но обрядность была сложной и пышной, с богатыми приношениями. Из всех сопок Нижнего Поволховья это единственная, где определенно погребались скандинавы (вплоть до ингумации X в. в ладье или камере).

Не вполне вписывается в тип III очень близкая к нему сопка №2 Мерлугино в Удомельском Поозерье. Можно заключить, что в процессе распространения «традиции сопок» ритуалы их возведения и использования воспроизводились часто путем подражания. Это приводило к появлению местных вариаций. Непосредственное присутствие вышедших из ладожской округи создателей «традиции», — руси, — отмечают, вероятно, только монументальные сопки III типа. Их сооружение требовало немалого труда. И это, и строгое воспроизводство сложных ритуальных требований свидетельствуют о высоком уровне как общественной, так и религиозной мотивации строителей. Сопки типа II могут быть памятниками местной, относительно этнически однородной славянской и славянизированной финской знати. Сопки типа I могли возводить общинники, подражавшие элите, и соседние племена, воспринимавшие престижную обрядность[167]. Убедительна традиционная точка зрения (см., например: Седов, 1982: 244) на сопки как родовые усыпальницы патриархальных семей. Особость «норманнской» сопки типа IV (см.: Петренко, 1994: 34—35, 99, 115) указывает и на изолированность новых пришельцев из Скандинавии во всей этой среде, и на стремление вписаться в нее. В основном скандинавы Ладоги хоронили своих умерших на том же Плакуне в отдельном курганном могильнике, а не в сопках.

К IX в. с уверенностью относится целый ряд исследованных памятников региона. Среди них: Старая Ладога, Любша, Дубовики в Нижнем По-волховье; Городец под Лугой; Холопий Городок, Новгородское («Рюриково») Городище, Васильевское, Георгий, Прость, Сельцо, Городок на Маяте в Приильменье; Золотое Колено, Любытино в Помостье; Бережок, Курово в Удомельском Поозерье; Иловец, Еськи в Помоложье. В некоторых из названных случаев имеются дендрохронологические, нумизматические или радиоуглеродные даты, позволяющие конкретизировать историю поселений и региона в целом. Кроме того, слои ряда поселений датируются расширительно IX—X вв. (см.: Русь, 2012: 450—451).

Из сопок и их групп надежнее всего датированы находящиеся в низовьях Волхова. В IX в. продолжались захоронения в сопках Победища и Велеши, и в той же округе Ладоги появилась еще одна группа сопок в урочище Плакун (Седов, 1970: 27, 44-45; 1982: 62-64; Петренко, 1994: 84-91). Сопки в иных местностях датируются, как правило, расширительно IX—X вв., что не позволяет с уверенностью говорить о степени их распространения, а значит, и о сопутствующих процессах. В некоторых случаях дату представляется возможным сдвинуть или сузить[168], либо соотнести сопки с поселениями, надежно датируемыми IX в. Во всяком случае, в течение IX столетия ареал сопок уже охватил Приильменье, бассейн Мсты и Удомельское Поозерье. Традиция распространялась дальше, в том числе в регион длинных курганов. Сопки сооружались жителями как градов и торгово-ремесленных центров, так и чисто земледельческих селений.

Поселения культуры сопок, в основном неукрепленные, располагались обычно у естественных водоемов, протянувшись вдоль них. В Поволховье обычно селились на возвышенностях над водой близ впадения притоков реки. Исключением была Старая Ладога, расположившаяся ближе к воде, у речной гавани. В Ильменском Поозерье занимали пологие холмы у рек, которые становились островами во время паводков. Здесь и особенно к югу от Ильменя на Ловати сочетание плодородия почв с нехваткой земли на речных луках приводило к периодическому перенаселению и, как следствие, к дальнейшей колонизации. Поселения часто располагались «гнездами», иногда образовывая более крупные скопления плотно друг к другу находящихся сел. Для поселения предпочитали выбирать места, освоенные уже ранее, в том числе давно заброшенные. Ориентировались на местности лесистые, причем при строительстве поселений вырубали все пригодные деревья в окрестностях. Когда древесины переставало хватать, могли использовать более или менее пригодный материал из старых зданий, в том числе давно разрушенных и даже сгоревших. В большинстве площадь поселений не превышала гектара (3600-9000 м^2 в Поволховье, 2000-4000 м^2 в Удомельском Поозерье). В восточной части региона сопок, наряду с немногими крупными селищами, распространены совсем маленькие, насчитывавшие 1-3 одновременно существовавших домохозяйства. Но встречаются и крупные неукрепленные поселения размером от 2 до 10 га. Застройка обычно свободная, но в Ладоге уже в VIII в. зарождается усадебная планировка с дворами площадью около 200 м^2. В Прости выявлено несколько «ядер» плотно расположенных строений. К поселениям непосредственно примыкали могильники из сопок[169] (см.: Седов, 1982: 65; 1995: 241; Древняя Русь, 1985: 88; Носов, 1990: 174-179; Петренко, 1994: 108-109; Черных, 1996: 37-39; Исланова, 1997: 56-57, 109; Рябинин, 2003: 13; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 122-123; Лебедев, 2005: 539-540; Еремеев, Дзюба, 2010: 481-485).

К началу IX в. в регионе уже распространилось пашенное земледелие, что, как уже отмечалось, многие исследователи связывают именно с культурой сопок. Для первичной обработки земли, разбивки комьев и рыхления ладожане использовали как примитивные колотушки-«глызобойки», так и бороны двух видов — суковатку из цельного ствола хвойного дерева или смык из досок с зубьями (см.: Горбаненко, Пашкевич, 2010: 125-126, 130). В Ладоге, Любше, Холопьем Городке, у сопки в Деревяницах (Новгород) найдены железные наральники или сошники IX в. Они предназначены для однозубого рала или простейшей сохи. Один из ладожских, и уже более развитой формы, датируется второй половиной VIII — первой третью IX в. Наральники из Холопьего и Деревяниц сходны с наральниками славянских культур днепровского бассейна. Наральники из Ладоги и Любши ближе к скандинавским и, возможно, были изделиями кузнецов скандинавского происхождения. Орудия такого рода могли использоваться и при пашенном земледелии, и при подсеке, и при лесном перелоге (см.: Седов, 1982: 65, 236-237; Старая Ладога, 2003: 68, 137; Русь, 2012: 96, 101, 111; Еремеев, 2019: 338, 344). Убирали урожай серпами (Сельцо, Городок на Маяте, Золотое Колено) и косами-горбушами, использовавшимися и для косьбы сена (Ладога, Холопий Городок, Георгий, Городок на Маяте) (см.: Носов, 1990: 175, 181; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 136; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 216-217; Еремеев, Дзюба, 2010: 64, 147, 240; Завьялов, Розанова, Терехова, 2012: 234). Мололи зерно ручными жерновами (Сельцо) (см.: Седов, 1982: 238).

Основными сельскохозяйственными культурами Ладоги являлись пшеница-полба и просо. Отмечены также мягкая пшеница, овес, ячмень и рожь (см.: Седов, 1982: 238; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 146). В Ильменском Поозерье, судя по материалам с крупнейшего поселения Прость и городища Георгий, первоначально в посевах преобладал ячмень, возможно, наряду с полбой. К X в. появилась рожь и возросло значение проса. Из бобовых выращивали горох (см.: Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 145-146; Лебедев, 2005: 515; Русь, 2012: 96). В Городке на Маяте среди возделываемых злаков были ячмень, пшеница и рожь, с незначительным преобладанием первого. Возможно, выращивали и гречиху (Еремеев, Дзюба, 2010: 312313). В Бережке ячмень преобладал однозначно, помимо него в намного меньшем количестве сеяли пшеницу, рожь и овес (Исланова, 1997: 148— 149).

Целый «клад» железных орудий IX в. (скрытый в одной из построек, видимо, перед падением или оставлением поселения) найден в Холопьем Городке. Он включал два наральника, две косы, мотыжку, топор с узким лезвием, нож, удила, пешню, скобель, точильный камень, клинышек неясного назначения (см.: Носов, 1990: 181-182; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 149-151; Лебедев, 2005: 512; Русь, 2012: 101). Состав клада очень ясно характеризует его владельца — земледельца, рыболова и лесоруба, но в то же время владельца верхового коня с ценной упряжью.

Находки на поселениях (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 312, 534-535; Русь, 2012: 96), а также остатки жертвоприношений и жертвенных трапез в сопках (см.: Петренко, 1994: 121-134; Исланова, 1997: 104) создают достаточно полное представление о скотоводстве и составе стад. В регионе разводили крупный рогатый скот, коней, коз, овец, свиней, держали домашнюю птицу. Земледелие и скотоводство являлись основными занятиями жителей как чисто сельских, так и укрепленных и торгово-ремесленных поселений (Ладога, Холопий Городок, Городище). Загоны и хлева для скота размещались на площади Ладоги и Городища (см.; Древняя Русь, 1985: 88; Носов, 1990: 112, 154; Старая Ладога, 2003: 137).

Немалую роль в повседневной жизни и самообеспечении приречных поселений играла рыбная ловля. На Городище, в Прости, Курове выявлены рыболовецкие постройки и сооружения (см.: Раппопорт, 1975: 45-46, 149; Носов, 1990: 154, 177-178; Исланова, 1997: 90-91). К той же сфере относятся находки пешней (Ладога, Холопий Городок), рыболовных крючков (Холопий, Городище, Прость, Городок на Маяте, Бережок), грузил (Ладога, Холопий, Бережок), острог (Любша) (Носов, 1990: 30, 181-182; Исланова, 1997: 86-87; Рябинин, 2003: 105, 194; Старая Ладога, 2003: 64; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 142, 149; Еремеев, Дзюба, 2010: 240; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 84). Чешуя и кости рыбы попадаются в сопках и на поселениях. В сопках находят и следы охоты — правда, скорее ритуальной, не для пропитания (когти и клыки медведя, вероятно, служившие украшением или оберегами, кости мелких диких птиц). Основной целью охоты была добыча пушнины. Ради мяса охотились, в частности, на лося (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 309; Русь, 2012: 96). К охотничьему оружию, помимо лука и стрел, относились составные остроги с железными наконечниками (см.: Старая Ладога, 2003: 64).

Типичным жилищем региона являлась срубная изба с печью-каменкой, очень редко с глинобитной. Жилища с традиционно славянской планировкой — квадратные или прямоугольные, с печью-каменкой в углу, — в целом по региону преобладали. В большинстве поселений отмечены только они. Среди них иногда (Любша, Городец под Лугой, Золотое Колено) встречались типичные для более южных славянских культур полуземлянки и углубленные дома. Наземные избы строились из хвойного дерева. Нижние продольные бревна опирались на пни или столбики («стулья»), использовалась глиняная промазка между бревнами. При необходимости основание укрепляли от подтопления толстой глиняной подсыпкой под «стулья», ограниченной длинными бревнами. Пол клали досками или плахами на наземные лаги или столбики. В доме мог иметься хозяйственный подпол с выложенным берестой дном (как в одном из жилищ с Городища) или без такового. Печь могла находиться на укрепленном столбиками специальном глиняном основании. Крыша была устроена как позднее дощатые безгвоздевые крыши в северорусских домах, — двускатная, с закреплением древесным стропилом-«курицей». Площадь жилищ относительно невелика (1236, чаще всего 20-25 м^2) (см.: Раппопорт, 1975: 48-49, 121, 149, 159; Седов, 1982: 65; 2005: 373, 786-787; Древняя Русь, 1985: 138; Носов, 1990: 33, 40, 175; Петренко, 1994: 104, 111; Исланова, 1997: 68-76; 2016: 155; Старая Ладога, 2003: 29-30, 53, 134; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 137; Лебедев, 2005: 488; Еремеев, Дзюба, 2010: 127, 191-196, 202, 205-206, 212, 215, 217, 232; Русь, 2012: 97-99, 104, 113; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 68; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 21, 24-25, 194-197; Новое в археологии, 2018: 18, 61-62, 215-216, 224-226, 228-229, 231).

На Городище частично раскопана наземная постройка, напоминающая основной тип, но с бревнами-подкладками, которые служили и границами глиняной подсыпки, и вместо «стульев». По углам строения стояли несущие столбы из толстых бревен. Вход в постройку (с северо-западной стороны) был выложен плахами между двумя короткими бревнышками (Носов, 1990: 44). Похожую конструкцию имел и сравнительно крупный жилой дом с печью-каменкой, построенный на Городище в 900 г. Столбы предназначались для поддерживания тяжелой покрытой дерном двускатной крыши (Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 194-197). В Бережке в ряде домов также использовались опорные столбы для крыши, в одном доме основанием печи служила большая глиняно-песчаная платформа, в некоторых других, возможно, имелись открытые очаги (Исланова, 1997: 75-76). Использование столбовых конструкций в регионе восходит к местным прибалтийско-финским строительным приемам раннего железного века.

В Ладоге с начала IX в. наряду с обычным «славянским» типом отмечены дома размером 40-50 м^2, часто вытянутые, с только напоминающими печь открытыми очагами в середине помещения. В основном это срубные дома-пятистенки с отделенными внутренней стеной неотапливаемыми сенями при входе, иногда с лестницей в сенях. Если отапливаемая площадь превышала 42 м^2, часто строили обводную галерею по внешнему венцу основания на подпиравших крышу столбах. Крышу, служившую и потолком, покрывали дерном. Наиболее типичны такие дома для будущего ладожского посада середины IX в. Они соседствуют с обычными славянскими избами традиционной квадратной планировки и размера (14,4-33 м^2). При строительстве некоторых крупных домов использовалась каркасно-столбовая техника. Дискуссию по этому вопросу (см.: Седов, 1982: 65; Кирпичников, 1984: 20-21; Древняя Русь, 1985: 88, 138; Старая Ладога, 2003: 134; Лебедев, 2005: 469, 488; Археологические открытия, 2009: 334; Русь, 2012: 104; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 68-69; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 21; Новое в археологии, 2018: 18, 61-62; Мурашева, Каинов, 2021: 23) осложняет наличие еще более крупных (до 60-80 м^2) т.н. «больших домов», в которых тоже имелись очаг в центре, столбовые конструкции и галереи. Обычно строителями крупных домов считают скандинавов (которые, однако, в VIII-IX вв. не использовали для строительства жилья срубную технику[170]) или финнов. Изредка похожие дома встречаются на поселениях КПДК. Наиболее вероятно, что появление в Ладоге построенных в «смешанной» технике домов и отражает смешение здесь славян, финнов и скандинавов. Крупные срубные жилища логично сопоставить с «большими домами» руси, которые упоминаются в *Анонимной записке как образцы для погребальных камер.

Что касается действительно «больших домов», то их скандинавская принадлежность более вероятна. В них найдены различные норманнские предметы, в том числе две рунические надписи IX—X вв. Такие дома немногочисленны. Первый, еще не очень значительный по размеру, «смешанный» по типу, был построен в 811 г. В 830-х гг. на его месте возвели несколько меньший, а после 840 г. еще один построили рядом. Дом площадью 120 м^2, вытянутой формы, к северу от первых относится к 850-м — началу 860-х гг. и, возможно, был «гостиницей-общежитием» купеческой артели, торговавшей бусами. К «большим домам» тяготеют как хозяйственные постройки, так и избы этого времени. Один из них был еще восстановлен после большого пожара 860-х гг. Срубный дом размером до 70 м^2 с галереей и очагом в центре открыт на посаде (см.: Старая Ладога, 2003: 29, 38-39; Лебедев, 2005: 466-467, 478, 480, 488). На основном поселении открыты срубные жилища 870-х—880-х гг. площадью около 60-80 м^2 с очагами в центре. Вдоль стен имелись ровики-водостоки, а к входам вели деревянные настилы. Жилая или хозяйственная «большая постройка» последней четверти IX в., к которой от реки вела «мостовая» из корабельных досок, есть и на посаде (см.: Новое в археологии, 2013: 15-16, 285-287; Лебедев, 2005: 480).

«Большой дом» площадью 170 м^2, построенный в 894 г., возведен из разнородной древесины, включая бревна старых (с 820 г.) построек и доски разобранных судов. Недалеко от дома обнаружена стойка корабельного навеса, вероятно, с вырезанной головой бородатого божества — вероятно, Тора. Судя по этой находке, имеющей точные соответствия в Скандинавии, для строительства был использован, в том числе, крупный норманнский морской корабль. Центром комплекса был просторный сруб с очагом посередине и дощатым половым настилом. Вокруг располагались длинные лавки, на которых можно было не только сидеть, но и лежать. В дом вела пристройка с бревенчатым полом. Центральное помещение было обведено галереями с общей крышей[171]. По мнению одних исследователей сооружения, дом построила обосновавшаяся в Ладоге мобильная группа мореходов — скорее всего, купцов, торговавших бусами и янтарем. Другие видят в нём «дворец» дружинного предводителя или князя. Здание простояло более 30 лет (см.: Черных, 1996: 64, 74; Сорокин, 1997: 26-27, 41; Рябинин, 2003: 1314, 109; Лебедев, 2005: 467-468, 482; Археологические открытия, 2009: 340341; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 72, 96; Новое в археологии, 2018: 16).

Вокруг крупных домов, на площади дворов в Ладоге располагались различные хозяйственные постройки, а также мастерские и хлева для скота (см.: Древняя Русь, 1985: 88; Лебедев, 2005: 467, 478; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 68; Новое в археологии, 2018: 16). Среди них есть углубленные до 1 м в землю, различной формы — овальной, четырехугольной, канавообразной. Площадь таких сооружений от 11 до 27 м^2. Углубленные постройки огораживались плетнем или жердями, покрывались жердями. Одна из них представляла собой огороженный бревнами и плетнем «дворик», возможно, для скота (см.: Носов, 1990: 110-113). Другие постройки, в том числе открытые вокруг больших домов последней четверти IX в., по технике напоминали славянские жилые. Амбар 810-х—830-х гг. постройки — наземное срубное строение с песчаной подсыпкой в основании и «стульями», на которых нижний венец закреплялся специальными шипами (см.: Рябинин, 2003: 108; Старая Ладога, 2003: 53, 134; Новое в археологии, 2018: 16). С 780-х до конца 830-х гг. работали две стеклодельные мастерские, на месте которых в 894 г. был построен «большой дом». Мастерская 815 г. постройки представляла собой прямоугольное вытянутое сооружение площадью 18 м^2, с очагом в центре, использовавшимся для производственных нужд (см.: Рябинин, 2003: 13; Старая Ладога, 2003: 29; Новое в археологии, 2015: 264). На посаде Ладоги к 870-м—880-м гг. относится сооружение неясного назначения из двух рядов кольев, поставленных шалашом (см.: Лебедев, 2005: 480).

В слое второй половины IX в. обнаружен комплекс-«парцелла» правильной формы (7 м в ширину) с домом ремесленника-кузнеца, располагавшийся вдоль берега Ладожки. Дом-пятистенка отделен от кузницы небольшой канавой. По соседству находилось еще несколько таких же разделенных канавами «парцелл», обращенных торцами к берегу. Канавы между участками, по всей видимости, служили для вытаскивания речных судов, принадлежащих владельцам, — которые, таким образом, являлись состоятельными ремесленниками и торговцами. Аналогии такой планировки известны в датском Рибе (см.: Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 84).

На различных поселениях обнаружены хозяйственные ямы, иногда крытые настилами, выложенные деревом или находившиеся в небольших сооружениях (см.: Носов, 1990: 44, 107, 138, 175, 177; Петренко, 1994: 105; Исланова, 1997: 74-75, 90-91; Еремеев, Дзюба, 2010: 203, 207, 212). В Прости раскопана полуземлянка, углубленная очень незначительно, площадью чуть более 9 м^2, с глинобитной печью в каркасе из прутьев. Предположительно это помещение для копчения рыболовецких сетей (Раппопорт, 1975: 48-49, 149; Носов, 1990: 177-178). Ряд датируемых IX в. углубленных построек, в основном без печей, выявлен на Городище. Размеры построек 5-25 м^2, глубиной и формой они аналогичны ладожским. Строились они чаще всего с подпиравшими крышу столбами, срубная техника использовалась очень редко, в основном конструкция столбовая, со стенами из жердей. Одна из построек, — возможно, кухонная, со служившей для приготовления пищи каменной, обмазанной глиной печью. Другое помещение, видимо, служило для работы на вертикальном ткацком стане (Носов, 1990: 90-92, 94-95, 100-101, 109-110, 114). Похожие сооружения открыты в Дубовиках, Холопьем, Бережке (см.: Петренко, 1994: 105; Исланова, 1997: 75-76; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 149).

В Бережке найдены остатки двух сменявших друг друга производственных сооружения — вероятно, кузниц. Древнейшее, видимо, являлось легким навесом на столбиках над каменной железоплавильной печью. Площадь помещения — чуть более 11 м^2. Второе строение, такого же или большего размера было сооружено, отчасти на месте первоначальной кузницы, позже. Оно имело большой подпол с деревянным перекрытием. Не исключено, что в ряде других случаев мастерские в Бережке располагались прямо в жилых домах (см.: Исланова, 1997: 71, 88). Внутреннее устройство кузницы второй половины IX в. с каменным горном, двумя наковальнями — вбитой в опорный столб железной и каменной из большого валуна, — и бочкой для закаливания известно по раскопкам в Ладоге (см.: Новое в археологии, 2018: 242).

На Городище в конце IX в. (дендродата 897 г.) за пределами основной зоны застройки поселения соорудили хлебную печь. Она находилась в небольшой постройке с тремя бревенчатыми стенами ниже человеческого роста, из 1-2 бревен каждая. Печь была глинобитной, на промазанном глиной каменном поде. Для укрепления пода использовались служившие и основой глиняной конструкции печи массивные березовые и дубовые колы. Строители переоценили устойчивость грунта ложбины. В 905 г. они попытались укрепить строение, но в итоге на несколько лет печь забросили, и основательно перестроили только в 911 г. (Носов, 1990: 51-54; Русь, 2012: 113). Печи такого рода, строившиеся в доступных непожароопасных местах, хорошо известны по этнографическим материалам, но редко выявлялись археологами. Позднее они известны в Ладоге и Новгороде. Наиболее близки древнерусским сооружения из Поморья (Щецин, Гданьск), при этом щецинская — третьей четверти IX в. (см.: Носов, 1990: 58-61; Русь, 2012: 114; Носов, Хвощинская, Медведева, 2012: 70; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 25). Предполагается не только утилитарная, но и обрядовая функция этих печей, связанная с культом хлеба и использованием его в ритуалах (см.: Русанова, Тимощук, 2007: 146-147).

Местная керамика из сопок и с поселений IX в. исключительно лепная (см.: Седов, 1982: 63-65, 88; 1995: 241; 2005: 786-787; Носов, 1990: 32, 135-137, 175-176, 178, 180-181; Петренко, 1994: 71, 104-105; Древняя Русь, 1997: 24; Исланова, 1997: 58-67, 89-90, 98-99, 110-111, 144-145; Рябинин, 2003: 189; Старая Ладога, 2003: 58-59, 134; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 74-81, 137, 141, 149-150; Лебедев, 2005: 488; Исланова, 2006: 9193; Еремеев, Дзюба, 2010: 283-294, 593-599; Русь, 2012: 100, 104-105, 114; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 21; Новое в археологии, 2018: 62-63; 2022: 373-502). Она делалась из глиняной ленты, теста разного качества с добавлением дресвы из разбора печей-каменок, иногда с последующей обмазкой или сглаживанием. Из глины изготовляли кухонную посуду. Это в основном использовавшиеся в то же время и в погребальных ритуалах горшки или похожие сосуды, включая миниатюрные горшочки. Реже попадаются глиняные миски и очень редко (Ладога, Городище) — сковороды, характерные для более южных славянских культур.

Керамический набор культуры сопок подтверждает пестрый этнический состав ее создателей (в данном случае скорее создательниц). Характерной чертой культуры являются биконические, часто ребристые сосуды с широким горлом и выделенной шейкой толщиной в используемую для лепки ленту. Этот тип, весьма частый в ранней Ладоге и некрополях Нижнего Поволховья, получил название «ладожского». Сосуды ладожского типа находят параллели в различных регионах — полабско-поморском, Восточной Прибалтике, Верхнем Поднепровье и Подвинье. С другой стороны, вероятные прототипы некоторых «ладожских» сосудов и переходные формы к ним предположительно выявлены на «предсопочных» и ранних сопочных памятниках к востоку от Ильменя. «Ладожская» посуда в нескольких разновидностях встречается практически повсеместно, хотя в Полужье, Южном и Восточном Приильменье ее заметно меньше. Другая часть типов керамики восходит к прибалтийско-финским традициям. Они распространены столь же широко и очень часто встречаются в сопках. Иные формы сосудов известны только по поселениям. Некоторые довольно частые разновидности родственны или тождественны керамике КПДК и КСДК. Среди них есть и близкие формам славянской пражской культуры V-VII вв. Другие, в основном в восточной части региона, характерны для волжско-финского ареала. Отдельные горшки с загнутым внутрь венчиком (Ладога, Городище), могут иметь как волжско-финское, так и скандинавское происхождение.

Орнамента на посуде обычно нет, лишь иногда встречается простейшее украшение сосудов одним рядом точечек, выемок, бороздок и т.п. Изредка (Холопий Городок, Городище, Бережок) попадается несколько более художественный орнамент из прямых и волнистых линий, еще реже орнамент в два ряда. Узор, обычно по венчику, наносился пальцем, деревянной палочкой, костью или веревочкой. Отмечаются некоторые отличия в орнаменте — так, орнамент керамики с Городища ближе к орнаментальным традициями Помостья и Помоложья, отличаясь от ладожских (см.: Носов, 1990: 32, 181; Исланова, 1997: 67; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 75-76, 150; Новое в археологии, 2022: 445-471).

На самом рубеже IX—X вв. (ок. 897—905 гг.) происходит первое знакомство жителей региона с посудой, сделанной на гончарном круге. Среди находок на Городище есть гончарная посуда велетской фельдбергской культуры VIII-IX вв. Около указанного времени появляются единичные местные лепные сосуды, подглаженные на гончарном круге, и частичные подражания западнославянским типам (см.: Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 84-85, 89-90, 93-95; Русь, 2012: 114). Гончарный круг был первоначально заимствован благодаря экономическим связям с поморско-полабским регионом. Только в X в. гончарная посуда под влиянием как с юга, так и с запада, распространилась на севере Руси. В Ладоге гончарный круг появляется позже, чем на Городище (см. Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 108).

Помимо изготовления лепной глиняной посуды, из домашних промыслов по материалам различных поселений известны деревообработка, ткачество, прядение, обработка кожи. Из дерева изготовляли значительную часть домашней посуды, в т.ч. всю столовую (тарелки, блюда, ковши, стаканы, чаши), ведра, кадки и другую тару, ложки, игрушечные мечи для детей и т.д. (см.: Носов, 1990: 67, 69; Петренко, 1994: 82; Древняя Русь, 1997: 43, 115; Старая Ладога, 2003: 55, 58, 134-135; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 76; Еремеев, Дзюба, 2010: 240). Ткали на вертикальном ткацком стане, модель которого была общей для всей Северной и Северо-Восточной Европы (Седов, 1982: 239-240; Носов, 1990: 110; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 65). В Ладоге обнаружено несколько фрагментов шерстяных тканей, включая рукав от верхней одежды IX в. (Старая Ладога, 2003: 60, 135). Из приспособлений для ткачества и прядения найдены деревянные трепала и чесало для обработки волокон льна (Ладога, Городище), глиняные и костяные пряслица, иглы для шитья (Носов, 1990: 65, 182; Петренко, 1994: 82; Исланова, 1997: 86-87; Рябинин, 2003: 190, 193; Старая Ладога, 2003: 62-63, 136-137; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 142; Еремеев, Дзюба, 2010: 240, 281; Новое в археологии, 2018: 231).

Из кожи делали узконосые башмаки и туфли, составляющие характерную черту ладожской материальной культуры начиная с середины IX в. В основном это обувь скандинавских типов, одинаковая с обувью Хедебю, иногда с западнославянскими соответствиями, но есть и местные модели поршней из цельного куска кожи (см.: Седов, 1982: 259; Древняя Русь, 1997: 103-104; Старая Ладога, 2003: 60, 136; Новое в археологии, 2018: 283-334). Из овчины и меха шили рукавицы (см.: Седов, 1982: 259; Новое в археологии: 287, 290, 293, 328). Мягкая кожаная туфля найдена под половым настилом дома 900 г. постройки на Городище (Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 202; Новое в археологии, 2018: 283-284). В Ладоге обнаружены кожаный кошелек с ремешком, датирующийся 810-ми—830-ми гг. (см.: Рябинин, 2003: 114; Старая Ладога, 2003: 97), мешочек из бобрового меха, скорее всего, тоже служивший кошельком (Новое в археологии, 2018: 312-313, 326), чехлы для ножей (Там же: 325-326).

Дерево служило материалом и религиозному искусству. Следы столбов, которые могли быть идолами, сохранились в ряде сопок, а также на Хутыни, однако ни один не уцелел. Не исключено, что это были не идолы в собственном смысле слова, а символы мирового древа (Русанова, Тимощук, 2007: 42). В Ладоге IX в., однако, известны миниатюрные копии столбовых деревянных скульптур, — стержни, иногда из обычного сучка, с навершия-ми в виде вырезанной головы человека или зверя. Известны и резные изображения утки, которые тоже могут быть связаны со славянскими, финскими или балтскими поверьями[172] (см.: Старая Ладога, 2003: 108-110).

В Ладоге уже в IX в. зарождается специализированная ремесленная деревообработка. Простейший токарный станок, судя по находкам точеных изделий и его вероятной детали, появился в Ладоге ранее X, а возможно и ранее IX в. (см.: Новое в археологии, 2018: 260-261).

Специализировалась уже работа по кости и рогу, по крайней мере в таких центрах, как Ладога и Городище (см.: Носов, 1990: 33, 155; Древняя Русь, 1997: 21; Старая Ладога, 2003: 39, 68, 138; Новое в археологии, 2018: 251-255). Ювелирный клад из бронзолитейной мастерской второй половины IX в. в Ладоге включает как различные изделия и заготовки из бронзы, латуни и железа, так и костяной гребень (см.: Старая Ладога, 2003: 70, 72). Косторезы изготовляли различные, в основном небольшие, предметы и детали (гребни, рукояти ножей, наконечники стрел и т.д.). Односторонние составные гребни, иногда украшенные орнаментом, составляют еще одну яркую черту быта таких центров, как Ладога, Дубовики, Городище. Родина этих гребней — Фрисландия, они широко распространены в Дании, Швеции и Польском Поморье. Вероятно, после попадания в Ладогу IX в. первых привозных изделий этого рода там наладилось собственное производство — будь то как подражание или руками приезжих мастеров (см.: Носов, 1990: 40, 70-72, 73, 162; Петренко, 1994: 82, 87, 110; Древняя Русь, 1997: 21; Рябинин, 2003: 117; Старая Ладога, 2003: 88-91, 136, 138; Лебедев, 2005: 478, 487, 506; Русь, 2012: 105; Носов, Хвощинская, Медведева, 2012: 33; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 21; Новое в археологии, 2018: 251-254, 258; Мурашева, Каинов, 2021: 97). Другой скандинавский по происхождению тип изделий ладожских косторезов — ложки с круглым черпаком (Древняя Русь, 1997: 41). В IX в. появляются и короткие, с высокой спинкой, односторонние гребни со стилизованными фигурками животных, в частности лошадей — заимствование уже из финского быта (см.: Древняя Русь, 1997: 22; Старая Ладога, 2003: 88, 91, 138; Новое в археологии, 2018: 254).

Костяные гребни украшались линейным или кружковым орнаментом, иногда образующим простые узоры и рамки (Носов, 1990: 40, 70, 73; Старая Ладога, 2003: 88-91; Новое в археологии, 2018: 253-254). Довольно изысканный геометрический орнамент, расположенный четырьмя поясками — три из ромбовидных фигур в обрамлении насечек, один из маленьких ромбов и ряда насечек под ними — имеется на костяной рукояти из Городища (Носов, 1990: 93, 100). Похожий орнамент из рядов штрихованных треугольников есть на аналогичной находке из Любши (Рябинин, 2003: 191). В Любше найдены и другие художественные изделия косторезов — навершие булавки со стилизованными птичьими головами, подвеска в виде схематично изображенной головы рыбы (Рябинин, 2003: 188, 193). Похожие предметы — булавка с навершием в виде кольца с головами животных, вырезанная из рога голова бородатого мужчины, — есть и среди ладожских изделий того же периода. Из рога делали и подвески в виде стилизованных уточек, возможно, связанные с мифологическими представлениями. Такие же известны и у племен КСДК (Старая Ладога, 2003: 80, 86, 108, 140; Еремеев, Дзюба, 2010: 544).

В Ладоге найдено костяное навершие посоха с гравированными рисунками, которые, по всей вероятности, нанесены в разное время. Первоначально, возможно, предмет принадлежал христианину (миссионеру в Скандинавии?) и был украшен геометрическим орнаментом с крестами. Затем он перешел в руки язычника-скандинава и, возможно, использовался как ритуальный. К этому времени относятся новые изображения, предположительно разных резчиков — корабль скандинавского типа, молоты Тора, питьевые рога, носилки в форме лестницы. Схематичная женская фигура в балахоне и косынке, с тростью, на фоне курганов может представлять владычицу загробного мира Хель (см.: Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 153, 155).

Уникальная находка — обломок костяной свирели — сделана в Любше. Свирель представляла собой полую небольшую косточку с проделанными отверстиями (Рябинин, 2003: 18, 202). Это не двухлоктевая «свирель»-дуда, упомянутая арабским Анонимом, а миниатюрный инструмент не больше обычной флейты. Помимо таких свирелей, в Любше играли на струнных щипковых инструментах, вероятно, типа гуслей, о чем свидетельствует находка янтарной подставки для струн.

Металлообработкой занимались мастера-ремесленники. Из железа изготовляли оружие, недорогие (но иногда статусные, как железная гривна) украшения и сбрую, орудия труда, кресала, ножи. Следы кузниц и орудия кузнецов IX в. найдены в Любше, Ладоге, Дубовиках, Городке на Маяте, Бережке, Курове (см.: Петренко, 1994: 105; Исланова, 1997: 71, 88, 90-92; Рябинин, 2003: 17, 197; Старая Ладога, 2003: 69, 138; Лебедев, 2005: 461, 467, 487-488; Еремеев, Дзюба, 2010: 240; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 84; Новое в археологии, 2018: 229, 231, 242). Наряду с изделиями, изготовленными из цельного железа или стали, характерными и для финских культур региона, распространяются более сложные. Прежде всего, это технологии, принесенные из западнославянского ареала — использование фосфористого железа, простейшее пакетирование (сварка разнородных полос металла). Последним методом изготовлена половина железных предметов в Золотом Колене, большая часть — в Холопьем Городке, он отмечен в Любше, Ладоге, Сельце, Бережке. Подобные техники позднее широко использовались в сельском кузнечном деле. Встречается (Золотое Колено, Сельцо, Бережок) вварка или также характерная для западнославянского ремесла наварка стального лезвия на железную основу. Но более архаичные цельножелезные или цельностальные изделия, в том числе традиционных финских типов, имеются повсеместно (см.: Терехова и др., 1997: 278-279, 285-287; Исланова, 1997: 83-84; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 150; Русь, 2012: 101; Завьялов, Розанова, Терехов, 2012: 52-53, 232-238, 258).

Метод изготовления ножей и иногда других изделий методом трехслойного пакета (железо—сталь—железо) зародился в Скандинавии и был принесен в Ладогу в середине VIII в. Здесь он сразу стал преобладающим (около трех четвертей изделий, цельностальные, цельно-железные и сваренные простым методом ножи единичны) и отсюда распространялся, но очень ограниченно. В пределах региона сопок, помимо Ладоги и Городища (где метод тоже преобладал), кузнецы иногда применяли эту технику в Любше и в Удомельском Поозерье (Бережок, Курово). В IX в. такие ножи попадают и дальше на восток — на Мологу и Суду, возможно, как привозные. Распространявшие технологию были учениками и потомками людей, осевших в регионе за десятилетия до начала IX в. Это характерный «маркер» присутствия разноплеменных выходцев из Ладоги и ее округи. Не менее характерно и то, что метод, при всей прогрессивности, выходит из древнерусского обихода на большей части территории после X в. Вместе с технологией распространяются и ножи скандинавских типов. Однако по той же технологии в IX в. изготовляли ножи как заимствованной вместе с ней в Скандинавии, так и местных форм. Иногда встречаются откровенные подражания, основанные на поверхностном восприятии метода. Это свидетельствует о перенимании его местными, не обученными специально мастерами (см.: Терехова и др., 1997: 278-279, 285-287, 292-294; Исланова, 1997: 83-85, 94; Рябинин, 2003: 17; Старая Ладога, 2003: 138; Лебедев, 2005: 461; Русь, 2012: 105; Завьялов, Розанова, Терехова, 2012: 15-17, 27, 33, 37-53, 102, 109, 232, 250, 255-256; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 22; Новое в археологии, 2018: 251-252).

Цветные металлы — медь, бронза и латунь — использовались для изготовления различных украшений, дорогого конского убора, но и некоторых ценных предметов быта. Следы бронзолитейного производства (тигельки, льячки, формочки, бракованные изделия) обнаружены в Любше, Ладоге, Дубовиках, на Городище, в Прости, Георгии, Городке на Маяте (см.: Носов, 1990: 155, 158, 175; Петренко, 1994: 105; Рябинин, 2003: 18, 198-200; Старая Ладога, 2003: 39, 68-70, 72, 138; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 142-144; Лебедев, 2005: 461, 467; Археологические открытия, 2009: 334-336; Еремеев, Дзюба, 2010: 237, 239; Носов, Хвощинская, Медведева, 2012: 64; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 61, 65; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 84, 86-87; Новое в археологии, 2018: 13, 226, 229, 268, 270-272). Здесь также ощущается скандинавское влияние — как минимум в подражании внешней форме изделий (см.: Носов, 1990: 159; Рябинин, 2003: 110, 115-116; Старая Ладога, 2003: 39, 135-136; Археологические открытия, 2009: 334-336; Русь, 2012: 115-116; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 65; Новое в археологии, 2018: 13, 236-237, 270-272, 279-282). Отмечены и параллели со славянскими культурами юга Восточной Европы V-VII вв. (Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 55-56, 147-148; Новое в археологии, 2018: 279-281).

Источниками поступления металла были Готланд и в целом Скандинавия (латуни, а также медь, поставляемая на север с саксонских рудников), Поволжье (медь и медные сплавы), Ближний Восток (дополнительный источник латуней) (Цветные и драгоценные металлы, 2008: 155-157, 159). Между отдельными населенными пунктами имелись отличия в технологии производства и предпочтении (или доступности) тех или иных металлов, а также составе сплавов. В находках из сопок Победища и из Холопьего городка преобладают смешанные из разных компонентов (олово, цинк, свинец) бронзы и латуни. В Ладоге их использовали очень часто, но для Городища это менее типично. Для литейного производства Ладоги IX в. характерно преобладание латуни над бронзой (см. там же: 133-136, 142, 145-149, 153, 167-169; Археологические открытия, 2009: 338). Изредка встречаются серебряные украшения, сделанные из ближневосточного монетного серебра. Потребность Восточной Европы в серебре для ювелирного дела являлась одной из ключевых причин начала торговли с Востоком (см.: Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 23-24; Цветные и драгоценные металлы, 2008: 149, 159-160, 162; Седых, 2018: 240-241).

Металлические изделия сравнительно часто украшались орнаментом. Обычно это линии и точки по краю изделия. Но иногда встречаются более сложные фигуры и композиции — крестообразные, древообразные, с кругом, очевидным солярным символом, в центре и т.д. (см.: Седов, 1982: 87; Петренко, 1994: 76-77; Исланова, 1997: 81-82; Рябинин, 2003: 118, 198; Старая Ладога, 2003: 74-85). На некоторых фибулах, чьи формы восходят к скандинавским образцам, появляется сложный растительный или зооморфный орнамент. Сложный «звериный стиль», воспринятый ладожскими мастерами, включал наследие искусства как Северной, так и континентальной Западной Европы (см.: Носов, 1990: 121, 159; Старая Ладога, 2003: 75-76; Археологические открытия, 2009: 334-338). Известны псалии в виде схематически изображенных животных — коня (сопка 10-III Плакуна), змей (Холопий Городок) (см.: Седов, 1982: 87; Носов, 1990: 181; Старая Ладога, 2003: 105).

Для поселений и могильников региона характерны многочисленные находки бус (см: Седов, 1982: 63, 65, 260; Носов, 1990: 41-43, 45, 80-82, 127-128, 182-183; Петренко, 1994: 72-74, 105; Древняя Русь, 1997: 82-83; Исланова, 1997: 76-81, 93; Рябинин, 2003: 13; Старая Ладога, 2003: 151-153; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 61-62, 151-152; Еремеев, Дзюба, 2010: 239-240; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 37-39, 84, 86, 131-132, 202; Новое в археологии, 2018: 63-64, 139, 262-267). Производство бус в Ладоге началось с 780-х гг., когда стеклодельная мастерская была построена на месте более ранней кузницы. Мастера работали по технологиям ближневосточных стеклоделов и на привозном и(ли) вторичном сырье. В дальнейшем выгодное производство было взято под контроль ладожанами, которые первоначально могли выступать посредниками заезжего ремесленника. Основную часть продукции в IX в. составили мелкие изделия — цветной бисер, пронизки. Производились и несколько более крупные бусы, но обычно меньше привозных образцов. Цепочка «бусы — пушнина (добываемая соседними финскими охотниками) — серебро (выручаемое на Востоке за пушнину)» давала огромную прибыль. Первая мастерская, перестроенная после пожара в 815 г., просуществовала до конца 830-х гг., но производство в ее «классических» качественных традициях продолжалось до конца века. Параллельно, однако, с начала века изготовлялся, без соблюдения прежних технологий, более массовый, менее качественный и, соответственно, более дешевый по себестоимости бисер (см.: Носов, 1990: 81; Рябинин, 2003: 13; Старая Ладога, 2003: 29, 39, 152; Лебедев, 2005: 466, 477; Археологические открытия, 2009: 334; Новое в археологии, 2018: 9, 262-267).

В Любше и Ладоге изготавливали бусы и другие украшения из привозного янтаря (см.: Рябинин, 2003: 113, 202; Старая Ладога, 2003: 39, 69; Лебедев, 2005: 467, 487; Археологические открытия, 2009: 334; Новое в археологии, 2018: 261-262). Янтарная привеска скандинавского типа найдена в Холопьем Городке (Носов, 1990: 182; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 149), фрагмент какого-то янтарного изделия — в Бережке (Исланова, 1997: 86). Уникальной является упомянутая уже находка янтарной подставки-«кобылки» под струны в Любше (Рябинин, 2003: 18, 202; Новое в археологии, 2018: 231).

Набор металлических украшений, как и керамика, хорошо показывает многосторонность культурных влияний, на перекрестке которых находился регион. Не всегда эти влияния в данном случае объясняются переселениями людей. Однако наличие «внешних» образцов у тех или иных украшений подразумевает как минимум «миграцию идей», прямые культурные и(ли) экономические связи.

В Любше, Ладоге, сопках Победища и Плакуна сохранились бронзовые детали от головных уборов, которые в целом имели облик широкого венца-вайнаги с привесками, известного у балтов. Сопка Дубовиков позволяет дополнить общую картину женского убранства длинным спиральным накосником из бронзовой ленты. Его фрагменты, иногда слабо отличимые от перстней, найдены и в других сопках низовий Волхова (см.: Петренко, 1994: 76; Старая Ладога, 2003: 74; Рябцева, 2005: 62; Новое в археологии, 2018: 231).

Типично славянским и отчасти балтским «этническим» украшением, не встречающимся в финской или скандинавской культуре, являются кольца, подвешивавшиеся к головному убору у висков. Тонкие проволочные височные кольца, обычно с коротким завитком или спиралью на конце, найдены в Любше, Ладоге, на Городище, в Прости, Городце под Лугой, Городке на Маяте, Мерлугине. Кольца с завитком, как и некоторые другие украшения, имеют параллели в памятниках КСДК. Наряду с ними встречаются (Любша, Ладога, Плакун) орнаментированные лунницы, — в форме законченного или обрезанного полумесяца. Эта разновидность височного украшения пришла на север из аваро-славянского Подунавья, вероятно, со строителями Любши. Параллели одной из форм, впрочем, есть и в Днестро-Днепровском регионе, но намного более раннего времени. Из региона КСДК происходили лунничные височные кольца, представлявшие собой лунницу без ушка, загнутую наподобие традиционного славянского украшения. Одно такое кольцо есть среди ладожских украшений второй четверти IX в. Делали височные украшения из бронзы, реже из серебра (см. Седов, 1982: 87; 2005: 817, 820; Носов, 1990: 92, 165-166; Петренко, 1994: 76; Исланова, 1997: 104; Рябинин, 2003: 18, 206; Старая Ладога, 2003: 27, 29-31, 74, 107, 136; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 142; Лебедев, 2005: 461, 471; Рябцева, 2005: 62; Еремеев, Дзюба, 2010: 239, 544; Кирпичников, Сарабья-нов, 2013: 55-56, 147-148; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 247; Новое в археологии, 2018: 231).

Другое, несколько более распространенное украшение головного убора —трапециевидные привески, чье появление на севере Восточной Европы связано с КДК или балтскими культурами. Миниатюрные привески при составлении убора подвешивались к более крупным, составляя единое украшение. Металлические привески-пластинки бывали как очень простой, так и фигурной или украшенной орнаментом (с аналогиями в материалах КСДК) форм. Они найдены в Любше, Ладоге и ее некрополях, Дубовиках, Городце, Городке на Маяте. Обычно находят металлические привески, в Холопьем Городке обнаружена янтарная. Известные в Ладоге колпачковидные привески связаны происхождением с КСДК, балтскими или западнославянскими культурами. Среди ладожских украшений IX в. известны иные формы привесок — круглой, круглой с крестообразным узором и четырьмя отверстиями, составленной из трех трапеций, стилизованная «уточка». Подвески с загибающимися спиралью концами, находящие соответствия в КСДК, известны в Городке на Маяте (см.: Седов, 1982: 63; Носов, 1990: 182; Петренко, 1994: 76, 89, 105; Рябинин, 2003: 18, 116, 207; Старая Ладога, 2003: 78-82, 136; Рябцева, 2005: 62; Еремеев, Дзюба, 2010: 237, 544-545; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 84; Новое в археологии, 2018: 231). Скандинавской являлась традиция подвешивать к головному убору бронзовые бубенчики, отмеченная в Поволховье (см.: Носов, 1990: 182; Петренко, 1994: 76; Русь, 2012: 101). Местного финского происхождения были бронзовые «шумящие» привески с лапкой на конце наподобие найденной в Бережке (см.: Исланова, 1997: 82).

Мужчины носили подвески обычно в качестве амулетов. Они могут внешне напоминать отдельные типы женских украшений, но не всегда совпадают по происхождению. Бронзовая округлая трапециевидная подвеска из Городища с рунической надписью принадлежала мужчине и была изготовлена в Швеции в IX в. (см.: Носов, 1990: 106, 126; Мельникова, 2001: 179-188). В качестве подвесок-амулетов использовались также вырученные в торговле дирхемы. Но как альтернатива могла применяться специально сделанная серебряная же подвеска, имитирующая дирхем вплоть до подражания непонятной мастеру надписи. Такие подвески IX в. найдены в Ладоге (см.: Рябинин, 2003: 114; Старая Ладога, 2003: 94, 138-139). Встречающиеся иногда на поселениях культуры сопок (Любша, Прость, Бережок) серебряные и бронзовые пуговицы использовались как по прямому назначению, так и в качестве привесок (см.: Исланова, 1997: 82; Рябинин, 2003: 205; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 142).

В Верхнем Полужье близ Передола обнаружено два клада серебряных шейных гривен конца VIII — первой половины IX в. По форме изделия близки к тем, что известны в VI—VIII вв. в более южных областях Восточной Европы[173], хотя не все повторяют их с точностью. Это самые дорогие украшения в регионе сопок данного периода, и явно использованные как средство накопления богатства (см.: Жилина, 2014: 20-21, 193). В Городке на Маяте найдена застежка-пуговка от бронзовой гривны (Еремеев, Дзюба, 2010: 239). Престижным мужским украшением скандинавского происхождения являлись железные гривны, иногда с подвесками в виде «молоточков Тора». Подобно другим скандинавским украшениям, в Ладоге и Городище их изготавливали на месте (см.: Носов, 1990: 73-74, 158; Старая Ладога, 2003: 82-83, 140; Лебедев, 2005: 467).

В культуре сопок известно несколько разновидностей металлических фибул и булавок, применявшихся для наплечного скрепления и украшения как женской, так и мужской верхней одежды. Все модели заколок, использовавшиеся в этот период,— северного происхождения. Самый распространенный тип — подковообразные, лишенные или почти лишенные орнамента фибулы из железа, реже бронзы. Образцами для них могли послужить в равной степени как финские, так и скандинавские изделия. С учетом широкого распространения первое более вероятно, но есть и явно скандинавские типы. Такие фибулы найдены в Любше, Ладоге, сопках Победища, Георгии, Городце, Городке на Маяте, Бережке (см.: Носов, 1990: 175; Петренко, 1994: 76; Исланова, 1997: 82; Рябинин, 2003: 208; Старая Ладога, 2003: 77; Еремеев, Дзюба, 2010: 235; Носов, Хвощинская, Медведева, 2012: 54, 202). Бронзовые и латунные фибулы скандинавских типов — скорлупообразные и фигурные равноплечные[174], реже круглые или округлые ажурные, иногда с богатым орнаментом — носились и изготавливались в Ладоге и на Городище (см.: Носов, 1990: 107, 121, 159; Рябинин, 2003: 116; Старая Ладога, 2003: 74-76, 135-136; Лебедев, 2005: 320, 513; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 61, 67; Новое в археологии, 2018: 13). Долгое время уникальный артефакт из Георгия — найденная, видимо, в каком-то древнем поселении и грубовато починенная кем-то из жителей привозная римская фибула IV в. (Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 137-138; Лебедев, 2005: 515). Аналогия ей обнаружилась в слое третьей четверти IX в. в Ладоге. Там была найдена фибула III—IV вв. (Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 169).

Как женскими, так и мужскими украшениями могли быть браслеты и перстни. Перстни местного (или во всяком случае восточнославянского) изготовления представляли собой закрученные спиралью, подчас довольно широкой, бронзовые ленты или свернутые пластины. Такие перстни найдены в Любше, сопках Победища, Прости, Бережке, Курове (Седов, 1982: 63, 87; Петренко, 1994: 77; Исланова, 1997: 81, 93-94; Рябинин, 2003: 210; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 142). Уникальна находка из Городка на Маяте — выполненный по образцу привозных алано-болгарских серебряный перстень, орнаментированный щиток которого имитировал стеклянную вставку образца (Еремеев, Дзюба, 2010: 230).

Браслеты из цветных металлов, иногда орнаментированные, известны по находкам в Любше, Ладоге, сопках Победища и Дубовиков, Холопьем Городке, Городище, Городце, Городке на Маяте, Золотом Колене, Бережке. Некоторые из них скандинавского происхождения, другие местного, в том числе близкие известным в КСДК (см.: Петренко, 1994: 76-77; Рябинин, 2003: 209; Исланова, 1997: 81; Рябцева, 2005: 62; Еремеев, Дзюба, 2010: 237, 239, 544; Русь, 2012: 101; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 202). К подражаниям скандинавским относились железные браслеты, изготовленные по образцу мужских шейных гривен и носившиеся на Городище и в Бережке (см.: Носов, 1990: 73-74; Исланова, 1997: 81-82).

В Любше и Городке на Маяте отмечено местное производство металлических (возможно, на серебряной основе) поясных наборов по сложной схеме, с использованием медных формочек (Еремеев, Дзюба, 2010: 237, 239). Детали поясных наборов (бронзовые и железные бляшки и пряжки), в том числе, возможно, местного изготовления известны по ладожским сопкам (см.: Петренко, 1994: 77).

К категории редких престижных ценностей, производившихся, возможно, в регионе, можно отнести некоторые единичные находки — ритуальные ножи придунайского типа с волютообразной рукоятью из Георгия и Сельца (см.: Седов, 1982: 287; 2005: 550-551; Носов, 1990: 75; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 136; Лебедев, 2005: 515), ключи и замки скандинавских типов из Ладоги (Рябинин, 2003: 115; Старая Ладога, 2003: 98-99; Мураше-ва, Каинов, 2021: 85-86).

По уровню ремесленного производства и достатку населения Ладога, центр взаимодействия с внешним миром, занимала в регионе неоспоримое первое место. За ней, в группу наиболее состоятельных поселений, входят два важнейших городища Поволховья — Любша и «Рюриково» -Новгородское[175]. Сюда же примыкают Бережок и Городок на Маяте — важные поселенческие и ремесленные центры на путях к востоку. Во всех этих случаях имело место собственное производство металлических украшений, что подразумевает наличие и образцов, и сырья, и потребителей. К группе сравнительно богатых поселений относятся Дубовики, Холопий Городок, Прость, Георгий, Передол, Городец под Лугой и, возможно, некоторые другие.

Отсюда видно, что экономическое благосостояние не всегда совпадало с политическим влиянием. Последнее логично связывать в первую очередь с городищами. Среди датируемых IX в. поселений региона укрепленных в этот период градов было минимум 6: Любша, Дубовики, Холопий Городок, Городище, Сельцо, Езьск (городище Еськи). Ладога, являясь открытым торгово-ремесленным поселением между двух крепостей выше и ниже по Волхову, едва ли обладала сама по себе нередко приписываемым ей политическим влиянием. Ее соотношение с Любшей по времени возникновения, расположению и защищенности подразумевало скорее зависимость, чем лидерство. Богатство таких поселений могло, правда, привлекать внимание профессиональных воинов — что скорее оборачивалось минусом. Несколько полных или частичных сожжений Ладоги за первый век ее истории подтверждают это. Главными центрами силы в регионе могли быть только укрепленные грады, — поскольку они в нём имелись. Это совершенно не исключает нахождения местного «княжья» за их пределами, но подразумевает лидерство тех, кто мог опираться на валы или эскарпы крепостей[176].

Можно наметить территориально-политическую структуру региона в целом. Основные политические центры, помимо Любши, возникли в первой четверти IX в. — Городище (ставшее во второй половине столетия самым значимым), Дубовики, Холопий Городок. Все они помещаются в По-волховье. Грады периферии (Сельцо, Езьск и др.) должны были являться ключевыми пунктами на местах. Остаточное значение, связанное, вероятно, с ролью на первом этапе славянского расселения на Ильмене, сохраняло крупное неукрепленное поселение Прость. При всем том средоточием экономической жизни, по крайней мере, к началу IX в., являлась Ладога. В течение IX в. на местах начинают развиваться в том же направлении Георгий и Городок на Маяте в Приильменье, а также Бережок в удаленном от Ладоги Удомельском Поозерье. Но и другие большие селения (как Золотое Колено) в отсутствие конкуренции поблизости могли являться центрами округи, если не реальными центрами силы.

Стержневая цепь политически и экономически крепких поселений — Любша, Ладога, Дубовики, Холопий, Городище, — располагалась вдоль главной водной артерии региона. Волхов стал таковой еще в VIII в., связав выход в Финский залив и к Скандинавии по Ладожскому озеру и Неве с торговым путем на мусульманский Восток. Этот путь вел по Волхову в Ильмень и далее на восток по Мсте к Верхней Волге. Плотность заселения Верхнего Поволховья на протяжении VIII—X вв. обычна для региона, и выше, чем в низовьях. Однако поселения и их группы располагались довольно далеко друг от друга и в основном невелики. Все они находились непосредственно у реки, на припойменных возвышенностях (см.: Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 24; Еремеев, Дзюба, 2010: 481). Интересно, что все четыре волховских городища IX в., в отличие от Ладоги, находятся по правому, восточному берегу реки.

Течение Невы не входило в зону распространения культуры сопок, однако по реке проходил упомянутый торговый путь, и в ее низовьях, вероятно, находились постоянно используемые стоянки ладожских купцов. Об этом свидетельствуют найденные здесь клады конца VIII — начала IX в. (см.: Сорокин, 1997: 11-12, 16). За кладом VIII(?) в. из Галерной гавани Санкт-Петербурга хронологически следует[177] знаменитый Петергофский клад, зарытый после 804/5 г. Это самый ранний датированный памятник IX в. не только в регионе, но и в Восточной Европе в целом, и весьма символичный, поскольку представляет как бы всю систему восточноевропейской торговли того времени (см.: Мельникова, Никитин, Фомин, 1984; Мельникова, 2001: 115-119; Лебедев, 2005: 424-432, 550-552, 586-587; Русь, 2012: 399; Седых, 2018: 247).

Клад обнаружен на береговой террасе Финского залива, на финальном отрезке пути по Неве к заливу, между находящимся уже в нём островом Котлин и Васильевским островом с Галерной гаванью. Клад (или его сохранившаяся часть) включает 82 восточных монеты, в том числе несколько монет Сасанидов. На 20 монетах есть граффити, среди которых одно рисуночное (крест), но в основном надписи на различных языках вовлеченных в торговые связи народов. Все монеты с граффити — арабские, отчеканенные в 770-х—790-х гг. Два граффити — арабские (обращение к Аллаху и буква «каф», видимо, в счетном значении 100), 3 или 4 определены как тюркские рунические. Это отражает следование серебра к Балтике через территорию Хазарского каганата. Прохождение Среднего Поволжья может подтверждаться присутствием сасанидских монет, долго обращавшихся в Прикамье. Но, вероятно, часть монет поступила иным путем. На это указывает греческий владельческий автограф «Захариас» на одном из дирхемов (единственная из монет с граффити, чеканенная в 770-х гг.). Монеты африканской чеканки, преобладавшие в кладе, хотя бы в какой-то части прошли через Византию или приграничные с ней области. Это говорит о начавшихся торговых контактах по донскому и(ли) днепровскому пути, отражающихся и в расположении южных кладов (с отдельными руническими граффити) начала IX в.[178]

На большую часть монет с граффити (13) нанесены скандинавские руны (Мельникова, 2001: 115-119). Количество рунических граффити с высокой долей вероятности указывает на то, что наносились они накопителем и владельцем клада. Возможно, скандинавское имя Ubi ‘Убби’, вырезанное на одной из монет, — именно его автограф. Еще на одной монете четко читается kiltr (соответствует исл. gildr ‘(полно)ценный’). На третьей читается si — первые буквы слова silfr ‘серебро’. Все эти типы надписей, древнейших известных рунических граффити на монетах, прямо заимствованы из арабо-персидского и греческого обихода. Автографы, надписи типа «ценное» и «деньги», свидетельствующие чистоту монеты, были распространены на Ближнем Востоке. Остальные рунические граффити, — отдельные руны, в основном совпадающие по смыслу с тремя надписями (руны u, k, s). Исключение представляет руна þ — первая буква имени бога Тора, наносившегося на монеты кладов с посвятительными или магическими целями.

Наиболее вероятная интерпретация уникального по «документированности» Петергофского клада следующая. Это сокровище было накоплено в период с 780-х гг. до 804/5 г. купцом Убби, скандинавом по происхождению, владевшим руническим письмом. Отправляясь из Ладоги, надо думать, в очередной раз в Скандинавию, он оставил часть своего немалого богатства серебром спрятанным на стоянке в низовьях Невы. Сделал он это, чтобы впоследствии воспользоваться кладом (либо оставить его наследникам), или это было сокровище, посвященное божеству, — сказать невозможно. Как увидим далее, 800-е гг. были неспокойными в Нижнем Поволховье. Фактом является то, что востребован клад не был.

Городище Любша расположено на высоком мысу правого берега Волхова, при впадении в него реки Любши. Мыс очень крут и практически неприступен с реки, которая с него отлично просматривается. Расположение Любши позволяло ей служить «сигнальным пунктом» для Ладоги. Площадь града была невелика — около 1800 м^2, но плотно застроена и заселена. На ней размещались жилые и хозяйственные постройки, ремесленные мастерские. С севера и востока крепость имела естественное укрепление в виде обрывистых склонов речного мыса. С юга на запад треугольную в плане площадку городища охватывал подковообразный вал высотой до 3 м, шириной до 18 м, около 70 в длину. Земляное укрепление было возведено на «панцирном» основании из заполненного глиной деревянного каркаса, камней и плотно подогнанных плит. Поверху выстроили довольно мощное деревянное укрепление — срубную стену с башнями и частоколом. Возможно, после постройки вал прикрыли каменной «чешуей» из плит и слоем глины (по другой версии, эти плиты использовались как подпорка стены на вершине). У подножия вала при строительстве образовался очень неглубокий, но широкий ров. С северо-запада, по кромке идущего здесь на восток берега Волхова, был оставлен въезд, возможно, со стенками из плит по бокам. Дома строились вдоль внутренней стороны вала и на площадке мыса. За валами, вверх по Любше, располагалось неукрепленное селище (см.: Петренко, 1994: 103-105; Рябинин, 2003: 16-17, 178-181; Лебедев, 2005: 460-461; Археологические открытия, 2009: 346; Русь, 2012: 399; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 43; Новое в археологии, 2018: 18, 207-221, 224, 230231; 2022: 264-265). За селищем к югу находился небольшой курганный (не сопочный) могильник, содержавший типично славянские погребения с сожжением. Дальше к югу имелась группа финских каменных насыпей, возможно, использовавшаяся и в славянский период как «жертвенное место» (см.: Петренко, 1994: 108; Лебедев, 2005: 258, 453-454).

Состав населения Любши был неоднородным, но мало связанным с внешними влияниями, которые в ее культуре в основном ощущаются слабо. Основателями града, судя по характеру его укреплений, являлись пришедшие в эти земли с оружием выходцы из западнославянского региона. С их культурой могут быть связаны вещи придунайского и центральноевропейского происхождения. В наборе украшений отражается наследие или влияние балтских культур, КПДК, туземного финского населения, связи с широким восточнославянским ареалом. На финское происхождение части жительниц могут указывать и некоторые особенности керамики городища (см.: Рябинин, 2003: 17-18; Лебедев, 2005: 258, 461-462, 476-477, 541; Новое в археологии, 2022: 352-353).

Культура Любши и похожа и непохожа на ладожскую. Она отражает своеобразие не вполне ясных отношений между этими двумя древнейшими «протогородскими» поселениями региона. В Любше, как и в Ладоге, приставали и ремонтировались морские ладьи и торговые суда. В торговлю крепость была вовлечена, кажется, не меньше, чем открытое поселение (см.: Рябинин, 2003: 17-18; Лебедев, 2005: 461, 491). В Любше очевидны и некоторое ладожское влияние, и присутствие выходцев из Ладоги, и торговля с ней (кузнечная техника, пронизки ладожских типов). Однако при этом наиболее массовая и дешевая продукция ладожских мастерских (бисер, мелкие глазчатые бусы, костяные гребни) в Любше полностью отсутствует. Вместо бус, составлявших основную часть ладожского «рынка», здесь наличествуют очень редкие в Ладоге голубые бусы из Восточной Азии (см.: Рябинин, 2003: 18; Лебедев, 2005: 461; Новое в археологии, 2018: 231).

С учетом расположения обоих поселений, всё это производит скорее впечатление «отбора и изъятия». Элита Любши, допустив размещение по соседству довольно беспокойного торгово-ремесленного и отчасти воинского сообщества, поддерживала определенный контроль. Прибыльный обмен Ладоги с финскими племенами Приладожья сопровождался «процентом» в пользу Любши в виде наиболее ценимых ее знатью восточных изделий. При этом дирхемы, нужные Ладоге для международной торговли, каковую Любша не вела, оставались ладожанам. Интерес Любши ограничивался качественной стеклянной «валютой» для местного употребления. «Изымались» не только нужные товары, но и нужные (и доступные градским мастерам) ремесленные техники. С другой стороны, Любша не упускала и случая конкурировать с Ладогой, заведя собственный береговой торг, в том числе для искавших пушнину скандинавских торговцев. На протяжении IX в. связи Ладоги и Любши расширяются. Но «столицей» и «метрополией» в этих отношениях предстает, кажется, вовсе не Ладога.

Во второй половине IX в., но не позднее начала 870-х гг., по радиоуглеродным датам, Любша была уничтожена пожаром после штурма. В валу остались наконечники стрел, в основном обычных для местного населения региона, славянского и финского. Эти события практически совпадают по времени с пожаром и разрушением Ладоги между 865-868 гг. (см.: Петренко, 1994: 104-105; Рябинин, 2003: 18-19; Лебедев, 2005: 258, 461; Новое в археологии, 2018: 213, 215-216, 224; 2022: 264-265, 324-325).

Ладога IX в. представляла собой большой (от 4-5 до 8 га) неукрепленный торгово-ремесленный поселок на левом берегу Волхова, по обоим берегам впадающей в него реки Ладожки. Первоначальное ядро поселка располагалось на т.н. Земляном Городище на южном правом берегу Ладожки. Месторасположение Ладоги — низкий, почти идеально доступный с воды берег с самой удобной в Нижнем Поволховье судовой пристанью. Она могла использоваться для подготовки судов к дальнейшему плаванию, прежде всего через труднопроходимые Волховские пороги. Этим и объяснялось появление крупного поселения на малоосвоенном и плохо пригодном для ведения земледельческого хозяйства месте. Население Ладоги, судя по составу керамики, вещей, характеру домостроительства и иным признакам, было весьма пестрым. В его составе определяют славян и финнов разного происхождения, скандинавов, возможно, балтов. На протяжении IX в. славяне, судя по домостроительству и керамике поселения, оставались скорее в большинстве. Лепная керамика Ладоги особенно ясно свидетельствует о том, что женская часть ее населения отличалась стабильностью и была в подавляющей части местным — славянским или славяно-финским. Скандинавы в Ладоге были воинами, купцами, профессиональными ремесленниками (см.: Седов, 1982: 65; Кирпичников, 1984: 20-21; Древняя Русь, 1985: 88; Петренко, 1994: 110; Рябинин, 2003: 12-15; Старая Ладога, 2003: 139-140; Лебедев, 2005: 273-274, 488-490; Русь, 2012: 102-107, 399; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 16-17, 47, 55, 147-148; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 20-23; Новое в археологии, 2018: 9, 61-63, 162, 236-237; 2022: 499-505; Мурашева, Каинов, 2021: 22-23).

Ладога к началу IX в. стала основным экономическим центром региона. В ее гавани приставали и иногда оставались вплоть до разборки крупные речные и даже морские суда. С 780-х гг. Ладога являлась ключевым пунктом восточной торговли, и в руках ее обитателей накапливалась выручка от последней — серебряная монета. Быстро развивалось ремесло, в том числе с использованием восточных (бусы) и скандинавских (ножи, гребни, некоторые украшения) образцов и технологических приемов. Ремесленники, занимавшиеся обработкой металлов, составляли значительную часть населения, и работали не только в специальных мастерских, но и, чаще, на дому. В регионе сопок связи с Ладогой прослеживаются в какой-либо степени у большинства поселений, особенно по находкам бисера и бус ладожского производства. За пределами региона Ладога связана прямыми контактами с Хазарией, Прикамьем, мусульманским Востоком, откуда поступали монеты и престижные украшения. Еще более естественными были контакты со Скандинавией, Восточной Прибалтикой (откуда происходил ряд типов керамики) и западнославянским ареалом. Туда часть ценностей уходила затем — вниз по Волхову, далее по Ладожскому озеру и Неве (см.: Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 54, 57-58, 65; Новое в археологии, 2022: 472-484).

В Ладоге больше, чем на каких-либо других поселениях региона, и следов контактов со Скандинавией, и следов непосредственного присутствия скандинавов. Среди прочего, обнаружена магическая (?) надпись на деревянном стержне, параллели которой для этого времени известны среди находок в Хедебю. Все варианты ее прочтения, вызванные использованием при написании рунической «скорописи» (коротковетвистых рун, лигатур), сходятся в том, что это короткий аллитеративный стих из четырех строк. Твердо читаются отдельные слова, а смысл в целом варьируется от поминальной песни до охотничьего заклинания (Мельникова, 2001: 202-206; Лебедев, 2005: 467, 478-479; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 153; Мурашева, Каинов, 2021: 23).

История Ладоги хорошо датирована, и ее «дендролетопись» служит основой для хронологии всего региона[179]. Время многих построек определено с высокой долей точности. При этом, однако, относительно рубежей строительных горизонтов поселения, соотношения дат порубок и периодов строительной деятельности, датирования культурных слоев в литературе существуют разногласия (см.: Новое в археологии, 2018: 52-65).

В древнейшем строительном горизонте Е-3 выделяются три слоя или прослойки, каждый из которых дал хронологические вехи. Средний слой преимущественно славяно-финского с норманнским присутствием поселения (население порядка 100-200 человек, до 30 домохозяйств) относится к концу VIII в. Его постройки погибли в пожаре не позднее 809-810 г., когда на их месте начали возводиться новые, или скорее 804 г., когда возобновляется рубка леса для зданий. Начиная с этого времени в строительстве (сначала различных вымосток) используют судовые доски, что говорит о постоянно функционирующей гавани. Спустя век в одном случае для строительства были использованы доски корабля, построенного (возможно, в Ладоге) в 807—808 гг. Расширяются внешние экономические связи и производство бус. Судя по домостроительству этого времени, основным населением Ладоги являлись славяне, наряду с ними присутствовали и скандинавы. К этому времени относится первый выявленный «большой дом», построенный быстро и из свежего леса в 811 г. После 815 г. интенсивность строительства несколько спадает. Вновь стали активно рубить лес и строить в Ладоге после 831 г. Последняя датированная постройка, хозяйственная, горизонта Е-3 была завершена около 838—839 гг. (см.: Черных, 1996: 112-113; Сорокин, 1997: 27; Старая Ладога, 2003: 28-29; Лебедев, 2005: 466, 477-478; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 68, 146, 153).

К этому периоду относится три монетных клада — один (около рубежа VIII/IX в.) в самой Ладоге и два (после 804/5 и 809 гг.) из Княщины к югу от нее, где уже располагался один из ладожских некрополей (см.: Янин, 2008: 87; Ляпушкин, 1968: 111; Русь, 2012: 388-389; Еремеев, 2015: 577; Новое в археологии, 2018: 35-36). Еще один, последний в IX в., клад восточных монет на поселении относится ко времени после 847 г. Не исключено, что он был сокрыт десятилетия спустя, хотя накопление прервалось по каким-то причинам в середине IX в. (см.: Янин, 2009: 88; Еремеев, 2015: 577; Новое в археологии, 2018: 35).

После частичного разрушения прежних построек, в том числе мастерской стеклодела, почти сразу (ок. 840—845 гг.) начинается следующий этап истории Ладоги, соответствующий горизонту Е-2. Большей части построек этого времени предшествовал сильный пожар, датирующийся от примерно 840 г. (в этом случае все строения горизонта построены после него) до начала 850-х гг. К горизонту Е-2 относится руническая надпись на стержне, найденная в новом «большом доме» скандинавского типа, построенном компанией торговцев бусами. Скандинавское присутствие (в том числе хорошо вооруженных воинов) в этот период становится более заметным, но основное население остается славянским. Внешние связи Ладоги этого времени простираются от Фрисландии до Средней Азии. На месте постройки 838—839 гг. в 863 г. была возведена новая, последняя датированная в этом горизонте. Поселение расширяется. Начиная с 840-х (842—857 гг., но, возможно, еще с 830-х) застраивается будущий посад средневековой Ладоги (Варяжская улица) у Волхова на северном берегу Ладожки. По этническому происхождению населения, кажется, это место тогда не отличалось принципиально от основного поселка. Между 865 и 868 гг. Ладога была уничтожена сильным пожаром. Он почти с очевидностью (хотя по этому поводу высказываются и сомнения) был вызван вражеским нападением. На окраине поселения археологами найдены обгорелые останки погибших в огне этого пожара и оставшихся незахороненными женщины и ребенка. Восстановление постройки 863 г. началось в 871 г., в том числе с использованием старых обугленных бревен, срубленных в предыдущее десятилетие. Это начало истории горизонта Е-1 (см.: Черных, 1996: 66-67, 113-114, 118; Рябинин, 2003: 13; Старая Ладога, 2003: 29-30, 38-39; Лебедев, 2005: 466-467, 469, 478-480, 490-491; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 146, 153; Новое в археологии, 2018: 8, 163, 297, 311; 2022: 59, 265).

С 870-х гг. Ладога, включая Варяжскую улицу, вновь застраивается. Население в это время сокращается, и на время, до 890-х гг., застройка становится менее интенсивной. Отмечается «утилитарность» всей застройки 870-х—880-х гг. Резко возрастает число используемых для строительства корабельных досок и находок других судовых деталей, что говорит о возросшем заморском сообщении. Появляются первые элементы правильной планировки — разделенные канавами одинаковые по ширине «парцеллы» для жилых и хозяйственных построек. К последней четверти IX в. (перестройка имела место в 900 г.) относится бронзолитейная мастерская, изготавливавшая украшения скандинавских типов. В этот же период восстанавливается один из «больших домов» и строится новая кузница. В целом скандинавское присутствие становится еще весомее, как и связи с отдельными скандинавскими центрами (Рибе в Дании, Бирка). На Варяжской улице строительство возобновляется, по известным ныне дендродатам, раньше, чем на Земляном городище — с 868—870 гг., и продолжается интенсивно до 890 г. Самая значимая постройка конца IX в. на основном поселении — сооруженный в крайней спешке из разносортного материала на пепелище старой стеклодельной мастерской «большой дом» 894 г. Бревна для постройки «большого дома» срублены в промежутке от 820 до 894 г., но в основном всё же недавние, 880—894 гг. Главное исключение представляли деревянные конструкции очага, которые датируются 850—870 гг. и могли быть взяты от какой-то старой постройки. На строительстве «большого дома» застройка в черте старого поселения приостановилась до первых десятилетий X в., когда начинают возводиться постройки следующего горизонта Д (см.: Черных, 1996: 64, 113, 118; Сорокин, 1997: 26-27; Рябинин, 2003: 14-15; Старая Ладога, 2003: 30, 32, 39; Лебедев, 2005: 467-469, 480, 482; Археологические открытия, 2009: 334, 338; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 65, 72, 84, 146; Новое в археологии, 2018: 13, 15, 270-272, 285-287, 311).

Только в период, соответствующий горизонту Е-1 (возможно, не позднее 887 г., судя по единственной радиоуглеродной дате), на незаселенной ранее оконечности мыса начинается строительство древнейших укреплений. Освоение мыса началось с появления на нём новых мастерских. Башня и стены из плитняка, относящиеся к древнейшей крепости, были первыми сооружениями в восточнославянском ареале, выстроенными целиком из камня (хотя дерево при строительстве использовалось, и высказана гипотеза о наличии у стен деревянных надстроек). Стены были построены из каменных блоков высотой и толщиной около 3 м, с использованием глиняного раствора и закрепляющих деревянных конструкций. Предполагалось участие в строительстве иноземных мастеров (из долины Рейна?). Крепость заняла территорию в 4500 м^2, длина стен составила 135 м, а высота могла достигать 2,5-2,8 м (см.: Кирпичников, 1984: 23-36; Древняя Русь, 1985: 89; Рябинин, 2003: 9; Старая Ладога, 2003: 32; Лебедев, 2005: 467, 470-471; Археологические открытия, 2009: 346-347; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 83; Новое в археологии, 2018: 19; 2022: 6-7, 59-61, 322).

Напротив Земляного городища через Волхов в первой половине IX в. было заселено урочище Плакун. Однако здешнее селище было заброшено в середине IX в. (вероятно, в связи с одним из пожаров Ладоги — 840-х или 860-х гг.). В последних десятилетиях IX в. на его месте находился курганный могильник с характерно скандинавскими погребениями. Еще одно неукрепленное поселение, относимое к ладожской «агломерации», выявлено непосредственно к югу от Земляного городища, близ позднейшего Никольского монастыря. Его основали на месте, использовавшемся прежними насельниками VII—VIII вв. как грунтовый могильник. Поселение датируется временем не позднее IX в. (см.: Новое в археологии, 2022: 266-267). На территории монастыря найдена медная монета короля Нортумбрии Эанреда (810—840), явно свидетельствующая о связях здешних жителей со Скандинавией (см.: Еремеев, 2, 2023: 178).

Самый северный из ладожских некрополей IX в. — Велеша (урочище Сопки). Перенесенное на могильник название реки Велеши соотносится с именем бога Велеса практически по той же модели, что и название «Перынь» в верховьях Волхова — с именем Перуна. Вероятнее всего, скопление сопок в урочище одновременно являлось святилищем Велеса, причем в рамках религиозных представлений ильменцев противопоставленным Перыни. Противопоставление «верха», соотносимого с Перуном и «низа», сопоставимого с Велесом, смертью, подземным миром, повторяется в топонимии региона. В основе своей она восходит к представлениям финских аборигенов (см.: Лебедев, 2005: 447-459, 541). Во всяком случае, не вызывает сомнений ориентация всех ладожских некрополей на Волхов. Она может быть связана одновременно с представлением о реке как пути в загробный мир и со стремлением продемонстрировать величие ладожской общины плывущим в Ладогу по основному «подъездному» пути — вверх и вниз по реке (см.: Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 43, 156-157)[180].

Некрополь протянулся длинной цепью вдоль левого берега Волхова по течению за Ладогой. Северо-восточные насыпи расположены почти напротив Любши[181]. Здесь до Нового времени сохранилось 12 или 13 сопок, в основном группами по 2-4. Исследовано из них, в разное время и в разной степени, около половины (см.: Седов, 1970: 45; Петренко, 1994: 119). Древнейшей датированной (и одной из первых раскопанных) являлась, как уже говорилось, «Полая сопка» (5-III), которую молва пыталась отождествить с «Олеговой могилой». Это была самая крупная (свыше 10 м в высоту, 30-36 в диаметре) в группе из 4 намного меньших (2-5 м в высоту, 15-18 в диаметре) сопок. Погребение воина (в инвентарь входил дротик) выше основания сопки с каменными сооружениями было совершено в VIII в. Позднее над ним достраивались новые ярусы без погребений[182]. Когда (в IX в.?) возведение сопки было завершено, на вершине ее сделали выровненную площадку, — видимо, ритуального назначения (см.: Седов, 1970: 45; Петренко, 1994: 89, 122; Лебедев, 2005: 456-458, 464).

Сопка 4-II, расположенная севернее группы «Полой» и, возможно, возведенная в IX в., строилась в один прием. Это была крутобокая конусовидная насыпь высотой 3-5 м, 16-17 м в диаметре, с округлой вершиной. После расчистки места произвели посвятительный или очистительный ритуал — пространство было выжжено, и будущее основание заполнил зольный слой. В центре перед погребением развели ритуальный костер, ограниченный овальной выкладкой из валунов с оставленным проходом. На зольном слое были в одном случае выложены, в другом рассыпаны за выкладкой на большом пространстве принесенные остатки кремаций. Оба погребения включали довольно богатый инвентарь (подвески, бусы, пронизки, оселок, гвозди, еще какие-то изделия из металла и кости). При погребении было совершено животное жертвоприношение, и сожженная жертва оставлена на том же слое. Видимо, после первой подсыпки на недостроенной насыпи совершили тризну — ее остатки в виде разбитых сосудов найдены выше основания, вместе с двумя валунами. Тогда же, видимо, в полу насыпи закопали череп лошади (см.: Седов, 1970: 45; Петренко, 1994: 89, 122; Лебедев, 2005: 464). Вероятная связь конского черепа с женским (?) богатым погребением вызвала к жизни гипотезу о захоронении в сопке влиятельных «колдуний» (Там же: 476).

Рядом с 4-II находилась внешне сходная с ней, но более крупная (более 5 м в высоту, 21-22 в диаметре) и относящаяся к типу III недатированная сопка 4-I (№132). В ней несколько ярусов с каменной обкладкой и вымостками, в том числе одной треугольной, открыто одно погребение (в верхней части) (см.: Седов, 1970: 45; Петренко, 1994: 121-122). Не исключено, что 4-II строилась по ее образцу.

Южнее Ладоги расположен второй из ее древнейших некрополей — Победище[183]. Сопки здесь размещены двумя группами, обе из которых начали складываться в VIII в. Большая на юге, в отдалении от древнего поселения, включала 8 сопок[184]. Северная группа из 4 сопок, подступающая к поселению почти вплотную, господствовала над обширным курганным могильником, включавшим в X—XI вв., возможно, сотни насыпей разных форм[185]. Среди них были и длинные курганы с сожжениями. Обе группы сопок раскопаны (за исключением одной несохранившейся в южной группе) (см.: Седов, 1970: 44-45[186]; Петренко, 1994: 119-120; Лебедев, 2005: 451). Некрополь, возможно, сознательно устроили на месте заброшенного поселения раннего железного века, предметы из культурного слоя которого попадали в насыпи. Подобное «освящение» или «присвоение» когда-то занятого аборигенами (в том числе уже неведомыми) пространства отмечено в ареале сопок не раз.

Сопка северной группы 14-II (№140) из всех ранних с наибольшей уверенностью может быть отнесена к VIII в. В IX в. ее, вероятно, еще продолжали достраивать и использовать. Другие сопки группы (в том числе превысившая ее размерами сопка 14-I того же типа III) могут датироваться и X в. Сопка 14-II была конусовидным сооружением 4,5 м в высоту и 21-22 м в диаметре. К VIII в. относились два погребения, оставленные на платформе в основании. Одно из них — останки воина-всадника с конем и богатым поясным набором камского происхождения. Платформу ограждали широкий валик и высокая обкладка из валунов с проходами с запада. На платформе находились ритуальный очаг и треугольная вымостка, ориентированная по сторонам света. После покрытия первого яруса на насыпи поставили еще несколько валунов. Ко времени следующего захоронения сопка была примерно метровой, с видным на поверхности ограждением. На этой высоте погребли маленький сосуд с останками ребенка, сожженных на его погребальном костре животных жертв (змея, мелкая птица) и бусами. Сосуд поставили в горшок и поместили в каменный «ящик», перекрытый плитами, одна из которых накрывала горшок. «Ящик» был устроен в специально выстроенной короткой, но высокой, в 2-3 яруса, стенке из валунов. После этого сопку досыпали примерно на 2 м. Выше позднее совершили еще одно похожее погребение. На присыпанную землей каменную вымостку из валунов поместили покрытую обломком плиты урну с прахом, украшениями и железным ножом. Чуть выше, возможно, в готовую насыпь, совершили безурновое и почти безынвентарное захоронение. Еще не менее двух погребений было совершено в полах сопки — вероятно, тоже уже после ее завершения (см.: Седов, 1970: 44; Петренко, 1994: 53, 56, 88, 126).

Смена обряда в одной и той же усыпальнице показательна, хотя не вполне понятно, в каком конкретно отношении. Чередование захоронений в урнах и без урн характерно для многих культур Восточной и Северной Европы, и сущность его (социальная, культурная, религиозная?) остается неясной. Обряд погребения без урн не был для строителей сопок непрестижным — основные погребения насыпей, как правило, безурновые. Урновых погребений в низовьях Волхова крайне малое меньшинство (см.: Петренко, 1994: 56). Они могли вызываться особыми обстоятельствами — что явно в случае с погребением ребенка (погибшего от укуса змеи?) в сопке 14-II. Обряды при урновых погребениях в этой сопке имеют охранительный характер, ориентированы на «закрытие» от умерших.

Сопка 14-I (№141), основная часть погребений которой также может датироваться еще IX в., представляет собой массивное сооружение до 27 м в диаметре и до 5,5 м в высоту. В основании ее, преобразованном из невысокого холма, находился культовый комплекс сложной конструкции, устроенный на приподнятой земляной платформе высотой до 1,65 м. Площадку окружал подковообразный вал с «входом» с северо-востока, высотой более полуметра, с внешней стороны которого был досыпан затем другой, более высокий. На поверхности вала имелись дугообразные цепочки камней, и края платформы также были обложены камнями. Каменные конструкции — большая каменная вымостка и стенообразный ряд камней — были выстроены также на северо-востоке площадки. Здесь либо располагался жертвенник (найдены кости птицы), либо было совершено первоначальное несохранившееся погребение (найдены остатки расплавленных украшений, в том числе золотая фольга). На западных краях платформы были какие-то ориентированные к центру конструкции из ветвей хвойных деревьев, а также кострище, где найден раздавленный горшок. Нижний ярус сопки перекрыт двухметровой насыпью, в которой обнаружены еще три длинных дугообразных выкладки. К насыпи был досыпан новый вал, до 1,3 м в высоту и до 8 в ширину, разомкнутый на востоке. На вершине получившегося сооружения, на площадке диаметром до 11 м, горели два костра, причем большее кострище занимало больше половины площади и использовалось неоднократно. В центре сооружения рядом с кострами было совершено первое сохранившееся погребение, отмеченное рассыпанными на значительном пространстве после сожжения на стороне костями и обломком браслета, возможно, скандинавского происхождения. Первой насыпи синхронны также пять погребений, совершенных поверх камней нижнего яруса, также после кремаций на стороне. В одном из них найден обломок серебряного височного кольца. Во второй насыпи, перекрывшей верхний ярус, было произведено еще одно основное погребение, во впускной яме, с бронзовой накладкой от дорогого всаднического пояса, бусами и раздавленным сосудом. Все погребения безурновые. Размеры и основательность сопки, наряду с характером сохранившегося инвентаря, говорят о высоком социальном статусе захороненных (см.: Седов, 1970: 44; Петренко, 1994: 125-126; Еремеев, 2, 2023: 117-128).

В южной группе сопок Победища древнейшей являлась сопка 15-IV, по внешнему виду и размерам (4-4,5 м в высоту, 22-23 м в диаметре) до точности сходная с современной ей 14-II. Повторялось и устройство основания — платформа с валом и каменной обкладкой, имевшей проходы с одной из сторон (с севера). Треугольная вымостка здесь была выложена за обкладкой, в поле сопки, ориентированная на восток. В полах имелся еще ряд возведенных одновременно с обкладкой каменных сооружений разной формы. В VIII и, возможно, уже в IX в. среди этих сооружений и на насыпи над ними положен или рассыпан прах не менее чем 7 кремаций. В двух случаях речь может идти о парном захоронении, в одном случае разделенном небольшой стенкой. Всё это погребения с инвентарем, иногда с относительно дорогими украшениями. В двух случаях, в том числе на треугольной кладке и рядом, видимо, погребены воины (найдены наконечник стрелы, острие, железные пластины). Несколько погребений (разрушенных до раскопок) было сделано позднее, при досыпке сопки. Их также сопровождали украшения, имелась в них и керамика (урны, сосуды-приставки с пищей или питьем, либо разбитые после тризн) (см.: Петренко, 1994: 59-61, 89, 129130).

Немного к северо-западу от 15-IV в IX в.[187] была возведена сопка 15-II (№142), рядом с которой позднее появились 15-I и 15-III. 15-II была несколько больше 15-IV в диаметре (24-26 м), но практически такой же в высоту (4,2 м), той же внешней формы и почти с таким же устройством основания. Проходы в «ограде» здесь тоже устроены с севера. Каменные кладки на платформе и вокруг ее «ограды» столь же разнообразны — полуовальные и коленчатая выкладки, площадка, изогнутая стенка около полуметра высотой. Последняя могла служить жертвенником при «освящении» сопки (рядом найдена несожженная кость животного). Как и в сопке 15-IV, здесь найдены погребения в полах и верхних ярусах сопки, всего 8 или 9. Более ранними, вероятно, и здесь являются 4 или 5 погребений в полах, — остатки кремаций, рассыпанные или выложенные вдоль обкладки либо за ней. Большая часть содержала украшения. Одно погребение, расположенное у самой обкладки, было наиболее богатым и сопровождалось обломками керамики (в том числе, возможно, намеренно разбитой урной). При одной из досыпок сопки, на половинной ее высоте, совершили жертвоприношение, от которого на тогдашней вершине остались череп барана и несколько костей. Позже были совершены еще 4 погребения, — наиболее поздние уже под самой поверхностью, с небольшой насыпкой над ними или впускные. Во всех случаях это рассыпанные остатки кремации, среди которых имелись фрагменты украшений и керамики (см.: Седов, 1970: 44; Пронин, 1990: 165— 166; Петренко, 1994: 127-128).

Сопка 15-III — одна из немногих в ладожских некрополях сопок типа I. Это была округлая насыпь, построенная в один прием на краю котлована от строительства 15-II. По размерам она не отличалась от других сопок Победища — около 4 м в высоту, 23-24 в диаметре. Последнее тоже указывает на возведение относительно позднее, когда какие-то из сопок группы уже достигли такой высоты. После выжигания-«освящения» платформы-основания сопки на нём развели несколько ритуальных костров. Среди них на песчаной подсыпке оставили остатки одной кремации. При завершении насыпи сделали два захоронения в ее западном склоне. Под самой вершиной рассеян прах еще одного (или более) погребенного. Только это погребение (или погребения, возможно, впускные) сопровождалось инвентарем — украшениями, двумя разбитыми сосудами и обломками иной керамики (см.: Пронин, 1990: 166; Петренко, 1994: 53, 69, 88-89, 126-127)

На примере еще одной сопки этой группы, 15-V, может быть прослежен весь процесс строительства сопок типа III со сложной системой каменных конструкций. Перед ее возведением на выбранном пространстве 15-16 м диаметром жгли траву и ветви, после чего всю площадку покрыли зольным слоем. В центре площадки соорудили небольшой бугорок, над которым построили каменное сооружение, возможно, служившее жертвенником. Расходящиеся от строения каменные стенки разделили всю площадку на три сектора, и помимо них было выложено еще несколько коротких каменных цепочек. Платформа в основании была образована подрезкой склонов приречной возвышенности, и по краю был возведен низкий и широкий вал из дерна. После завершения этих работ возвели второй, более высокий и широкий, вал из глины и песка, и каменную ограду платформы с широким проходом с севера. Именно на этом этапе совершены первые захоронения (не менее 7), все с внешней стороны ограды. Для них были сделаны каменные вымостки, в том числе одна треугольная кладка, ориентированная на запад, и одна А-образная, а также небольшие оградки. Перед помещением принесенного праха в большинстве случаев на месте разводились костры (в том числе под треугольной кладкой). Одно погребение было в урне-горшке. Инвентарь всех ограничивался оставшимися от сожжения бусами и обломками керамики. После всех захоронений была сооружена первоначальная насыпь сопки высотой около 2 м. Затем на вершине соорудили подковообразный широкий и низкий земляной вал с проходом с юго-востока. Перед совершением нового захоронения, скорее уже в первой половине X в., сделали новую каменную вымостку и развели два больших костра. И оно, и сделанное вслед за ним выше следующее заметно богаче первоначальных: при сожженных были бронзовые и железные украшения, а также ножи, при первом еще и дорогой костяной гребень. После этих погребений насыпь обрела окончательный вид (высота 4-5 м, диаметр около 22). Позднее в полах сопки под снятым дерном произвели еще не менее двух захоронений, в том числе с инвентарем (ножи, бронзовый предмет) (см.: Пронин, 1990: 165; Петренко, 1994: 58-62, 89, 130-131).

В отличие от сопок Велеши, древнейшие сопки типа III в Победище все имеют отдельные черты скандинавской обрядности. Но общих черт с сопками, где таковых не отмечено, у них гораздо больше, и ритуал в целом синкретический, не имеющий прототипов ни в Скандинавии, ни в Восточной Европе. Учитывая, что таким он сложился уже в VIII в., любые попытки свести сопочную обрядность к какому-то одному этническому источнику выглядят упрощением.

Более того, устройство древнейших ладожских сопок наводит на мысль, что основное назначение монументальных сооружений типа III в VIII-IX вв. было не могильное, а иное. В пределах их «оград» погребений почти никогда (исключение — 14-II) не совершалось. Они делались позже — вокруг в полах или над уровнем «оград» в следующих ярусах. Зато в основании совершались некие священнодействия (разжигались ритуальные костры, приносились жертвы). Только после покрытия всего нижнего яруса землей сопка начинала превращаться в погребальный курган в полном смысле слова (см.: Исланова, 1997: 108-110; Рябинин, 2003: 14-15; Старая Ладога, 2003: 142). Возможно, впрочем, что всё это являлось частью сложного заупокойного культа.

Прямо напротив Ладоги на правом берегу Волхова в IX в. начинает складываться третий некрополь, в урочище Плакун у позднейшей деревни Малое Чернавино. Здесь известно 7 сопок, в том числе две группы и одиночная припойменная сопка 11-I. К последней примыкал курганный могильник IX в., включавший не менее 14 курганов. Из числа сопок раскопаны только две, «Чернавинская» 10-III (№135) и 11-I (см.: Седов, 1970: 45[188]; Петренко, 1994: 119-120; Лебедев, 2005: 452).

Сопка 10-III, конусовидная, 3,5-4 м в высоту, 18 в диаметре, входила в группу из трех сопок одинаковой формы, одна из которых практически совпадает с ней размерами, а другая лишь немногим меньше и ниже. Ритуал, совершенный в основании этой сопки, заметно отличался от других сопок этого типа. Здесь нет каменного «венца» вокруг платформы, но на ней самой сделан каменный настил из валунов. На этом настиле была, вероятно, жертвенно забита, после чего оставлена несожженной лошадь. Ее тщательно уложили головой на север, а у задней левой ноги на еловые ветки выложили дорогую конскую узду, покрыв плетенкой. Недалеко от трупа разбросали и другие фрагменты сбруи (удила, плеть). В полах сопки на этом же уровне найдены обломки посуды, нож и железная втулка. После этого сопка еще некоторое время оставалась без человеческих погребений. Ее насыпали в несколько приемов до примерно половинной высоты. Только тогда в ее центре устроили вымощенную плитами и валунами площадку. На ней развели костер, в кострище которого затем ссыпали принесенный прах, покрыв его перевернутым сосудом. Рядом с вымосткой был оставлен нож. После совершения этого погребения сопку досыпали до окончательных размеров и обвели довольно широким, но неглубоким рвом. Уже в X в. в поле сопки, у самого рва, совершено еще одно погребение с украшениями и гончарным сосудом (см.: Седов, 1970: 45; Петренко, 1994: 123; Лебедев, 2005: 452, 482; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 152).

Над самой рекой, в 10 м от кромки, была расположена вытянутая овальная сопка или «сопкообразная насыпь» 11-I высотой 6,2 м и площадью 925 м^2. Ее размещение, строительство и совершавшиеся в ней ритуалы, как уже сказано, отличались от подобных ей многоярусным устройством сопок типа III. Перед ее сооружением отведенное для возведения пространство расчистили, разметили и выровняли. Затем на подготовленную площадку принесли сожженные останки высокорослого мужчины в возрасте от 23 до 35 лет. Погребение сопровождалось различными обрядами, следы которых, — семь носилок из корабельных досок, два весла, животные жертвы, в том числе две пары козлиных рогов (элемент культа Тора?), — остались вокруг захоронения. Несколько животных было сожжено еще на погребальном костре, и еще одно, вместе с рыбой, во время захоронения. Очищенный от угля погребального костра прах покойного поместили в плетеную корзинку с берестяным дном, оставленную на краю небольшого углубления. Туда ссыпали уголь со смешавшейся частью пережженных костей и обломком костяного гребня. Захоронение покрыли древесными ветвями. После этого устроили обильную тризну с поеданием конины, говядины, свинины и баранины, вслед за чем возвели курган высотой около 2 м и площадью 435 м^2 — основу будущей сопки. В насыпь попали не только остатки тризны, но и лопаты, использовавшиеся при строительстве. Позднее на кургане в разных местах совершили еще два небогатых погребения, за каждым из которых следовало сооружение небольшой насыпи. После них на вершине совершались какие-то поминальные или религиозные обряды. В X в. курган был увеличен примерно вдвое, и на специально устроенной площадке на вершине совершено богатое захоронение по обряду ингумации в камере-домовине из ладейных досок. После покрытия этой могилы сопка обрела окончательные размеры (см.: Пронин, 1990: 164; Петренко, 1994: 66, 82, 90, 123-124; Старая Ладога, 2003: 27, 157; Лебедев, 2005: 452, 473; Русь, 2012: 106).

На эту сопку с ее заметно «норманнскими»[189] ритуалами ориентирована расположенная в 250-300 м южнее цепочка не менее чем из 14 курганов. Они разительно отличаются от сопок высотой (0,3-0,6 м), хотя бывали велики в диаметре (10-20 м). Раскопано 11 курганов с сожжениями (на месте или на стороне) и один (№11) с захоронением тела в деревянной камере. 7 или 8 сожжений совершены в ладьях, от которых сохранились заклепки и гвозди. В ряде случаев, вероятно, для сожжений использовались части крупных ладей или сравнительно небольшие суда-однодеревки. Погребальный ритуал типично скандинавский, характерный для дружинных курганов и широко отмеченный в Бирке. Часть курганов датируется IX в. Курган №7, видимо, древнейший из раскопанных. В нём погребена женщина, сожженная в ладье, в сопровождении двух литургических сосудов фризского производства. Их появление связывают с миссией Ансгария в Бирке — первой попыткой проповеди христианства в Швеции (829—852 гг.). В убор погребенной входили шведско-аландские по распространению бусы. Погребение датируется разными исследователями от первой половины IX в. до 870—900 гг. В самом крупном (около 1,1 м в высоту, 20 в диаметре), обнесенном ровиком кургане №6 погребения не найдено. В нём видят или покрытое насыпью «святилище», по аналогии с некоторыми сопками, или место сожжения «на столпе», по одной из славянских традиций. Здесь действительно имелся деревянный столб (идол?). К югу от него был помещен в яму найденный пустым деревянный ящик и разведен костер, на кострище которого найдена лунница дунайского типа[190]. После прогорания костер покрыли каменными плитами. Курган датировали от 860—900 гг. до «бесспорно» X в. Оба эти кургана расположены относительно высоко и ближе к сопке (см.: Петренко, 1994: 97, 99; Сорокин, 1997: 81; Мусин, 2001: 284288; 2002: 122-124; Старая Ладога, 2003: 30-31, 140, 155-158; Лебедев, 2005: 198-199, 252, 407, 452, 471-472, 572; Русь, 2012: 106; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 160).

Курган №11 (дендродата 889 г.[191]) воздвигнут за оконечностью подъема террасы, на заболоченной почве в самой пойме. Он был довольно крупным (диаметр — 11-13 м, высота неопределима из-за размывания). В насыпи, в деревянном гробу, сколоченном без гвоздей, упокоился мужчина 60-70 лет в одежде из войлока и меха. Гроб поместили в сосновую погребальную домовину, дополнительно плотно обложив бревнами. В погребении находился разрушившийся к моменту раскопок инвентарь — бронзовые и железные предметы, а также корытце и берестяной короб. Настил (где, видимо, предварительно развели костер) покрыли слоем земли, на котором выложили вытянутую (2 м в длину) каменную кладку из плит. На ней сожгли ладью, после чего насыпали курган, один из самых больших в могильнике. Это древнейшее камерное погребение такого типа, отличающееся от синхронных камерных могил шведской Бирки. Подобные ему появляются на рубеже IX—X вв. в Дании (см.: Петренко, 1994: 97; Черных, 1996: 118-119; Мусин, 2001: 288-291; 2002: 124, 126; Старая Ладога, 2003: 31, 155; Лебедев, 2005: 452, 472, 573; Русь, 2012: 106; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 83; Михайлов, 2016: 22, 49, 54, 58, 60-61, 67, 69, 79, 84, 97-98, 123, 155, 227).

Происхождение ритуала камерных погребений, несмотря на широкую представленность его в Скандинавии, составляет определенную проблему. Хронологически ладожское погребение синхронно могильникам Бирки и Хедебю. Кажется, в Бирке камерные могилы появляются раньше всего. В обоих пунктах, как и позднее на Руси, камерные погребения, подобно сожжениям в ладьях, связаны с богатой дружинной элитой, не чуждой и торговых занятий. Пути распространения обряда, его преемственность с ранее известным у западных германцев, степень влияния христианства[192] остаются предметом дискуссии. Ладожское погребение оказывается пока что старшим погребением «датского» типа (см.: Мусин, 2002: 126; Лебедев, 2005: 194-198; Михайлов, 2016: 31-32, 43, 49-52, 69, 155, 157-161). Это оставляет на повестке дня вопрос о роли Восточной Европы в появлении и распространении ритуала. Допускалось влияние на древнерусский и скандинавский обряд со стороны кочевнических культур европейских степей IX в. или даже прямо кочевническое происхождение ритуала (ср. там же: 63-64, 87-88, 160). Во всяком случае, в кургане №11 погребен человек скандинавской культуры.

Можно предположить, что в монументальной уже при сооружении сопке 11-I погребались лидеры того сообщества, которое хоронило умерших в курганах. Считать их лидерами всей ладожской общины нет оснований, особенно в сопоставлении с лицами, похороненными в других ладожских некрополях. Заречный некрополь в Плакуне, вероятно, — памятник групп населения, относительно новых и недостаточно закрепленных в Ладоге (ср. там же: 180; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 22), пусть иногда и весьма значимых, как показывает уникальный ритуал сопки 10-III. «Внешние» источники этого последнего ритуала в любом случае (КПДК, балтские, аваро-славянские?) уже отнюдь не скандинавские. Впрочем, в обоих сопках Плакуна, но более в 10-III, «внешнее» уже соединено с «местным» или скорее «общим». Возможно, что появление некрополя в Плакуне напрямую связано с начавшейся с 840-х гг. застройкой территории напротив него на северном берегу Ладожки, по будущей Варяжской улице. Определенно оно связано и с исчезновением селища, ранее располагавшегося на занятом курганами месте.

Южнее Плакуна на берегу Волхова у деревни Лопино располагался еще один сопочный могильник. Первоначально он включал три сопки на приречной возвышенности и еще три ниже их, на припойменной террасе, подобно сопке 11-I. В конце XIX в. их было только четыре (до 23 м в диаметре, до 5 и более в высоту), раскапывалась одна (№144, 12-IV), и ни одна не сохранилась. В сопке 12-IV имелись изогнутая каменная стенка и две группы валунов в центре насыпи, рядом с захоронением. Сопка, вероятнее всего, относилась к типу II. Найденное в одной из полуразрушенных сопок височное кольцо с завитком допускает дату возникновения могильника не позднее IX в. Это могла быть группа захоронений одного иерархически организованного (судя по расположению насыпей) «клана» (см.: Петренко, 1994: 69, 124; Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 43, 147). «Клан» мог быть как славянского, так и смешанного славяно-финского (др.-рус. лопь ‘саамы’; это могло бы объяснить иерархию захоронений) происхождения. Нельзя с уверенностью утверждать, что лопинские сопки связаны именно с Ладогой, от которой несколько удалены. Впрочем, они находились как раз напротив южной группы некрополя Победище у Княщина.

Выше Ладоги по Волхову на правом берегу расположены Дубовики (Городок) — мысовое городище, при котором имелось большое, не менее 6 га, неукрепленное селище. Другое неукрепленное поселение возникло на противолежащем левом берегу. Треугольный в плане град построили на обращенном вниз по течению остром мысу при впадении ручья Мельник, на месте заброшенного или уничтоженного поселения более раннего времени. С юго-востока возвели подковообразный земляной вал и выкопали широкий (до 15 м; около 1,5 в глубину) ров. Поселение было важным ремесленным и торговым центром. Вероятно, оно изначально играло роль передаточного звена между Ладогой и более южными пунктами на речном пути, в том числе в торговле с Востоком. Расположение крепостцы у Волховских порогов позволяло обслуживать и контролировать наиболее рискованный отрезок речного пути. Возможно, уже в IX в. сложилась практика перегрузки в порогах с морских судов на речные плоскодонные и предоставления кормчих для прохода опасного участка. Среди довольно богатого инвентаря, включая бусы ладожских типов и «фризский» гребень, следов ремесленного производства на поселении найден дирхем 746/7 г. Вместе с материалами некрополя (сопка 17-IV) это подтверждает возникновение Дубовиков не позднее первой половины IX в. Увеличение размеров и обогащение поселения приходится на вторую половину IX в., видимо, с 860-х гг. и особенно на рубеж IX—X вв. Облик культуры Дубовиков оценивается как славянский (см.: Седов, 1982: 65; Петренко, 1994: 105, 109; Лебедев, 2005: 457, 481, 502, 505-507, 541; Русь, 2012: 399).

Напротив Дубовиков на левом берегу Волхова возвышалась сопка «Михаил-Архангел»[193] (21-I, №145) — одна из самых больших среди ранних сопок и среди сопок вообще. Она не уступала «Полой» ни высотой (10,5 м, 14,7 по склону), ни площадью основания (95-97 м в окружности, более 30 в диаметре[194]). Уникальными выглядят сложность, тщательность и монументальность ее каменных конструкций, сделавшие ее самым известным памятником культуры сопок. Основание сопки представляло собой приподнятую на метр расчищенную платформу, на которую с северо-востока вел земляной пандус. Платформу окружала кольцом стена-цоколь около метра в высоту. Ее внешний пояс состоял из больших валунов, а внутренний — из небольших плит. Они были плотно подогнаны друг к другу, широкое (почти полутораметровое) пространство между ними заполнено щебнем, а сверху положены крупные плиты перекрытия. С обеих сторон земляного подъема стена заворачивала внутрь платформы и оставляла проход. На платформе, иногда на подсыпках, возвели 7-9 каменных сооружений, — «груды» высотой более 2 м, стенку в несколько рядов и ярусов, треугольные, прямоугольные, дуговидную кладки и вымостки. Между ними на юго-востоке платформы, т.е. напротив входа, соорудили некую постройку из бревен, затем сожженную. Тогда же или раньше на платформе выкопали жертвенные ямки, в которых найдены рыбьи кости и осколок горшка. Рядом с кострищем рассыпали принесенный прах первого погребения. После этого над основанием возвели огромную 5-метровую насыпь. При отсутствии инвентаря в погребении, различные мелкие предметы (украшения, орудия и др.) попали в насыпь — может быть, случайно, с принесенной из разных мест землей. На уплощенной вершине воздвигли еще несколько монументальных каменных построек — широкие и высокие, до 1,75 м «плоские кучи» валунов в 2-3 яруса, четырехугольные вымостки. Они были вытянуты более чем на 5 м точно с севера на юг. Здесь захоронений не совершалось. Затем сопку увеличили до 7 м в связи с каким-то обрядом, при котором в ней с юго-западной стороны закопали горшок с кусками жженного мяса, накрытый берестой. Насыпь над этим странным «погребением» перекрыли вымосткой из плит, а рядом на новой верхней площадке воздвигли две «плоские кучи». Наконец, сопке в два приема придали окончательную форму. Покрыв прежнюю площадку с ее сооружениями новой большой насыпью, примерно в центре ее рассеяли прах нового погребенного, после чего закопали почти на метр в глубину и устроили последнюю площадку, 6,3 м в диаметре, без каких-либо сооружений. У юго-восточной полы сопки, т.е. «рядом» с основным погребением, в XI в. появилось христианское кладбище (см.: Седов, 1970: 44; 1982: 63; Пронин, 1990: 164; Петренко, 1994: 132-133; Лебедев, 2005: 505-506).

Вблизи находилась еще одна сопка (21-II), схожая с 21-I внешней формой, — конусовидная, с уплощенной вершиной, — но намного уступавшая размерами (3,3 м в высоту, 18-19 м в диаметре). Она осталась неисследованной и не сохранилась (см.: Петренко, 1994: 133). Была ли она продолжением захоронений в большой сопке в тех же традициях, или подражанием ей, — сказать невозможно.

Название «Дубовики» (дуб — священное дерево громовержца) в сочетании с фактом освящения места сопки в христианское время в честь небесного Архистратига породило гипотезу о связи местности с культом Перуна. Не исключено, что сопка являлась в своем роде святилищем или служила частью святилища громового божества. Городище либо это святилище могли быть резиденцией жрецов-князей, властвовавших над частью нижневолховской округи (см.: Лебедев, 2005: 457, 505-506, 541-542).

Сам факт возведения такого громадного и сложного сооружения, как «Михаил-Архангел», ради (?) 1-2 захоронений свидетельствует о политическом и(ли) религиозном влиянии погребенных в нем. В то же время, в отличие от первого погребенного в «Полой», похороненные здесь — не воины и вообще почти не сопровождались в загробный путь инвентарем, даже надетыми украшениями[195]. Возможно, размеры и сложность их усыпальницы говорили об их достоинстве сами по себе? Версия о том, что в сопке погребены сакральные вожди-«волхвы», кажется вполне вероятной. Но в таком случае их «центром силы» являлась не Ладога. Дубовики оказываются не столько южным «прикрытием» растущего торгово-ремесленного поселка, сколько политическим соперником доминировавшей над ним Любши. Время начала этой конкуренции установить точно нельзя. Тем более трудно сказать, имело ли отражаемое размерами сопок соперничество место внутри ранней руси рубежа VIII—IX в. или еще в процессе ее складывания. В «Михаиле-Архангеле» заметно знакомство строителей со скандинавскими ритуалами, что отличает ее от «Полой», но сближает с ранними сопками Победища[196].

Некрополи Дубовиков, как и некрополи Ладоги, охватывали и ограничивали поселение с севера и с юга. Всего здесь известно 3 группы, из 9 сопок (3-7 м в высоту, 20-26 в диаметре) по 2-4 в каждой. Ни одна из них не была раскопана, больше половины (кроме самой большой группы из 4 сопок) не сохранились. Центром ориентации и вероятным образцом для всей группы, скорее всего, служила сопка «Михаил-Архангел». Некоторые сопки Дубовиков, возможно, подобно ей были многоярусными. На вершине одной из уцелевших сопок, 17-IV, в 1950-х гг. случайно было откопано захоронение первой половины — середины IX в. Это урна с прахом и побывавшими в погребальном костре дорогими женскими украшениями (см.: Седов, 1970: 44; Петренко, 1994: 90, 109, 120, 132; Лебедев, 2005: 506).

Ряд городищ и особенно селищ по Волхову между Дубовиками и Холопьим Городком точно не датируются, но могут по времени возникновения относиться к IX в., а селища и ранее. Большинство укреплений могли строиться на рубеже IX—X вв. для обеспечения стабильного контроля за речным путем на всей его протяженности — т.е. в рамках уже единой политии (см.: Лебедев, 2005: 507-511, 542). Но клад дирхемов, обнаруженный у деревни Вылеги и датируемый временем после 807 г., видимо, связан с предполагаемым мысовым городищем у соседней деревни Городок (см.: Ляпушкин, 1968: 110; Лебедев, 2005: 510-511; Еремеев, 2015: 577; 2023, 1: 679-680). Характерно, что накопление клада прервалось в тот же короткий отрезок времени (805—809 гг.), что и сокровищ, спрятанных в Петергофе и Княщине.

Примерно в километре на север по течению от слияния Волхова и его правого рукава Волховца, на правом берегу Волхова не позднее начала IX в. возникает один из древнейших градов Верхнего Поволховья — Холопий Городок. Происхождение названия городища и окрестной гидронимики (Холопье озеро, Робья, Робейка), при всей прозрачности смысла, остается неясным[197]. Холопий Городок находится на высоте 5-8 м над рекой, занимая вытянутую, местами сужающуюся площадку примерно в 2000 м^2. Городок на деле представлял собой естественное укрепление, без земляных оборонительных конструкций. Однако склоны холма были выглажены, а по северному краю площадки кольцом или полукольцом протянуто сооружение из глины, дерева (частокол?) и, возможно, камня. Оно было совмещено с длинной жилой постройкой, в которой найдены остатки очага или печи из валунов, а также большое количество вещей и «клад» орудий труда. Оборонительные сооружения такого рода строились на «племенных городках» первых славянских поселенцев региона в V—VII вв. Холопий сближает с ними и невозможность проникнуть за укрепления с воды. Между укрепленной западной частью града и вершиной холма на востоке площадки (овал около 800 м^2) вырыли неглубокий ров. При разливе пойма, над которой Городок расположен, уходила под воду, и Холопий превращался в остров. При городище, в основном за ним от реки по направлению к Холопьему озеру на высоте 1-2 м над поймой располагалось небольшое открытое селище. Для его жителей Городок мог служить убежищем. Подобно ряду других поселений региона, Холопий был основан на месте заброшенного поселения раннего железного века (см.: Носов, 1990: 179; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 146-154; Лебедев, 2005: 512; Еремеев, Дзюба, 2010: 536; Русь, 2012: 100-101).

Холопий Городок с самого начала включился в систему торговли с Востоком, став, вероятно, важным посредником Ладоги. Городок был тесно связан с ней, о чем свидетельствует почти целиком идентичный ладожскому (кроме одной бусины, находящей аналогию в Скандинавии) набор бус и «ладожская» керамика. Обращалось внимание и на симметрию Холопьего с Городищем — он прикрывал речной «остров» между Волховом и Волховцом, место будущего Новгорода, с севера, а Городище с юга. При славянском в целом облике культуры, на городище и селище найден ряд скандинавских и финских по происхождению украшений (см.: Носов, 1990: 182-183; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 149, 151-152; Лебедев, 2005: 512, 542; Русь, 2012: 101, 399; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 19-20; Еремеев, 2023, 1: 451). На селище обнаружен клад восточных монет, зарытый после 811/2 г. (Носов, 1990: 182; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 148; Лебедев, 2005: 512; Русь, 2012: 100).

С Холопьим Городком культурно связано крупное, но небогатое находками селище Ситно на том правом же правом берегу Волхова. На нём исследовано несколько сооружений VIII-X вв., для одного из которых, жилого дома, имеется радиоуглеродная датировка с диапазоном 770—900 гг. Поселение возникло, вероятно, в VIII в. на месте более раннего или рядом с ним. Его особенностью является использование наряду с открытыми каменными очагами глинобитных печей, нехарактерное ни для Холопьего, ни для других славянских памятников Поволховья (см.: Еремеев, 2023, 1: 548-566).

Напротив Холопьего Городка через Волховец, на Хутыни, на месте будущего монастыря находилось частично раскопанное языческое святилище IX в. Холмы Хутыни и Холопьего (более низкий) — наиболее высокие точки в низменной округе, и Хутынь господствует над лежащим южнее «островом». При слиянии Волхова и Волховца была возведена сопка около 4 м высотой и до 28-30 в диаметре. Примерно в 100 м к юго-западу от сопки располагался жертвенник — площадка, окруженная кольцом из валунов диаметром 18 м, с выложенной валунами жертвенной ямой около 2 м в диаметре. Яма располагалась перед столбовым идолом. В ней сохранились остатки сожженных животных жертв (крупного рогатого скота, птиц). Судя по аналогичным находкам в низовьях Шелони, каменные круги, выстраивавшиеся рядом с сопками, были основной формой языческих святилищ региона. При этом структура святилищ повторяет структуру основания сопок (не предназначались ли они стать сопками в будущем?). Хутынское капище подтверждает, что сопки составляли важный элемент культа и не в меньшей степени являлись «храмовыми», чем погребальными сооружениями (см.: Седов, 1970: 43; Носов, 1990: 174; Лебедев, 2005: 512; Русанова, Тимощук, 2007: 42, 201; Русь, 2012: 101). Близ капища располагались еще одна сопка и два раннесредневековых селища (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 643; Русь, 2012: 101).

Территория «острова» южнее Хутыни была заселена, но едва ли густо. По дороге к Хутыни, на севере современного Новгорода в Деревяницах имеется селище и датируемая IX в. сопка с ровиком (см.: Еремеев, Дзюба, 2020: 643; Еремеев, 2019: 344). Гипотеза о трех поселениях на месте исторического ядра Новгорода, возникших еще в IX в., получила определенное признание (см.: Древняя Русь, 1985: 86). Однако она осталась археологически неподтвержденной. Следов застройки городского типа и вообще сколько-нибудь плотного заселения IX в. в Новгороде нет (см.: Носов, 1990: 170-171; Янин, 2008: 25-27; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 8-9, 29). Остатки одного дома(?) этого времени предположительно найдены в центре древнего города, на Ярославовом Дворище (см.: Носов, 1990: 171; Русь, 2012: 74). Активное заселение территории будущего Новгорода началось не ранее конца IX — начала X в., может быть, в связи с запустением более ранних поселений в его округе (Янин, 2008: 27).

Новгородское, или «Рюриково», Городище было построено на холмистом острове в самых верховьях Волхова над истоком из него Волховца (ныне топография изменилась). Оно замыкало собой «речной остров» и контролировало выход на Волхов со всех идущих через Ильмень речных путей с востока и с юга. Городищенский холм возвышался на 6-12 м над идущей к Волхову широкой затопляемой ложбиной. Последняя была углублена и продлена подведенным рвом глубиной 4,5 м, охватывавший пространство мысовой части холма в 1-1,2 га. Над рвом по склону выстроили сложные деревянно-земляные укрепления. Основу их составил «панцирь» из двух рядов высоких трехстенных дубовых срубов, заполненных грунтом, с валом примерно в 3 м шириной и тыном поверху. Стена была возведена, в отличие от обычного вала, от самого подножия холма, сглаживая пологость его склона, увеличивая площадь града и страхуя от затопления. Вал с частоколом прикрывали от нападений и паводков низменный мыс при истоке рукава с корабельной и лодочной пристанью. Неукрепленная часть поселения простиралась к востоку и северу от рва, по холму и вглубь речного острова. На подтапливаемом мысу жилищ было немного, здесь находилась «хозяйственная зона» с загонами для скота, помещениями для хранения рыбачьих снастей и ремонта лодок. На восточной неукрепленной части холма располагались ремесленные мастерские. Общая площадь поселения достигала 4-7 га (см.: Носов, 1990: 5-19, 47, 151-154, 206; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 47-50; Лебедев, 2005: 481, 512-513; Археологические открытия, 2009: 351-356; Еремеев, Дзюба, 2010: 528-536; Русь, 2012: 108-111; Носов, Хвощинская, Медведева, 2012: 21, 30, 40; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 23-27, 84-87).

С древними укреплениями Городища связан ряд интересных проблем. Их строительство явно потребовало приложения сотен рук в довольно ограниченное время. Идея «панциря» известна была западным славянам и применена в Любше. Но Городище — первое в восточнославянском ареале укрепление со срубной конструкцией валов. И конструкция, и форма укрепления, чаще порознь, отмечены в IX в. как у западных славян, так и в Скандинавии. В то же время открытость укреплений с реки, защита корабельной пристани характерны именно для постоянных лагерей викингов. С другой стороны, точную аналогию возведению стены (но не срубной) от основания рва находят только в древнейших укреплениях Киева (см.: Археологические открытия, 209: 355-356; Еремеев, Дзюба, 2010: 178, 528-534; Носов, Хвощинская, Медведева, 2012: 40).

При строительстве укреплений или вскоре после него где-то рядом со рвом произошел разово или происходил какое-то время массовый забой скота (крупного рогатого и коней), вероятно, согнанных с обширной округи. Сделано это было либо с ритуальной целью, либо в порядке заготовки мяса впрок для дальнего похода (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 534-535). Первая версия лучше обоснована по крайней мере в отношении лошадей (в заполнении древнего рва найдено 22 черепа). Никаких следов разделки останки не несут, и все животные были взрослыми верховыми жеребцами, то есть далеко не «расходным материалом». Возможно, рядом со рвом в центре городищенского холма находилось святилище (см.: Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 262-264).

Наименование «Рюрикова» городища Новгородским отражает взгляд на это поселение как первоначальный «Новгород». Для этого есть немалые основания. В то же время следует помнить, что первое упоминание названия «Новгород» в синхронных источниках относится к середине X в. (Об управлении империей Константина Багрянородного). В это время Новгород уже существовал, и назван он мог быть «новым» именно в отношении Городища, чье название нам неизвестно. Однако и Городище могло называться так (по отношению к Любше, Ладоге, Холопьему?)[198].

Находки скандинавских изделий, в том числе железных гривен с «молоточками Тора», фибул скандинавских типов, а также следы производства последних на самом Городище указывают на присутствие здесь скандинавов. В кузнечном ремесле Городища преобладают техники, воспринятые из Скандинавии (см.: Носов, 1990: 73-74, 158-159, 162; Лебедев, 2005: 481, 513-514, 520, 542; Русь, 2012: 114-117; Завьялов, Розанова, Терехова, 2012: 232; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 25-27, 92, 140-142; Мурашева, Каинов, 2021: 23-24). В одном из строений X в. найден бронзовый амулет-подвеска с рунической надписью (Носов, 1990: 156-158; Русь, 2012: 115; Носов, Хвощинская, Медведева, 2012: 91; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 26). Надпись[199] представляет собой магическое благопожелание: «Б(ог). Защищенный в опасную [или отдаленную, заморскую] землю.

Т(юр)». Логично заключение, что имеется в виду путешествие скандинава (скорее всего, из шведского Эстеръётланда) в Восточную Европу. Предположительно вещь была привезена в Ладогу в IX в. и могла попасть на Городище уже в X в. (Мельникова, 2001: 179, 181-184). Первые следы скандинавского присутствия относятся к первой половине IX в., но в основном датируются его серединой и второй половиной. Вероятно, со временем число скандинавов здесь возрастало (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 536; Русь, 2012: 114; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 25-27). Прибывали они из Ладоги или через нее. Из родов их занятий в IX в. археологически заметен торгово-ремесленный. При этом керамический набор Городища характерен для региона, и в целом материальная культура имеет вполне славянский (подчас скорее западнославянский) облик (Носов, 1990: 164-166; Русь, 2012: 114; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 25). Городище правильно будет оценить как важный центр разноплеменного военно-торгового сообщества — руси.

Историю Городища в IX в. конкретизирует серия различных дат, в которую вписываются и обильные находки вещей второй половины и особенно последней трети столетия (см.: Носов, 1990: 147-150). Радиоуглеродный анализ показал, что ров Городища мог быть проложен еще в VIII в. (Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 50; Русь, 2012: 109; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 12, 24)[200]. Деревянно-земляные укрепления датируются серединой IX в., в том числе на основе дендродат в диапазоне 858—861 гг. (см.: Еремеев, 2023, 1: 457, 488). Из сооружения X в. на месте более ранней хозяйственной ямы, получена наряду с соответствующей его времени другая радиоуглеродная дата — не позднее 820 г. (Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 159). В том же сооружении найдены обломки 5 дирхемов, чеканенных до 873/83 г. (Там же: 155). Помимо отдельных монет IX в., в строениях Городища найдено два клада дирхемов, датируемых ок. 860 и 867 гг. (Носов, 1990: 92, 100, 148; Русь, 2012: 109; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 24). 4 обломка дирхемов с младшей монетой 867 г. найдено в постройке XIII в. на месте более древней (Там же: 74).

В постройках и на площади Городища обнаружены отдельные дирхемы и десятки обломков дирхемов VIII—IX вв. Иногда их находят группами на сравнительно небольших участках — вероятно, торговых точках или местах взвешивания, где вероятнее было серебро обронить. Крупнейшая такая россыпь с младшей датируемой монетой 881/2 г. найдена на площади поселения в нескольких метрах от клада 867 г. (см.: Носов, 1990: 98-99, 115, 148; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 54, 68, 84, 95-96, 126-129, 148). Севернее Городища на острове между рукавами Волховца в Кирилловском монастыре обнаружен клад восточных монет, сокрытый после 864/5 г., примерно в одно время с городищенскими (см.: Янин, 2009: 129; Еремеев, 2015: 576). Среди монетных находок на Городище есть как дирхемы IX в., так и византийские монеты Феофила и Василия I. Найденные в разных местах 4 медных фоллиса Феофила не представляли ценности и, видимо, попали на Городище в один период как «сувениры». Монеты Василия I — серебряная и бронзовая, попавшая на Городище, вероятно, по той же причине. Кроме этого, в числе находок с Городища — иранские монеты VI—VII вв. и хорезмийская последней четверти VIII в. (Носов, 1990: 101, 148-149; Русь, 2012: 111; Носов, Хвощинская, Медведева, 2012: 59-60; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 54, 129). На связи жителей с Византией указывает еще находка печати-моливдовула IX в. — древнейшая в восточнославянском ареале (см.: Русь, 2012: 399).

Неукрепленное поселение за валами возникло и разрослось в последних десятилетиях IX в., в начальный период расцвета Городища (см.: Носов, 1990: 47; Еремеев, Дзюба, 2010: 530). Хлебные печи конца IX в. обеспечили древнейшие дендродаты Городища — деревья для их постройки были срублены в 889-897 гг. Разброс дат может говорить об интенсивном строительстве на поселении в течение нескольких лет. В 900 г. строится жилой дом на мысу у Волховца (см.: Носов, 1990: 12, 47, 147, 149, 154; Черных, 1996: 65-66, 93-97; Лебедев, 2005: 513; Археологические открытия, 2009: 352; Еремеев, Дзюба, 2010: 530; Русь, 2012: 109; Носов, Хвощинская, Медведева, 2012: 70; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 10, 24-25, 197). В этот период (ок. 860—900, по радиоуглеродной датировке) начинает заплывать древний ров, но он еще функционирует (Носов, 1990: 147, 153). В то же время оказавшаяся в итоге непрочной деревянно-земляная стена оказалась в это время подмыта и разрушена (Археологические открытия, 2009: 355; Носов, Хвощинская, Медведева, 2012: 40).

С Городищем могла быть связана разрушенная сопка на Нередицком холме. Впрочем, рядом с ней, непосредственно на Нередице, находилось селище эпохи сопок. Сопка была окружена ровиком. При раскопках местонахождения обнаружена керамика ладожского типа. Есть и сведения о старой сопке рядом с самим Городищем (см.: Носов, 1990: 174-175; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 78; Еремеев, Дзюба, 2010: 642).

Группа поселений западнее истоков Волхова, по реке Веряже в Ильменском Поозерье начала складываться еще в VIII в. Здесь, частью параллельно берегу озера, пролегала естественная ветка волховского водного пути и альтернатива ему. Появление на Веряже укрепленных градов — Георгия и Сергова — объяснялось стремлением их основателей контролировать этот обходной маршрут. В культуре поселений этого района внешние влияния незначительны, и население видится как преимущественно или полностью славянское. Поселения здесь крупнее, и располагаются ближе друг к другу, чем в верховьях Волхова (см.: Сорокин, 1997: 12; Лебедев, 2005: 514-515; Еремеев, Дзюба, 2010: 481; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 18-19). Следует иметь в виду, что некоторые небольшие поселения, расположенные между Веряжей и Ильменем, оказались за прошедшие века затоплены. На прибрежном шельфе озера находят, в числе других металлических предметов, арабские монеты VIII—X вв. (Русь, 2012: 95).

Недалеко от истока Волхова из Ильменя расположено крупнейшее в регионе сопок (около 10 га вдоль берега протоки Волхова, в которую впадает вытекающая из Веряжи речка Прость) неукрепленное поселение Прость. Оно являлось, насколько известно сейчас, первым и основным центром славянского расселения в Поозерье. Население возникшей не позднее VII в. Прости, видимо, находилось в тесном контакте или родстве с общинами КПДК, хотя само к ним не принадлежало. В IX в. политическое значение, если оно имелось, должно было постепенно перейти к городищам на Волхове. Однако Прость оставалась наиболее населенным пунктом округи, с обширными внешними связями, и кроме того, имела определенное сакральное значение. Примерно в 300 м от Прости к западу при истоке Волхова расположено новгородское языческое святилище Перынь. Оно отделено от поселения заболоченной поймой, которая затоплялась в половодье (см.: Седов, 1982: 65; 2005: 373; Носов, 1990: 176-178; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 140-146; Лебедев, 2005: 515; Русь, 2012: 98-99; Исланова, 2016: 155; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 18-19, 34).

Перынь, как следует из ее старинного названия, являлась святилищем Перуна. Хотя, согласно летописи, идол Перуна был поставлен здесь только в X в., само капище появилось не позднее IX в. Найдены следы костров, кольцевые рвы, предположительные места деревянных идолов. Каков был первоначальный вид святилища, претерпевал ли он изменения, не вполне ясно. Не исключено, что капище включало группу позднее разрушенных сопок. Изначально оно было, вероятно, связано именно с Простью. Роща, в которой находилось капище, была видна с озера и с Волхова, господствуя над всей округой. Обоснованным кажется предположение о размещении здесь наиболее раннего исторического центра ильменских словен. Географически и топонимически он как бы уравновешивает Ладогу с Велешей в низовьях Волхова (см.: Носов, 1990: 178-179; Лебедев, 2005: 447-448, 515-516; Еремеев, Дзюба, 2010: 648; Русь, 2012: 99; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 19).

Несколько ниже истока Прости на левом берегу Веряжи при впадении в нее ручья, на возвышенной (4,5 м) террасе расположено поселение Георгий. Первоначально оно тоже было неукрепленным, но на каком-то этапе, после пожара, было, возможно, защищено эскарпом и «длинным домом» наподобие постройки из Холопьего. Возникнуть Георгий мог в VIII в. или даже ранее, поддерживал контакты с Ладогой и был включен в торговлю с Востоком. Культура его чисто славянская, и вещи неславянских типов объяснимы внешними связями. В Георгии найдены три арабские монеты второй половины VII — начала IX в. Не позднее рубежа IX—X вв. поселение пережило вражеское нападение и частично выгорело. После этого, поверх пожарища, Георгий укрепили земляным валом, проведенным вдоль площадки городища, над сглаженным склоном ложбины с напольной стороны. Дугообразный вал в миниатюре повторяет схему укреплений Городища. Его сопоставляли и с укреплениями (правда, кольцевыми) островных западнославянских городков (см.: Седов, 1982: 65; Носов, 1990: 175-176; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 135-140; Лебедев, 2005: 515; Еремеев, Дзюба, 2010: 536; Русь, 2012: 97-98; Носов, Хвощинская, Медведева, 2012: 17; Еремеев, 2023, 1: 451-456).

Ниже по Веряже на том же берегу предположительно к концу IX в. возникло еще одно неукрепленное поселение — Васильевское. Это была часть гнезда не менее чем из пяти поселений, включая Георгий. Все селища находились на одной приречной возвышенности с Георгием и во время паводков оказывались с ним на одном «острове». Материальная культура двух поселений очень близка (см.: Носов, 1990: 176; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 133, 135).

Селище Горошково в низовьях Веряжи, также на левом берегу, не датировано четко, но есть основания относить его возникновение к IX в. Ему предшествовало заброшенное, вероятно, до его основания поселение первой половины I тыс. н.э. Горошково являлось крупным поселением (около 3 га). Это был центр или часть поселенческого гнезда — с ним соседствовали сопка и еще одно неукрепленное поселение (см.: Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 146).

У устья Веряжи, на западном берегу низменного островка, закрывающего речной путь, не позднее рубежа IX-X вв. было основано городище Сергово. Оно было защищено только с суши длинным и широким полукольцевым земляным валом около 2 м в высоту, однотипным и, скорее всего, одновременным валу Георгия. Постоянного населения этот град, вероятно, не имел или оно было очень немногочисленным. Скорее всего, это простое городище-убежище или «наблюдательный пункт» (см.: Носов, 1990: 173; Лебедев, 2005: 515; Еремеев, Дзюба, 2010: 536; Русь, 2012: 96-97; Носов, Хвощинская, Медведева, 2012: 17; Еремеев, 2023, 1: 456).

Южную часть Приильменья от низовий Шелони до низовий Полы, а также бассейн Ловати до среднего ее течения племена культуры сопок заняли, возможно, еще начиная с VIII в. Появление собственно сопок здесь датируется, как и в большинстве других мест, расширительно, но обычно не позднее IX в. К югу от Ильменя носители «традиции сопок» встретили население КПДК на Поле и в верховьях Ловати. Кое-где им удалось уже достаточно рано оттеснить или ассимилировать его, но в верхнем течении Ловати, занятом племенами КСДК, они, вероятно, были остановлены (см.: Лебедев, 2005: 521-523, 539-540; Еремеев, Дзюба, 2010: 631). Культура южной части бассейна Ильменя имеет ряд особенностей, связанных с взаимодействием различных групп славянского или финно-славянского населения, а также с ослабленным влиянием Нижнего Поволховья. Так, здесь меньше, чем в других областях региона, керамики ладожского типа (см.: Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 77). Южная граница региона преобладания сопок и, видимо, соответствующих политий прошла в районе впадения Куньи в Ловать близ современного Холма или чуть выше. Южнее керамика ладожского типа уже не встречается (см.: Еремеев, 2015: 288-290, 296).

Недалеко от устья Шелони, у деревни Любыни расположено раннесредневековое селище, близ которого найден крупнейший в регионе клад арабского серебра, датируемый временем после 873 г. Поблизости располагались группа из 2 сопок и еще одиночная (Еремеев, Дзюба, 2010: 645; Еремеев, 2015: 575). В низовьях Шелони, как уже упоминалось, у сопочных могильников (Любыни, Коломо, Подгощи) или отдельно (Сущево) обнаружен ряд языческих святилищ, сходных с найденным в Хутыни. Все они представляли собой округлые, иногда слегка вытянутые площадки диаметром 15-20 м, окольцованные валунами, в одном случае (Подгощи) с кладкой из 9 валунов в центре. На площадках сохранились останки животных жертв (Коломо) и следы подношений или ритуальных пиров в виде битой керамики (Коломо, Подгощи) (см.: Русанова, Тимощук, 2007: 42, 196, 198, 200; Еремеев, Дзюба, 2010: 645-646; Русь, 2012: 101).

В низовьях располагался ряд градов, из которых как минимум один, самый западный — Городок на Шелони, — существовал уже к IX в., на месте еще более раннего поселения. Этот град общей площадью до 1,7 га, с высоким (не менее 3 м) валом и широким (до 10 м) рвом размещался на мысу правого берега Шелони у впадения в нее реки Боровенки. Вал Городка, возведенный в IX или X в. на месте сожженных прежних построек, включает срубы, что сближает его с Рюриковым городищем. Сразу или позже вал был дополнительно облицован плитняком (см.: Еремеев, 2023, 1: 397-404, 456). С еще одним, ныне полностью утраченным городищем соседствовали сопки и святилище в Подгощах. Население, привлекаемое плодородностью почв, селилось в основном одним скоплением на возвышенном правобережье (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 482). У впадения в Шелонь ее левого притока Мшаги, по направлению к Луге, найден клад дирхемов с младшей монетой 825/6 г. (см.: Еремеев, 2023, 2: 218)

На западную периферию «предсопочной» культуры в Полужье «традиция сопок» и ее носители могли проникнуть либо двигаясь от Ильменя по Шелони и рекам ее бассейна, либо выйдя к притоку Луги Оредежи по притокам Волхова. Скопление небольших укрепленных городков IX-X вв. и сопок образовалось только в верховьях реки и на Оредежи, в наиболее удобном для пашенного земледелия районе. Состав населения здесь в этот период оставался весьма разнообразным. Помимо «сопочников», отмечены представители КПДК и прибалтийские финны (водь?). Последние хоронили своих умерших в могильниках с каменными вымостками. Из городищ к IX в. определенно относится Надбелье на мысу у впадения в Оредеж ее притока Моровинки. На основании довольно многочисленных (12 дирхемов) монетных находок основание укрепления датируется первой половиной столетия. Монеты и керамика «ладожского типа» свидетельствуют о роли Надбелья как важного форпоста выходцев из Поволховья в регионе. Другим таким форпостом, возможно, был Передол. Это было небольшое мысовое укрепление, возвышавшееся над рекой и окрестностями, контролировавшее сухопутные и речные пути. Валы игравшего аналогичную роль и столь же естественно укрепленного Городца под Лугой воздвигнуты уже в X в., хотя и в VIII—IX вв. это был важный центр округи. Рядом с Передолом находится сопочный могильник с монументальной сопкой «Шум-гора» высотой 12-15 м. Функция большинства подобных укреплений, видимо, сводилась к господству над округой и прикрытию западных подступов к волховско-ильменской «метрополии», но некоторые участвовали в международной торговле и сами. Помимо Надбелья, это еще и крупное, но не имевшее искусственных укреплений городище Курская Гора на Луге, контролировавшее сухопутную дорогу от Волхова. Среди относящихся к VIII—IX вв. находок здесь имеются два дирхема (см.: Седов, 1970: 46-47; Финно-угры, 1987: 40-41; Сорокин, 1997: 22-23; Лебедев, 2005: 501, 523-524, 540; Рябцева, 2005: 62; Еремеев, Дзюба, 2010: 178; Еремеев, 2023, 1: 663-667).

О богатстве местной знати позволяют судить два клада серебряных гривен в окрестностях Передола (Горки, Узьмина). Клад в Горках, включающий гривны начала — первой половины IX в., был сокрыт непосредственно рядом с поселением. Клад из Узьмины, расположенной также неподалеку, включает фрагменты гривен, изготовленных еще в VIII в., наряду с более поздними. Оба клада датируются первой половиной IX в. Характерно отсутствие в обоих кладах монет — основного или единственного содержимого всех остальных кладов региона (см.: Корзухина, 1954: 82; Лебедев, 2005: 524; Жилина, 2014: 193).

Внешне напоминающий сопки и строившийся в несколько приемов ярусами одиночный курган у села Репьи в Полужье содержит погребения VIII и IX вв., по другим характеристикам принадлежащие КПДК (см.: Пронин, 1990: 167; Михайлова, 2014: 213, 216). Конструкция этой «сопкообразной» насыпи, — вероятный признак культурного воздействия со стороны строителей сопок. По той же Шелони выходцы из региона сопок достигали бассейна Великой, — территории, в основном населенной племенами КПДК (см.: Лебедев, 2005: 540). IX в. датируется сопка или «сооружение сопочного типа» у деревни Романово в бассейне Псковского озера (см.: Пронин, 1990: 167; Петренко, 1994: 113). От курганов КПДК этот памятник заметно отличается и, вероятно, возведен переселенцами с востока или северо-востока. Появление торговой дороги между Ладогой и Псковско-Изборской округой относится к первым десятилетиям IX в. (см.: Русь, 2012: 394).

«Сопковидные насыпи», близкие по обряду и облику сопкам типа I, в регионе длинных курганов появляются с VIII в. и распространяются в IX в. От сопок многие из них отличаются размещением, находясь относительно далеко от воды, хотя часто у озер, в сосновых борах («сопки в борах»), подобно длинным и иным курганам КДК и вперемешку с ними. Появление части таких насыпей объяснимо культурным и религиозным влиянием, восприятием престижной обрядности. Но и такое влияние подразумевает непосредственные контакты населения. Сопки и «сопковидные насыпи» в Верхнем Поднепровье и Верхнем Подвинье появились не позже IX вв. в ряде ключевых пунктов на водных путях и волоках. К X в. появляются они и в верховьях Ловати (см.: Левко, 2004: 39, 42, 180; Еремеев, Дзюба, 2010: 624, 627-631, 661-699, 739-749; Еремеев, 2015: 298, 302-303, 305-306, 310, 317, 594). Подробнее все эти древности будут рассмотрены в следующей главе.

К достаточно древним поселенческим центрам культуры сопок на Нижней Ловати относят гнездо из трех селищ у деревни Коровичино. Раскапывалось крупное (около 500 м в длину вдоль берега) неукрепленное поселение с находками X в. на правом берегу в нижнем течении реки. Рядом с ним располагалось не менее чем 3 группы из 11 сопок высотой 4-10 м. Три раскопанных оказались возведенными в несколько приемов, с двойными каменными венцами в основании и захоронениями только в верхних ярусах. На каждом этапе возведения сопки на поверхности разводились костры. Перед захоронениями на вершине строились каменные сооружения, в том числе высокие, в несколько ярусов, и приносились животные жертвы (лошадь, собака, орел). Останки жертвенных животных в одном случае расположили «по вершинам углов шестиугольника». Сопки могут датироваться как VIII—IX, так и, на основе материалов поселения, X в. (см.: Седов, 1970: 36; Лебедев, 2005: 521-522; Еремеев, Дзюба, 2010: 629, 651).

Две сопки примерно того же типа раскопаны в Марфине на берегу Порусьи (приток Полисти, левого притока Ловати), недалеко от Старой Русы. В обеих имелись каменные венцы, в одной из них — двойной. Эта единственная из двух хорошо сохранившаяся сопка высотой 3,1 м была сооружена в три приема. Одно захоронение в урне было совершено только в верхнем ярусе. Над ним на куче камней устроили долго поддерживавшийся костер, затем покрытый землей (см.: Седов, 1970: 38; Лебедев, 2005: 522). Сопки у Коровичина и Марфина сопоставимы с типом III Нижнего Поволховья, хотя есть и схожесть с типом II — индивидуальные захоронения. По остальным основным чертам (многоярусные насыпи с каменными конструкциями, размеры) сопки Коровичина вписываются в тип III. Сопка у Марфина уступает только высотой (ср.: Петренко, 1994: 113). Раннее (VIII—IX вв.?) освоение района Русы строителями сопок типа III могло бы иметь значение в свете дискуссий о происхождении названия «русь».

К востоку — юго-востоку от Ильменя выделяются два основных района расселения. Один в основном располагался между реками Полой и Маятой, обладал привлекательным для земледельцев климатом и был относительно плотно заселен еще ранее VIII в. Уже в этот период возникли здешние городища, как бы очерчивающие границы микрорегиона по Ильменю — Сельцо на юго-западе и Городок на Маяте на северо-востоке. Второй район плотного заселения помещается северо-восточнее впадения Маяты, между реками Мстой и Нишей на приозерной Бронницкой гряде. Его центр — Бронницкое городище — также старше культуры сопок. В досопочный период Сельцо, Городок и Бронница, видимо, связывала лесная дорога, шедшая с юга вдоль восточного берега Ильменя. Строители сопок пришли в эти земли, стремясь закрепиться на путях к Волге — и по Мсте, и по Поле и ее правому притоку Явони. Но население IX в., в основной части южное или местное по происхождению, селилось и вдоль старого сухопутного пути (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 483-487, 524-527, 641; Русь, 2012: 102, 394-395).

Городище Сельцо на Ларинке, правом притоке Полы, находилось на давно обжитом месте. Славянскому поселению, возникшему в V—VII вв., предшествовало финское. Поселение IX в. отстроили на месте сожженного городища-убежища первых славянских поселенцев округи (не исключено, что родственных основателям Прости), под защитой сохранившихся валов. Возможно, новые насельники подновляли укрепления, но не исключено и их разрушение. Непосредственно рядом с Сельцом сопок нет, но неподалеку, у деревни Выползово, находится их скопление — группа из 3 сопок и две одиночных (см.: Седов, 1970: 39; 1995: 241; Еремеев, Дзюба, 2010: 64, 149, 659; Исланова, 2016: 154: Еремеев, 2023, 1: 287-291, 437).

Близкое к Сельцу по материальной культуре городище-убежище VIII—X вв. Княжая Гора (Пески) у современного Демянска на Явони причисляется к памятникам КПДК. В этом районе есть целый ряд могильников с длинными курганами, наряду с сопками или «сопкообразными насыпями». Группа из 3 сопок и две одиночных, наряду с группой курганов, составляли некрополь городища. Городище занимает порядка 6000 м^2 на высоком, до 35 м, холме в излучине реки. Оно защищалось с северной стороны валом с въездом и по всему периметру эскарпом (см.: Седов, 1970: 37; Еремеев, Дзюба, 2010: 655; Михайлова, 2014: 265-266; Еремеев, 2023, 1: 397).

В черте самого Демянска имелись два неукрепленных поселения и сопка. Здесь найден клад арабского серебра, самый ранний (после 824/5 г.) в южной части Ильменского бассейна (см.: Янин, 2009: 88; Ляпушкин, 1968: 110; Еремеев, Дзюба, 2010: 656; Еремеев, 2015: 567). Другой клад (второй по величине во всем регионе сопок) обнаружен неподалеку, в Шумилове на правом притоке Полы Поломети, и датируется временем после 870/1 г. (Янин, 2009: 88; Еремеев, 2015: 567). Это подтверждает довольно раннюю и стабильную вовлеченность жителей Княжой Горы и окрестностей в торговлю с Востоком.

По древней сухопутной дороге от Сельца к Городку на Маяте, у впадающей в Ильмень реки Воложи, расположено селище Рябутки. Судя по тому, что его некрополь включал от 10 до 12 сопок, больше любого другого в Восточном Приильменье, это было важный поселенческий центр. Сопки, хотя и располагались на берегу Воложи, но строились вдоль дороги (тогда, вероятно, лесной), а не малоиспользуемого пути по небольшой реке. Это одно из свидетельств как важности проложенных в досопочную эпоху сухопутных путей, так и назначения сопок — демонстрировать силу построившего их «рода» (см.: Седов, 1970: 41; Еремеев, Дзюба, 2010: 527, 644).

Городок на Маяте возник как укрепленный пункт в V—VII вв. на невысоком (5 м с напольной стороны, 15 м над рекой) холме у левого берега текущей к Ильменю реки, у впадения в нее небольшого ручья. Площадь городища — более 6000 м^2. Основатели его принадлежали, видимо, к той же «предсопочной» культуре Приильменья, что и основатели Сельца[201]. Городок предположительно был заброшен в VIII в. и вновь заселен к началу IX в. При этом был срыт до уровня площадки прежний вал. Новых укреплений не возводилось, а выровненная поверхность прежних использовалась для хозяйственных целей или даже жилой застройки[202]. Население Городка, судя по домостроительству и керамике, составляли славяне. Сосудов ладожского типа здесь сравнительно мало, и весь набор посуды ближе к КСДК, чем к поселениям Поволховья. Городок был весьма состоятелен, являлся ремесленным центром и поддерживал широкие внешние связи, по крайней мере первое время после нового заселения. Здесь найдено 7 дирхемов 770—816 гг., сасанидская монета, скандинавские вещи, в том числе кресало конца VIII — начала IX в. В конце IX или начале X в. (не ранее 880 г., по радиоуглеродной дате) Городок погиб в пожаре и больше не восстанавливался (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 64-66, 190-240, 281-313, 593-599; Исланова, 2016: 152-154: Еремеев, 2023, 1: 246-287, 427-437).

С Городком были связаны два селища — на берегу ручья у подножия городищенского холма и за рекой, на правом ее берегу. Второе продолжало существовать и после гибели городища. Рядом с Городком на левом берегу Маяты располагались 3-4 небольших сопки (сохранилась только одна). Одиночная сопка близ заречного селища была раскопана любителем в начале XX в. Кажется, она содержала воинское погребение или погребения — было найдено «два копья» (см.: Седов, 1970: 39; Еремеев, Дзюба, 2010: 64-65, 191, 644). Это единственное известное захоронение IX(?) в. с оружием в сопке, не принадлежавшей, судя по размерам, к типу III.

История Городка на Маяте в IX в. оставляет не вполне разрешимые вопросы. При несомненном его экономическом значении и богатстве уже после уничтожения укреплений, не имевшего утилитарной цели, неясна причина этого действия (ср.: Еремеев, Дзюба, 2010: 191, 283; Еремеев, 2023, 1: 428). Богатство Городка, наличие в нём военной силы и его древний статус скорее противоречат происшедшему, чем объясняют его. Срытие укреплений — стандартное требование завоевателей и победителей в отношении сдавшегося населения. Скорее всего, новое обустройство Городка следует воспринимать как часть утверждения влияния руси VIII-IX вв. на важном для нее восточном направлении. Городок, естественный центр округи, был «разрешен» новым насельникам, к руси не принадлежавшим, как экономический центр, но не как серьезный военно-политический. Возможно, что именно нарушение (в общем, для местной элиты закономерное) этого баланса в итоге и привело к его гибели.

Движение населения из Приильменья по Мсте шло через территорию, отчасти занятую племенами КПДК. Это было важнейшее направление торгового пути на Восток, по крайней мере на первом этапе его освоения (см.: Лебедев, 2005: 501, 540; Еремеев, Дзюба, 2010: 485). Главным укрепленным центром в низовьях Мсты, вероятно, являлось городище Бронницы на Бронницкой гряде, тянущейся по пойме Ильменя к югу. Первые укрепления Бронниц относятся также к V—VII вв. Они включали отапливаемую кольцевую постройку, аналогичную открытой в Холопьем городке и перестроенную в VIII в. Расположенное в полукилометре от реки на большом холме с хорошим обзором и высокими склонами, обеспеченное родниковой водой городище контролировало перевоз через Мсту. На него и был ориентирован въезд с северо-западного склона холма. Бронницы оставались населены и в IX—X вв. Град защищался опоясывающим холм эскарпом с террасой. Старый ров к IX в. уже заплыл и не использовался. На городище найдены три восточные монеты последней четверти VIII в. У перевоза располагалось неукрепленное поселение, а у подножия холма — не менее двух сопок (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 23-28, 485, 643; Еремеев, 2023, 1: 293374, 443-450). На южной оконечности гряды в IX в. имелось селище с сопкой у деревни Наволок (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 28, 33-34, 49-50). Вполне освоенные носителями «традиции сопок» земли начинаются только выше по течению реки, там, где ранее развивался один из очагов «предсопочной» культуры.

На средней Мсте важным центром славянского расселения являлось одно из крупнейших в регионе (около 2 га) селище Золотое Колено на припойменной террасе и дюнах правого берега реки, на запад от впадающего в нее ручья. Селище датировано IX в. по находкам восточных монет и бус, свидетельствующим и о его внешних связях. Возникло оно, однако, ранее середины VIII в., будучи связано с «предсопочной» культурой, предположительно с той же ее Ильменской группой, что Городок на Маяте и Сельцо. В IX в., судя по набору керамики, поселение по составу населения было ближе к градам Верхнего Поволховья, чем к более близкому КСДК Городку на Маяте. Вплотную к Золотому Колену расположен могильник с сопками. Одна из них была возведена вплотную к окраине поселения после того, как постройки здесь были заброшены или разрушены, и культурный слой попал в насыпь (см.: Седов, 1982: 65; 2005: 373, 786-787; Еремеев, Дзюба, 2010: 127, 594; Исланова, 2016: 154-155).

В первой научно исследованной (1910 г.) сопке у Золотого Колена, перед ее возведением в золе ритуальных костров были помещены останки первых двух или трех погребенных (при этом самих костров было четыре). В основании и насыпи сопки найдены остатки тризны или тризн (кости животных и обломки сосудов), а также железный нож (оберег?). Спустя время после сооружения сопки в ее верхнюю часть сделали минимум одно впускное захоронение в урне-горшке. С прахом сохранились бусы, медные спиральки и цепочка, — вероятно, остатки надетого при сожжении убора. Покойного сопровождал горшок-приставка. В другой сопке местными жителями в начале XX в. найдено 6 глиняных сосудов, — может быть, погребения в урнах. У насыпи имелся каменный «венец»-обкладка в основании, тогда как в первой сопке каменных конструкций не найдено. Всего близ Золотого Колена находилась 21 погребальная насыпь, расположенные двумя группами по 9 и 12 на берегу Мсты. Среди них имелись монументальные, до 9 м в высоту (раскопанная в 1910 г. — 3,6 м, 21 в диаметре). Первая группа (к которой относились раскопанные) состояла только из сопок, вторая — из сопок и курганов (см.: Седов, 1970: 19-21, 25, 42).

Выше Золотого Колена, немного севернее Мсты у Княжесельского озера находилось большое скопление сопок и ориентированных на них курганов (4 группы по 3-9 сопок). Некоторые из них подверглись непрофессиональным раскопкам в 1912 г. Были найдены несколько урн с остатками кремации, фрагменты кольчуги (единственный случай в регионе) и женских украшений, бусы, ножи. Часть инвентаря, включая украшения и найденный вместе с ними обрывок кольчуги, датируется не позднее IX в. (см.: Седов, 1970: 41, Кирпичников, 1971: 8, 80).

Могильник у Княжого Села, возможно, был прямо или опосредованно связан с крупным поселенческим центром IX в. у села Любытино. Здесь в этот период находилось неукрепленное поселение. О его значении косвенно свидетельствуют три группы сопок — по 6 в двух группах и еще одна с 12 насыпями, — расположенные в окрестностях, на берегу Мсты или в отдалении от нее. Некоторые сопки достигали 12 м в высоту и 30 в диаметре. В них обнаружены погребения с трупосожжениями, в том числе в урнах ладожского типа (см.: Седов, 1970: 41-42; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 79; Лебедев, 2005: 501).

Выше по Мсте, в Потерпильцах в районе озера Крюкова имелось несколько курганных групп, и до VIII в. включительно совершались погребения в длинных курганах КПДК (см.: Ляпушкин, 1968: 106; Седов, 1974: 53; Михайлова, 2014: 213). В IX в. (после 865/6 г.) здесь был оставлен клад арабского серебра (см.: Еремеев, 2015: 575). Клад, сложившийся на втором пике притока арабской монеты в IX в. (860-е—870-е гг.), как бы помечает ветвь торгового пути по Мсте и Мологе, к Волго-Окскому междуречью. Этот период отмечен сразу двумя кладами «по пути следования» от Волги к Ильменю — в Потерпильцах и Иловце.

Южнее Среднего Помостья, в верховьях Поломети, располагалось крупнейшее (2,6 га) поселение региона сопок — городище Яжелбицы. Оно представляло собой укрепленную возвышенность, защищенную длинным валом и эскарпом, с жилыми полуземлянками и искусственным прудом на площади. Городище служило убежищем для обширной сельской округи, к которой относят, в частности, группу поселений и могильников Миронеги у притока Поломети Гремячей. К ней относятся два или три селища (Миронеги I—II и III), группа из 15 сопок, расположенных по гряде вдоль дороги, и цепь из 6 курганов на берегу реки, включавшая бедные находками сопкообразные насыпи и как минимум один длинный курган. На селище Миронеги III, связанном непосредственно с курганной группой, слою VIII—IX/X вв. предшествовал более ранний, относящийся к «предсопочному» периоду (см.: Седов, 1970: 40; Еремеев, 2023, 1: 526, 598, 674-676)

В верховьях Мсты, на западном берегу озеро Мстино, в IX в., возможно, продолжало существовать старое поселение Леонтьево I, относящееся к Мстинской группе «предсопочной» культуры. Рядом с селищем располагались две несохранившиеся сопки высотой около 4 м. Керамика поселения показывает сосуществование традиций, близких культуре сопок и КПДК (см.: Исланова, 2006: 78-79, 91-93; 2016: 155-156).

В Удомельском Поозерье самым крупным (8000 м^2) поселением IX в. являлось селище Бережок на южном берегу озера Наволок. Раскопки поселения дали богатый материал, позволивший определить его как «эталонный памятник культуры сопок» (Исланова, 1997: 58). Бережок, не будучи укреплен (городищ IX в. в Поозерье нет), в то же время не может быть назван и рядовым поселением. Находки бус ладожских типов, предметов вооружения и сбруи, скандинавских и привозных финских вещей, изготовление ножей по «ладожской» технологии указывают на очень интенсивные внешние связи. Являясь важнейшим поселенческим центром на пути от Мсты к Мологе, Бережок, видимо, привлек внимание военно-торговых ватаг с низовий Волхова и стал их перевалочным пунктом. При этом население включало, наряду с местными славянами и финнами, пришельполцев из Поволховья, волжско-финских областей на востоке, а также представителей КПДК. Некоторые признаки указывают, что обитатели Бережка или их часть специализировались на металлообработке, что хорошо объясняет особенности поселения. Типы бус, отдельные вещи и арабская монета 846/61 гг. позволяют датировать ранний и средний периоды истории поселения IX в., начиная не позднее чем со второй трети. Для этого времени выделяется три отчасти наслаивающихся строительных горизонта, кажется, сменявшихся без потрясений, путем простого обновления старой застройки (см. там же: 57-88; Седов, 2005: 373, 787).

Южнее Бережка была возведена одиночная сопка, и группа из двух сопок имеется еще дальше к юго-востоку. Высота сопок — от 4 до 6,5 м, диаметр от 20 до 25 м. На вершине одной из них найдено впускное погребение с обломком урны или сосуда-приставки. Вокруг сопок находились низкие курганы (см.: Исланова, 1997: 57, 112). Эти сопки, нестандартно удаленные от воды, размещением и размерами вписываются в предположительно выделенный и практически неисследованный в Нижнем Поволховье тип V. Он представлен в основном одиночными сопками и одной в Победище (см.: Петренко, 1994: 68).

Другое сравнительно крупное поселение или гнездо поселений находилось на северо-восточном берегу Наволока, в Курове. Селище Курово 2 располагалось на месте древнего прибрежного поселения железного века площадью не менее 3000 м^2. Поселение тоже имело контакты с Поволховьем, установившиеся уже с VIII в., хотя в меньшей степени, чем Бережок. Примерно в середине IX в. существовавшее около века поселение пережило события, причина которых неясна. Часть хозяйственных (но может быть, и жилых) построек на окраине была разрушена и сожжена. На их месте начали возводить «сопковидные» курганы (но не сопки). Позднее в поле одного из них устроили кузницу с сыродутным горном. Основное поселение к этому времени переносится на мыс северо-западнее старого (Курово 3), где и остается в древнерусский период. В единственном сохранившемся кургане найден дирхем второй четверти IX в. (см.: Исланова, 1997: 88-97, 122).

В районе поселения или поселений имелось минимум две сопки. Одна, крупнейшая в Поозерье (7 м в высоту, до 35 в диаметре) — на берегу к юго-западу от Курово 3, рядом с существовавшим, возможно, уже селищем Курово 6. Дальше по берегу, за еще одним курганным могильником и заливом — частично раскопанная в XIX в. сопка (не менее 3,5 м в высоту, 20 в диаметре). В ней были найдены предположительно остатки жертвенного сожжения птицы или птиц (см.: Исланова, 1997: 88).

Могильники у Курова 2 и Курова 6 состояли из нескольких курганов IX—X вв., внешне напоминающих сопки, высотой 1-1,6 м, диаметром 13-18 м. Курганы располагались поблизости от берега и невысоко над водой. Единственный сохранившийся рядом с Куровым 2 курган раскопан. Перед его возведением в основании частью сложили, частью разбросали очищенные кости с трупосожжения. Затем соорудили невысокий округлый курган, который через очень короткий срок (видимо, несколько дней) увеличили к северу. Для этого подготовили площадку, огражденную небольшим валиком. При увеличении в насыпь попал обломок дирхема. Под конец курган досыпали с пожарища разрушенных построек, придав ему овальную форму, высоту более метра и площадь 399 м^2 (см.: Исланова, 1997: 57, 95-97).

По расположению у воды на небольшой высоте курганы у Курова напоминают могильник того же времени в Плакуне, но в обрядности раскопанного кургана нет ничего скандинавского. Скорее это ранний пример подмены сопки курганом со стороны людей, у которых для возведения «настоящей» сопки не имелось времени, средств или навыков. Отсутствием камней, простотой обряда, бедностью или отсутствием инвентаря курган напоминает сопки типа I, уступая только высотой (которую строители максимально постарались увеличить). Если курган был возведен «по итогам» конфликта между пришлым и местным населением, то не дает никакого ответа на вопрос, кто в этом конфликте одержал победу.

На озере Удомля, к югу от Наволока, к IX в., возможно, относятся и некоторые находки на селище Троица 1, ранее принадлежавшем к местной «предсопочной» культуре. Оно расположено у короткой протоки из примыкающего с юго-запада озера Песьво к Удомле. Площадь селища — около 2000 м^2. Рядом расположена небольшая сопка. Среди вероятных предметов IX в. — бусы известных в Ладоге типов, наконечник дротика наподобие найденного в «Полой» сопке (см. Исланова, 1997: 97, 99-100).

Важнейший на Песьве поселенческий центр, видимо, находился в черте современного города Удомля, к юго-востоку от озера. В отдалении от селища «Удомля-больница» к северо-востоку и северо-западу на возвышенном берегу озера расположены две группы сопок — могильник Мерлугино. В исследованной восточной группе их было не менее трех, расположенных цепочкой вдоль берега, до 3 м и более в высоту, от 15 до 28 в диаметре. Сопки были воздвигнуты на месте стоянки каменного века. Характерной особенностью местного ритуала было окружение сопок ровиками (см. Исланова, 1997: 100, 109, 154). Одна из сопок восточной группы (№ 2) раскопана и оказалась сложным сакрально-погребальным сооружением, сопоставимым с известными в Нижнем Поволховье.

В основании находился культовый комплекс, относящийся, вероятно, к VIII в.[203] Перед его строительством расчистили, выжгли, высыпали золой обширную площадку. На ней позднее выкопали несколько жертвенных ям и неоднократно разжигали большой ритуальный костер. На следующем этапе был возведен целый ряд ритуальных сооружений из камня и дерева, в том числе обработанные столбы, в которых есть основания видеть деревянных идолов. Центральным сооружением был «жертвенник» в виде полуовальной каменной кладки, расположенной в полукольце из ям и «идолов». «Жертвенник» был ориентирован по линии юго-восток — северо-запад, и в обоих направлениях от него выложены каменные гряды, северная из которых замыкалась овальной кладкой с большим подтесанным валуном. Последний, видимо, служил ритуальной площадкой. В своеобразном «храме» совершались животные жертвоприношения и ритуальные трапезы. Через какое-то время над капищем возвели полуовальную насыпь высотой около метра. На ее вершине рядом с выступавшим из земли идолом сделали небольшую каменную кладку. Несколько валунов выложили на поверхности, в том числе контуром по одному краю, и выкопали первые довольно широкие, но неглубокие ровики вдоль длинных сторон сопки. Они были выложены камнем, и в них зажигали ритуальные огни. В этот период на вершине вновь совершались жертвоприношения, в том числе, возможно, человеческое[204]. Первоначально кострище в основании не было целиком закрыто насыпью, но затем ее досыпали, немного увеличив высоту и покрыв прежние сооружения новой вершиной с площадкой. Позднее сопку увеличивали еще дважды, возводя новые каменные кладки, гряды и деревянные конструкции на новых плоских площадках. К концу этого этапа (видимо, уже в IX в.) насыпь достигла итогового диаметра (20-21 м) и более чем двухметровой высоты. На ее склонах стояли один или два идола. В середине находилась двух-трехъярусная каменная кладка, увенчанная большими валунами, и еще несколько валунов было рассеяно вокруг. Вокруг всего нового основания был выкопан ровик. И в нем, и на вершине разжигали ритуальные костры. Наконец, на завершающем этапе сопка стала погребальным сооружением. Ее увеличили примерно на метр в высоту, ссыпав в насыпь очищенные остатки кремации взрослого человека. Захоронение было довольно богатым — в нём найдены кости сожженных животных, два сосуда (приставки?), несколько предметов, включая украшения. При захоронении вновь разводили костер в ровике (см. Исланова, 1997: 100-112).

Уникальность комплекса Мерлугино №2 может объясняться недостаточной исследованностью сопок за пределами Поволховья. В той же группе имелась более крупная в диаметре насыпь. Очень многие особенности роднят описанную сопку с сопками типа III, особенно с теми, которые возводились не с узко погребальными целями. Размер (в высоту) — единственный признак, отделяющий мерлугинскую сопку от волховских типа III. Но это критерий и наименее объективный, поскольку как раз в высоту сопка еще могла ненамного увеличиться — просто в данном случае этого не произошло. Особенно похожа сопка 10-III Плакуна (ровик у основания, культовые действия и отсутствие погребений в первом ярусе, одно погребение в насыпи). Есть некоторое сходство и с сопкой 21-I «Михаил-Архангел», при всей разнице в их размерах и ритуале. Версия о погребении и в сопке №2 «жреца» или «волхва» (Исланова, 1997: 110) имеет все основания.

С верховий Мсты и из Поозерья ильменцы расселялись в бассейн Мологи. Их движение на восток отмечает селище Иловец на одноименной реке, притоке Сарагожи, притока Мологи. Состав керамики указывает на ближайшее родство здешнего населения с жителями Бережка. Найдены остатки домов с печами-каменками (см.: Раппопорт, 1975: 49; Исланова, 1997: 58-66). На поселении найден небольшой клад дирхемов 850-х—870-х гг. (см.: Русь, 2012: 389), который и датирует его, и отмечает его роль на пути от Ильменя к Волге.

В VIII в. Помоложье (в основном по реке Кобоже и при ее впадении в Мологу) населяли общины КПДК. Их ассимиляцию строителями сопок иллюстрирует «сопкообразный» курган («сопка») №8 большого могильника Усть-Белая I у впадения реки Белой в Кобожу. Заложенный не позднее конца VII в., курган возводился в три этапа и содержит 27 захоронений, что в традициях КПДК. В VIII в. в погребениях появляются бусы ладожских типов. Среди большого количества ножей — два «трехслойных» скандинавского облика (откованные местными или во всяком случае нескандинавскими кузнецами). Итоговая форма насыпи (начала IX в.) позволила определить курган как «сопку». В IX в. в Помоложье памятников КПДК уже нет (см.: Завьялов, Розанова, Терехова, 2012: 23, 25, 28-34; Михайлова, 2014: 215, 219, 317, 364). Им на смену приходят могильники с сопками (см.: Седов, 1970: 48-50; 1982: 188).

Первым укрепленным поселением в Помоложье, возможно, был Городец на Мологе (городище Загородье) в верхнем течение реки. Это место было населено и более того, участвовало в восточной торговле уже с 830-х гг., о чем свидетельствует сокрытый после 831/2 гг. клад (см.: Янин, 2009: 88; Ляпушкин, 1968: 110; Еремеев, 2015: 579). Определенно датируется IX в. основание другого укрепления, в самых верховьях Мологи, — Езьска (городище Еськи). Состав его населения был, вероятно, пестрым — по меньшей мере присутствует керамика прибалтийско-финских типов. Поселение активно участвовало в торговле с Востоком и являлось наиболее заметным центром ее в Помоложье (см.: Исланова, 1997: 59; Русь, 2012: 395). Еще один моложский клад дирхемов найден в нижнем течении реки, в Кузнецком. Он датируется временем после 869/70 г. (Еремеев, 2015: 579).

Подытоживая обзор археологических памятников IX в. в регионе сопок, можно сделать некоторые выводы об этнической ситуации в нём. Основное население региона составляли создатели культуры сопок — славяне и славянизированные или славянизирующиеся финны. На западе, отчасти на востоке и на крайнем юге региона сохранялось чересполосное соседство с общинами КПДК, а влияние ее наследия ощущается и в Поволховье. В Полужье, включая освоенные культурой сопок верховья, имелось несмешанное со славянами прибалтийско-финское население. На востоке, но отчасти и до Приильменья, заметно волжско-финское воздействие, которое может объясняться как торговыми связями по водным путям, так и переселениями.

При этом повсеместно присутствовала полиэтническая группа, характеризующаяся такими «метисными» культурными явлениями, как сопки типа III и керамика ладожского типа. В ней с самого начала слились, привнося свои традиции, славяне разного (в том числе западного) происхождения, финны, скандинавы, возможно, балты. Скандинавское влияние в разной степени заметно в культуре разных поселений. Но только в Ладоге и Городище следы присутствия скандинавов проявляются комплексом признаков (строительство, ремесленное производство, «этнические» амулеты, рунические надписи). И только в Ладоге это присутствие было настолько значительным, что норманны образовали особую этносоциальную группу, оставившую курганы Плакуна. В остальных случаях скандинавы более или менее растворялись в разноплеменной руси. Их специализация — воины/купцы и ремесленники — вряд ли отличалась от занятий этой общности в целом. Столь же ограниченны и следы непосредственного присутствия западных славян (Любша при ее основании, Городище конца IX в., возможно, Ладога). При этом ясно выделяется довольно значимая группа поселений, где любые «внешние» влияния едва заметны или незаметны вовсе (Холопий Городок, Прость, Сельцо, Городец, Золотое Колено). В регионе не только численно, но и культурно доминировали его уроженцы.

Тем не менее, присутствие в регионе «внешних» этнических групп ставит вопрос об условиях такого присутствия и, в частности, о том, не они ли доминировали политически. Здесь естественно обратиться, в первую очередь, к материалам городищ, центров любой доминирующей силы. Из укрепленных поселений VIII—IX вв. выходцами из западнославянского ареала, видимо, была основана Любша. Полиэтничными центрами с присутствием, в том числе, скандинавов, являлись Городище под Новгородом и, возможно, в какой-то степени Дубовики. В Холопьем Городке, Сельце в IX в. заметных следов «внешнего» присутствия как такового нет. Только на рубеже IX-X вв., когда после турбулентного периода место погибшей Любши занимает новая крепость в Ладоге, общая ситуация могла измениться.

При этом в другой важной для решения вопроса области — религиозной — ситуация еще более однозначна. При наличии отдельных «вкраплений» в начальный ритуал сопок, облик сакральных объектов региона, будь то подавляющая часть сопок или капища, сугубо местный. Единичные скандинавские религиозные артефакты («молоточки Тора», магические надписи и граффити) отражают личный, а не общественный культ. Но и в частных «культах» сравнительная значимость определялась численностью населения. В Ладоге IX в. миниатюрные идольчики и изображения птиц, связанные с местной мифологией, явно преобладают над редкими свидетельствами скандинавских верований.

Археологические источники позволяют, пусть фрагментарно, оценить социальный и экономический фон местного политогенеза. Имеет смысл рассмотреть данные о профессиональной воинской культуре, мореплавании и торговле, а также материальные признаки социального расслоения. О военном деле IX в. свидетельствует не отличающийся большим разнообразием набор оружия. Набор этот состоял из дротиков и луков со стрелами, не имея принципиальных отличий от вооружения славянского воина прежних веков. Дротики традиционных для Восточной Европы типов могли использоваться как оружие и ближнего, и дальнего боя. Они представлены находками в Любше, Ладоге, Городище и Троице (см.: Кирпичников, 1966б: 6; Петренко, 1994: 79, 89; Исланова, 1997: 99-100; Рябинин, 2003: 214; Старая Ладога, 2003: 100-101). Дротики и более крупные копья скандинавского типа в IX в. изредка встречались в Ладоге и Городище. В Ладоге найдено и детское игрушечное копье из дерева, копия настоящего вплоть до орнамента на втулке наконечника (Старая Ладога, 2003: 100-103, 139; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 140-141). Наконечники копий найдены в Сельце, Городке на Маяте и, возможно, в сопке рядом с ним (Еремеев, Дзюба, 2010: 66, 240; Завьялов, Розанова, Терехова, 2012: 234). Некоторые разновидности топоров, в том числе топоры-колуны с узкими лезвиями, обломки которых найдены в Бережке и Городке на Маяте, могли использоваться и как орудия труда, и как оружие (см.: Исланова, 1997: 83; Старая Ладога, 2003: 137; Еремеев, Дзюба, 2010: 240).

Основной формой лука в этот ранний период был простой охотничий из дерева. При раскопках в Ладоге найдены его обломки и уменьшенные образцы (детские? ловушки-самострелы?). В Любше найдена, однако, костяная накладка для сложного лука, известного и по ладожским находкам уже с X в. (см.: Медведев, 1966: 8; Рябинин, 2003: 219; Старая Ладога, 2003: 64-65). В Любше, Ладоге, Холопьем Городке, на Городище, в Георгии, Сельце, Городке на Маяте, Бережке найдены железные и костяные наконечники стрел давно и широко распространенных в Восточной Европе типов. Некоторые из них более характерны для финских племен, другие шире известны у западных славян или скандинавов[205] (см.: Медведев, 1966: 67-68, 73, 88; Носов, 1990: 115-120, 164-165, 175, 182; Петренко, 1994: 80; Исланова, 1997: 83; Рябинин, 2003: 19, 107, 214-219; Старая Ладога, 2003: 100-101; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 136-137, 149; Еремеев, Дзюба, 2010: 240; Русь, 2012: 105, 114; Завьялов, Розанова, Терехова, 2012: 234; ; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 21-22, 25, 57-59, 84). В Бережке найден фрагмент колчанного крючка кочевнического типа (Исланова, 1997: 86).

Отдельные фрагменты железных кольчуг обнаружены в Любше, Ладоге, могильнике Княжого Села (в последнем случае с женскими украшениями[206]). Ладожский обрывок кольчуги датируется примерно 790—810 гг. (см.: Кирпичников, 1971: 8; Рябинин, 2003: 106, 218; Старая Ладога, 2003: 102-103). Появление у восточных славян VIII в. (не только на севере) прежде неизвестных им кольчуг могло быть частью как скандинавского, так и южного, в том числе «дунайского» влияния. В Среднем Подунавье кольчуги использовали на протяжении V-VIII вв. (см.: Кирпичников, 1971: 910). Единичность находок вызвана крайней редкостью и ценностью необычного для основной массы воинов доспеха.

Последнее бесспорно в отношении другого атрибута богатого и знатного воина — меча. Находки игрушечных деревянных мечей IX в. в Ладоге показывают, что это оружие было хорошо известно, использовалось, более того — к нему приучались с 6-10 лет. Много таких мечей найдено в «большом доме» середины IX в. с различными скандинавскими древностями. Детские игрушки в точности повторяют облик настоящих мечей типа Н (по классификации Я. Петерсона). Это типичный для того времени викингский меч, преимущественно производства рейнских каролингских мастерских. Находки самих мечей этого типа на Руси относятся к концу IX в., а вышедших или почти вышедших из употребления в Скандинавии раньше типов B, D и Е — к тому же или позднейшему. Притом сосредоточены эти первые находки не в регионе сопок, а к востоку или югу от него (Юго-Восточное Приладожье, Верхнее Поднепровье, Волго-Окское междуречье) (см.: Кирпичников, 1966а: 26-27, 30-31; Древняя Русь, 1997: 115; Старая Ладога, 2003: 102-103, 139; Старая Ладога, 2005: 467; Лебедев, 2005: 291, 307-308, 467, 478, 572-573).

Объясняется это просто — потомки воинов, принесших в Восточную Европу эти мечи в первых десятилетиях IX в. (тип B и ранние мечи типа Е) или позднее, передавали их по наследству не менее нескольких десятилетий. Иногда мечи могли, впрочем, и становиться образцами для местных изделий. Следует помнить, что мечи служили объектом торговли и вывозились русью на Восток, где высоко ценились. Однако именно поэтому даже в знатной славянской среде на первых порах это новое для региона и дорогостоящее оружие не было обычным. Его использовали преимущественно выходцы из Скандинавии и их потомки. Находками древнейших мечей отмечены направления их движения из Ладоги или через нее на протяжении IX — начала X в.

Жертвоприношения коней свидетельствуют не только о довольно развитом коневодстве, но и о наличии состоятельных всадников. В Любше, Ладоге, сопках Нижнего Поволховья, Холопьем Городке, Городище, Золотом Колене, Бережке найдены детали конской сбруи. Это удила (или их обломки), шпоры, плеть, ледоходные шипы, детали подпруги и седла, бляхи и бляшки из убора. Оба отмеченных типа удил — степного происхождения, но к IX в. распространяются уже и у оседлых народов Восточной Европы. Украшенный уздечный набор с удилами из сопки 10-III, в частности, сходен с балтскими, как и удила из Бережка. Но зооморфные украшения бронзовых удил сопки 10-III имеют близкое соответствие в погребениях VIII в. со Среднего Дуная. Железные удила, имеющие точную аналогию среди последних, украшенные латунью и синим стеклом, найдены с орудиями из Холопьего. Рукоять же плети из чернавинской сопки, скорее всего, финно-скандинавского происхождения (см.: Кирпичников, 1973: 17-18, 73, 109—110, 188—192; Седов, 1982: 63, 65, 87; 2005: 551, 825—826; Древняя Русь, 1985: 317; Носов, 1990: 181; Петренко, 1994: 81, 90; Исланова, 1997: 82—83; Рябинин, 2003: 195; Старая Ладога, 2003: 28, 105; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 150—151; Русь, 2012: 101; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 86).

Таким образом, воинская культура региона обнаруживает воздействие как минимум двух «внешних» источников. С одной стороны, это традиции воинов-всадников, потомков смешанной аваро-славянской элиты окраин Аварского каганата. Исходным местом для их появления на севере могло стать Мазурское Поозерье в пограничье балтской Пруссии, где культура аварского облика существовала до начала VIII в. С другой стороны, имело место более близкое и повторяющееся воздействие и вливание со стороны скандинавских викингов. Этот синтез происходил уже к началу IX в., в первую очередь в низовьях Волхова, где соседствовали Ладога и Люб-ша.

Морское и дальнее речное сообщение, в немалой степени обеспечивавшее жизнь «кочующих» военно-торговых дружин и их опорных баз, требовало развития судоходства и кораблестроения. Соответствующие навыки имелись, в первую очередь, у скандинавов. Высокий уровень воды в Волхове IX в. позволял передвигаться по нему и большим викингским кораблям. Вместе с тем материальные следы сколько-нибудь регулярных плаваний таких кораблей южнее Нижнего Поволховья, за порогами отсутствуют. Отсюда логичное предположение, что в этой зоне водное сообщение в основном осуществлялось на малых славянских судах-однодеревках. При необходимости, однако, крупные морские суда в IX в. поднимались и до Городища (см.: Сорокин, 1997: 12, 16—17, 82; Старая Ладога, 2003: 145—146).

Находки различных деталей судов часты в слоях Старой Ладоги, начиная с VIII в., и возрастают в IX в., особенно во второй его половине.

Среди них: доски, шпангоуты, судовые банки, днища, заклепки, нагели, детали парусного и весельного оснащения. Они относятся и к крупным морским кораблям, и к речным судам, в том числе традиционным славяно-финским однодеревкам. В несколько меньшем количестве те же находки встречаются в Любше, а отдельные детали попадаются в Холопьем Городке и на Городище (см.: Сорокин, 1997: 26-27, 29-42, 63, 80-83; Рябинин, 2003: 17, 212-213; Старая Ладога, 2003: 92, 145-147). Исследование древесины крупных судов, использовавшейся в ладожских постройках IX—X в., показало что они происходили из одного региона и служили, возможно, по нескольку десятков лет. При этом лишь часть деталей (дубовых, ясеневых) происходит с большей вероятностью из Скандинавии. В основном суда, независимо от модели, строились из широко распространенных в регионе хвойных деревьев — сосны и ели. Известен случай использования в 930-х гг. досок корабля, построенного в 807—808 гг. (см.: Черных, 1996: 74; Сорокин, 1997: 83, 95; Старая Ладога, 2003: 146-147). Всё это подтверждает, что Ладога являлась целью и базой для военно-торговых операций как непосредственных выходцев из Скандинавии, так и давно осевших в ней их потомков.

Древнейший тип морских кораблей, плававших в Любшу и Ладогу — ладьи с обшивкой в клинкер (доски внахлест на заклепках). Такие корабли, достигавшие в длину более чем 20 м, широкие и с высокими бортами, — старая (с IV в.) скандинавская модель, использовавшаяся и в качестве погребальных ладей. В том же качестве находим их остатки и в скандинавском могильнике Плакуна. В Ладоге заклепки от этих кораблей встречаются с VIII в. Западные славяне Поморья восприняли эту технику кораблестроения от скандинавов на несколько десятилетий позже, к началу IX в. Видимо, в IX в. в Любше и Ладоге принимали, а в Ладоге и строили в основном корабли этого типа, и они доходили по Волхову как минимум до Городища (см.: Сорокин, 1997: 63, 80-83, 89-90, 96-97, 102; Старая Ладога, 2003: 27-28; Старая Ладога, 2003: 145-148; Лебедев, 2005: 461; Русь, 2012: 394; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 84). Одна ладейная заклепка найдена в Прости (Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 142). На берестяном поплавке IX или X в. из Ладоги выцарапано изображение корабля «скандинавского типа» с высокими штевнями, мачтой, на которой поднят стяг, четко выписанными рулевым веслом и снастями (Сорокин, 1997: 65; Старая Ладога, 2003: 146)[207]. Другое изображение длинного корабля с треугольным парусом и загнутым носом имеется на навершии ритуального(?) жезла второй половины IX в. (Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 155).

Суда второго типа — паромообразные плоскодонные с усеченной кормой — имели меньшие размеры, хотя по длине могли приближаться к первым. Именно ко второму типу относилось основное судно, разобранное для сооружения «большого дома» 894 г. Этот тип, судя по всему, одновременно развился у славян и скандинавов по берегам Балтики с конца VIII — начала IX в. Древнейшее надежно датированное судно — упомянутое выше построенное в 808 г. и разобранное спустя 130 лет в Ладоге. Ладога, как место славяно-скандинавского взаимодействия, могла стать важным центром развития техники «паромов», пригодных и для речного, и для морского плавания. Как полагают, в основном это были торговые суда (см.: Сорокин, 1997: 63, 81-82, 91, 102; Старая Ладога, 2003: 147).

Третьим распространенным, хотя в меньшей степени, типом судов являлись однодеревки, в том числе наращенные. Развитие техники наращения досками однодеревок и создания на их основе судов, пригодных для дальних плаваний довольно больших команд, происходило на местной основе. Толчком к этому развитию уже не позднее VIII в., видимо, послужила встреча славянской и финской техник изготовления ладей-однодеревок. Однодеревки с нашитыми бортами могли использоваться не только для речных, но и для морских прибрежных плаваний (см.: Сорокин, 1997: 92-94, 102; Старая Ладога, 2003: 147-148).

Таким образом, и в практике кораблестроения, ключевой для опирающегося на водные пути военно-торгового слоя, видится сочетание различных этнических начал. При определенном преобладании мореходов-скандинавов в этой сфере, преодолевать речные магистрали Восточной Европы было предпочтительно с использованием славянских и финских судостроительных техник. «Речные викинги» должны были иметь, в отличие от морских, разноплеменной состав не только в силу политических и экономических причин. Дополнительно проясняется, что «норманны» Ладоги были в основной массе не чужеземными пришельцами, а частью ее общины, уроженцами и жителями региона. Их корабли строились в Ладоге и возвращались в нее, иногда на протяжении жизни не одного поколения.

Как уже говорилось в начале главы, к концу VIII в. система восточноевропейской торговли, обеспечивавшей поступление в Ладогу и далее в балтийские земли арабского серебра, уже в основе сложилась. Основой ее являлся обмен бус (в том числе или в первую очередь произведенных на месте) на пушнину с последующей продажей пушнины за серебро на Востоке. Бусы закупались у поставщиков и производителей мерой, затем сортировались и нанизывались. Низка бус менялась на меха, вероятно, по принципу «бусина = мех». Развитие этого принципа по линии «мех = дирхем» давало купцам очевидную сверхприбыль серебром — до 1000% и более (см.: Старая Ладога, 2003: 139, 152-153; Рябинин, 2003: 13; Лебедев, 2005: 223-226). Именно к раннему периоду монетного обращения в Восточной Европе восходит одна из основных счетно-денежных единиц Древней Руси — куна, о происхождении названия которой речь шла ранее. Ее основой стал вес аббасидского дирхема африканской чеканки, поступавшего в Восточную Европу в первой трети IX в. — 2,7-2,8 г (Древняя Русь, 1985: 364; Янин, 2008: 21; 2009: 109-116; Седых, 2018: 239). Материальным свидетельством того, что монета принималась уже на точный вес, являются встречающиеся с IX в. в Ладоге и Городище металлические гирьки и детали весов (см.: Старая Ладога, 2003: 97, 138; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 84, 202). Всё это подтверждает последнее звено системы обмена: «[дорогой] мех (куна, шкура куницы/соболя) = дирхем».

Такой обмен предстает несправедливым и неравноценным в «мировом» контексте и в исторической перспективе. Однако для того времени вряд ли подобное (отвлеченно-)историческое «морализаторство» уместно. Прибалтийские финны и значительная часть славян Севера не участвовали в заграничной торговле, но нуждались в бусах как вошедшем в традицию и ценном местном средстве расчета. Употребления монете, кроме переплавки на престижные и тоже ценные украшения, они не знали и узнать не могли. Конкретных людей IX в. со всех сторон процесса этот товарообмен обогащал, и полученного богатства скорее хватало на время жизни их поколения.

Норма куны сложилась к середине 820-х гг., когда африканская монета в восточноевропейском обращении начинает замещаться более тяжелой (2,8-2,9 г) азиатской[208]. При своем появлении куна оказалась в правильном соотношении со славянской весовой единицей гривной, соответствующей количеству серебра, необходимому для изготовления шейной гривны. Источником древнейшей гривны (68,22 г) являлся вес 20 римских денариев эпохи Переселения народов[209]. Куна (2,73 г) соотносилась с ней как 25:1 (см.: Янин, 2009: 114-116, 214-230). Славянское происхождение названий обоих главных денежно-весовых единиц, а следовательно, и системы в целом, показывает, что купцы руси начала IX в. не отличались по составу от руси времен Ибн Хордадбеха. При присутствии скандинавов, о котором свидетельствует Петергофский клад, основным языком руси был славянский. Отсюда следует, что различие руси и «словен», уже сложившееся на протяжении IX в. и зародившееся именно в регионе сопок, было скорее социально-этническим, чем собственно этническим.

Шейная гривна из драгоценного металла по традиции оставалась кое-где основной крупной единицей обращения. Местная элита, особенно на периферии, более привычная к товаро-деньгам и слабо вовлеченная в заморскую торговлю, использовала гривны вместо монет. Об этом ясно свидетельствуют два клада серебряных гривен из Верхнего Полужья. Монеты в них, как уже отмечалось, отсутствуют, и монетных кладов IX в. в этом районе вообще нет. Если клад изделий примерно одного времени из Горок включает три целых гривны, то клад из Узьмины наряду с тремя же «современными» гривнами, содержит 5 обломков изделий VIII в. (см.: Жилина, 2014: 21, 193). Отсюда можно сделать вывод, что гривны не только накапливались, но и продолжали использоваться как товаро-деньги (на вес?) уже разломанными. Если исходить из принятого соотношения гривны и куны-дирхема, то славянская знать Полужья своим богатством была сопоставима с разноплеменными купцами-воинами Нижнего Поволховья того же времени.

Местное обращение не ограничивалось монетой и традиционными товаро-деньгами. В ходу были серебряные (а также, чаще, бронзовые и латунные) слитки, служившие непосредственным сырьем для ювелиров и оцениваемые исходя из материала и веса. Несколько серебряных слитков входят в состав одного из кладов Княщины начала IX в. Со второй половины IX в. слитки из серебра и цветных металлов начинают широко распространяются в Восточной Европе. Вес древнейших серебряных слитков из кладов IX в. — не менее 115-120 г, т.е. порядка 2 гривен (см.: Янин, 2009: 87, 227; Археологические открытия, 2009: 340-341; Еремеев, Дзюба, 2010: 233).

В течение IX в. в Восточной Европе происходит расширение торговых связей, прокладываются новые торговые маршруты, в том числе ослабляющие первоначальное значение Ладоги и волжского пути. Тем не менее, оно сохраняется, появляются новые ценные для восточного рынка товары (прежде всего, мечи). Конфликты, видимые и по археологическим материалам региона сопок, увеличивают значение работорговли, которое к концу IX в. подчеркивается автором *Анонимной записки.

Маршруты поступлений в регион сопок восточного серебра и, соответственно, основные торговые магистрали хорошо иллюстрируются находками монет, в первую очередь в составе кладов IX в. (см.: Русь, 2012: 387-389). Первоначально основной путь шел по Волге до ее низовий и далее в Каспий. В Среднем Поволжье уже с последней четверти VIII в. происходило «вливание» товаров и денег из Камско-Вятского региона. Отсюда в восточнославянский ареал поступала старинная сасанидская монета, остававшаяся у камских финно-угров в обращении с VI в. (см.: Янин, 2009: 99-100; Русь, 2012: 400-401). Стандартное присутствие в кладах некоторого количества как сасанидских, так и позднейших персидских монет (см. Янин, 2009: 68-69) подтверждает первенство именно Волжского пути. При этом Хазария и Волжская Болгария оставались транзитной территорией, на которой накопление монеты происходило в незначительных количествах[210]. Это указывает на и так известный из письменных источников факт, что коммуникация на волжском пути осуществлялась купцами-русами, лично ездившими на Восток[211].

На протяжении IX в. были освоены маршруты по Оке и Дону, Дону и Волге, Днепру и Ловати. Это могло объясняться, в том числе, поиском обходных путей, менее нагруженных таможенным сборами, будь то хазарскими или ромейскими. В частности, освоенный с первой трети IX в. и положивший начало контактам с Византией путь по Волхову, Ловати и Днепру мог преследовать цель снять хазарские ограничения (см.: Лебедев, 2005: 226-227, 428-429, 478, 535, 545, 550-552)[212]. Если так, то поиск был не всегда удачен, а расширение восточноевропейской торговли и рассредоточение руси оттягивали от Ладоги и людей, и ресурсы. Прямо против Ладоги работали открывшиеся уже в 810-х-830-х гг. пути в Балтику по Неману и Западной Двине. Тем не менее экономическое положение поселения в той или иной степени весь IX в. сохранялось.

Если источники и пути поступления монеты в регион сопок в целом ясны, то маршруты первоначального поступления бус и стекольного сырья для их изготовления более спорны. Первоисточником бус в Европе являлись Северный Кавказ, страны Ближнего и Среднего Востока, но поступали они разными путями. Первоначальный рынок стеклянных изделий в Северной Европе, вероятно, сформировался из прибывавших по Черному морю в Подунавье и далее в Германию. В VI-VIII вв. готовые бусы оттуда поступали на север Восточной Европы через Скандинавию, причем в какие-то периоды только или преимущественно через нее. Собственное производство бус в Скандинавии началось скорее в IX в., т.е. позже, чем в Ладоге, так что «ладожские» типы бус распространялись в обоих направлениях. Технология ладожского производства бус идет из Персии или с Северного Кавказа (через Дербент?), и ее появление логично связывают с началом торговли по Волжскому пути. В ходе этой торговли, ввиду ее особенностей, бусы и сырье прямо поставлялись в Ладогу, не «оседая» по дороге. Вряд ли они интересовали хазарских сборщиков пошлин в большей степени, чем серебро, которое в Хазарии оставалось в ничтожной части[213]. Торговля бусами стала более интенсивной в последней трети IX в., что можно связать с колебаниями в притоке серебра, увеличивавшими потребности в пушнине. В это время связанные с Ладогой скандинавские центры производства (Бирка и др.) становятся важным, если не важнейшим источником для дополнительного завоза бус в Ладогу (см.: Старая Ладога, 2003: 139, 151-153; Лебедев, 2005: 222-223, 466, 477, 487; Русь, 2012: 394).

Из Средней Азии через Хазарию поступали сердоликовые и хрустальные бусы. Они встречались сравнительно редко (Ладога и ее некрополи, Городище, сопка у Золотого Колена, Бережок) и относились к числу элитных украшений (см.: Седов, 1982: 63, 87; Петренко, 1994: 74-75; Исланова, 1997: 77; Старая Ладога, 2003: 139; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 84). Помимо монет и бус, из дальних стран юга и востока привозили иные престижные украшения и экзотические редкости. В Ладогу и Городище попадала украшенная люстром месопотамская керамика-майолика (см.: Лебедев, 2005: 487; Коваль, 2010: 14, 25-26, 102, 214; Новое в археологии, 2022: 479-484). В Победище найдены фрагменты изделий среднеазиатских ювелиров (Петренко, 1994: 75), на Городище — скорлупа грецкого ореха (Носов, 1990: 80). По тем же торговым путям поступали и ценности из других, более близких регионов. На север привозили перстни, изготовлявшиеся мастерами алано-болгарской салтовской культуры на лесостепной периферии Хазарского каганата. Такие перстни найдены в Ладоге, сопке Дубовиков, на Городище, в Георгии (см.: Носов, 1990: 107, 175; Петренко, 1994: 77, 90; Старая Ладога, 2003: 82-83; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 136; Лебедев, 2005: 515; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 156). В Городке на Маяте найдено серебряное подражание такому перстню, имеющее единственную аналогию в регионе КСДК (Еремеев, Дзюба, 2010: 233). Из салтовского региона происходили и стеклянные лунницы, представленные находками в Ладоге (см.: Старая Ладога, 2003: 27, 84-85; Лебедев, 2005: 466, 477; Русь, 2012: 394). На связи с Причерноморьем указывает найденный на Городище обломок глиняного масляного светильника или подсвечника IX в. (см.: Мурашева, Каинов, 2021: 84). Привозные, видимо, волжско-финские по происхождению привески найдены в Холопьем Городке (Носов, 1990: 182). Среди находок в Городке на Маяте есть привески и поясные детали балтского, финского и двинско-днепровского происхождения (Еремеев, Дзюба, 2010: 237).

Среди восточно-финских изделий особое место занимают украшенные поясные наборы, связанные происхождением с неволинской культурой Прикамья. Сначала у прибалтийских финнов, а затем, уже c VIII в., в регионе сопок неволинские пояса стали принадлежностью элитарной культуры (Любша, сопка 14-II Победища, Прость). Если в Прикамье это была часть богатого женского убора, то уже у прибалтийских финнов наборы стали атрибутом мужчины-воина, — может быть, через представления о колдовском могуществе владелиц. Именно в этом качестве «неволинские» пояса попали от финнов и в Скандинавию (см.: Петренко, 1994: 77, 88, 126; Рябинин, 2003: 211; Старая Ладога, 2003: 26; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 143; Лебедев, 2005: 462-463, 476). Финно-скандинавские связи на северо-западной окраине региона сложились уже в VII—VIII вв. и способствовали оформлению морского пути через Финский залив к Неве и Ладоге. Скандинавские древности VII—IX вв. есть в Южной Финляндии, на Карельском перешейке и на островах Финского залива (Лебедев, 2005: 266-270).

Судя по географии кладов, серебро, большей частью осев в Восточной Европе, другой частью отправлялось в IX в. из Ладоги через устье Невы и Балтику в Поморье, Скандинавию (преимущественно на Готланд) и Пруссию. В разные периоды, как увидим, значение разных регионов увеличивалось, уменьшалось или полностью сходило на нет. Сам факт ухода денег на Запад может быть объяснен двояко: либо непосредственным участием заморских купцов в «ладожской» торговле с Востоком, либо покупкой за Балтикой нужных Ладоге товаров. В случае со Скандинавией работали, вероятно, в той или иной степени оба варианта. Часть купцов скандинавского происхождения не была растворена в ладожской руси и возвращалась с торговой выручкой на родину. С другой стороны, Скандинавия с самого начала являлась для Ладоги одним из источников цветные металлов, бус и стеклянного сырья. Кроме того, в Скандинавии закупались дорогое оружие и ряд престижных ценностей, пользовавшихся в Ладоге спросом и у конечных потребителей, и у нуждавшихся в образцах ремесленников. Через Скандинавию и Ладогу поступали на восточные рынки франкские мечи — один из основных товаров руси, наряду с мехами, согласно Ибн Хордадбеху[214].

Связи со Скандинавией развивались весьма интенсивно. Основным партнерским регионом, наряду с Готландом и базой викингов на Аландских островах, являлся район озера Меларен с Биркой (см.: Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 25, 78; Лебедев, 2005: 227-228, 245, 255-257, 570-572; Русь, 2012: 104-105). Не только в Ладоге и на Городище, но и на других поселениях (Холопий Городок, Городок на Маяте, Бережок) находят предметы скандинавского происхождения. Трудно отделить свидетельства обмена или торговли со скандинавами от свидетельств их присутствия в этих местах или культурного влияния. И в Ладоге, и на Городище есть следы изготовления скандинавских по типу украшений IX в. Скандинавское влияние на ремесло региона, передача технологических приемов, заимствование внешних форм достаточно заметны (см.: Носов, 1990: 73-74, 98, 107, 120-121, 159, 182-183; Петренко, 1994: 76; Рябинин, 2003: 110, 115, 117; Старая Ладога, 2003: 135-136; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 30, 57, 151; Еремеев, Дзюба, 2010: 233, 235; Русь, 2012: 105-106, 114-117; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 25-27, 132). К числу привозных изделий можно отнести некоторые уникальные для региона находки — железный котел из Городка на Маяте (Еремеев, Дзюба, 2010: 235), железную чашу из Бережка (Исланова, 1997: 86)[215], подвешиваемый бронзовый игольник из Ладоги (Старая Ладога, 2003: 78). И в могильнике Плакун, и собственно в Ладоге найдены фрагменты «фризских» литургических кувшинов IX в. (см.: Новое в археологии, 2022: 479). Воспринятой из Скандинавии чертой элитарного, военно-торгового быта являлась игра в кости, известная по находкам в Ладоге с IX в. (см.: Старая Ладога, 2003: 94).

Контакты со Скандинавией носили двусторонний характер, и это касалось не только поступлений восточного серебра. Находки в Швеции и на Аландах небольшого количества керамики ладожского типа (см.: Носов, 1990: 137; Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 77-78; Лебедев, 2005: 245, 247; Русь, 2012: 104-105; Новое в археологии, 2018: 62-63; 2022: 425-426) еще могут быть объяснены захватом викингами пленниц или работорговлей. Но распространение на запад «неволинских» поясов — явное восприятие элемента элитарной культуры. То же можно сказать и о лунничных украшениях ладожского (и дунайского) типа, известных и в Швеции (см.: Старая Ладога, 2003: 30). В Бирке встречаются салтовские поясные наборы. Из Восточной Европы заимствуется скандинавами конская сбруя (см.: Лебедев, 2005: 245, 280, 572). Речь идет об обоюдных культурных воздействиях, сопровождавшихся переселениями в обоих направлениях отдельных лиц и групп разного общественного положения.

Менее ясна картина связей с Поморьем и сопредельными с ним балтскими (Пруссия) и славянскими (Полабье, Рана-Рюген) территориями. Здесь существовали свои крупные торговые центры, из которых с Восточной Европой контактировали, как минимум, Ральсвик на Ране и Колобжег в Поморье (см.: Лебедев, 2005: 228, 260-261). Не исключено, что некоторые ценные изделия западнославянского облика попадали в восточнославянские земли не благодаря переселенцам, а как купленный на серебро товар. В ряде случаев это почти очевидно. Очень вероятно и то, что поморяне в первой половине — третьей четверти IX в., подобно норманнам, подолгу жили в Восточной Европе и ездили на Восток. Основным их товаром с наибольшей вероятностью был янтарь (см.: Старая Ладога, 2003: 139; Лебедев, 2005: 487). Помимо него, престижных ценностей и, возможно, оружия, речь может идти и о торговле лошадьми.

Восточнославянские земли, если воспринимать их как целое, не исполняли роль транзитной зоны в торговле какого-либо «Запада» с мусульманским Востоком. Большая часть вырученного как скандинавскими, так и славянскими купцами серебра оставалась «на месте». За Балтику — в Скандинавию и Южную Прибалтику — отправлялась, судя по количеству и объему известных кладов, часть меньшая. Со временем эта доля могла, в скандинавской части, значительно возрастать, но кардинально соотношение не менялось. Если в период до 833 г. в Скандинавию поступало лишь около 1,5% восточноевропейского серебра, то затем эта доля доходила до четверти или максимум до трети, но не более. Кладов восточного серебра в Западной Европе (почти исключительно в Скандинавии и Поморье) на протяжении всего IX в. заметно меньше, чем в Восточной (см.: Древняя Русь, 1985: 364; Янин, 2008: 20-21; 2009: 103-105, 117-118; Лебедев, 2005: 321, 325, 480). Отсюда, с учетом числа найденных в кладах Восточной Европы монет со скандинавскими граффити, следует вывод, что участвовавшие в восточной торговле скандинавы сами в основном проживали тут.

Вместе с тем, эти общие заключения применительно к каждому конкретному региону восточнославянского ареала нуждаются в уточнениях. Понятия «восточные славяне», «западные славяне» и «скандинавы» не имеют отношения к политиям IX в. и мало имеют отношения к самосознанию того времени. Ключевым для понимания структуры северо-восточно-европейской торговли является распределение серебра между этнополитическими общностями[216]. Следовательно, каждый четко выделяемый этнокультурный регион восточнославянского ареала следует сопоставлять между собой и с «внешними» регионами в отдельности, и предпочтительно на коротких отрезках времени. Даже так, этнокультурную карту приходится использовать как замену отсутствующей у нас достоверной этнополитической.

Основным источником для анализа этих процессов являются денежные и денежно-вещевые клады. Общее количество кладов определенного периода и число монет в них адекватно отражают экономическую ситуацию в регионе в тот или иной момент времени. При этом следует помнить, что число монет в кладах — лишь относительное свидетельство собственно денежного оборота эпохи. Клады могли включать сокровища, накопленные за длительное время, и соответствующий промежуток часто трудно вычислить однозначно. В то же время момент окончания накоплений, даже для денежно-вещевых кладов, — четко определяемая дата, фиксирующая еще продолжающийся приток средств в регион. Соотношение между регионами по числу находящихся в них средств показывает характер распределения прибылей. Расположение же кладов позволяет прослеживать торговые пути, наряду со значимостью отдельных пунктов на них и, соответственно, возможностями образования у населения денежных излишков.

Рассмотрим имеющиеся данные о денежном обращении IX в. в регионе сопок и в других обращенных к Балтике регионах Европы, которые могли получать серебро по Неве. Здесь можно выделить следующие территории: Готланд, Швеция (Свеаланд), Дания, Аландские острова в Скандинавии; Поморье, Рана и Пруссия в Южной Прибалтике[217] (сведения о кладах см.: Янин, 2009: 87-89, 100-136, табл.; Kilger, 2008: 247-252; Русь, 2012: 387-389; Еремеев, 2015: 562-587; Gruszczynski, 2018). Как опорные отрезки времени берутся два десятилетия — с учетом общих данных о поступлении серебра, возможных сроков накоплений, потенциала неизвестных кладов.

К 800-м гг. относится 3 клада в Нижнем Поволховье и на Неве (Петергоф, после 804/5, 84 монеты; Княщина, после 804/5 и после 808/9 г., около 400 монет и обломков, 5 серебряных слитков в двух кладах) и 1 (Вылеги, после 807/8, не менее 7 монет) выше по Волхову. К 810-м гг. относится 1 клад в Верхнем Поволховье (Холопий Городок, 810/1 г., не менее 25 монет), и, возможно, 1 в Ладоге (состав не моложе 812 г., не менее 3 монет).

Регион сопок с экономическим центром в Ладоге в получении и присвоении выручки от восточной торговли к началу IX в. доминировал. В начале IX в. баланс отчасти, но отнюдь не решительно, смещается в пользу Южной Прибалтики. Часть монет в это же время начинает оседать не доходя до региона, в Волго-Окском междуречье. Намечается обходной маршрут к Балтике по Неману, определенно проложенный в интересах пруссов и поморян. Он как минимум периодически функционировал и в дальнейшем.

Скандинавское направление для этих лет второстепенно[219], даже с учетом того, что Петергофский клад оставлен с высокой долей вероятности скандинавом (не повезшим, однако, сокровище на предполагаемую родину).

Основным источником серебра для Готланда оставался Волжский путь, приносивший как куфическую, так и сасанидскую монету из Прикамья. На 810-е гг. приходится максимум «первой волны» восточного серебра в Бирке, начавшей поступать после 780 г. (см.: Лебедев, 2005: 255, 321).

К 820-м гг. относится 2 клада в Южном Приильменье (Демянск, после 824/5 г., 10 монет, 25 обломков; Мшага, 826/7, не менее 20 монет), к 830-м гг. — 1 в Помоложье (Загородье, после 831/2 г., 11 монет и 4 обломка).

820-е—850-е гг. — время общего сокращения поступлений монеты в Восточную Европу, и это отражается на всех прибалтийских землях. 833 г. (окончание правления халифа Мамуна) традиционно датируется конец первого периода поступления восточного серебра в Европу (см.: Янин, 2009: 100-116; Лебедев, 2005: 255, 321, 325). Характерно, что с этого года до начала X в. прерывается череда отдельных от кладов монет с руническими граффити, известных по находкам в Восточной Европе (см.: Мельникова, 2001: 169). После 839 г. заметно сокращается или даже на время прекращается поступление серебра в Бирку. С другой стороны, с 830-х гг. начинается и растет приток монеты в поморский Колобжег (Лебедев, 2005: 261, 570571). При пассивности, кажется, маршрута по Неману, именно в этом десятилетии началось движение монеты по альтернативному как ему, так и Невскому, пути по Западной Двине.

О функционировании Невского пути свидетельствует эстонский клад, обнаруженный в Кохтле, «по дороге» от выхода в залив из Невы. Совпадение даты этого клада (837/8 г.) с первыми кладами на юге Финляндии (837/8 г.) и на Аландах (835/6 г.) подталкивает к догадкам об обстоятельствах их сокрытия. Не связаны ли они как-то с походом руси на Амастриду или последующей отправкой посольства в Константинополь — событиями 838 г.? Участники предприятия, будь то свеи (аландские?) или финны, могли оставить свои сокровища как на родине, так и на стоянках по пути следования. Как бы то ни было, основным для Скандинавии на протяжении 830-х—850-х гг. становится путь поступления серебра по Двине.

К 840-м гг. относится 1 клад в Ладоге (после 846/7 г., 5 монет, 18 обломков). Кладов, датируемых 850-ми гг., в регионе сопок нет.

219 Через Данию дирхем начал к 850-м гг. поступать в североморский бассейн. По одной куфической монете найдено в кладах Нидерландов и южной Норвегии этого времени.

Наиболее примечательным фактом в прибалтийских землях на этом отрезке времени является клад 842 г. в Ральсвике, включающий 2211 монет и обломков. Поступить сюда они могли разными путями. Порт был связан со Скандинавией, получал престижные ценности из различных финских регионов вплоть до Приуралья (см.: Лебедев, 2005: 260). Поскольку клад превосходит все скандинавские этого времени вместе взятые, вероятнее его складывание в ходе прямой торговли с Востоком через Восточную Европу.

После резкого перепада 830-х гг. скандинавское направление вывоза серебра для Восточной Европы перестает быть второстепенным. Пополнение богатств Скандинавии и Южной Прибалтики идет по всем возможным маршрутам — используются пути и по Западной Двине, и по Неману. Связано это, впрочем, скорее с поиском путей преодоления весьма ощутимого кризиса. К 850-м гг. относят спад поступления восточной монеты на Готланд (см.: Лебедев, 2005: 480)[220].

К 860-м гг. относятся 3 клада в Верхнем Поволховье (Городище, младшая монета не моложе 861 г., 4 монеты, 3 обломка; Новгород, после 864/5 г., 203 монеты; Городище, после 867 г., 1 монета, 5 обломков) и 1 в Помостье (Потерпильцы, после 865/6 г., 60 монет). К 870-м гг. относятся 2 клада на юге Ильменского бассейна, крупнейшие за весь период (Шумилово, после 870/1 г., 995 монет, 331 обломок; Любыни, после 873/4 г., 2361 монета), 2 в бассейне Мологи (Кузнецкое, после 869/70 г., 162 монеты; Иловец, младшая монета не моложе 870-х гг., 9 монет).

В 860-х—870-х гг., с новым вливанием восточной монеты, ситуация начала века практически восстанавливается, с той оговоркой, что главным партнером окончательно становится Скандинавия и конкретно Готланд. Другая важная оговорка — монет теперь вокруг Балтики обращается в разы больше, чем в начале века. При этом закрепляется тенденция, намечавшаяся с 830-х гг., — Готланд получает намного больше серебра, чем сам регион сопок, а теперь и больше, чем все выходящие к Балтике вместе взятые. Количество кладов здесь резко увеличивается, появляются большие сокровища более чем в 1000 монет. С 860—862 гг. «вторая волна» восточного серебра поступает в Бирку. С этим же временем соотносится первая находка здесь византийской монеты — Михаила III. С другой стороны, с 860 г. возрастают и поступления серебра в Колобжег (см.: Лебедев, 2005: 261, 321, 323, 480, 570-571)[224]. Наряду с волховско-невским выходом в Балтику, используется в это время и путь по Двине, что в немалой степени объясняет стремительное обогащение Готланда.

Для 860-х—870-х гг. регион сопок — скорее именно транзитный, хотя благодаря этому и преуспевающий. Именно тогда внутри региона в качестве нового экономического центра закрепляется Приильменье, включая верховья Волхова с Городищем. В то же время беспрецедентно громадные сокровища 870-х гг. скрыты к югу и юго-западу от Ильменя, а клады в Поволховье более чем скромны. Похоже, это прямо связано с политическими потрясениями 860-х гг. — разорением Ладоги и Любши. Потрясения эти, практически совпавшие с приливом восточного серебра и, может быть, являвшиеся его следствием, оборвали намечающуюся тенденцию. В любом случае, с начала 870-х гг. регион, оставив памятниками былого благополучия два клада уникальных размеров, перестает исполнять даже транзитную роль. Сопоставление с данными письменных источников позволяет увидеть за этим целый круг причин: распри среди вождей руси и смена центров ее активности; перерыв в каспийской торговле после восстания Алидов в Табаристане и набега руси на Абесгун; войны и движения кочевых племен между Волгой и Днестром.

С новым спадом поступлений в 880-х гг. Готланд и Свеаланд превращаются в единственных получателей серебра на Балтике. Причем получают они его, видимо, уже не через регион сопок, где кладов 880-х—920-х гг. вообще нет[225]. Находки с Городища показывают, что серебро в этот период в регион всё-таки поступало, но, видимо, не в тех количествах, чтобы образовывать излишки. Восточное серебро в 880-х—890-х гг. распределяется следующим образом:

С северо-востока на Готланд поступают только привозные восточно-финские глазовские гривны, появляющиеся в это время в монетных кладах (см.: Лебедев, 2005: 321). Но их ввозят опять же в обход региона сопок. Что касается монет, то немногими кладами 880-х — самого начала 900-х гг. в Восточной Европе намечается единственный маршрут от низовий Днепра до верховий Немана (Новая Лазаревка — Полтава — Брили — Погорельщина). В первом десятилетии X в., несмотря на оживление Волжского пути, этот, кажется, остается какое-то время основным. К 900-м гг. относятся и первые клады в Киеве. Логично связать всё это с ростом политического значения Среднего Поднепровья — как при Олеге, так и еще до него.

Можно отметить, что на монете 877 г. из клада в Чиннере, Готланд (884 г.) имеется древнейшее граффито с т.н. знаком Рюриковичей — двузубцем, родовой эмблемой первых русских князей (Белецкий, 2003 а: 385386; Мельникова, 2008: 243-245). Еще один такой же знак имеется на отдельно найденной в Швеции монете 894 г. (Белецкий, 2003 а: 385-386; Мельникова, 2008: 243). В обоих случаях двузубец выполнен в одной и той же, еще весьма схематичной манере. Эти граффити — самые ранние достоверные свидетельства существования будущего правящего рода, но за пределами будущей Руси. В то же время, с учетом предыстории в Восточной Европе имени первого исторического князя династии, скорые суждения на этой основе вряд ли уместны.

Возвращаясь к вопросу об общественном строе региона сопок, можно заключить, что наличие достаточно четко выделенной общественной элиты в регионе по археологическому материалу заметно. В первую очередь, в пользу этого свидетельствуют элитные погребения, совершаемые, иногда всего однократно, в возведенных трудом многих людей монументальных сопках[227]. Явные примеры таких погребений: целый ряд сопок VIII-IX вв. в некрополях Ладоги, сопка «Михаил-Архангел», мерлугинская. Скорее всего, сюда же надо отнести сопки Коровичина и Марфина. Уже эта география свидетельствует, что элита «общества сопок» не была сосредоточена в каком-то одном микрорегионе, а присутствовала повсеместно.

Рассмотренные нами вероятные черты элитарного быта позволяют приблизиться к пониманию характера этой элиты. Прежде всего, стоит вспомнить, что *Анонимная записка выделяет в качестве признаков знатности и богатства у славян обладание качественным доспехом и лошадьми. Пребывание хорошо вооруженных и защищенных кольчугами воинов фиксируется в Любше и Ладоге, но так же в удаленном от них Помостье (Княжее Село). Наличие состоятельных всадников, владевших богатым конским убором, оставило следы более многочисленные (Любша, Ладога, Холопий Городок, Золотое Колено, Бережок). С учетом местной специфики следует добавить к ним судовладельцев и(ли) судостроителей Ладоги и Любши (а возможно, также Городища). Профессиональные воины, видимо, имелись в Городке на Маяте.

Стандартными признаками частного обогащения, наличия имущественного расслоения, являются престижные привозные товары и клады. Присутствие того и другого отмечено в трех пунктах — Ладоге, Холопьем Городке и Городище. Сюда надо добавить Городок на Маяте с неединичными находками монет и привозных изделий, а также места наиболее богатых кладов (Передол, Любыни, Шумилово, Кузнецкое). Отдельные же находки дорогих импортов и кладов многочисленны (Дубовики, Вылеги, Георгий, Прость, Демянск, Потерпильцы, Бережок, Иловец, Езьск, Загородье). Престижные ценности местного производства, о которых речь шла ранее, хотя и более доступные, а также единичные монетные находки могут еще несколько расширить этот список.

Таким образом, в «обществе сопок» наличествовал довольно многочисленный и рассредоточенный элитный слой. Даже если не иметь в виду просто «богатых» людей, ясно, что представители элиты жили как в укрепленных градах и богатых торгово-ремесленных центрах, так и среди простых земледельцев. Не будет ошибкой заключить, что собственная знать, представленная хотя бы одним-двумя семействами, имелась в каждом сколько-нибудь крупном или главном для округи поселении. При этом общие условия ее жизни в большинстве случаев мало отличались от рядовых соплеменников. В то же время военно-«дружинный» компонент элиты не выглядит слишком распространенным. Он, кажется, ограничен несколькими опорными пунктами вдоль главных речных магистралей. Находки оружия и доспехов в элитных погребениях единичны. С другой стороны, некоторые из выделяющихся так или иначе мест связаны и соседствуют со значимыми, иногда действительно крупными (Холопий Городок — Хутынь, Прость — Перынь) языческими святилищами.

В самой подобной неоднородности элиты нет ничего необычного. Она едва ли полностью совпадала с тем противопоставлением «русь — словене», которое восходит к IX в. и читается прямо в источниках последующих веков. Но некоторое отношение к этому противопоставлению-различению выявляемая неоднородность может иметь.

Социальный строй «общества сопок» иллюстрируется типологией самих сопок, на что уже указывалось. Если с русью связаны сопки типа III, ритуал которых отразил ее разноплеменное происхождение, то сопки типа II соотносятся со знатью словен, воспринявшей новый обряд как престижный. Насколько это отражает политическое господство руси над словенами и насколько долгим в реальности могло быть такое господство — вопрос нерешаемый. Сопки типа I — родовые погребения простых общинников (‘людей’) и подчиненных русью и словенами ‘смердов’ различного происхождения. Возможно, в среде рядовых словен существовали и иные погребальные ритуалы. Собственные традиции определенно продолжали сохраняться у племен КПДК даже там, где они столь же определенно оказывались от сло-вен и(ли) руси в зависимости.

Наименование племенной общности в Приильменье «словене» можно связать и с этим различием, а не только с возникновением ее в финском иноплеменном окружении. Черты, отделявшие русь от словен: род занятий — торговля и война; связанный с этим «кочующий» образ жизни; заметное присутствие в ее рядах иноплеменников; вытекающие из перечисленного независимость от племенных институтов и собственная развитая субкультура. Наиболее четко археологически прослеживаемых признаков этой субкультуры три: сопки типа III (затратный и усложненный религиозно-погребальный ритуал с финскими и скандинавскими заимствованиями); железные ножи и иные изделия, изготовленные методом трехслойного пакета (редкая скандинавская технология, передававшаяся в основном в довольно узком кругу, но и мастерам, работавшим в местных славянских и финских традициях); прямые следы присутствия скандинавов. Керамика ладожского типа могла являться «признаком руси» разве что в самом начале своего распространения. К «признакам руси» можно добавить, с оговорками, отдельные скандинавские артефакты и монетные клады. В сообщавшемся со Скандинавией регионе изделия скандинавских типов в отрыве от других признаков соотносить только с русью не следует. Клады появляются в Восточной Европе вместе с русью, но едва ли остались до конца IX в. исключительно ее привилегией. По свидетельству Гардизи, славянская знать как минимум Волго-Окского региона к этому времени уже оценила выгоды арабского серебра. Нет оснований полагать, что в дольше знакомом с денежным обращением регионе сопок дело обстояло иначе.

Наиболее очевидные пункты «дислокации» руси в регионе сопок: Ладога, Дубовики, Городище и Бережок. При этом в Дубовиках и Бережке можно говорить лишь о какой-то скорее очень небольшой части обитателей. Отдельные признаки позволяют добавить еще ряд пунктов: Коровичино и Марфино (сопки), Курово и Усть-Белая (ножи). В совокупности они образуют на карте пути движения руси по Волхову и далее на юг и восток от Ильменя, причем на восток — прямо к Волге. Стоит ли добавлять в этот ряд Любшу, возникшую определенно до «начала руси»? Неясно, господствовала ли русь над словенами в целом, но ясно, что Любша в каком-то не до конца понятном смысле довлела над Ладогой. Движение оттуда на юг, начавшееся еще в VIII в. и создавшее реальность «общества сопок», могло быть вызвано и этим. Столь же неясно, стоит ли включать в список некоторые места с напоминающими тип III монументальными сопками (Золотое Колено, Княжее Село, Мерлугино).

Таким образом, намечается образ двух элит, сосуществовавших в регионе, и едва ли в полной гармонии. С одной стороны, имелась военно-торговая этносоциальная группа, русь, зародившаяся в Ладоге, но постепенно благодаря своей мобильности распространившая влияние на весь регион. Однако, основывая опорные пункты, подчиняя или втягивая в свои операции местные центры, русь не везде обосновывалась. По меньшей мере, она, вообще не будучи склонна к «оседлости», не везде оседала во всем своем этническом многообразии.

В итоге не только не освоенные или слабо освоенные русью славянские («словенские») центры периферии, но и возникший на пути ее экспансии Холопий Городок обретали иное лицо. Здесь уместно говорить уже не о военно-торговой, а о жреческо-(военно-?)-земледельческой элите. Это иное лицо хорошо представляет «клад» орудий из Холопьего. Здесь принадлежности повседневного «крестьянского» труда владельца сопровождаются богатым конским убором элитного характера. Почти такой же убор в ладожской сопке прилагался к погребению жертвенного коня в ее основании. Холопий связан со святилищем и сопкой на Хутыни, так же как древний центр округи Прость — с более крупным святилищем (и сопками?) на Перыни. Этот укорененный в местной славянской и финской традиции мир — иной, чем представленный находящимися в движении по торговым путям дружинами руси. Возможно, опознавательным знаком именно элиты этого иного, «словенского» мира, следует считать неволинские пояса. Воспринятые норманнами, в регионе они найдены, кроме ладожской сопки, только в Любше и Прости, двух центрах изначального славянского присутствия.

Эта «вторая» (на самом деле первая по старшинству и влиянию) знать в некоторых случаях так же извлекала выгоду из восточной торговли, включая накопление серебра. Но даже будучи заинтересована в экономической деятельности руси, она вряд ли с готовностью терпела ее военное присутствие. Возможно, сложностью взаимоотношений двух элит объясняется и продвижение руси с начала IX в. далеко за пределы региона по рекам Восточноевропейской равнины. Складывается впечатление, что выдавливались за границы региона сопок, — племенной общности словен, — наиболее активные и агрессивные элементы сообщества, в том числе и скандинавы. Недаром своеобразие культуры последних заметно только в пункте прибытия — Ладоге, и в освоенном ими довольно поздно Городище.

В то же время неизбежным было и сотрудничество, симбиоз двух элит. Ладожская русь с самого начала являлась частью славянского мира и носительницей его традиций, включая религиозные. Собственно, именно смешение в ее верованиях славянского и финского начал, с некоторым скандинавским участием, породило саму «традицию сопок». Сопка «Михаил-Архангел» — выразительный памятник этого нового единства. Притом велика вероятность того, что это действительно погребение «волхвов», — во всяком случае, не лиц, для которых основной была военная власть. Монументальная насыпь, как и некоторые другие ей подобные, — например, мерлугинская, — напоминает о «знахарях» Ибн Русте, властвовавших над самим каганом руси.

Непростое сосуществование двух начал нашло драматическое разрешение в последние десятилетия IX в., с разорением Любши и Ладоги и возрастанием роли Городища как нового центра притяжения всего региона. Итог производит впечатление вмешательства некой «третьей силы», внешней по отношению к региону сопок. Результатом ее деятельности стало, с одной стороны, смещение центра активности руси на юг, с другой — изменение всей системы отношений на севере, упадок или гибель одних местных центров и возвышение новых.

Наличие немалого количества точно или с высокой долей вероятности датируемых событий позволяет воссоздать общий ход фактической истории региона. Последняя практически не освещается, стоит напомнить, в синхронных письменных источниках. Реконструкция может выглядеть следующим образом.

Клад восточных монет из Петергофа с его многочисленными граффити обозначает экономическую и отчасти этнополитическую ситуацию в начале рассматриваемого периода. Торговые связи и влияние руси, в составе которой определенную роль играли скандинавы, простираются к этому времени уже достаточно далеко. Освоены торговые пути к Черному морю, и часть монеты поступает на север по Дону — Оке или по Днепру. Освоение этих маршрутов логично связывать с экспедицией Бравлина. Она в таком случае носила изначально разведывательный характер (и вылилась в альянс с хазарами, которых северные купцы безуспешно стремились «обойти»). Петергофский клад позволяет датировать поход руси «из Новгорода» (из земель ильменских словен) на далекий юг временем ранее середины 800-х гг., возможно, скорее 790-ми. За разведыванием дальних речных путей логично последовало рассредоточение руси по ним и возникновение новых опорных пунктов.

Последнему способствовали и какие-то политические потрясения. Выпадение целой серии кладов 800-х гг. на пространстве от устья Невы до среднего течения Волхова с эпицентром в Ладоге говорит не только об изобилии серебра. Это и знак нестабильности, что подтверждается происшедшим в Ладоге около 804/9 г. пожаром. Хронологически с этими событиями совпало появление в Восточной Европе скандинавов с мечами типа B, которые в самой Скандинавии очень скоро из употребления выходят. Не слишком большим допущением будет предположить, что Ладога сгорела в результате конфликта с чужеземцами, привлеченными слухами о ее возросшем богатстве, а может, и участвовавшими в его добывании. Впрочем, конфликт был быстро преодолен или даже исчерпан. Какая-то часть пришельцев осталась на севере Восточной Европы, в том числе в самой Ладоге. Это выглядит скорее как слияние с местной общиной, чем как завоевание. Поселок быстро отстроился. В этот период здесь начинается второе стекольное производство, а также интенсивное кораблестроение.

К началу IX в. возникли два важных укрепления на Волховском пути — Холопий Городок и Рюриково Городище. Их появление следует рассматривать или в контексте похода Бравлина, или в контексте описанных событий в Ладоге, которые могли быть его последствием. При этом если Городище с самого начала основывалось как приречная укрепленная стоянка руси, то Холопий был укреплен скорее против тех, кто мог приплыть по реке. Даже если русь была как-то причастна к его возникновению, в итоге Холопий стал оплотом племенной знати, стремившейся контролировать движение руси. Характерно, что он как бы отрезал Городище от Ладоги, — так же, как Любша отрезала Ладогу от озера и выхода к Неве. Несколько десятилетий в верховьях Волхова поддерживался хрупкий баланс, основанный на взаимной выгоде двух более или менее явно конкурирующих элит.

При этом Городище являлось гораздо более очевидным (и успешным) конкурентом для Холопьего, чем Ладога того же времени для Любши.

Сокращение монетных поступлений в 820-х-850-х гг. сказалось как на экономической, так и на политической ситуации в регионе. Из трех кладов этого времени (Демянск, Загородье, Ладога) только один и самый небольшой находится в Поволховье — остальные накоплены «не доходя» даже до Ильменя. Стремление к богатствам Востока и поиск новых источников серебра привлекает в Восточную Европу скандинавов. Это отражается на Ладоге, где с конца 830-х гг. скандинавское присутствие усиливается, появляются воины-торговцы с мечами типа Н и знатоки рунического письма. В 840-х гг. в поселке произошел еще один пожар. Около того же времени начал застраиваться будущий посад на левобережье Ладожки.

Все эти факты практически синхронны набегу на Амастриду и последующему пребыванию состоящего из свеев посольства руси в Константинополе и Ингельгейме. С событиями 838—839 гг. связано поступление в Восточную Европу, в том числе на Городище, и в Скандинавию (Бирка) монет императора Феофила. То, что 4 бронзовых монеты Феофила найдено на Городище, доказывает участие жителей региона в предприятиях кагана руси, хотя вряд ли «резиденцию» последнего (насколько вообще о таковой уместно говорить) надо искать здесь. Через регион сопок в эти годы должны были перемещаться массы воинов руси, в том числе (если не особенно) скандинавов. Сначала они участвовали в походе или походах на юг 830-х гг., затем в экспедиции 840-х гг. на запад с викингами.

860-е гг. — важный отрезок времени в истории Восточной Европы, что ощущается и по синхронным письменным источникам, и по археологическому материалу. Вместе с тем, поспешные сопоставления этого правильного вывода с более чем условной летописной хронологией неуместны.

Для региона сопок это время роста монетных поступлений. Большая часть поступающего отправляется в Скандинавию и конкретно на Готланд, в намного меньшей степени в Свеаланд. Это указывает или на политическую зависимость региона от скандинавов, или как минимум на активные действия последних в регионе, начатые еще в предыдущее двадцатитридцатилетие. Сохранение каких-то связей с южной русью явствует из находки на Городище монет Василия I, в том числе одной «сувенирной» бронзовой. Принесший ее человек участвовал либо в поездке в Византию, либо в военных набегах первых лет правления Василия. Последние, как мы помним, кончились «щедрыми раздачами» руси от императора, и вторая, серебряная монета — естественная часть этих «раздач».

Соперничество за доходы от восточной торговли, шедшее с участием всё более многочисленных в Ладоге заморских пришельцев, вылилось в политический кризис. Военные действия шли не между скандинавами и «местными», а между жителями самого региона, хотя с неизбежным участием скандинавов. Между 865 и 868 гг. Ладога была сожжена почти дотла.

Одновременно (те же?) враги, в числе которых были местные финны или славяне, захватили и уничтожили Любшу. Последняя к этому времени основательно сблизилась с Ладогой и поддерживала выгодные контакты со Скандинавией, хотя оставалась почти чисто славянской по составу населения.

Городище оказалось практически не затронуто конфликтом и даже выиграло от него. Два сокрытых здесь небольших клада 860-х гг. могут указывать на военную тревогу, но в итоге поселение устояло и, более того, начало быстро расширяться. Политический и отчасти экономический центр региона начинает заметно перемещаться сюда. Любша, строго говоря, являлась для Городища естественным конкурентом и препоной. Не исключено, хотя и недоказуемо, что весь конфликт следовало бы рассматривать как противостояние этих двух центров. Городище именно с этого времени укрепляет контакты со Скандинавией, и здесь становится больше выходцев оттуда. Когда с 868 г. Ладога начинает отстраиваться, там наблюдается та же картина, и в целом материальная культура обоих центров скандинавского влияния оказывается очень близка. Чем бы ни была вызвана война 860-х гг., покончившая с древнейшим словенским центром Поволховья Любшей, теперь Ладога была политически связана с Городищем. Другим последствием стало усиление скандинавского присутствия и влияния в регионе, а третьим — прекращение притока избытков серебра на Волхов. Все клады 870-х гг. сокрыты к югу и востоку от Ильменя.

Это отчасти объясняет дальнейшие события. 880-е—890-е гг. стали временем политической консолидации региона, и наиболее вероятным центром этой консолидации явилось Городище. Целый ряд старых центров региона уничтожается пожарами, возводятся новые крепости. После 880 г. гибнет Городок на Маяте, к концу IX в. (может быть, и еще раньше) — Холопий Городок. Частично выгорает и перестраивается в град по образцу Городища ранее неукрепленное славянское поселение Георгий в Ильменском Поозерье. Другая крепостца, прикрывающая тот же речной маршрут по Веряже, строится в Сергове. Наконец, в те же самые годы, на рубеже IX—X вв., возводится первая каменно-земляная крепость в Ладоге. Она заново замыкает ряд новых и старых укрепленных пунктов, контролирующих движение по Волхову. Всё это — звенья одной цепи и действия уже единой политии.

Население Ладоги в это время растет, в том числе за счет прибытия переселенцев из Скандинавии. К 889 г. уже совершаются захоронения в норманнских курганах Плакуна, в 894 г. строится «большой дом» купеческой артели. Если раньше более заметны связи с Готландом и шведскими землями, то теперь оказываются важны и контакты с землями датскими. С другой стороны, на Городище не позднее 890-х гг. появляются ремесленники из западнославянских областей. Они приносят с собой гончарный круг, сооружают хлебные печи. Западнославянское влияние чувствуется и в фортификации строящихся градов, что связано скорее с новыми переселенцами, чем с давно принесенной традицией.

Прежняя племенная знать, оплотами которой были и Любша, и Холопий Городок, и Городок на Маяте, оттесняется, или точнее — силой выбивается со своих традиционных позиций. Именно в эти годы регион сопок попадает под недвусмысленно заметное политическое господство руси. Но насколько эта русь была связана с зарождавшейся в начале X в. ранней государственностью в лице «великого княжения» Олега, археологический материал дать ответ не может. Нет об этом сведений и в синхронных письменных источниках, включая соглашение 907 г. с перечнем «градов» — что показательно. Явная исключенность региона из системы торговли с Востоком конца IX — начала X в. говорит против тесной политической связи с русью юга или Поволжья.

Регион сопок был родиной руси и той территорией, на которой происходило ее пополнение пришельцами из-за Балтики, скандинавскими и славянскими. Но отсюда русь уходила на юг и на восток, и ее «кочующие» отряды в дальнейшем жили собственной жизнью. Отдельные сильные вожди стремились обосноваться ближе к источникам серебра. Когда им это удавалось, покинутые северные земли, на которых уже появлялись новые пришельцы, теряли значение даже тыловой базы. Пока русь оставалась свободной «федерацией» передвигающихся между отдельными форпостами военно-торговых дружин, ее северные оплоты могли поддерживать с «общими» предводителями более или менее тесную связь. Когда же речь зашла о складывании государственной власти, то подчинение севера возникшему на юге новому политическому центру требовало времени. Ни археологический материал, ни достоверные письменные источники не дают оснований полагать, что к 900-м гг. хотя бы чувствовалась необходимость этого. С другой стороны, прослеживаемая по данным археологии внутренняя консолидация региона на рубеже веков являлась необходимой прелюдией.

Регион культур длинных курганов

Обширная территория южнее региона сопок, от среднего течения Западной Двины до верховий Днепра и Волги, в IX в. занята археологической культурой смоленско-полоцких длинных курганов. Севернее нее несколькими очагами от южной части бассейна Чудского озера до Верхней Волги, охватывая регион сопок широким полукольцом, сохраняется культура псковских длинных курганов. Обе КДК разделяют черту погребальной обрядности, давшую им название — вытянутые и валообразные курганные насыпи с множественными погребениями. Их появление в регионе задолго предшествовало появлению сопок и связано со складыванием КПДК, которое датируется не позднее V в. КСДК сложилась в VIII в. и сменила КПДК на части ее территории, в Подвинье. Длинные курганы — не единственная форма погребальных насыпей КПДК и КСДК. В одних могильниках с ними встречаются синхронные «сопкообразные насыпи» и небольшие круглые, овальные или полусферические курганы.

Если историю региона сопок хотя бы косвенно можно связать с некоторыми данными ранних внешних источников, то регион КДК в этом отношении практически непроницаем. Вместе с тем в силу своего географического положения, занимая верховья Днепра и Волги, он играл значительную роль в передвижениях и коммуникациях руси. Это подтверждается и многочисленными кладами IX в., и появлением на Верхнем Днепре к рубежу следующего столетия важнейших памятников древнерусской «дружинной культуры», прежде всего Гнёздова.

Вопрос об этнической идентификации КСДК VIII—X вв. в основном решен. Русские летописи XI—XII вв. отводят территорию КСДК племенам кривичей, относя к их числу как особую группу и полочан в Подвинье. Последние сохраняли племенное название кривичей еще в XII—XIII вв., а их потомки местами и позднее. Латышское krievs ‘русский’ свидетельствует о том, что кривичи стали соседями латгальских племен еще до возникновения Древнерусского государства. Первое упоминание о кривичах в синхронных письменных источниках содержится у Константина Багрянородного. Из его сведений (Const. De Adm. 9. 9-10, 107-109: Константин Багрянородный, 1991: 45, 51) следует, что в середине X в. кривичи уже занимали территорию в Верхнем Поднепровье. Полюдье киевских князей, поднявшись из земли дреговичей в Припятском Полесье, после сбора дани с кривичей поворачивало на юг, к севере в Подесенье.

НС в XI в. связывал кривичей, наряду со словенами, с Новгородской землей, что соответствует территории КПДК, но не КСДК. По поводу достоверности известия XVI в. (Уст., 6371) о принадлежности кривичам Изборска, расположенного в историческом центре КПДК, существуют разные мнения[228]. Но стоит заметить, что в бассейне Великой еще в XVI в. отмечено местное название «Кривовичи», образованное по той же модели, что и «кривичи», от той же основы «Крив» (см.: Ююкин, 2015: 155). «Кривичская» топонимия обильно представлена на территории Белоруссии, прежде всего в пределах первоначальной Полоцкой земли (см.: Жучкевич, 1974: 83). В Подвинье, в отличие от Смоленского Поднепровья, где топонимы типа «Кривичи» неизвестны, КСДК сменила более раннюю КПДК. Общее распространение этих топонимов[229], таким образом, более соответствует территории КПДК, чем КСДК.

Соотношение КПДК с КСДК и этническая идентификация КПДК представляют собой основное поле дискуссий вокруг раннесредневековой археологии региона. Основные предлагаемые точки зрения следующие:

1. Теорию тесной родственной связи КПДК и КСДК, рассматриваемых как два варианта культуры славян-кривичей, сформулировал В.В. Седов. В своей идентификации он основывался на письменных и языковых источниках, а также на утверждавшейся им преемственности как КСДК, так и КПДК с древнерусской культурой, сменяющей их в IX—X вв. (Седов, 1974: 36-41; 1982: 49-56; 1995: 216, 369; 2005: 368-370, 390-391, 753, 768-769; 2007: 24-28; Восточные славяне, 2002: 156-159). Согласно этой концепции, КПДК сложилась в IV—V вв. в результате миграции славян из Центральной Европы (возможно, из Повисленья) на восток. В VIII—IX вв. на фоне складывания культуры сопок происходит движение кривичей на юг и на восток, приведшее к сложению КСДК. Если КПДК отчасти вобрала в себя местный финский и в меньшей степени балтский элемент, то КСДК развивалась более на балтской основе. Это связывается с предшествующей (VI—VIII вв.) тушемлинской или тушемлинско-банцеровской культурой Подвинься и Верхнего Поднепровья[230]. В ранних работах она оценивалась В.В. Седовым как балтская. Позднее он пришел к выводу о смешанном балтско-славянском ее характере (с небольшим германским элементом) и происхождении основной части славянского населения региона от ее носителей (см.: Седов, 2003: 436)[231]. Мнение о преемственности КПДК и КСДК, их принадлежности славя-нам-кривичам поддержано и рядом других археологов (см.: Славяне, 1990: 261, 319, 324-325; Рябинин, 1997: 16, 87-88; Хвощинская, 2004: 145-147; Алексеев, 2006: 29-30, 77; Янин, 2008: 15, 20-21; Русь, 2012: 257).

2. В главном — отождествлении строителей длинных курганов со славянами-кривичами — близка, но не тождественна, концепция КДК Г.В. Штыхова. КПДК и КСДК в ней рассматривались как культуры, связанные родством и преемственностью, а в Белорусском Подвинье — как этапы развития одной культуры. КПДК возникла как полиэтничная культура в результате расселения славян с юга на землях, занятых балтами и частично финно-уграми. Подвинье являлось ядром складывания КПДК. Славяне в этот период не были преобладающим этносом, и в Подвинье КПДК развивалась в тесном синтезе с балтской банцеровской культурой. В результате новых славянских миграций VIII—IX вв. происходит складывание КСДК и ее распространение на восток, в Верхнее Поднепровье. Выделяются локальные группы полоцких (полочан), смоленских и изборских кривичей. Возникшая как смешанная балтско-славянская, племенная общность кривичей с IX в. славянизируется и в X в. становится основой местной древнерусской культуры (Штыхау, 1992: 58-61, 94-95, 100, 105-107; Археалогія, 2000: 14-15, 30-32; Штыхов, 2014: 11, 95).

3. Дальнейшее, хотя в ряде случаев критическое развитие концепции Г.В. Штыхова было представлено в работах О.Н. Левко. По ее мнению, ядром складывания КПДК являлась Псковщина. Расселение кривичей в Белорусском Подвинье, кроме занятой изначально при движении на север части правобережья Двины, произошло в VI—VII вв. Оно заложило основу культурных особенностей, проявившихся начиная с рубежа VII—VIII вв. в процессе освоения кривичами Верхнего Поднепровья. В это время в Подвинье обосновываются кривичи-полочане, вытеснив или подчинив прежнее население, состоявшее из племен КПДК и балтской или балтско-славянской банцеровской культуры (Левко, 2004: 11-12, 36-38, 180; Полоцк, 2012: 36-38, 45; Славяне, 2016: 288-289, 295-297, 379-380, 384386).

4. Г.С. Лебедев рассматривал КПДК как культуру изначально прибалтийско-финскую, возникновение которой было связано со среднеевропейским культурным «импульсом» V—VI вв. Считая, что этот импульс был «в основном германо-скандинавского происхождения», исследователь в то же время отмечал, что он «определенным образом связан и с расселением в Европе славян». КПДК, согласно Г.С. Лебедеву, — культура прибалтийско-финской «чуди» (выру, сету), в VIII—IX вв. ассимилированной славянами. С другой стороны, КСДК связывалась им со смоленско-полоцкими кривичами, а регион КСДК и южная Псковщина относились к «ареалу изначальной славяно-балтской или “праславянской” культурно-языковой общности, наследниками архаики которой были летописные кривичи» (Лебедев, 2005: 436, 443-445, 527, 540, 543).

5. Взгляд на КПДК как на неславянскую или преимущественно неславянскую культуру (независимо от атрибуции КСДК), разделяет еще ряд специалистов. По мнению С.В. Белецкого, КПДК происходила от банцеровской культуры, этническая принадлежность которой точно не определяется. В VIII—IX вв. племена КПДК на Псковщине ассимилированы аборигенным прибалтийско-финским населением (Белецкий, 1996: 4053, 72-73). И.В. Исланова, изучавшая в первую очередь восточный регион КПДК, пришла к выводу о преобладании в ней не славянского, а балтского и финского компонентов (Исланова, 2006: 23-25, 112-115; Исланова, 2012: 12-15, 45-47; Исланова, 2016: 150-151; Исланова, 2017: 82). Е.Р. Михайлова считает невозможной точную этническую идентификацию КПДК. При этом она отмечает ее происхождение под влиянием миграции с запада при вероятном балтском и германском участии (Михайлова, 2014: 215-225, 228-230). Прямая преемственность КПДК с древнерусской культурой во всех этих случаях ставится под сомнение или опровергается.

6. Теория неславянской принадлежности также и КСДК в наиболее полном виде была сформулирована Е.А. Шмидтом (см.: Шмидт, 2012). Согласно этой концепции, КСДК, не связанная прямо с КПДК, сложилась в Подвинье и Поднепровье в результате завоевательной миграции балтских племен в VIII в. Кривичи («криеве») — изначально балтские племена, родственные латгалам. КСДК сменила балтско-славянскую тушемлинскую культуру. В IX—X вв. в регион приходят славяне, представленные «культурой круглых курганов». Они постепенно ассимилируют население КСДК, исчезновение которой отмечает итог славянизации. Мнение о неславянской атрибуции как КПДК, так и КСДК разделили и некоторые другие специалисты (см.: Рябцева, 2005: 56, 60; Каменецкая, 2019: 85, 102-104, 112).

7. Синкретическую и потому несколько усложненную теорию развития КПДК и КСДК предложил В.И. Шадыра. По его мнению, КПДК сложилась в результате «мощного прибалтийско-финского наплыва» на Псковщину и в Подвинье и предположительно связана с летописной «норовой». В то же время она имела как минимум в Подвинье «балтские корни» и принадлежала «балто-славянскому населению» и «пракривичам “крэвам”» балтского происхождения. Длинные курганы Подвинья неразрывно связаны с балтской банцеровской культурой. Славяне пришли сюда не ранее VI—VII вв., унаследовав этноним кривичей. С VIII в. в результате нового движения баллов (латгалов) с запада и славян с юга складывается КСДК, при этом смоленская ее группа отличалась от полоцкой. В IX-X вв. в рамках КСДК происходит славянизация балтов (см.: Шадыра, 2006: 9, 103-106, 109-110, 112, 114, 125).

8. Концепция истории КПДК и КСДК И.И. Еремеева была отчасти охарактеризована ранее в связи с регионом сопок. В этой концепции КПДК и КСДК связаны с двумя разными и противостоявшими волнами славянского расселения, первая из которых относилась к III-V, а вторая — к VIII—IX вв. КПДК наряду с тушемлинской и банцеровской культурой, а также «предсопочным» населением Поильменья связана происхождением с раннеславянской киевской культурой. Происхождение КСДК тождественно происхождению «культуры сопок», которая фактически предстает как ее вариант или ответвление. В VIII в. в результате не зашедшего далеко контакта с КПДК произошло восприятие племенами будущей КСДК курганного обряда. При этом он распространился не повсеместно.

В целом же, особенно в тушемлинско-банцеровском регионе, вторжение VIII — начала IX в. вылилось в изгнание и истребление местного населения и обрыв культурных традиций. Насельники второй волны в смоленско-полоцком регионе — славяне-кривичи, в том числе полочане (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 459, 487, 504, 510-511, 545-550, 593-599, 632-633, 638-640; Русь, 2012: 275-276; Еремеев, 2015: 12-13, 16-19, 48, 66, 69, 531-534)[232].

Как уже отмечалось, этническая идентификация КСДК почти не представляет проблемы. Подавляющее большинство исследователей рассматривают ее как культуру кривичей, и признают ее славянское происхождение или (реже) славянизацию. С другой стороны, имеющиеся разногласия отражают полиэтнический в той или иной степени характер как КСДК, так и КПДК. В них прослеживается, наряду со славянским, балтский и финский элементы. Не до конца ясен и этнос исчезнувшей в процессе распространения КСДК уже к началу IX в. тушемлинско-банцеровской культуры Подвинья и Поднепровья. Ее собственная балтско-славянская или славянская природа вероятна, а родство с КПДК обосновывается убедительно.

Что касается соотношения КПДК и КСДК, то здесь проблема определенно имеется. Вместе с тем, очевидная преемственность погребального обряда (которую оппоненты родства культур оставляют без объяснения или фактически без объяснения) вкупе с территориальной не могут сбрасываться со счетов. Независимо от того, при каких обстоятельствах сложилась КСДК, часть населения КПДК влилась в ее состав и передала свои погребальные традиции. Раз так, то нет оснований отрицать и наследование создателями КСДК именно от КПДК этнонима «кривичи», общего для регионов обеих культур. Самоназвание, в данном случае связанное с мифологическим эпонимом, относится к той же сфере культа предков, что и сами длинные курганы[233]. В то же время и отрицать новые миграции как причину складывания КСДК нет оснований. В данном случае преемственность этнонима не означает автоматически прямого родства всех его носителей. Археология, топонимика и историческая традиция образуют в «кривичском вопросе» взаимосогласованный круг источников. Регионы КПДК и КСДК для предгосударственного периода связывают не только поздние летописные данные, но и «кривичские» топонимы, и общая традиция духовной культуры. Представляется, что опровержения тождества племен КДК и кривичей основываются на менее очевидных фактах. Проблемность преемства КДК и древнерусской культуры объяснима миграциями X—XI вв. в регион, ставший перекрестком торговых путей и географическим центром Руси.

Антропология населения региона X—XI и последующих веков показывает славянское происхождение основной массы жителей. Ряд физических особенностей связывают обитателей Верхнего Поднепровья и Восточного Подвинья с южными восточнославянскими областями. Есть и черты, связывающие регион КПДК с западнославянским ареалом и конкретно Повисленьем. Эти последние должны восходить к догосударственной эпохе. С другой стороны, ощущается в Средние века и наследие физического типа неславянского населения. На большей части территории КСДК это балты (и, возможно, прибалтийские финны), на востоке в смешении с волжскими финнами (см.: Восточные славяне, 2002: 167-169, 208-209, 217; Шадыра, 2006: 116-118). Присутствие финского по происхождению населения среди создателей КПДК подтверждается, как уже говорилось, единственным имеющимся образцом ДНК из длинного кургана. О каких-либо соотношениях между славянским, финским и балтским элементами в КДК VIII-IX вв. имеющийся антропологический материал не дает оснований судить.

История региона в VIII в. восстанавливается фрагментарно. В это время сократилась территории КПДК, племена которой вытеснялись и ассимилировались соседями. С другой стороны, в том же столетии появилась и начала расширять свою территорию КСДК. Расселяясь в Подвинье и двигаясь на восток, ее создатели разгромили племена тушемлинско-банцеровской культуры, положив конец ее существованию. К югу от Чудского озера возникает особая культурная группа, в которой чувствуются как различные славянские, так и финское влияние. В этом районе, рядом со славяно-финским по составу населения Псковом (Пльсковом) возник в VIII в. славянский град Изборск. Не исключено, что его основание связано с той же группой выходцев из западнославянского региона, что и основание Любши. Сопоставимым центром и вероятным соперником Изборска являлось тогда же возникшее близ Пскова городище Камно. В его культуре заметны финское влияние и более тесные, чем в Изборске, связи с прибалтийско-финской культурой Рыуге на юго-востоке современной Эстонии. На территории КСДК заметные политические или экономические центры в VIII в. еще не появились. Регион, за исключением северо-восточных окраин территории КПДК, куда уже проникли строители сопок, пока оставался в стороне от торговли с Востоком.

При том, что длинные курганы рассматриваются как главный определитель обеих КДК, на самом деле погребальный обряд региона весьма разнообразен. Связано это с тем, что предки создателей КДК переходили к курганному обряду только в процессе их возникновения. В одних могильниках с длинными встречаются округлые и небольшие овальные курганы, монументальные «сопкообразные насыпи», захоронения на поверхности пустых курганов и природных холмиков. Известны и грунтовые бескурганные могильники, современные длинным курганам и оставленные, по большинству признаков, тем же населением. Некоторые из типов захоронений появлялись со временем. «Сопкообразные насыпи» распространяются не ранее VIII в. и под внешним влиянием. Отдельные круглые курганы в основном становятся часты со второй половины VIII—IX в. Не раз высказывались мнения, что распространение круглых курганов отражает становление малой семьи или приток нового населения. Однако и первичные насыпи длинных валообразных курганов могли иметь круглую форму, наряду с овальной или четырехугольной (см.: Седов, 1982: 49, 158-159, 166; 1995: 231, 369; 2007: 28; Штыхау, 1992: 41, 60-61; Алексеев, 2006: 29, 31, 35; Шадыра, 2006: 120; Исланова, 2012: 20-25; 2016: 139-143).

Длинные курганы валообразной формы, — наиболее характерная черта КДК, — могли сооружаться как в один, так и в несколько (до четырех) приемов. В последнем случае основу насыпи составлял первоначальный небольшой курган, к которому делались присыпки. Иногда исходная насыпь превышала диаметром ширину вала, или вал соединял несколько выступающих из него насыпей (т.н. комбинированные курганы). Курганы КПДК обычно длиннее (в V—VII вв. иногда до 120 м в длину и даже более), а в КСДК почти нет курганов длиннее 30 м. В высоту курганы, как правило, невелики, не превышая 2 м. Курганы КПДК обычно окружались ровиками, иногда содержащими погребения. Максимально известное число захоронений в длинном кургане — 22, но с учетом поверхностных их могло быть и намного больше. С другой стороны, встречаются длинные курганы с 1-2 погребениями. Могильники располагались, вероятно, в основном вдоль «путей» (словами ПВЛ) — как рек, так и сухопутных дорог, на видных местах. Некоторые заметно удалены от водоемов. В КСДК, особенно на Смоленщине, они нередко устраивались на месте прежних поселений — в основном тушемлинских, иногда КПДК. Для КПДК характерно размещение близлежащих могильников «цепью» и размещение «цепью» курганов внутри могильников (см.: Седов, 1974: 11-15, 17-18; 1982: 49-50; 1995: 229, 231; Штыхау, 1992: 41-42; Археалогія, 2000: 19; Исланова, 2012: 20-21; 2016: 139-141).

Для рассматриваемого периода характерно появление и распространение «сопкообразных насыпей» («сопок в борах») — округлых или удлиненных курганов высотой 1,5-4, чаще 2-3 м, диаметром, как правило, более 15 м. Наряду с ними встречаются и насыпи, которые могут быть определены как собственно сопки, высотой более 3 м, изредка с каменными конструкциями. В VIII-IX вв. курганы того и другого типа появляются в бассейнах Луги и Великой, в зоне водоразделов Ловати, Двины, Великой и Днепра. Относительно часто встречаются сопкообразные насыпи в могильниках КПДК верхневолжского бассейна. В IX—X вв. сопки и сопкообразные курганы распространены в Половатье и Верхнем Подвинье, где имеются состоящие целиком из сопок могильники. Точная датировка их, как правило, затруднена. К концу IX в. в Гнёздове появляется еще один тип напоминающих сопки монументальных насыпей — «дружинные» курганы около 3 м в высоту, возводимые для одного погребения с богатым инвентарем (см.: Левко, 2004: 39, 42; Еремеев, Дзюба, 2010: 624, 627-631; Исланова, 2012: 12-15, 20-22; 2016: 139; Новое в археологии, 2022: 346).

Для северных регионов КПДК характерны некоторые финские по происхождению черты погребального обряда — зольные прослойки в основании курганов, изредка каменные конструкции в насыпях и основаниях. Последние появляются, вероятно, только к IX в. и в основном встречаются в юго-западном Причудье и бассейне Великой[234]. Но отдельные захоронения с каменными конструкциями или покрытиями погребений есть в бассейнах Плюссы (Лосицы), верхней Двины (Михайловское), на могильниках КСДК (Борки, Заборье, Еловцы, Городок) (см.: Седов, 1974: 16-17, 24; 1982: 49-50; 2007: 24-28; Штыхау, 1992: 115-117; Белецкий, 1996: 50-51[235]; Исланова, 2016: 141-143). Следует иметь в виду, что эти черты сближают длинные курганы не только с прибалтийско-финскими погребальными памятниками, но и с сопками.

Богатство инвентаря в некоторых погребениях КСДК, причем рядом с бедными захоронениями без вещей, иногда связывают скорее с этническим, чем с социальным делением общества. Сожжение или погребение с металлическими украшениями и предметами может быть чертой балтского ритуала (Штыхау, 1992: 46-47; Археалогія, 2000: 19-20). Вместе с тем, нередко погребения с инвентарем и без инвентаря находят в одном и том же длинном кургане — родовой усыпальнице. В любом случае речь идет о людях, поколениями живших рядом в одном и том же общинном коллективе. Насколько вероятно сохранение подобных массовых этнических особенностей? Наконец, следует помнить, что украшения из цветных металлов производились не из местного материала. Сама возможность их растрачивания в ходе погребений указывает на лиц с определенными материальными возможностями, не общими для всех. Если в рамках одной общины были религиозно равно допустимы две традиции погребения — с инвентарем и без — то выбор, по логике, делался именно с учетом материальных возможностей.

При всем разнообразии погребального обряда КДК, локальные варианты его выделяются лишь отчасти, и даже разница между КПДК и КСДК незначительна. Сожжение умерших производилось, как правило, на стороне. Прах помещался в урнах или без них в основание насыпи, на досыпанных над ним площадках, во впускных ямах, рассыпался на поверхности курганов. Все эти разновидности захоронений встречаются не только в одних и тех же могильниках, но и в одних и тех же курганах, в обеих культурах. В КСДК остатки с погребального костра рассыпали или разбрасывали, иногда на большой площади, даже когда основным захоронением служила ямка, либо оставляли на подсыпке. Много погребений с урнами, но прах не оставляли в них — сосуды перевертывали, разбивали или оставляли лишь часть останков. В некоторых случаях в одном погребении останки не одного человека[236]. Достаточно часто встречается, в этот период в КСДК, но ранее в КПДК, погребение с животными жертвами, чаще всего с конем. Для западного региона КПДК и отчасти для КСДК характерны «пустые» курганы, с несохранившимися поверхностными захоронениями. Собственно, распространенные здесь погребения на подсыпках внутри насыпи при их совершении напоминали поверхностные. В КСДК и восточном регионе КПДК изредка встречается сожжение на месте погребения. Для смоленской группы КСДК характерно разведение ритуальных костров на месте погребения, а для КПДК — во рвах вокруг насыпей. Захоронения в урнах или накрытые сосудами более характерны для КСДК, чем для КПДК, хотя и на могильниках КСДК их редко больше половины. В насыпях КПДК нечасто, но в разных местностях встречаются деревянные сооружения. Разновидности погребального обряда в длинных и круглых курганах одни и те же, с той понятной разницей, что в небольших круглых захоронений не более двух, а чаще единственное (см.: Седов, 1974: 18-25; 1982: 50, 162, 168; 1995: 229, 231; Штыхау, 1992: 47-48, 60-61; Исланова, 2012: 23-24; 2016: 141-143; Михайлова, 2014: 177-178).

К IX в. определенно относятся следующие поселения региона КДК: Изборск, Камно, Псков в Причудье; Хачёво на Ловати; Полоцк, Свила, Витебск, Лукомль, Заозерье, Шугайлово, Горяне в бассейне Двины (Археалогія, 2000: 30-31, 228-229; Русь, 2012: 450-451). Со значительной уверенностью можно сейчас добавить к этому перечню Смоленск (поселение на Соборной горе) и Гнёздово в Верхнем Поднепровье. Захоронения КПДК IX в. имеются в Сторожинце, Казихах (Псковщина), Обинитса (западное Причудье), Рапти-Наволоке, Репьях (Полужье), Гринино (бассейн Верхней Волги) и, видимо, ряде других пунктов[237]. Большинство названных памятников возникли ранее IX в. и продолжали пополняться насыпями и захоронениями в IX в., иногда же и позднее (см.: Михайлова, 2014: 216, 356, 360-364). Многочисленные погребальные памятники КСДК в Половатье, Среднем и Верхнем Подвинье, Понеманье, Верхнем Поднепровье расширительно датируются VIII-IX вв.[238] (см.: Седов, 1974: 28-31, 35; 1982: 52; Штыхау, 1992: 16-19, 84).

Поселения КДК VIII—IX вв., особенно селища, изучены недостаточно по сравнению с погребальными памятниками. Ясно, что они в основном располагались поблизости от водоемов, на возвышенных на 3-5 м площадках. Исследованные на Смоленщине поселения КСДК в основном довольно крупные (от 5000 м^2, иногда более гектара) и могли включать до 10 и более дворов. Имеются не менее крупные поселения, как правило дольше существовавшие, и в регионе КПДК. В основном там встречаются поселения площадью до 6000 м^2. Преобладала ориентированная на берег водоема рядовая застройка, но встречалась и кучевая. Рядом с поселениями располагались курганные могильники — в КПДК обычно на большем удалении от поселения, чем в КСДК. Большое или долго существовавшее поселение могло иметь некрополь, включающий несколько могильников или отстоящих друг от друга курганных групп (см.: Седов, 1960: 22-24, 28; Штыхау, 1992: 57; Белецкий, 1996: 49, 56-57; Исланова, 2006: 62-64; 2012: 33-34; 2016: 143-144). В регионе КСДК выделяются скопления-«гнезда» поселений, в том числе крупные, которые могут соответствовать отдельным племенам (см.: Левко, 2004: 36-38, 42; Алексеев, 2006: 28-30).

По хозяйственному типу племена КДК практически не отличались друг от друга и от своих северных соседей, создателей культуры сопок. К IX в. у кривичей уже заметно развилось пашенное земледелие. Выращивали как зерновые, так и волокнистые культуры, что показывают находки в Изборске, Камно и Хачёве. В Камно сеяли пшеницу (мягкую и полбу), ячмень, бобы, горох, овес, коноплю. В Горянах яровые пшеницу, рожь и ячмень выращивали почти в равных долях. В Хачёве определено выращивание проса, в Лужесне — пшеницы. На городище КСДК Свила I найдены древнейшие в лесной полосе Восточной Европы зерна озимой ржи. При достаточной развитости земледелия по крайней мере в отдельных районах регулярно выжигали под пашню леса. В регионе КПДК довольно долго преобладала подсека. В регионе КСДК использовался перелог, даже жителями длительно, не менее века существующих (как Хачёво) поселений (см.: Седов, 1982: 237238; 2005: 739; Древняя Русь, 1985: 219; Археалогія, 2000: 151-152; Шадыра, 2006: 86; Еремеев, Дзюба, 2010: 383-396, 443-450, 454-460; Исланова, 2016: 144). Землю, судя по находкам в Изборске, возделывали однозубым ралом или сохой с железным наконечником, наподобие используемых севернее, и железными мотыгами балтского типа (см.: Седов, 2007: 90). Урожай убирали железными серпами или серповидными ножами (Изборск, Шугайлово), для помола использовали ручные жернова (Изборск, Камно, Дорохи в Половатье) (см.: Седов, 1974: 33; 1982: 51, 57, 238; 2007: 90-91, 113; Штыхау, 1992: 50; Белецкий, 1996: 76; Археалогія, 2000: 20; Русь, 2012: 131-132). В Изборске найдены железные косы-горбуши (Седов, 2007: 91, 113).

По данным с поселений КСДК Подвинья, из домашних животных разводили, в первую очередь, свиней, крупный рогатый скот, лошадей. Разведение лошадей отмечено на большинстве поселений, но не везде. Мелкий рогатый скот встречается почти повсеместно, однако в небольших количествах. Разводили и домашнюю птицу. Значительной в большинстве случаев была роль охоты. Основными промысловыми животными являлись лось, зубр и кабан (см.: Шадыра, 2006: 92-93; Еремеев, Дзюба, 2010: 396, 451452). Лось был главным промысловым животным и в регионе КПДК (см.: Исланова, 2016: 144). В Изборске соотношение скотоводства и охоты как источников мясной пищи было иным, чем на большинстве поселений КСДК, — доля костей домашних животных достигала 90% (см.: Седов, 2007: 113). При этом в Хачёве и Горянах кости диких животных не найдены вообще (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 396, 451). Охотились на пушного зверя, — в частности, в округе Пскова и Камна на бобра, мех которого традиционно пользовался спросом в прибалтийском регионе (см.: Белецкий, 1996: 76). Находка в Изборске яблока (Седов, 2007: 113) — свидетельство скорее собирательства, чем садоводства. В приводных поселениях жители занимались рыболовством. Рыболовные крючки и грузила найдены в Изборске и Слободе Глушице, кости рыбы — в Изборске, Хачёве. В Изборске при лове использовали сети, добывали окуня, леща, щуку, плотву, реже судака и ерша (см.: Седов, 1974: 33; 1982: 51, 57; 2007: 113; Еремеев, Дзюба, 2010: 396).

Преобладающим типом жилища в IX в. являлись наземные срубные дома квадратной или почти квадратной формы с печами в углу и деревянным полом, иногда с подполом. Последний мог располагаться как по центру здания, так и вдоль стены. На поселении КСДК в Микольцах (бассейн Немана) наряду с наземными срубными домами имелись полуземлянки. Углубленный дом с печью-каменкой найден в древнейшем слое Соборной горы в Смоленске. Площадь домов от 10,5 до 20 м^2. Для Изборска, Пскова и Камно характерны глинобитные печи, в том числе с каменной вымосткой в основании. Последний тип печи отмечен также в выруской (Рыуге) и позднее в латгальской культурах. В Изборске большинство составляют цельно-глиняные печи, наподобие встречающихся на некоторых поселениях культуры сопок и у западных славян. В регионе КСДК аналогичные изборским дома с глинобитными печами строили в Подвинье — в Полоцке, Горянах и Заозерье, что позволяет их считать характерными для кривичей этого периода. И в Изборске, и в Полоцке, и в Горянах наряду с такими домами имелись и более типичные для региона КПДК дома с печами-каменками. В Изборске они присутствовали с самого начала и позднее стали составлять большинство (см.: Седов, 1982: 56; 2007: 70-73; Штыхау, 1992: 57; Белецкий, 1996: 28, 49, 60; Еремеев, Дзюба, 2010: 409-415, 429-431; Еремеев, 2015: 124; Исланова, 2016: 143; Кренке и др., 2020: 31-32).

Наряду с домами славянского облика, в Изборске раскопаны срубные дома немногим меньших размеров (9,8-10,5 м^2) с глинобитным полом и округлым открытым очагом. Это жилища прибалтийско-финского по происхождению населения, типичные для культуры Рыуге. В Камно представлены срубные дома с глинобитной печью на каменной вымостке в центре и столбовые с каменным очагом, те и другие с земляным или глинобитным полом. Площадь жилищ здесь больше (до 17-22 м^2). Подобные дома с очагом или печью посреди помещения, глинобитным или земляным полом преобладают и в Пскове IX в. (см.: Седов, 1982: 56-57; 2007: 72-73; Белецкий, 1996: 49-50, 56-57, 60, 73). В Пскове раскопано крупное (42 м^2) срубное жилище VIII—IX вв. со стенами на столбах-«стульях» и подполом. Аналоги ему для этого времени есть только в культуре сопок (Раппопорт, 1975: 48, 121). Крупный наземный срубный дом VIII—IX вв. обнаружен и в Хачёве. Его площадь — 32 м^2, он имел вытянутую (8/4) форму и подпол вдоль короткой южной стены (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 322-324).

В Изборске найдены следы неотапливаемых хозяйственных построек, в том числе столбовой конструкции, рядом с домами (Седов, 1982: 56; 2007: 61). В Изборске (возможно, на самом деле подпол несохранившегося дома), Полоцке, Лукомле, Свиле 1 и Горянах исследованы хозяйственные ямы (см.: Штыхау, 1992: 55; Седов, 2007: 67; Еремеев, Дзюба, 2010: 42; Полоцк, 2012: 44; Штыхов, 2014: 74-76; Еремеев, 2015: 54). К VIII-X вв. относится маленькая (не более 3 м^2) углубленная постройка четырехугольной формы с каменным очагом (?) в середине с поселения Воронин на Псковщине (см.: Белецкий, 2003б: 112, 115). Углубленная хозяйственная постройка площадью чуть более 3,5 м^2 имелась рядом с домом VIII—IX вв. в Хачёве (Еремеев, Дзюба, 2010: 324, 332). Выявлены похожие сооружения и в раннем слое Гнёздова (см.: Лебедев, 2005: 547).

Керамика КДК, как и домостроительство, сохраняет следы их разноплеменного происхождения. В IX в. она еще исключительно лепная, представлена горшками и баночными сосудами (те и другие могли использоваться как погребальные урны), а также мисками и миниатюрными горшочками. В Пскове, Изборске, Хачёве, Лукомле, Гнёздове делали глиняные сковороды, в основном близкие ладожским. В Изборске найден фрагмент глиняной жаровни. Для западного региона КПДК характерна глиняная посуда прибалтийско-финских типов (в частности, баночной формы). В Пскове и Камно преобладает, а в Изборске представлена разнообразная кухонная и столовая (в том числе глиняные чаши) керамика культуры Рыуге. Она же характерна для курганов с каменными конструкциями. В то же время основной в КПДК тип близок керамике славянской пражской культуры и отмечен также в культуре сопок. Близкие по форме, но лучше профилированные и меньшие по размерам сосуды преобладают в курганах КСДК и широко встречаются в КПДК VIII—IX вв. Это местный вариант керамических типов, сложившихся в VIII—IX вв., возможно, в славянских областях днепровского бассейна. Преобладающий тип посуды Изборска близок, но отмечались и западнославянские южнобалтийские параллели ему. Керамика КПДК или тушемлинская иногда встречается на памятниках КСДК VIII—IX вв. Находки «ладожской» керамики (Псковщина, Причудье, Полужье, верховья Волги) объяснимы связями с культурой сопок. Керамика уже раннего Гнёздова весьма разнородна, сочетая северные и южные влияния с местными традициями, но типичная посуда КСДК преобладает (см.: Седов, 1974: 26-27; 1982: 50-51, 57; 2007: 29-33, 77-84; Штыхау, 1992: 49-53; Белецкий, 1996: 24, 26, 46, 48, 52, 57; Древняя Русь, 1997: 23-24; Археалогія, 2000: 2021, 220; Алексеев, 2006: 64; Шадыра, 2006: 120; Еремеев, Дзюба, 2010: 331333, 422-429, 551-562, 582-594; Русь, 2012: 132-133; Исланова, 2012: 2527; 2016: 145; Полоцк, 2012: 45, 51-52; Каменецкая, 2019: 23, 26-32, 102104, 112; Штыхов, 2014: 29-32, 74-76; Еремеев, 2015: 134-136, 139).

На сосудах КПДК орнамента почти никогда нет, а на сосудах КСДК он встречается редко. Там, где орнамент встречается, это простой гребенчатый узор по краю венчика, иногда «волна»-зигзаг по выпуклости сосуда. Немного более сложный геометрический орнамент из линий и пунктирных зигзагов нанесен на сосуд из Северика[239]. Относительно сложные нарезные узоры имеются на двух чашах из Изборска (см.: Седов, 1974: 26-27; 1982: 51, 83; 2007: 80-82; Еремеев, Дзюба, 2010: 559-560, 589; Еремеев, 2015: 136).

Домашние промыслы племен КДК типичны для всего восточнославянского и сопредельного ареала. Археологически они представлены железными долотами (см.: Седов, 1974: 33; 1982: 51, 57), каменными, глиняными и костяными пряслицами (см.: Седов, 1974: 33; 1982: 57; 2007: 100, 102, 105-106; Штыхау, 1992: 117; Белецкий, 1996: 57; Алексеев, 2006: 65; Полоцк, 2012: 47; Штыхов, 2014: 36; Исланова, 2016: 149-150; Славяне, 2016: 280), железными шильями (см.: Седов, 1974: 33; 1982: 57; 2007: 84; Еремеев, Дзюба, 2006: 422). В Изборске найдены различные орудия деревообработки — топоры, долота, тесло, стамеска (см.: Седов, 2007: 84). Образцов деревянной тары не сохранилось, но в Горянах найдено железное ушко от ведра (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 422). Из глины, помимо пряслиц и посуды, в Изборске, Пскове и Камно, а также в Рыуге, делали бусы (см.: Седов, 2007: 106).

В Пскове, Изборске, а также в курганах КСДК на Смоленщине (Городок, Шугайлово) найдены костяные бытовые изделия. Это проколки, иглы, пряслица, пуговицы, рукоятки, покрытые узорным сеточно-поясным орнаментом и односторонние гребни, в том числе скорее привозные. Орнамент на коротких псковских и изборских гребнях, изготовленных в финских традициях, часто включает стилизованные изображения животных. Датируются гребни этого типа концом VIII — началом IX в. (см.: Седов, 1974: 33-34, 90; 1982: 51, 57; 2007: 100, 102; Белецкий, 1996: 57; Древняя Русь, 1997: 21). В Изборске найдено несколько широко известных позднее костяных игрушек-«жужжалок» (косточки с отверстиями, вращаемые на ремешке) (см.: Седов, 2007: 102). Возможно, в Изборске, Пскове и его округе косторезное ремесло уже начинало специализироваться (см.: Белецкий, 1996: 76; Седов, 2007: 104-105, 113).

Спинка одного псковского гребня украшена по сторонам тщательно выполненными головками птиц. На самой рукояти нацарапан корабль с фигурой гребца, судовым шатром и квадратным парусом, а рядом — схематичное дерево. Видимо, основу композиции составляет мифологический образ финского происхождения, но корабль передан детально и достоверно. Ближайшие аналогии граффито (включая косой крест на парусе) найдены на шведских рунических камнях того же периода (см.: Седов, 1982: 57, 85; Сорокин, 1996: 65-66). Фигурное изображение лебедей имеется на решетчатой спинке гребня-подвески из Изборска (Седов, 2007: 100). Костяные привески-амулеты балтского типа, изображающие уточек, найдены в Изборске, Пскове, Камно, в курганах КСДК Подвинья (Бескатово, Борки) и Поднепро-вья (Лопино) (см.: Седов, 1974: 33; 1982: 84; 1995: 229-230; 2007: 103; Штыхау, 1992: 47-48; Белецкий, 1996: 57; Археалогія, 2000: 19; Рябцева, 2005: 56; Полоцк, 2012: 54).

Памятником художественной работы по камню в регионе КСДК является идол-валун с высеченным человеческим лицом из Нового Болецка (см.: Левко, 2004: 42). Есть основания говорить о появлении специализированного камнерезного ремесла в раннем Изборске — изготовления пряслиц, литейных форм, точильных камней, ядер для пращей (см. Седов, 2007: 105106, 113).

Единственным достоверно известным профессиональным ремеслом в регионе являлась металлообработка. Следы железоделательного ремесла обнаружены в Изборске, Пскове, Глазунове, Гнёздове, бронзолитейного — в Изборске, Пскове, Камно, Ворониче, Полоцке, Лукомле, Гнёздове. Среди изборских находок — кузнечная наковальня. Можно добавить еще находки литейных приспособлений в могильниках КСДК (Вышедки, Шугайлово) (см.: Седов, 1982: 57, 240-241; 2007: 84, 98-100, 113-114; Штыхау, 1992: 140; Белецкий, 1996: 57, 76; 2003б: 132-133; Археалогія, 2000: 209; Алексеев, 2006: 54, 65, 79; Еремеев, Дзюба, 2010: 325-326, 569-571; Русь, 2012: 131; Полоцк, 2012: 47; Михайлова, 2014: 124; Штыхов, 2014: 37-39, 79; Еремеев, 2015: 594). Литейные формы, найденные в Изборске, Пскове, Кам-но и Рыуге, однотипны, что указывает на существование единой славянской в основе местной школы ремесла, связанной и с ладожской (см.: Белецкий, 1996: 76; Русь, 2012: 131). Обломок тигля из женского погребения в Вышедках побуждает вспомнить, что в ряде культур севера Восточной Европы литейным делом занимались женщины.

Железные изделия, как и в регионе сопок, представлены в основном многочисленными ножами, а также орудиями труда и отдельными видами украшений. В «сопкообразном» кургане в Репьях найдена древнейшая в Восточной Европе железная сковорода (см.: Древняя Русь, 1997: 39). Основным материалом для драгоценного убора служила бронза, но распространены и миниатюрные украшения из свинцово-оловянистых сплавов (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 324-325, 539, 569-571). Помимо украшений, из бронзы делали ювелирные пинцеты, более характерные для КПДК и для тушемлинского времени (см.: Седов, 1974: 31; 2007: 98; Еремеев, Дзюба, 2010: 410, 602; Русь, 2012: 132; Михайлова, 2014: 143). В раннем Изборске была в ходу бронзовая посуда; из других обнаруженных здесь уникальных бронзовых изделий — большой колокольчик (Седов, 2007: 98).

Найденные в кладах Среднего Подвинья (Добрино, Поречье) три серебряные шейные гривны происходят из Скандинавии или Прибалтики (см.: Археалогія, 2000: 459; Еремеев, Дзюба, 2010: 605; Жилина, 2014: 196). Но мужские серебряные гривны с застежкой на груди из клада в Суходреве (Оршанское Поднепровье), вероятно, восточнославянского изготовления. Их ближайшие соответствия известны по кладу из Ивахник на Левобережье Днепра; близки и гривны из кладов Полужья (см.: Рябцева, 2005: 75; Жилина, 2014: 21, 190).

Традиционные для региона КДК методы обработки железа исследованы на примере поселений бассейна Двины (Полоцк, Лукомль), а также Менска (селища на Менке, в контактной зоне с южными культурами). Найденные здесь ножи IX в. изготовлены с применением простейших и архаичных ремесленных приемов (цельножелезные, цельностальные, с цементацией). Даже те методы, которые были доступны для местных кузнецов в регионе сопок (вварка, наварка, простейшее пакетирование), здесь не использовались вообще (см.: Терехова и др., 1997: 274-275, 277). Аналогичная картина характерна и для региона КПДК, хотя в Помостье отмечено раннее, возможно, заимствование из Прибалтики техники простого пакетирования из трех полос-слоев (см.: Исланова, 2016: 144). Для всего древнего региона КПДК характерны одни и те же формы железных ножей с деревянными или костяными рукоятями, в очень большом количестве представленные в Изборске (см.: Седов, 2007: 84; Михайлова, 2014: 129-133; Исланова, 2016: 148). Решительно отличается кузнечное ремесло Гнёздова. Здесь с самого начала однозначно преобладают не только ножи, но и другие изделия, изготовленные методом трехслойного пакета. Примеры использования иных технологий единичны. При этом большая часть ножей — скандинавских типов, но тот же прием использовался и при изготовлении местных, типичных уже в тушемлинский период форм. Следовательно, среди ремесленников Гнёздова были и местные по происхождению мастера, но основу здешних технологий заложили потомки выходцев с севера (см.: Терехова, 1997: 270-274, 293).

Бронзовые изделия сравнительно часто украшались орнаментом, обычно из точек, нарезок, линий, иногда кругов. На поздних памятниках КПДК орнамент встречается редко, но сохраняются выработанные в предшествующие века традиции (см.: Седов, 1974: 32-33; 1982: 84-85; 2007: 9198; Михайлова, 2014: 181-189, 347-354). На бляхе из кургана №2 в Цурковке (VIII в.?) вытиснена симметричная композиция из расходящихся в четыре стороны линий и кружков между ними с большим выпуклым кругом посередине (см.: Седов, 1974: 32, 88). В кургане №14 из Вышедок среди многочисленных украшений найден подвесной амулет, отдаленно напоминающий человеческую фигурку (Штыхау, 1992: 140).

Набор украшений КПДК и КСДК заметно отличался и является наиболее выразительным аргументом в пользу разграничения этих культур (Шадыра, 2006: 120; Еремеев, Дзюба, 2010: 545). Большая часть украшений региона — восточноевропейского изготовления и происхождения, в том числе неславянского. Украшения изготавливались преимущественно из бронзы. Изделия из драгоценных металлов в КСДК, кроме единичных привозных, неизвестны, а в КПДК встречаются очень редко и могут относиться уже к X в. Обращает на себя внимание немногочисленность следов бронзолитейного производства и уникальных для обеих КДК типов украшений. Однако всё же такие украшения есть (бляшки-скорлупки в КПДК, серповидные височные кольца и колпачковидные привески в КСДК). Не исключено, что изделия из цветных металлов обычно изготавливались небольшими бродячими группами мастеров, отчасти пришлых.

Вещевой набор в погребениях и на поселениях КПДК, кроме Изборска, беден, и почти все украшения из металла, которые могут быть датированы IX в., происходят с Псковщины. Встречаются (Изборск, Казихи) проволочные височные кольца, в т.ч. с крючками-зацепками и с завитком на конце. И они, и — особенно — серповидные кольца с заходящими пластинчатыми концами (Изборск, Камно) более характерны для КСДК (см.: Седов, 1974: 32; 1995: 227; 2007: 93-95; Русь, 2012: 133; Михайлова, 2014: 102-105;

Исланова, 2016: 146). От более раннего и более позднего времени в регионе известны детали головных венчиков (см.: Михайлова, 2014: 70-74). В Изборске, Пскове и в романовской сопке близ него найдены трапециевидные привески и спиральные перстни, характерные и для культуры сопок. В Изборске, помимо них, встречены пластинчатые перстни и колпачковидные привески, аналогичные привескам КСДК и балтским. В Пскове найдена подвеска в виде сомкнутых S, в Изборске — подвеска в форме «семени клена» (возможно, привозная из балтского ареала). В Изборске и Пскове к слоям IX в. относится еще браслеты, булавки, в Изборске также подковообразные фибулы и детали ожерелий (см.: Седов, 1982: 87; 2007: 91-92, 95-97; Белецкий, 1996: 57; Русь, 2012: 131-133; Михайлова, 2014: 80, 100-102, 124). В Изборске, Северике, Репьях, Тухачеве найдены пряжки (железные и бронзовые) и бляшки, являвшиеся деталями поясных наборов. Бляшки-скорлупки, найденные в Северике, Репьях и Тухачеве — характерная черта поясного набора КПДК и до, и после IX в., имеющая древнее финское происхождение (см.: Седов, 1974: 31; 1982: 51, 57[240]; 2007: 88-89, 97-98; Русь, 2012: 132; Исланова, 2012: 27-28; 2016: 145-146; Михайлова, 2014: 46-52, 61-68).

Основу женского головного убора КСДК часто составлял венец-вайнага латгальского типа. Его бронзовые детали (бляшки, пронизки) найдены в курганах Подвинья (Борки, Шугайлово) и Поднепровья (Слобода Глушица, Цурковка, Арефино) (см.: Седов, 1974: 32; 1982: 51-52; 1995: 229231; Археалогія, 2000: 19; Рябцева, 2005: 56; Полоцк, 2012: 54). Многочисленные фрагменты головного убора и(ли) многорядного ожерелья — спиральки, плетеные цепочки, держатели для подвешиваемых украшениями, — обнаружены в кургане №14 Вышедок (см.: Штыхау, 1992: 139-140; Археалогія, 2000: 19). Более скромная находка в Хачёве включает несколько фрагментов драгоценного головного убора с мелкими украшениями из свинцово-оловянистых сплавов, в регионе КДК известных также в Камно и Лукомле (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 324-325, 569-571; Михайлова, 2014: 124).

К вайнагам или головным повязкам-жгутам подвешивались височные кольца и разнообразные привески. Височные кольца не очень многочисленны, но встречаются в курганах почти повсеместно. Они проволочные, в основном двух типов — с завитком или петелькой на конце («браслетообразные») и с заходящими пластинчатыми концами («серповидные»). Более редкие «браслетообразные» кольца с сомкнутыми концами характерны ранее для тушемлинской культуры. Ко второму типу близки лунничные кольца с цельной пластинчатой нижней частью. Особую группу составляют кольца арефинского типа (Бескатово, Цурковка, Арефино, Акатово, Старая Ладога), к которым подвешивались трапециевидные привески. По одной из версий, прототипом для серповидных колец послужили балтские серпообразные шейные гривны. По другой, они развились под влиянием придунайских лунничных височных колец на основе местных браслетообразных. Лунничные кольца из Арефина и Старой Ладоги имеют прямые параллели в Подунавье (см.: Седов, 1974: 32; 1982: 51-52; 1995: 221-222, 232-236; 2005: 392-394, 769-771, 814-818; Штыхау, 1992: 49, 53; Археалогія, 2000: 21; Левко, 2004: 40; Рябцева, 2005: 56; Еремеев, Дзюба, 2010: 544, 546, 591).

Среди привесок наиболее распространены трапециевидные. Их подвешивали к височным кольцам, проволочным петельчатым украшениям в виде сомкнутых S, большим полусферическим бляхам, а также к шейным гривнам. Находки привесок многочисленны (Лукомль, Смоленск, городища Витуничи, Язно, селище Микольцы, Хачёво, различные могильники). Наряду с трапециевидными встречаются грибовидные, ромбовидные и колпачковидные привески. Последние представляли собой «колпачок», к которому подвешивались три маленькие трапециевидные привески. Основные типы привесок имеют аналогии в западных балтских культурах, но не всегда более ранние или наиболее близкие. Некоторые широко распространены в восточнославянском ареале начиная с VIII в. или ранее. Высокие колпачко-видные привески характерны для западной части региона КСДК, отмечены в Старой Ладоге и имеют прообразы в славянских культурах VI—VII вв. В восточной части региона КСДК преобладают единично отмеченные на западе широкополые уплощенные подвески. Аналоги колпачковидным привескам у латгалов единичны и отличаются количеством подвешиваемых трапециевидных. Трапециевидные привески распространены в Восточной Европе очень широко и издавна. Из них привески с точечным орнаментом сопутствуют лунничными украшениям и имеют прообразы в аваро-славянском Подунавье VII—VIII вв. В Хачёве найден обломок лунничной привески (см.: Седов, 1974: 32-33; 1982: 52; 1995: 229-231; 2005: 545-546, 821; Штыхау, 1992: 49, 58; Археалогія, 2000: 19, 209; Левко, 2004: 40; Рябцева, 2005: 56; Еремеев, Дзюба, 2010: 324, 545-549, 569, 602; Полоцк, 2012: 54; Штыхов, 2014: 72; Славяне, 2016: 166; Кренке и др., 2020: 37).

Бронзовые и железная шейные гривны разных типов в обломках найдены только в отдельных курганах (Борки, Шугайлово, Слобода Глушица, Цурковка). Частично они балтского происхождения. Бронзовая гривна того же типа, что серебряные в кладах Полужья, обнаружена в урочище Красный Ручей на верхней Двине (см.: Седов, 1974: 27-31; Штыхау, 1992: 48; Еремеев, Дзюба, 2010: 591-592; Полоцк, 2012: 54). Несколько чаще встречаются браслеты (Борки, Лукомль, Сосенка, Шугайлово, Заборье, Василевщина, Цурковка, Слобода Глушица), реже (Заборье, Горяне, Лопино, Цурковка, Слобода Глушица) — перстни различных типов (см.: Седов, 1974: 29-32; 1982: 51; Штыхау, 1992: 45; Древняя Русь, 1997: 74; Алексеев, 2006: 64-65; Еремеев, Дзюба, 2010: 422; Михайлова, 2014: 90; Штыхов, 2014: 39). В Полоцке, Шугайлове, Лопине, Цурковке найдены подковообразные фибулы (см.: Седов, 1974: 31; Древняя Русь, 1997: 72; Полоцк, 2012: 45).

Из металлических деталей поясов чаще всего встречаются пряжки (городище Витуничи в бассейне Березины, могильники Борки, Сосенка, Дроково, Заозерье, Василевщина, Слобода Глушица, Хотынь, Арефино, Городок). Бронзовый поясной набор VIII в. аваро-славянского типа найден в древнейшем кургане №2 Цурковки. Поясные обоймица и бляшки обнаружены в погребениях Борок, Шугайлова, Глушицы, Ярцева (см.: Седов, 1974: 31-32, 35; Штыхау, 1992: 45-46; Кенько, 2012: 27-29, 71-72, 102-104; Полоцк, 2012: 54; Славяне, 2016: 162).

Экономически выделяющихся центров, судя по всему, было относительно немного. В регионе КПДК наиболее богаты были обитатели главных поселений у южной оконечности Псковского озера — Изборска, Камно и Пскова, причем Изборск заметно превосходит два других центра. В регионе КСДК до расцвета Гнёздова и возвышения Полоцка немного выделяется на фоне других городищ Лукомль. Могильники КСДК, отличающиеся количеством и разнообразием украшений (Борки, Вышедки, Шугайлово, Слобода Глушица, Цурковка), связаны с невыразительными или несохранившимися поселениями. Почти все они, однако, расположены поблизости от будущих важнейших центров региона. Слобода, Цурковка и Шугайлово как бы окружают с разных сторон место возникновения Гнёздова и Смоленска, Борки связаны с одним из первых поселений КСДК в округе Полоцка. На поселении же у могильника в Вышедках, судя по материалам могильника, как и в Шугайлове, могло иметься собственное бронзолитейное производство.

Политически в IX в. регион, вероятно, был крайне раздроблен. Здесь много городищ. Большая часть ранее перечисленных поселений — городища, бывшие или будущие городища. Отсутствие до конца IX в. выдающихся экономических центров и довольно равномерное распределение богатств тоже говорит о самостоятельности большинства поселений. Характерной чертой региона КСДК и Псковщины являются широко датируемые VIII—X вв. т.н. болотные городища. Они в основном невелики (150-700 м^2), округлой формы, окружены невысоким валом и неглубоким рвом. Роль убежищ они могли играть разве что в смысле труднодоступности, будучи расположены на островках, мысах или насыпях среди болот. Это языческие святилища, места ритуалов и иных собраний. Наряду с ними для VIII—IX в. характерны и собственно городища-убежища, в том числе без постоянного населения. Городища, обычно по одному, являлись центрами многочисленных гнезд приводных поселений, ограниченных водоразделами. Только некоторые из этих племенных градов со временем перерастают в зародыши средневековых городов (см.: Седов, 1982: 261-262; Древняя Русь, 1985: 168; Штыхау, 1992: 55; Археалогія, 2000: 228-229; Алексеев, 2006: 37-38, 7374[241]; Русанова, Тимощук, 2007: 21, 45-47, 51; Еремеев, 2015: 48; Исланова, 2016: 143; Славяне, 2016: 351-354). Все данные создают ощущение очень дробной сети родоплеменных вождеств с центрами в капищах, небольших градах и крупных селах. Несколько более высокий уровень политической организации, с ясно выделенными конкурирующими градами (Изборск, Камно) мог иметься на Псковщине. С появлением Гнёздова и ростом значения Полоцка изменяется ситуация и в регионе КСДК — но в первом случае в связи с присутствием внешней силы.

Не вполне ясно, как повлияло на политическую самостоятельность племен КПДК расселение ильменцев и появление руси в VIII—IX вв., археологически выраженное в распространении традиции сопок. Влияние культуры сопок ощущается во всех оставшихся районах распространения КПДК. Небольшое число памятников позднего периода последней говорит о сокращении численности населения. В большинстве случаев, скорее всего, речь шла о подчинении его остатков власти пришельцев и их новых центров. Отдельные общины на слабозаселенной периферии могли сохранять независимость, с учетом того, что сколько-то централизованной политии не имели и сами новые насельники. При этом характерно, что если в регионе КСДК общины КПДК полностью ассимилировались в ней, то в регионе сопок и по соседству с ним культурное лицо не утратили.

Наиболее явную обособленность по отношению к культуре сопок сохранило население низовий Великой и Причудья. Здесь имелись собственные укрепленные грады, хотя их возникновение не обязательно связано с КПДК. Сложившаяся к югу от Псковского озера культурная группа иногда выделяется как особое явление, возникшее на перекрестке влияний с северо-востока и с запада. Помимо населения КПДК, в ее сложении приняли участие выходцы из региона сопок и выруские («эстские», «чудские») племена. Сношения КПДК с последними было очень тесным, население района смешанным, и направления культурных влияний не всегда очевидны. Свою роль, по меньшей мере в Изборске, сыграли и пришельцы VIII в. из западнославянского ареала.

Западнее Псковского и Чудского озера в IX в. распространяется местный выруский вариант культуры эстонских каменных могильников — культура Рыуге, важнейшим центром которой являлось давшее ей имя городище. Выруские племена испытали культурное влияние как КПДК, с которой постоянно общались, так и южных соседей латгалов. Но в целом культура Рыуге имеет прибалтийско-финский облик, а население КПДК, по VIII в. населявшее этот район, здесь полностью ассимилировалось. Наиболее поздним датируемым (785/885 гг.[242]) памятником КПДК к западу от Псковского озера является могильник у деревни Обинитса (Овинище) на южном правом берегу реки Пиуза. Могильник включал несколько длинных и намного больше круглых курганов. В одном из длинных на противоположных концах основания насыпи было открыто два погребения без урн и инвентаря. В круглых курганах захоронения совершались с сосудами и иногда с украшениями (см.: Седов, 1974: 47-48; Михайлова, 2014: 216, 302, 360)[243].

Великая и ее притоки, как и Псковско-Чудское озеро, с древнейших времен использовались как местные водные пути. Сухопутная дорога связывала с начала IX в. Изборск и округу Пскова с Ладогой. С середины и особенно к концу IX в. наладилось более или менее регулярное водное сообщение через бассейн Великой с Приильменьем, бассейнами Ловати и Западной Двины. Оно связало население региона с торговыми путями на Восток и с Северной Европой. Первыми в международную торговлю включились земли западнее и юго-западнее Чудского и Псковского озер. В Рыуге найден клад с младшей монетой 808/9 г. Еще один клад (после 861/2 г.) обнаружен у западного берега Псковского озера. В непосредственной округе Пскова («в 20 верстах») единственный небольшой клад IX в. датируется его серединой (после 847/51 г., не менее 3 монет). Через регион сопок в прилегающие к Псковскому озеру земли проникли первые выходцы из Скандинавии. Осваиваются и пути по Псковскому и Чудскому озеру на север, к Финскому заливу, прежде всего по Нарове (см.: Ляпушкин, 1968: 111; Сорокин, 1997: 17-18, 21, 102-103; Русь, 2012: 146, 388-389, 394; Еремеев, 2015: 579, 585).

Изборское городище было построено в VIII в. на высоком мысе над озером Городищенским (через протоки связанным с Псковским), при впадении в него ручья. Береговые склоны треугольной площадки были неприступны благодаря крутизне. С южной напольной стороны Изборск защищал широкий (10 м) и высокий (до 6 м) дугообразный вал из глины, возведенный на горизонтальном участке скалы. Иногда предполагают наличие в древнейшем валу каменных конструкций, близких найденным в Любше. С юго-запада был устроен въезд, к которому вела утрамбованная с помощью глины и выравнивания почвы узкая дорога. На подступах к граду она проходила по террасе между валом и оврагом, и ниже по наклону холма. В IX или уже в X в. после частичного разрушения первоначального вала его укрепили поверху наклонной облицовкой или стеной из плитняка, а надо рвом возвели частокол, тоже укрепленный по основанию камнями. Площадь града равнялась примерно 6300 м^2, и население было довольно многочисленным. К VIII — началу X в. относится более 170 раскопанных печей и очагов, в большинстве связанных с жилыми домами. Застройка оставляла свободной северную часть града, где на плитняковом выступе мыса устроили округлую площадь диаметром около 25-26 м. Между этой площадкой, предназначенной, видимо, для ритуальных и общественных собраний, и напольным валом кучно и бессистемно, возможно, с отдельными пробелами, располагались жилые дома. Со временем застройка охватила площадь и с севера, в результате чего та оказалась почти в центре жилого пространства. Немногочисленные постройки могли иметься и за пределами городища, на отделенном от него оврагом возвышенном Словенском поле (см.: Седов, 1982: 56-57; 2005: 569, 841; 2007: 55-70, 73-77, 116-117; Белецкий, 1996: 24, 27-29; Лебедев, 2005: 476-477, 481; Русь, 2012: 123-131).

Насколько можно судить по керамике и домостроительству, основное население Изборска составляли славяне. Типичная керамика КПДК составляет 20-23% посуды. Половина или более славянской керамики имеет ближайшие соответствия в КСДК и западнославянском ареале. С IX в. появляется «ладожская» посуда (12% керамики). Местная «чудь» или ее потомки, жившие в домах с очагами и изготавливавшие посуду собственных типов, составляли более десятой части населения[244] (см.: Седов, 1982: 5657; 2007: 56-73, 77-84; Белецкий, 1996: 24, 26, 28, 32; Древняя Русь, 1997: 24; Лебедев, 2005: 477, 528-529; Русь, 2012: 131-136). Поселение довольно быстро стало центром ремесла и торговли, чему способствовали его пограничное положение и разноплеменной состав населения. Внешнеторговые связи Изборска были ориентированы на Северную Европу (через регионы сопок и Рыуге). Вместе с тем, отдельные находки указывают на наличие собственных контактов с более южными областями Восточной Европы, а через их посредство с Моравией. Изборские ювелиры же, пользуясь притоком металлического сырья, обслуживали местный рынок, что обеспечивало пушниной внешнеторговые операции (см.: Седов, 1982: 57, 243; 2007: 113— 117; Белецкий, 1996: 32, 74-77; Русь, 2012: 133, 394).

На городище найдены 5 дирхемов 792/3-818/9 гг. (см.: Белецкий, 1996: 74; Седов, 2007: 116). Крепость погибла в пожаре, датирующемся, скорее всего, началом — первой половиной X в. Находки в культурном слое наконечников стрел и копий скандинавских типов могут свидетельствовать о происхождении захватчиков. В то же время среди наконечников стрел преобладают типичные для Восточной Европы. Судя по ним, град подвергался атакам с примыкающего с запада Словенского поля неоднократно, как минимум в VIII и в X вв.[245] Наконечники копий так же различного времени и происхождения, и необязательно связаны с гибелью града (см.: Седов, 2007: 56, 60-61, 76-77, 116-118; ср.: Белецкий, 1996: 32-33, 75; Лебедев, 2005: 481, 529[246]).

Изборск является географическим центром скопления могильников КПДК, длинные курганы в которых относятся к V-VIII вв. Более поздним периодом могут датироваться безынвентарные кремации в круглых курганах из могильника Лезги (10 км севернее Изборска). Он использовался до древнерусского времени, видимо, непрерывно. Могильник связан с близлежащим селищем, на котором найдена аналогичная изборской керамика (см.: Седов, 1974: 105-106; 2007: 25, 28-29; Русь, 2012: 133).

В центре будущей Псковской земли, восточнее Изборска в низовьях Великой, располагались два других важных центра округи — Камно и Псков. И Псков, и Камно, судя по их названиям, основаны были славянами на реках, которым славяне же дали имена (см.: Ююкин, 2015: 118, 230-231). Из них в IX в. несомненно укрепленным являлось Камно. Оно расположено немногим западнее Пскова у слияния истоков реки Каменки (древней Камны), притока Великой. Площадь городища — около 3500 м^2. Здесь влияние культуры Рыуге намного заметнее, чем в Изборске. Открыты исключительно дома прибалтийских типов. Керамический набор почти совпадает с набором городища Рыуге (включая небольшой процент «ладожских» форм). Исключением (около 5% керамики) являются кухонные сосуды, характерные для соседнего Изборска. Всё это позволяет говорить о полном преобладании финского компонента в населении. На городище выявлено до 6 строительных горизонтов. Начиная со второго прослеживается рядовая застройка, причем дома одного типа образовывали чередующиеся с другим ряды. Количество одновременно существовавших домов определяется в диапазоне от 15-20 до более чем 150. Соответственно, и численность населения оценивается от 90-120 человек (или «несколько меньше», «до сотни») до нескольких сотен. Первое кажется более вероятным. На городище найден дирхем 813 г. В конце IX в. оно по неясной причине пришло в упадок и было брошено жителями (см.: Седов, 1982: 56-57; Белецкий, 1996: 48-53, 73, 75; Лебедев, 2005: 528).

Сходна материальная культура и основанного у впадения Псковы (Плесковы) в Великую Пскова. Первоначальное поселение расположено в Псковском Кроме, на вершине крутого мыса, отделенного от остальной части древней цитадели перепадом занимаемой им скалы. Площадь поселения — до 2-3 га. Реки и высокие склоны узкого мыса составляли естественные укрепления древнейшего городища. В VIII-IX вв. Псков занимал срединное и важное с точки зрения речного сообщения положение между земледельческими приречными поселениями в низовье Великой и южнее у Выбутских порогов. Керамика славянских типов здесь относится к более раннему времени, до середины VIII в. Во второй половине VIII — IX вв. в керамике и домостроительстве Пскова господствуют финские традиции. Вместе с тем, этнический состав жителей Пскова был пестрее, чем в Камно. Как минимум, в Пскове и округе заметно присутствие выходцев из региона сопок и, возможно, отдельных пришельцев из Скандинавии (граффито с викингским кораблем). Обстоятельства смены населения неясны, — возможно, она была результатом шедшей какое-то время ассимиляции. Во всяком случае, прежние дома были снесены (см.: Седов, 1982: 57; Белецкий, 1996: 54, 5657, 70; Древняя Русь, 1997: 24; Сорокин, 1997: 65-66; Русь, 2012: 141, 146, 159).

Всего выделяется три строительных горизонта. Первый из них, помимо культурных изменений, отмечен появлением правильной рядовой застройки, сохранявшейся при новом строительстве до конца периода. Между рядами домов, ориентированных с севера на юг по длине овальной площадки поселения, оставлялись проезды. Для последнего горизонта получена единственная дендродата — 860 г. На городище одновременно существовали до 150-180 домов, что может подразумевать очень большую, до 1000 человек на пике, численность населения. Псков являлся крупнейшим по размерам и числу жителей поселением регионов КПДК и культуры Рыуге. Между 860 и 938 гг. поселок погиб в огне пожара, после чего началась история древнерусского Пскова[247]. С последним связаны капище и курганный могильник, появившиеся в тот же промежуток времени в междуречье Псковы и Великой (см.: Белецкий, 1996: 57-58, 63, 65, 70, 73; Лебедев, 2005: 528).

Неясно, имел ли Псков укрепления в IX в. Строительство первой деревянной крепости и разрастание уже преимущественно славянского поселения за ее валами датируется не ранее рубежа IX—X вв. С этого времени и присутствие скандинавов в Пскове становится более заметным (см.: Древняя Русь, 1985: 88; Лебедев, 2005: 528; Русь, 2012: 141, 146). Во второй половине IX в. стала заселяться южная часть возвышенности Крома, а с рубежа IX—X вв., с притоком славянского населения, — будущий Довмонтов город к югу от Крома (см.: Белецкий, 1996: 60-61, 70; Русь, 2012: 147, 159).

Гипотеза о роли Пскова как «протогорода» (что в любом случае зависит от избираемых критериев) и «племенного центра» вызывает практически те же вопросы, что гипотеза о «столичной» роли Ладоги. В отличие от Ладоги, Псков имел естественные укрепления, но искусственные как минимум до конца IX в. не прослеживаются, тогда как и в Камно, и в Изборске они есть. Сколь бы незначительны ни были следы внешнеторговых контактов Камно (через Изборск? Рыуге?), в Пскове они отсутствуют полностью (ср.: Белецкий, 1996: 75). Ни размеры поселения, ни масштабы ремесленного производства в нём ничего не говорят о его политическом значении. Камно, расположенное западнее, первым оказалось на пути движения выруской «чуди» во второй половине VIII — начале IX в. Вполне вероятно, что именно это укрепление стало ее главным оплотом в регионе. Псков, где смена населения произошла хотя бы немногим позже, должен был оказаться в зависимости от расположенного почти вплотную к нему укрепленного центра. Само движение «чуди» могло быть вызвано основанием Изборска, «рассекшим» ее племенную территорию. Однако со временем первоначальная враждебность разных групп населения сменилась возобновившимися взаимодействием и смешением.

Видимо, современны Камно и раннему Пскову некоторые другие поселения «типа Камно». На небольшом городище Борохново под Псковом найдены остатки сожженных деревянных укреплений по краю площадки, предположительно жилищ с глинобитными полами, а также керамика рыугеских типов. Теми же типами керамики представлен слой VIII—X вв. на селище Усадище к югу от Пскова, продолжавшем существовать в древнерусский период (см.: Белецкий, 1996: 46, 49, 72-73).

С метисной культурой Камно и Пскова связаны погребальные памятники IX в. в Романове, Северике и Першине. Они могут иметь отношение если не к самим городищам, то к несохранившимся или неисследованным поселениям их ближней округи. Сопка или «сооружение сопочного типа» близ деревни Романово в низовье Великой под Псковом не принадлежит к памятникам КПДК, притом что заметно отличается и от волховских сопок. Это погребальное сооружение обладает многими характерными чертами сопок. Многоярусная насыпь сооружена в несколько приемов и содержит каменные конструкции. В основании сооружения была выложена плитняковая вымостка, на которой совершили первоначальное погребение. Прах был рассыпан на ней, а урна преднамеренно разбита. Перед возведением сопки устроили ритуальный очаг. При одном из захоронений принесли в жертву жеребенка, погребенного в насыпи. Также найдены остатки обильных тризн и в основном характерный для КПДК инвентарь (см.: Пронин, 1990: 167; Петренко, 1994: 113; Белецкий, 1996: 51).

У деревни Северик севернее Камна на левом берегу Каменки находилась группа из 7 курганов, в том числе двух длинных. Раскопанный длинный курган содержал 16 разновременных трупосожжений и каменные конструкции, включая кладку по поверхности кургана, внутри насыпи и обкладку из валунов по основанию. Оба первоначальных захоронения — россыпи праха с погребального костра на основание кургана. В одном из погребений (общем двух или более лиц) остался инвентарь — бусы и фрагменты украшений из меди и бронзы. Перед тем же погребением в землю был закопан горшок, вероятно, с ритуальными подношениями. Полутораметровый курган 17 м в длину и 10 в ширину был насыпан сразу, и остальные 14 погребений являлись впускными, в ямах на разной глубине. Два из них — в глиняных урнах, причем в обоих случаях урны помещены в каменные сооружения. В одном случае это полноценный каменный ящик, в другом — фактически упрошенная форма его же (урна окружена плитами и покрыта камнем). Для некоторых из других, безурновых погребений тоже устраивались различные конструкции из камня или глины. Камнями могли обкладывать погребение, или накрывать каменной плитой ямку с ним. В одном случае сожжение произвели на месте, на специально устроенной вы-мостке. Здесь также сохранились фрагменты украшений. В другом захоронении найден нож. Погребения сопровождались жертвоприношениями — в насыпи обнаружены кости животных, в том числе лошади. Погребальный обряд и инвентарь Северика свидетельствует о том, что оставившие могильник люди принадлежали к смешанному славяно-финскому населению (см.: Седов, 1974: 24, 46; 1982: 49; 2007: 25; Белецкий, 1996: 51; Михайлова, 2014: 229).

В Першине южнее Пскова на Великой было исследовано 3 длинных и 10 круглых курганов с зольными прослойками в основании, при этом только в одном из длинных были найдены захоронения. Их всего два, оба по дуге обставлены камнями, одно с немногими предметами. В другом длинном кургане в основании был выложен каменный помост, на котором остались незначительные следы костра (см.: Седов, 1974: 46; Белецкий, 1996: 51; Михайлова, 2014: 244, 302). Очевидно, в большинстве случаев погребения здесь были поверхностными.

Выше по течению Великой влияние культуры Рыуге перестает ощущаться, и продолжается развитие КПДК в ее традиционных формах. Крупный могильник КПДК (не менее 12 длинных курганов) имелся в среднем течении Великой у деревни Смолинка (Смоленка). Раскопанный из их числа представлял монументальное сооружение до 2 м в высоту и до 24 в длину, при ширине 5 м. Здесь были найдены остатки трупосожжений с инвентарем (браслеты, нож и др.), в том числе, видимо, впускных, и черепки от разбитой (на тризне?) посуды. Некоторые захоронения были накрыты берестой (см.: Седов, 1974: 45; Михайлова, 2014: 243, 312).

На ограниченном оврагами мысу у правого притока Великой, Сороти, существовало поселение на месте будущей древнерусской крепости Вороноч. На городище Воронин обнаружены остатки слоя VIII—X вв. Небольшое поселение здесь возникло, вероятно, не позже IX в. и продолжало существовать в следующем столетии. Керамика поселения может указывать на связь жителей с южной частью региона сопок. Современен нижний слой близлежащего выше по Сороти городища Савкина Гора, которое предположительно отождествляется с первоначальным местом города Вороноч. Поселения занимали, судя по керамическому набору, родственные группы (см.: Белецкий, 2003б: 112-115, 119, 132-134, 140).

Крупный могильник КПДК VIII—IX вв. находится в лесу у деревни Казихи, в верховьях Великой. 43 кургана расположены тремя скоплениями. Северная часть могильника, видимо, более поздняя и состоит только из круглых курганов. Южная часть включает 21 длинную насыпь высотой 0,51,6 м, до 37,5 м в длину. Насыпи двух южных групп расположены вдоль старой проселочной дороги, по обеим ее сторонам, а северная — немного в стороне от нее. Круглые и длинные курганы относятся к одному и тому же периоду, причем из датированных курганов более ранним, VIII в., является круглый (№19)[248]. В круглых курганах по одному погребению, в двух из трех исследованных примеров без инвентаря (см.: Седов, 1974: 43; Михайлова, 2014: 213, 216, 242).

Из 6 раскопанных длинных курганов один (№21) отнесен к IX-X вв., остальные остаются недатированными. Курганы окружены рвами, в которых разводили ритуальные костры, а в их основаниях имелись зольные прослойки. В двух курганах (№10, 16), несмотря на их внушительные размеры, не обнаружено захоронений. Очевидно, здесь прах был рассыпан по поверхности, как и при последних выявленных захоронениях в курганах №8 и 22. Остальные 4 захоронения кургана №8 впускные в готовую насыпь (одно в урне), как и 2 захоронения в кургане №5 (втором по длине в могильнике — 36,5 м). Погребения в основании найдены только в двух курганах с наибольшим количеством захоронений Курган №22 (31,7 м в длину) возведен над четырьмя погребениями, из которых два рассыпаны по зольной прослойке, а другие два произведены в ямках. Помимо упомянутого поверхностного, в кургане еще два впускных погребения. Два первых погребения кургана №21, самого высокого в могильнике, представляют собой разбросанные на зольной прослойке остатки трупосожжений. Затем над ними соорудили насыпь 15 м в длину и 8,5 в ширину. В этом первоначальном кургане совершили позднее три впускных захоронения, в том числе одно в урне. В какой-то момент зольную прослойку в основании продлили и оставили на ней урну с прахом еще одного погребенного, накрытую другим сосудом. Над этим захоронением курган досыпали до 22,1 м в длину, а позднее уже в эту присыпку произвели еще одно впускное захоронение. Вероятно, в целом в могильнике поверхностных погребений было намного больше. Большая часть казихинских погребений безурновые, инвентарь в них тоже очень редок и беден (височные кольца, бусина, неопределимые предметы)[249] (см.: Седов, 1974: 43; Михайлова, 2014: 289-290).

На реке Иссе, левом притоке Великой, находится городище Кирово, однотипное датирующимся начиная с VIII-IX вв. «болотным городищам» КСДК. Подобно им, оно расположено на округлом возвышении среди болот. Заметным отличием является довольно большая для городищ этого типа площадь — более 2000 м^2. Городище, вероятно, являлось только местом языческих ритуалов и общественных собраний. Следов жизни на нём нет (см.: Русанова, Тимощук, 2007: 47, 196).

К востоку от Чудского озера племена КПДК в основном жили чересполосно или во всяком случае в близком соседстве с ильменцами. Относительную самостоятельность они могли сохранять только в Восточном Причудье. Здесь сопок нет, и имелся старый укрепленный центр — городище Сторожинец. Городище и ранние курганы большого могильника КПДК рядом с ним датируются VI—VII вв. Но большая часть датированных радиоуглеродным методом курганов относится к промежутку от последней трети IX в. (868/977, 880/1000 гг.) и позднее. Это согласуется и с вещевыми датами других. Здесь встречаются курганы низкие и округлые, но с множественными погребениями. Могильник использовался до XI в. (см.: Михайлова, 2014: 216, 218-219, 237, 313-315, 361-362). Следовательно, жизнь на городище продолжалась и в IX—X вв. На городище найдена керамика, близкая керамике КСДК и изборской VIII—X вв. Однако его деревянные укрепления не позднее VIII в. были разрушены, а на валу стали строить жилища (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 155; Русь, 2012: 133). Видимо, это отмечает потерю местными племенами КПДК независимости.

На восточном берегу Чудского озера у залива Лахта располагается крупнейший в регионе КПДК могильник Залахтовье, включающий 251 курган. К КПДК относятся 11 длинных валообразных и удлиненных насыпей, а также часть многочисленных круглых и одно грунтовое погребение рядом с курганом. Древнейшие захоронения могильника датированы радиоуглеродным методом VI — началом VII вв. Затем могильник использовался местной общиной КПДК до X в. включительно. Сбруя, сопровождавшая кремированные останки коня в кургане №154, может датироваться VIII-IX вв. (видимо, скорее VIII в.). В большинстве курганов КПДК вещей нет. Севернее могильника на озере находилось связанное с ним поселение, возникшее на мысу между озером и впадающим в него ручьем (см.: Седов, 1974: 61; Хвощинская, 2004: 16-27, 133, 143-145; Михайлова, 2014: 153-154, 288289, 357-358).

С несохранившимся поселением связан могильник у деревни Безьва на реке Еглинка. Очень немногочисленный датируемый инвентарь из более крупной курганной группы Безьва III относится расширительно к IX—X вв. Она состоит из небольших округлых курганов, но в том числе с множественными погребениями. Могильник использовали и в древнерусский период. В курганной группе Безьва I, более ранней, было не менее 5 длинных и круглых курганов. В двух раскопанных (длинном и круглом) в основании имелась зольная прослойка, в круглом с грудой булыжников на ней. Длинный курган несколько раз досыпался с продлением прослойки. Захоронений в насыпях не было — очевидно, здесь имелись только поверхностные (см.: Седов, 1974: 50; Михайлова, 2014: 216, 229, 238-239, 279).

Могильник Лосицы на Верхней Плюссе (расположен примерно в 400 м от берега реки) может датироваться тем же периодом. На относительно позднюю дату указывает то, что могильник продолжал использоваться в древнерусский период (и расположен рядом с кладбищем Нового времени). Наиболее ранние погребения совершены в длинных и круглых курганах, не сопровождались никаким инвентарем, и все безурновые. В исследованном длинном кургане основное из 8 погребений представляет собой разбросанные на кострище останки, прикрытые пирамидкой из валунов. Это каменное сооружение однотипно встречающимся в курганах у Псковского озера. Возможно, Лосицы — самая восточная точка проникновения прибалтийско-финского влияния на КПДК VIII(?)-IX вв. (см.: Седов, 1974: 51; Белецкий, 1996: 51; Михайлова, 2014: 251).

Памятников КПДК, твердо датируемых IX в., в бассейне Плюссы нет, как и датируемых этим временем сопок. Однако племена КПДК жили здесь ранее, и к IX-X вв. относится крупный некрополь Березицы, состоящий из 6 курганных групп, в том числе с бескурганными захоронениями. Набор бус из датируемого по ним грунтового погребения в группе Березицы VI относится скорее к первой половине X в. (см.: Михайлова, 2014: 120, 216, 250, 280-281) Другой крупный некрополь КПДК в этом районе — Которск — состоит из 5 курганных групп. Он относится, по радиоуглеродным датам трех курганов группы Которск XII, к IX(?) — первой половине XI вв. Прямоугольный полутораметровый курган №1 с 11 погребениями, построенный в 4 приема, относится скорее к X в. (третий этап возведения— около 980-х гг., более ранние — не ранее 805 г. до этого времени). Курган №8 с единственным погребением (найдены фрагменты поясного набора), датируется в промежутке 805/984 г., безынвентарный курган №7 — 892/1015 г. Могильники КПДК использовались и в XI в., когда рядом с ними уже появились типично древнерусские курганы (см. там же: 103, 216-218, 291-292, 358-359).

Дальше на восток, в Верхнем Полужье, общины КПДК находились под влиянием, как политическим, так и культурным, пришельцев из Поильменья, закрепившихся здесь в нескольких укрепленных пунктах. Влияние их проявлялось уже в VIII в., к которому относится наиболее ранний инвентарь захоронений из «сопки» или «сопкообразной насыпи» у села Репьи. Насыпь увеличивалась и использовалась в конце VIII — первых десятилетиях IX в. (в нижнем ярусе погребали и уже в IX в.). Курган сооружен в несколько приемов, без каменных конструкций. В основании его три захоронения, помещенные в двух случаях в ямках на кострище. В процессе возведения совершались новые захоронения, как в сопках. Все 7 погребений сопровождались инвентарем. В основном это фрагменты украшений и детали убора, а также неопределимые предметы. В одном из погребений IX в. найдена железная сковорода. В двух случаях прах помещался в берестяные урны-туески, глиняных же урн нет (см.: Седов, 1982: 64; Пронин, 1990: 164165, 167; Михайлова, 2014: 213, 216-217, 253, 307-308). Курган в Репьях является одним из наиболее старых примеров «сопкообразных насыпей КДК». Появление их обусловлено стремлением местной родовой старшины воспринять престижный обряд добившихся господства над нею пришельцев.

Если одиночный курган в Репьях связан с традициями КПДК относительно, то некрополь в Рапти-Наволоке на Череменецком озере им соответствует полностью. Состоящий из трех групп длинных и круглых курганов, комплекс был заложен не позднее VII в. и продолжал использоваться до древнерусского периода включительно. IX—X вв. датирован инвентарь одного из курганов. Некрополь связан с гнездом из трех селищ (см.: Седов, 1974: 185; Михайлова, 2014: 210, 216, 229, 252-253, 307).

Столь же широко датируются и поздние памятники КПДК в Помостье (селища с могильниками Глыби и Нестеровичи, могильник Низовка). Тем не менее, из этого ясно, что по Мсте, особенно к югу от нее, население КПДК в IX в. сохранялось (см.: Михайлова, 2014: 216, 272-273, 301-302; Исланова, 2017: 82-84). В Низовке раскопан комбинированный из двух круглых длинный курган с одним захоронением в насыпи. Единственное инвентарное погребение, в круглом кургане, датируется IX—X вв. (см.: Седов, 1974: 53; Михайлова, 2014: 216, 272, 302). Верхнее Помостье с примыкающей к нему частью верхневолжского бассейна в основном было к этому времени племенами КПДК оставлено. Однако в ряде мест поселения КПДК могли сохраняться до IX—X вв. Ряд находок с селища Городок 1 (бассейн Шлины, притока Цны), в целом датированного V—VII вв.[250], могут относиться и к более позднему времени, до конца IX в. (см.: Исланова, 2006: 104-105, 111). На близлежащем упомянутом селище Глыби, относимом в целом к VI—VIII вв., получена радиоуглеродная дата, охватывающая 761/983 гг. (см.: Михайлова, 2014: 216, 355). В могильнике Шихино (бассейн Волчицы, притока Мологи) есть отдельные погребения VIII и, возможно, IX в., а также позднейшего времени. В могильниках КПДК бассейна Шегры, притока Тверцы (Березино, Шитовичи, Черенцово) и Шлины, притока Цны (Комкино, Поддубье) захоронения также продолжались в древнерусский период. В Шитовичах курганы КПДК соседствуют с 4 сопками и поселением IX/X—XI вв., на котором много керамики ладожского типа (см.: Ляпушкин, 1968: 110; Исланова, 2006: 29, 99-100, 104, 109; 2016: 150; 2017: 82-83; Михайлова, 2014: 213).

В Верхнем Поволжье в IX-X вв. продолжал существовать древний поселенческий центр близ Березовецкого озера северо-восточнее Селигера. У деревни Гринино есть селище КПДК площадью 850 м^2, представленное находками керамики и близлежащими могильниками. Две курганные группы состоят в основном из круглых курганов, с отдельными удлиненными. К IX в. могут относиться однотипные одиночные кремации, сопровождаемые только железными ножами, в курганах №5 и №6 возникшего в VI в. могильника Гринино 1. Диапазон их радиоуглеродных дат соответственно — 730/970 и 780/1040 гг. (см.: Исланова, 2012: 22, 28-29, 39, 55; Михайлова, 2014: 277-278, 285, 356). К VIII-IX вв. могут относиться в этом же районе ранние слои древнерусского Березовецкого городища, а западнее, — непосредственно в верховьях Волги, — городища Стерж на одноименном озере (см.: Исланова, 2012: 9).

Ниже по Волге, у озера Волго, вероятно, определенное значение имел район по южному его берегу. В округе деревни Тухачево есть два раннесредневековых селища, одно из которых, продолжавшее существовать и в древнерусское время, по керамике связано с КПДК. Здесь же имеются 2 курганных группы с удлиненными курганами и 3 одиночных насыпи. В длинном кургане из могильника Тухачево 1 — 17 погребений, типичных для КПДК, и 3 грунтовых в полах насыпи. Местной особенностью является домовина в основании кургана. На первоначальной насыпи найдены кости медведя. На датировку кургана VIII-X вв. указывают сосуды ладожского типа в нескольких из погребений. Среди одиночных курганов здешнего некрополя — две сопки высотой 5 м и диаметром 22-23 м. К этому же времени, судя по керамике, относятся как минимум некоторые погребения из находящегося в этом же районе крупного некрополя Девичье, рядом с селищем КПДК. Здесь имеется две небольших сопковидных насыпи, одна из которых овальной формы (см.: Исланова, 2012: 22-24, 26-29, 39, 55-56, 5960). Появление в верховьях Волги сопок и сопкообразных насыпей совпадает по времени с прокладыванием торговых маршрутов руси. О том, что это произошло весьма рано, свидетельствует клад дирхемов (не менее 7 монет) из Семенова Городка, сокрытый после 810/1 г. (см.: Алексеев, 2006: 43; Русь, 2012: 388; Еремеев, 2015: 579). На том же участке течения Волги между современными Тверью и Ржевом сделана еще одна монетная находка — не менее 2 монет (773/4 и 857/8 гг.) у деревни Сасынье (см.: Еремеев, 2015: 579). В VIII — начале X в. в Верхнем Поволжье появляются могильники, по расположению курганов более напоминающие памятники КСДК. Это могло быть связано и с переселениями, и с изменениями местной культуры (см.: Исланова, 2012: 29-30).

Бассейн Ловати в среднем и верхнем течении вместе с прилегающим с юго-запада правобережным бассейном среднего течения Западной Двины стал в VIII в. областью сложения КСДК. Это верно как минимум в том, что здесь произошло восприятие от КПДК курганного обряда, включая возведение длинных курганов, и общины КПДК непосредственно участвовали в создании новой культуры. Даже при почти бесспорной вероятности новых миграций с юго-запада или с юга КПДК видится как важнейший компонент новой культуры. Вряд ли речь должна идти о масштабном военном конфликте и разгроме местного населения. Для восприятия погребальной обрядности необходимо было признание ее престижной. Это вероятно для победителей в отношении побежденных лишь в одном случае, — если противоборство кончилось симбиозом с преобладанием местных жителей. На тушемлинских ранее территориях выше и ниже по Двине, а также в Верхнем Поднепровье, ситуация, судя по всему, была иной, и имело место именно завоевание.

Граница между регионами КДК и сопок проходила, как отмечалось в предыдущей главе, в районе Холма, у слияния Ловати и Куньи. Памятники культуры сопок и КДК, широко датируемые VIII—X или IX—X вв., здесь расположены чересполосно. Верхнее и Среднее Половатье было достаточно плотно заселено племенами КДК (КПДК, ассимилируемыми КСДК) (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 631; Еремеев, 2015: 289-290, 296, 298). Большинство из многочисленных памятников (см. Еремеев, Дзюба, 2010: 661-667) и здесь не поддается узкой датировке.

Притом, что южнее Холма вверх по Ловати «традиция сопок» и ее носители в IX в. не продвинулись или почти не продвинулись, Верхнее Половатье, обращенное к бассейну Двины, было открыто для их экспансии с юга. Это видно по судьбе поселения Рудня, расположенного немногим восточнее верхнего течения реки. Здесь расположены существовавшие по VIII в. городище и селище с могильником КПДК. В VIII—IX вв. укрепления городища были разрушены, а на разросшемся поверх валов поселении появилась керамика «ладожского» типа, правда, представленная одним фрагментом из найденных (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 154, 662). К северному берегу озера Сенница не позднее X в. была проложена дорога от Усвята (Усвят) на Усвячи, притоке Двины. На нее ориентирован курганный некрополь VIII—X вв. (могильники Фролы и Девичьи Горы), включающий длинные и сопковидные насыпи (см.: Еремеев, 2015: 302-303).

Во второй половине VIII — IX в. продолжал существовать крупный поселенческий центр КПДК в Дорохах на южном берегу озера Сенница, возникший не позднее V в. Из двух поселений КПДК в Дорохах сохранялось как минимум одно, более позднее (Дорохи 1). К КСДК в его окрестностях относится курганный могильник Дорохи II (урочище Евграфов хутор, на берегу озера), состоящий из 17 удлиненных курганов. Насыпи возводились на месте больших ритуальных костров. Помимо единичных погребений с урнами, в трех раскопанных найдены отдельные металлические украшения и каменный жернов. Только в кургане №3 (более раннем, содержащем фрагменты банцеровской керамики) больше одного захоронения, и есть останки животных жертв. Поверх одного из захоронений в курган положили часть конской туши (см.: Штыхау, 1992: 49-50, 126, 132; Археалогія, 2000: 19; Левко, 2004: 40).

Бассейн Куньи раньше, чем земли вдоль верхней Ловати, превратился в контактную зону культуры сопок и КСДК. Однако собственно сопки появляются здесь только к X в. Наиболее исследованным поселением IX в. является Хачёво в бассейне Усвяты, притока Куньи. Оно является частью «гнезда» поселений, возникших во второй половине VIII—IX в. на незаселенной в течение ряда веков земле, плохо пригодной для скотоводств и примитивного земледелия. К тому же «гнезду» относится селище Сопки (к X в., видимо, главное в группе) и поселения в районе сел Жабоедово и Васьково. Следами последних являются сопки IX—X вв. (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 395-396, 669; Еремеев, 2015: 305-306, 310). Хачёво — большое (около 8000 м^2) неукрепленное поселение. Поблизости от него расположены курганный могильник (круглые курганы и сопки X в.) и «культовый камень» (на нём выбиты в ряд четыре лунки). Поселение возникло не позднее VIII в. Найденный тут набор мелких свинцово-оловянистых украшений головного убора указывает на связи с регионами сопок и(ли) Рыуге. Керамика и некоторые украшения типичны для КСДК. К VIII—IX вв. относятся также железный нож и некоторые бусы. Где-то в течение IX в. поселение погибло от пожара, и заселено было снова уже в X в., когда и возводятся сопки рядом с ним (см. там же: 321-333, 395).

Территория водоразделов Западной Двины, Ловати и Великой и южнее, до Витебского Подвинья, также входила в зону первоначального складывания культурного облика КСДК. При этом примерно по Оболи, между Витебским и Полоцким Подвиньем, прошла определенная культурная граница. На запад от нее в большей степени сказывалось наследие КПДК («ранних длинных курганов»). Последнее исследователи иногда рассматривают как характерную черту культуры полочан. На восток от Оболи, при наличии и здесь определенной культурной преемственности, больше общих черт с КСДК Смоленщины. Это может быть связано с двумя направлениями передвижений кривичей между Великой и Двиной в VI—VIII вв. При этом к витебскому участку движение шло не только со стороны Великой по Оболи, но и со стороны Ловати на западе (см.: Археалогія, 2000: 1415; Левко, 2004: 36-37; Славяне, 2016: 289).

С другой стороны, с последних десятилетий VIII в. в этой же области начинает распространяться с севера «традиция сопок». «Сопкообразные насыпи» встречаются по рекам водоразделов Западной Двины и Ловати (Оболь, Лужеснянка), Западной Двины и Днепра (Лучеса, Узменка, Оршица), Западной Двины и Великой (Оболь, Свина). Это дает основание говорить о целенаправленном движении по Ловати и Великой к Подвинью и Поднепровью небольших групп людей, знакомых с ритуалом сопок. Среди них были и славяне, и скандинавы, что побуждает видеть в них раннюю русь. На новых местах переселенцы могли как вступать в конфликты, так и объединяться с кривичами в единые общины, что, кажется, происходило чаще. Основной состав населения, во всяком случае, не менялся. Местная элита воспринимала новую погребальную традицию. «Сопкообразные насыпи» присутствуют там, где их строители могли контролировать речные и волоковые пути с Днепра и Двины на Ловать и Великую. В среднем течении Ловати пришельцы вынуждены были отклоняться в Верхнее Подвинье, к Торопе или по Кунье к Усвячи, вероятно, из-за сопротивления местного населения. Освоение торгового маршрута через Двинский бассейн в IX в. было связано именно с этой проблемой. Лучеса, Каспля и Межа связывали Подвинье с Верхним Поднепровьем, а Межа и с верховьями Волги. По Обо-ли же можно было как с Двины, так и с Великой проникать в перекрытые с севера верховья Ловати (см.: Левко, 2004: 39, 42, 180; Еремеев, Дзюба, 2010: 619-620, 624, 627-631, 641; Еремеев, 2015: 305-306, 317).

Около деревни Гурки южнее озера Езерище (бассейн верхней Обо-ли) находится довольно крупный могильник. Он состоит из 25 курганов, расположенных вдоль местной дороги. Около половины курганов, в том числе самый высокий (2,2 м) — удлиненные, остальные круглые и четырехугольные. Исследованный высокий курган оказался «пустым», возведенным на месте ритуального кострища. Еще один костер был разведен на насыпи, когда она достигла более метра в высоту (см.: Штыхау, 1992: 119). Вероятно, здесь имелись поверхностные погребения, хотя высота насыпи и ее двойное ритуальное освящение обозначают воздействие «традиции сопок» и религиозное значение кургана.

Несколько памятников КСДК находится в районе озера Вышедского (верховья Овсянки, впадающей далеко на востоке в Усвячь). Юго-западнее озера, в стороне от крупных водоемов, на возвышенности располагалось городище раннего железного века Попова Гора. Жизнь на нём периодически возобновлялась, — вероятно, как в подходящем убежище, а в VI—VIII вв. рядом выросло банцеровское селище. Последнее в эпоху КСДК уже было заброшено, но восточнее городища у деревни Бескатово находится могильник VIII—IX вв. В нём было не менее 12 курганов, — один длинный, 4 удлиненных и 7 круглых. Из двух раскопанных курганов в одном, удлиненном, оказалось захоронение женщины на месте погребального костра с различными украшениями и разбитым горшком. Оно может, наряду с отдельными погребениями в Борках и Вышедках, относиться к элитарным. Исследованный круглый курган оказался «пустым», с ритуальным костром в основании (см.: Штыхау, 1992: 48-49, 117-118; Левко, 2004: 39; 2010: 170; Еремеев, Дзюба, 2010: 692).

Еще одно поселение с курганным могильником имеется на северном берегу Вышедского озера рядом с селом Вышедки (Вышадки). Огромный могильник расположен по обе стороны старой дороги — 147 курганов южнее ее и 60 севернее. Он был заложен в VIII в при тогда же или позднее частично разрушенном селище, ранее банцеровском. В том же столетии было заброшено близлежащее банцеровское городище. Погребения в могильнике совершались на протяжении длительного времени. Почти все курганы круглые, иногда удлиненные, но имеется одна сопка — высотой 5 м, с довольно глубоким рвом. Группа из 11 крайне невысоких (0,3-0,8 м) круглых курганов в центральной южной части могильника относится к IX — началу X в. Почти во всех них инвентарь крайне скуден или отсутствует. Однако курган №14 с погребением на месте сожжения является одним из самых богатых захоронений КСДК. В нём порядка 300 фрагментов различных предметов, в том числе 111 — украшений, и более 150 — ожерелья(?) из плетеных цепочек, к которым они, вероятно, привешивались. Кроме металлических украшений, найдены бусы (в том числе хрустальные и сердоликовые), обломок тигля и брошенный в погребение горшочек (приставка?). Богатство кургана позволяет допустить, что он являлся центральным в этой группе, хотя внешне он не выделяется (см.: Штыхау, 1992: 46-47, 139-141; Археалогія, 2000: 19; Еремеев, Дзюба, 2010: 692).

В IX в. в среднем течении Двины возникает ряд укрепленных центров, к которым тяготеют окружающие села. В черте современного города Городок и близ него, по правому берегу реки Усысы (Горожанки) и у ее впадения в озеро Луговое располагались несохранившееся городище и крупное селище. Последнее было населено непрерывно с III—V вв. В VIII—IX вв. без видимых разрушений «банцеровцев» здесь сменили кривичи КСДК. Не исключено, что ранее здесь уже проживала община КПДК, с которой может быть связан длинный курган за рекой. Рядом с самим селищем есть сопка высотой 3,5 и диаметром около 20 м, а также 3 круглых кургана. Последние датированы уже X в. и сооружены после сожжения части поселения, один прямо на его бывшей окраине (см.: Левко, 2004: 39, 41; Славяне, 2016: 271, 279-280, 285-287, 294). Возможно, неподалеку от Городка (в имении А.П. Богомолец в Витебской губернии) был найден в XIX в. огромный клад восточных монет. Он включал «до 100 фунтов», т.е. около 40 кг серебра. Сохранилось всего 19 монет, но судя по весу, это должен быть крупнейший в Восточной Европе и один из крупнейших в мире клад этого периода, включавший более 10000 или даже до 13000 с лишним дирхемов. Клад датируется временем после 862/6 г. (см.: Еремеев, 2015: 562, 588).

С селищем у Лугового мог быть связан находящийся в 1,2 км от него могильник Смольки. Он расположен недалеко от Усысы в лесу вдоль старинной дороги, ведущей на восток к Городку. Могильник включает 35 курганов всех трех характерных для региона традиций — удлиненные, круглые (высотой 1-2 м, диаметром до 10 м) и «сопкообразные». По размерам последние могут быть отнесены к полноценным сопкам. Их 4 — 3 высотой около 3 м и один 4,5 м в высоту и до 20 в диаметре. Все «сопковидные насыпи» окружены глубокими рвами. Отдельной группы они не образуют. В могильнике раскопаны три удлиненных и два круглых кургана. Из удлиненных в одном находилось единственное трупосожжение с двумя перевернутыми и одним разбитым сосудом. Два круглых и два удлиненных кургана оказались «пустыми», при этом в двух случаях найдены остатки праха. В одном случае они находились в яме под самым дерном с фрагментами украшения, в другом в двух местах на основании. Вероятно, здесь совершались в основном поверхностные захоронения. Могильник существовал предположительно с VI-VII вв. и оценивается как «племенной курганный некрополь», связанный с местными политическим и религиозным центрами (см.: Штыхау, 1992: 49, 118-119; Левко, 2004: 39, 42; Славяне, 2016: 289-294).

Сохранившимся для исследования центром того же района являлось городище у деревни Новый Болецк, примерно в 4-5 км на северо-восток от Городка. Оно имело двухчастную структуру, состоя из двух разделенных рвом площадок. Городище, расположенное у озера, ограниченное ручьем и защитным валом с напольной стороны, служило языческим святилищем. Вдоль его границ стояли и лежали крупные валуны, некоторые обтесанные (один в форме диска) или с изображениями свастик. На площади городища стоял идол — валун с изображением человеческого лица. Где-то там же, возможно, в прошлом находился и найденный у подножия городища обработанный уплощенный камень треугольной формы с выбитым углублением (жертвенник?). Высказано предположение, что городище Новый Болецк являлось религиозным центром, сопоставимым с «административным» в Городке. На них могли ориентироваться менее значимые центры — городища с селищами у деревень Козиново и Бураково (см.: Левко, 2004: 41-42, 180).

Другим политическим центром округи, в тот период сопоставимым с центрами в районе Городка, являлся древнейший Витебск. В VI—VIII вв. здесь находились два банцеровских поселения. Городище-убежище занимало Замковую гору на левом берегу Витьбы у ее впадения в Двину. Городище КСДК IX в. меньше, включая только западную часть Нижнего замка, юго-восточнее более крупного Верхнего в удалении от рек. Град, находившийся на овальной площадке примерно в 7800 м^2, господствовал над неукрепленными поселениями в устье Витьбы и на берегу Двины. Общая площадь поселения на горе и примыкающем берегу Двины могла достигать 1,7 га. Находки IX — начала X вв. в основном ограничиваются керамикой КСДК. К концу IX в. устанавливаются характерные для следующего столетия Витебска регулярные связи с регионом сопок и Скандинавией. Они отмечены находками североевропейских гребней и, возможно, наиболее ранних бус (см.: Археалогія, 2000: 201, 203-204; Левко, 2004: 23, 40, 48-49, 180; 2010: 171-172; Алексеев, 2006: 60-63, 122, 127, 129; Шадыра, 2006: 128; Еремеев, Дзюба, 2010: 571-593, 610, 641; Еремеев, 2015: 21, 23-24, 139, 534). В то же время в торговле с Востоком по Двине град был задействован и раньше. У городища над Двиной и, возможно, еще в одном месте города найдены не менее трех дирхемов — 786/809, 823/4 и 813/33 гг. Высказывались предположения, что это остаток несохранившегося клада или кладов (см.: Алексеев, 2006: 46; Еремеев, Дзюба, 2010: 615, 681; Еремеев, 2015: 563). Не в большом отдалении от города, по всей вероятности[251], найден и датируемый после 834/5 г. клад, от которого сохранились 3 монеты и 4 фрагмента (см.: Ляпушкин, 1968: 110; Еремеев, 2015: 563). В XVI-XVII вв. в черте города у устья Витьбы имелось не менее 4 курганных могильников, позднее полностью уничтоженных (см. Алексеев, 2006: 60).

Под Витебском у Старого Села находилось городище КСДК IX—X вв. на месте банцеровского (см: Алексеев, 2006: 61; Шадыра, 2006: 128). Расположенный рядом большой могильник кое в чем проливает свет на историю городской округи. Он частично захватывал место разрушенного банцеровского селища VI—VIII вв. С последним, видимо, связаны и древнейшие

в могильнике курганы КПДК. В дальнейшем захоронения здесь продолжались до X в. Могильник состоит из двух групп, самой крупная из которых, включающая, в свою очередь, два «гнезда» из 26 и 47 насыпей, находится в лесу к юго-востоку от современного села. Здесь наряду с круглыми имеются четырехугольные и длинные курганы. Этот могильник содержит курганы КПДК, в том числе самые длинные в Подвинье (до 40 м), но и использовался он в сравнении со второй группой дольше, еще в древнерусский период (есть ингумации). Вторая группа курганов расположена на берегу Двины к западу от села, включает 2 длинных и 14 круглых насыпей, только с кремациями. Инвентарь в погребениях ограничивается керамикой (см.: Ляпушкин, 1968: 108; Седов, 1974: 56; Штыхау, 1992: 43, 113-114; Левко, 2004: 40).

Если в районе Старого Села прежнее поселение было разрушено, то на селище Лужесно при впадении Лужеснянки в Двину, в 6 км севернее Витебска, картина иная. Здесь без видимых следов разрушений жизнь, начавшаяся в банцеровский период, продолжалась и в эпоху КСДК, хотя, вероятно, населения было теперь меньше, — керамики КСДК немного. Селище расположено при городище, находящемся на узкой гряде с обрывистыми склонами между двух болот. В банцеровский период городище было укреплено валами и эскарпами. Соседствующие городища Старое Село, Лужесно и Зароново составляют единую группу с центром в Витебске. В IX в. жизнь на обоих поселениях в Лужесне прекратилась, что можно связать с окончательной консолидацией окрестных земель вокруг Витебска (см.: Штыхау, 1992: 42; Левко, 2004: 40; 2010: 171; Шадыра, 2006: 128; Еремеев, Дзюба, 2010: 453-454). Севернее на правом берегу Лужеснянки в деревне Мазолово имелась сопка (высота 3,9, диаметр 23,5 м), не содержавшая погребений. Сооружена она была на основательно выжженном ритуальным костром основании в два приема (см.: Славяне, 2016: 294-295).

Существование торгового пути по Кунье и Усвячи отмечено небольшим (сохранилось 7 монет) кладом из Глазунова. Клад закопали в глиняном горшке в отдалении от поселений. Младшая монета относится к 853/4 г., но возможна и более поздняя дата, до 870-х гг. (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 615, 619-620; Русь, 2012: 277, 389; Еремеев, 2015: 562, 593-597; Еремеев, Фурасьев, 2021: 28). Кладу современно поселение, возникшее на берегу Усвячи в IX в. У устья ручья Успол, чуть выше по которому был найден клад, располагалась железоделательная мастерская. На селище найдена только керамика КСДК, но единственный сохранившийся погребальный памятник в округе — одиночная сопка. По соседству есть еще одно селище того же времени, к которому и относится сопка, а также недатированное городище (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 619-620, 691; Еремеев, 2015: 594).

Выше Глазунова по Усвячи у впадения ее в Усвятское озеро (Усвят), откуда затем река направляется на юг к Двине, находился древнерусский город Усвят (ныне поселок Усвяты). Древнейший Усвят — поселение Юрьевы Горы, расположенное между Усвятским озером и смыкающимся с запада через протоку (Городечное или Малое Усвятское озеро) озером Узмень. Неукрепленное поселение находилось между впадением протоки в Усвятское и истоком Усвячи. Оно возникло не позже второй половины IX в. и выразительно отличалось от большинства поселений округи. Основную часть его населения (по крайней мере, женского), судя по керамике, составляли кривичи КСДК. Но вещевые древности IX в. — «внешнего» происхождения (фрагмент удил с украшением скандинавского типа в виде «хватающего зверя», салтовская железная пряжка, моравские украшения). Наиболее близкий аналог первоначального Усвята в регионе — Гнёздово IX в., а за пределами региона — Ладога, хотя оба намного превосходили Усвят богатством и значимостью (см.: Еремеев, 2015: 249, 370, 391, 449, 451-457, 474-476, 483-486, 526, 534). Название поселения и озера образовано от реки Усвячи и восходит к балтским гидронимам с актуальным и для славянских верований значением ‘святая река’, ‘святое озеро’ (см.: Ююкин, 2015: 66). Датировку основания Усвята и торговое значение поселка подтверждают 10 арабских монет 756/7-847/53 гг. (фрагменты и одна подвеска), найденные на поселении. Помимо них, найдено одно хазарское или грузинское подражание дирхему второй половины IX в. В сумме это больше половины монетных находок на поселении (см.: Еремеев, 2015: 598-599, 624-625).

Другим, наряду с Витебском, центром Среднего Подвинья, возникшим в «гнезде» поселений, являлся древнейший Полоцк. Прежде на его месте находилось банцеровское городище. Эта окруженная валом крепость была построена на холме высотой 13 м на левом (ныне, ввиду смещения русла, правый) берегу реки Полоты, правого притока Двины, выше ее впадения. Городище расположено в излучине реки, в довольно труднодоступном с воды месте. К IX в. крепостью завладели кривичи (радиоуглеродная дата хозяйственной ямы с керамикой КСДК — не позднее 780 г.). В это время первоначальный невысокий песчаный вал подсыпали глиной примерно до 1,5 м и укрепили с напольной стороны валунами. Городище занимало площадь от 0,5 до 1 га, с возвышающейся верхней площадкой в 3000 м^2. Жилища располагались вдоль вала. Видимо, заняли новые насельники в VIII—IX вв. и банцеровское селище на непосредственно прилегавшем к городищу мысу Нижнего Замка (ныне левый берег Полоты). Радиоуглеродные даты показывают, что селище без разрушений существовало на протяжении VII—X вв. Другое селище на отделенном прежде Полотой мысу юго-восточнее городищенского холма возникло, возможно, в VIII в., и в IX занимало площадь 2500-3000 м^2. Первоначальное городище плохо сохранилось из-за размещения на нём в XIX в. кладбища. IX в. представлен только керамикой КСДК, немногими вещами и четырьмя дирхемами (после 814/5, 811/8, 810-е, 795/830 гг.). Последнее указывает на зарождение внешнеторговых связей. С конца IX в. они расширяются, ориентируясь как на Прибалтику, так и на регион сопок. К X в. здесь появляется «ладожская» керамика. На селище у Полоты и, возможно, на городище к концу IX в. работали ювелиры. В какой-то момент на протяжении IX или первых десятилетий X в. первоначальное городище погибло в пожаре, но позже было восстановлено и заново укреплено (см.: Седов, 1982: 243; Древняя Русь, 1985: 79; Штыхау, 1992: 55, 100-101; Археалогія, 2000: 169, 173, 175, 177, 181; Лебедев, 2005: 529; Алексеев, 2006: 58-60, 108; Шадыра, 2006: 128; Русь, 2012: 279-285; Полоцк, 2012: 39, 42-54; Еремеев, 2015: 104-110, 122-125, 132, 134-136).

В 20 км севернее Полоцка на некотором расстоянии от левого берега Дриссы, притока Двины, находился могильник КСДК Борки. Этот район был еще в предыдущий период освоен племенами КПДК. Непосредственно на берегу реки, в километре от могильника, позднее, в древнерусский период находилось крупное село. Самому могильнику современно, вероятно, расположенное в 5 км городище Глисневка. Его округлая площадка (более 1250 м^2) занимала холм высотой 4-5 м, защищенный по подножию невысоким валом и рвом. Следы жизни на городище ограничиваются керамикой, культурный слой незначителен, — оно скорее являлось убежищем для жителей округи (см.: Штыхау, 1992: 115).

В могильнике Борки сохранилось 18 курганов, половина из которых раскопаны. В единственном длинном кургане №9, одном из самых высоких в могильнике (2 м), собственно погребения нет, однако сооружался он в два приема. В процессе возведения насыпи несколько раз разводились небольшие костры и устанавливались отдельные валуны. На погребальный ритуал «пустых» курганов проливает некоторый свет находка отдельных пережженных костей в основании. Прах с погребального костра был принесен и выложен здесь, а перед возведением кургана собран для оставления в другом месте (на поверхности?). В могильнике еще 3 удлиненных кургана, остальные — круглые. Среди последних самый высокий может быть отнесен к «сопкообразным» (высота также 2 м; 9 м в диаметре). Два трупосожжения в нём сопровождали лепные сосуды (один побывал в огне и разбился), немногочисленный инвентарь и сожженные животные жертвы — небольшие особи коня и быка. Самое богатое погребение в кургане №2 сопоставимо с курганом №14 Вышедок. Оно содержало около 200 бронзовых, железных и костяных (в том числе 11 амулетов-«уточек») предметов убора, в основном, правда, не отождествляемых. Среди сплавившихся «шариков» имелись предметы из серебра, что для КСДК уникально. Довольно богатыми были и погребения в курганах №№ 3 и 6, где найдены различные женские украшения. В кургане №6, удлиненном, два отдельных захоронения — мужское (помимо обломков керамики, найдена поясная обоймица) и женское, с деталями ожерелья, головного убора, браслетом, гривной. Остальные курганы заметно беднее находками или лишены инвентаря, кроме обломков керамики. Некоторые сожжения произведены на месте погребения (см.: Седов, 1974: 57; Штыхау, 1992: 44-48, 115-117; Археалогія, 2000: 19; Левко, 2004: 39; Кенько, 2012: 102; Полоцк, 2012: 54-55).

В окрестностях самого Полоцка IX — началом X в. датируется могильник из 29 удлиненных и круглых насыпей высотой до 2 м у деревни Устье. Исследованный удлиненный курган относится к «пустым», хотя в нём найден горшок (временная урна?). Так же, как в длинном кургане в Борках, здесь прах сначала оставили в основании (в данном случае на зольной прослойке-насыпке), а потом забрали (см.: Штыхау, 1992: 49, 119). Предположительно с конца IX в. датируются погребения в Глинище, немногим выше современного города на левом берегу Двины. Здесь есть только круглые курганы (см.: Штыхау, 1992: 50-51, 126; Алексеев, 2006: 59).

В IX в., вероятно, начались захоронения и в крупном могильнике Рудня, расположенном выше Полоцка на левобережье Двины, на мысах над ее притоком Ушачей и вдоль местной дороги. Могильник был устроен на месте заброшенного банцеровского селища и включал более 100 длинных, удлиненных, четырехугольных и круглых курганов в двух группах. В пределах IX — начала X в. датируются два из них (курганы № 1, 9), в том числе погребение не менее чем двух (скорее более) человек в основании кургана №1 с глиняной урной и украшениями. Основная часть захоронений относится к X в. (см.: Ляпушкин, 1968: 107; Седов, 1974: 56, 61; Штыхау, 1992: 42-43, 121-122; Алексеев, 2006: 59; Полоцк, 2012: 55). VIII—IX вв. датируется в бассейне Ушачи группа курганов в Славенях, выше по ее течению (см.: Штыхау, 1992: 18). В междуречье Ушачи и впадающей в Двину восточнее Уллы складывается третий, наряду с полоцким и витебским, очаг расселения и, видимо, политической организации кривичей в Подвинье (см.: Левко, 2004: 37).

У деревни Ахремцы, западнее Полоцка в низовьях Дриссы, на берегу реки найден клад из 24 восточных монет, датирующийся временем после 852/3 г. (см.: Алексеев, 2006: 46; Русь, 2012: 277; Еремеев, 2015: 564). Он подтверждает, что Двинский путь в середине IX в. продолжался западнее Полоцка, к Балтике. Сообщение по нему могло быть менее интенсивным, чем по шедшему через Ильмень, Волхов и Неву, но всё-таки велось. Характерно, что клад в Ахремцах относится к тому промежутку времени, когда клады в регионе сопок отсутствуют полностью.

Еще один, крайне западный очаг славянского расселения в Подвинье возник в VIII—IX вв. южнее Двины в Браславском Поозерье. Кривичи продвинулись сюда по левому берегу реки. VIII—IX вв. датируется могильник Ахремовцы (Бельмонт) из 14 курганов, в том числе удлиненной формы, с бедным, но обычным для КСДК погребальным инвентарем. К этому же времени может относиться часть погребений в некоторых других курганных могильниках Браславщины (Далекие, Майшули, Опса, Шалтени, Устье). Население округи Браслава оставалось в значительной части балтско-славянским (см.: Штыхау, 1992: 16-19, 58; Археалогія, 2000: 21). При этом взаимоотношения двух групп населения, при всем их смешении, не были исключительно мирными. В IX в. кривичи захватили и сожгли балтское городище на месте Браслава[252]. Это был важный центр округи, расположенный на высокой Замковой горе между озерами Дривяты и Навята. Завоеватели сами обосновались здесь, расширив площадку городища и построив новый вал с деревянными конструкциями в основе (см.: Археалогія, 2000: 22; Алексеев, 2006: 73, 161-163; Шадыра, 2006: 129). Форпостом латгальского расселения в этом районе до конца X в. оставалось городище Прудни-ки с селищем при нём. Здесь обнаружено 6 дирхемов 775—940 гг., половина которых чеканена в IX в. (см.: Шадыра, 2006: 9-10, 124; Еремеев, 2023, 1: 705-706). На городище с банцеровским селищем Ратюнки северо-восточнее Браслава найден дирхем второй половины IX в., наряду с «трехслойным» ножом (см.: Еремеев, 2023, 1: 705). Недалеко от Браслава, у Видзовского озера (бассейн Дрисвяты, левого притока Дисны, впадающей в Двину) в поле при бывшем имении Видзский Двор найдены два дирхема 807/8 и 814/5 гг. (см.: Алексеев, 2006: 46, 49; Еремеев, 2015: 565). Находки монет однозначно свидетельствуют о движении арабского серебра вниз по Двине в направлении Балтики уже в IX в.

История освоения кривичами южной части Белорусского Подвинья и степень их проникновения в более южные области, в бассейн Немана, не очень ясны. Если сложение КСДК произошло в результате миграций славян с юго-запада, то эти области были заняты ими еще в тот момент. Позднее с севера распространялся вместе с отдельными группами населения только обряд возведения длинных курганов, который, однако, широкого распространения здесь не получил (ср.: Еремеев, Дзюба, 2010: 550; Русь, 2012: 276). Если же основой КСДК стали племена КПДК, либо они же с пришельцами по Днепру, то в течение VIII в. они двигались по притокам Двины к югу. В Понеманье и бассейне Березины произошла встреча с передовыми группами других восточных славян, двигавшихся из Припятского Полесья и из-за Днепра на север. При сохранении многих черт КСДК (керамика, набор украшений), курганный обряд южнее Двины в IX в. распространен слабо, а длинных курганов почти нет.

Значительный очаг кривичских поселений располагался в среднем и верхнем течении Дисны. Наиболее изученным из них является городище Свила I, находившееся в бассейне Голбицы, правого притока Дисны. Площадка городища (около 8000 м^2) начала заселяться не позднее VI в., и на ней находилось банцеровское городище-убежище. В IX в. городище занимали, судя по находкам керамики, кривичи КСДК, возможно, отчасти смешавшиеся с прежними насельниками. На городище, видимо, появилось постоянное население и велась хозяйственная жизнь. В этот период оно было защищено мощными укреплениями — тремя поясами высоких широких валов и двумя глубокими рвами. Следовательно, крепостца при возведении находилась под постоянной военной угрозой, как форпост пришлого населения. На площади городища найдено два грунтовых погребения по обряду трупосожжения. Одно из них было без инвентаря, а другое — с обломками керамики КСДК, двумя височными кольцами и наконечником стрелы. Погребения относятся ко времени не ранее VIII в. В 1,5 км от городища находился курганный могильник из 40 круглых и удлиненных насыпей. Одну следует относить к «сопкообразным» или даже к сопкам (высота более 3 м). Из двух раскопанных небольших круглых курганов в одном найдены кремированные останки с обломками керамики, другой оказался «пустым». Грунтовый и курганный могильники, видимо, принадлежали одному и тому же населению. Городище Свила I было покинуто жителями в конце IX в. (см.: Штыхау, 1992: 55-56; Шадыра, 2006: 50, 105-106; Русь, 2012: 276; Еремеев, 2015: 53-54, 62).

Вероятно, сходной была история городища Язно у озера Большое Язно в бассейне Ауты, правого притока Дисны. Оно датируется VII-IX вв., и среди находок на нём есть характерное украшение КСДК — держатель с трапециевидными привесками (см.: Штыхау, 1992: 53). В 15 км южнее на Ауте находится крупный могильник Черневичи, включавший не менее 79 курганов и использовавшийся до XII в. Курганы с кремациями, удлиненные и круглые, датируются расширительно от конца VIII до X в. Некоторые бесспорно относятся к X в. (см.: Ляпушкин, 1968: 109; Седов, 1974: 35, 57). Еще один небольшой град кривичей VIII-IX вв. — Городец недалеко от впадения в Дисну ее правого притока Мнюты (см.: Шадыра, 2006: 129). В поле у деревни Поречье в междуречье Ауты и Мнюты, примерно на полпути между Городцом и Черневичами, найден монетно-вещевой клад, датирующийся после 853/4 г. Пореченский клад содержит, помимо дирхемов (39 целых и 6 обломков), две свернутых в спираль серебряных шейных гривны с богатым орнаментом — вероятный импорт с Готланда (см.: Ляпушкин, 1968: 111; Археалогія, 2000: 455, 459; Алексеев, 2006: 46-47; Русь, 2012: 277, 389; Жилина, 2014: 196; Еремеев, 2015: 564).

Восточнее, в бассейне левого притока Двины Уллы, к IX в. восходит история Лукомля. Городище Замок находится на высокой горе (15 м над уровнем реки) над рекой Лукомкой, притоком Уллы, недалеко от Лукомского озера. Первоначально у подножия горы находилось банцеровское неукрепленное поселение, жители которого использовали гору как убежище. В VIII или IX в. и селище, и гора были заняты кривичами КСДК. Они возвели на горе деревянно-земляные укрепления, охватившие площадь до 2500 м^2. Со стороны Лукомки крепостцу защищал крутой и высокий обрыв. Деревянная стена или частокол на первоначальном двухметровом валу, возведенном после разрушения банцеровского поселения, погибла в пожаре. После этого жители возвели новые укрепления, с насыпью на метр выше и вновь с деревянными сооружениями поверху. Вал с обеих сторон расширили, и с внутренней подсыпку укрепили камнями. Вдоль вала располагались постройки, оставляя свободной площадку в центре града. Селище в IX в. тянулось на 800-900 м вдоль берега Лукомки, занимая порядка 3 га. Напротив, на левом берегу реки, возникло еще одно. Поблизости расположено 4 могильника с круглыми курганами. Керамика поселения типична для КСДК[253]. Находки на городище и обоих селищах (украшения, ритуальный нож дунайского типа[254], литейные тигли) показывают относительное богатство и значимость Лукомля. Роль его как политического и ремесленного центра округи не вызывает сомнений. (см.: Штыхау, 1992: 42; Археалогія, 2000: 205-210; Алексеев, 2006: 64-66; Шадыра, 2006: 128-129; Еремеев, Дзюба, 2010: 550-562, 569-571; Полоцк 2012: 39; Штыхов, 2014: 17-18, 2932, 37-39, 72, 74-76, 78-79; Еремеев, 2015: 37-39).

На берегу озера в 6-7 км от городища имеется курганный некрополь Слободка. Он состоит из невысоких круглых курганов и был заложен на месте разрушенного поселения VI-VIII вв. Здесь довольно много «пустых» насыпей, и явно совершались поверхностные захоронения. Надежно датируемые по монетам и инвентарю курганы относятся уже к X—XI вв. Исследованные курганы городского некрополя, среди которых есть сопковидные, датируются не ранее XI в. (см.: Штыхов, 2014: 83-87).

Восточнее Лукомля на правом берегу Свечанки, правого притока Уллы, располагалось древнее укрепленное поселение у нынешней деревни Новое Село. Заброшенное городище первых веков нашей эры в VIII—X вв. населяла община КСДК. Находки этого периода узко не датируются. Поблизости расположен курганный некрополь из трех могильников с удлиненными курганами (см.: Славяне, 2016: 268-269). На правом берегу притока Березины реки Поня, западнее Лукомля, VIII—X вв. датируется городище Витуничи, также на некогда заброшенном прежними жителями месте. Городище расположено на стыке трех холмов и занимало окруженную валом площадку в 2,7 га. Из находок на поселении (в основном X в.) не позже IX в. датируются фрагменты пряжки; найдена ромбовидная привеска, аналогичная украшениям из курганов КСДК Смоленского Поозерья. Значимость укрепления показывают найденные здесь 5 восточных монет. Из них 3 — фрагменты дирхемов второй половины IX в. (см.: Кенько, 2012: 27, 102; Славяне, 2016: 161-168).

К северо-востоку, на озере Медзозол, через которое протекает Березина в своих верховьях, древности IX в. есть на неукрепленном поселении Бирули II. Как и большинство поселений региона, это заново освоенное славянами к IX в. местожительство былых насельников. К IX в. из здешних находок относятся скандинавская равноплечная фибула с точными аналогиями в Бирке. Позднее на поселении появляются иные привозные вещи, есть здесь и монеты X в. (см.: Славяне, 2016: 173-174, 177).

Ниже по Березине на Брилевском поле у деревни Брили в 2000 г. обнаружено сокровище, вымытое на берег рекой. Оно включает 285 дирхемов (из них целых 214[255]) 742/3-890/1 гг., обломки меча и свернутой в спираль серебряной гривны, 10 весовых гирек. Все предметы скандинавского происхождения. Владелец сокровища — богатый воин (меч) и купец (гирьки-разновесы, монеты, намеренно разрубленная для взвешивания гривна из монетного серебра). Обстоятельства любительской находки затрудняют четкое определение ее природы. Высказана гипотеза, что это не клад, а вещи погибшего в схватке с «разбойниками» на мелководье скандинава. По другой версии, это могут быть следы погребального или скорее посвятительного ритуала со сгибом меча, в результате чего тот сломался (см.: Алексеев, 2006: 47-49; Еремеев, Дзюба: 2010: 619, 641; Рабвдвіч, Плавінскі, Іоу, 2011: 9-13, 19-29, 35-110; Русь, 2012: 277-278; Жилина, 2014: 196; Еремеев, 2015: 570; Бектинеев, 2018: 346-347). Клады 880-х-890-х гг. в Восточной Европе, как уже говорилось, крайне редки. Хронологически и географически ближайшие имеются ниже по Днепру (Полтава, позднее Киев) и западнее, в междуречье Вилии и Немана (Погорельщина, после 903 г.). Следовательно, связывавший юг Восточной Европы и Скандинавию путь шел в это время по Березине, а от нее в бассейн Немана. С учетом же того, что две монеты из Витунич датируются 880-ми и 860—880-ми гг., а другие поселения с монетами IX в. в бассейне реки отсутствуют, вероятен промежуточный пункт назначения владельца сокровища. Впрочем, им могли быть и Бирули, куда скандинавские вещи попадали уже в этот период.

Недалеко к юго-востоку от Брилей на левом берегу Березины в IX в. возникло славянское поселение на возвышенности у Старо-Борисова. Городище находится на естественно укрепленной вытянутой площадке (1,2 га) у маленького озера, связанного с Березиной ныне усохшей «речкой» Борис-сой. К IX в. относятся, как и на большинстве городищ региона, только фрагменты лепной керамики (см.: Алексеев, 2006: 73). Соседство Брилевского «клада» с этим приречным населенным пунктом тоже может быть не случайно.

К югу и юго-востоку от Витебска кривичи обжили бассейн Лучесы, впадающей в Двину выше древнего и в черте современного города. В среднем течении Лучесы, близ одноименной деревни, был найден клад восточных монет, большей частью утраченный (сохранились 2 монеты), с младшей монетой 862/3 г. Он отмечает одну из точек торгового водно-волокового маршрута с Днепра в обход порогов на Двину (см.: Левко, 2004: 38; Алексеев, 2006: 46; Русь, 2012: 389; Еремеев, 2015: 564). В Суходреве на правом притоке Лучесы, Суходровке, в поле одиночного недатированного кургана найден монетно-вещевой клад (монеты утрачены), датируемый началом — первой половиной IX в. В его состав входили, помимо монет, две гривны восточноевропейского изготовления и перстни со вставками (см.: Корзухина, 1954: 80; Рябцева, 2005: 75; Еремеев, Дзюба, 2010: 615, 679; Русь, 2012: 277; Жилина, 2014: 21, 190; Еремеев, 2015: 563). Еще один несохранившийся (известны оттиски 5 монет) клад IX в. найден немногим южнее или юго-западнее на территории бывшего Богушевского района. Он датируется временем после 822/3 г. (см.: Еремеев, 2015: 563).

В верховьях Суходровки, недалеко от Днепра, находится небольшой могильник у села Добрино. Он включает три длинных кургана, из которых раскопан один (найдены кострище в основании и безынвентарные захоронения с обломками керамики) (см.: Седов, 1974: 56). На вероятную датировку курганов IX в. указывает найденный на близлежащем поле большой клад (431 монета, 96 фрагментов), сокрытый после 841/2 г. Его состав с точностью тождествен Пореченскому кладу, который немногим моложе. Клад включает, помимо дирхемов, серебряную шейную гривну того же типа, что и в Поречье, предположительно готландского или прибалтийского происхождения (см.: Ляпушкин, 1968: 110; Археалогія, 2000: 459; Левко, 2004: 38; Алексеев, 2006: 46; Шадыра, 2006: 131; Еремеев, Дзюба, 2010: 605, 615; Русь, 2012: 277, 388; Жилина, 2014: 196; Еремеев, 2015: 563; Бектинеев, 2018: 346).

Вверх по Лучесе кривичи уже в VIII в. достигли ее истока из Зеленского (Бабиновичского) озера. В VIII-IX вв. кривичи расселились отсюда на юг и юго-запад до озер в верховьях Оршицы (Ореховское, Переволочно, Каресино) и по Оршице до Днепра. В IX в. здесь сложилась ведшая к Луче-се система волоков, встроенная в общую ткань восточноевропейской торговли. В этой области есть городища (Бабиновичи и др.), селища, могильники с круглыми, удлиненными и «сопкообразными» курганами. Вероятно, этот очаг плотного расселения соответствует еще одной локальной племенной группе кривичей. Древнейшая группа курганов (1 длинный и 9 круглых) в некрополе у связанных озер Ореховское и Переволочно датирована VII—VIII вв. Появление позднейших памятников этого района относится к VIII—IX вв. В отличие от смешанных могильников Подвинья, в некрополе между Ореховским и Переволочным «сопкообразные насыпи» или сопки образуют особую группу на месте разрушенного поселения. Их всего четыре, три высотой 3 м, и четвертая — полноразмерная сопка высотой 4,5 м, насыпанная в основном из культурного слоя поселения с лепной керамикой. Любопытно, что количество насыпей и соотношение их высоты точно совпадают с насыпями сопочного типа в Смольках. В некрополь входят еще три группы круглых курганов, самая большая из которых относится к древнерусскому времени (см.: Левко, 2004: 39, 42; Славяне, 2016: 297-304).

Четко определить культурную и племенную принадлежность славян, расселявшихся в верховьях Вилии, Немана, бассейне Свислочи, затруднительно. Длинных курганов здесь мало, и имеющиеся не поддаются датировке[256]. В IX в. население этой области было смешанным. Осевшие в верховьях южных притоков Двины кривичи проникали в бассейн Немана, где вступали в контакт с племенами культуры Луки-Райковецкой (дреговичами или близкими им). В Верхнем Понеманье присутствовали и балты (ятвяги, литовцы). На Свислочи кривичи, помимо дреговичей, контактировали с выходцами с Левобережья Днепра (радимичами?), принесшими культуру роменского типа. По Свислочи кривичи могли проникать до Березины, верховья которой уже освоили, а далее на восток продвигаться в междуречье Друти и Днепра (см.: Штыхау, 1992: 160; Археалогія, 2000: 15).

Племена КСДК сменили «банцеровцев», занимавших левобережную сторону Верхнего Понеманья до середины VIII в. В верховьях Вилии на берегу реки (ныне Вилейское водохранилище) находился в VIII—IX вв. курганный могильник Сосенка. Он был устроен на месте банцеровского селища и включал 23 кургана. Длинных и удлиненных среди них нет, но и обнаруженная в курганах керамика, и погребальный обряд (перевернутые урны, наличие поверхностных захоронений, до 3 погребений в кургане) относят могильник к памятникам КСДК. Немногочисленные предметы, найденные в захоронениях, тоже типичны для КСДК. Особенно близок памятник к могильнику Акатово в Верхнем Поднепровье, тоже состоящему из круглых курганов (см.: Штыхау, 1992: 56-57, 84; Кенько, 2012: 103).

К северо-западу, на северном берегу озера Мястро, исследовано селище Микольцы. Культурная принадлежность поздних (VIII—IX вв.) слоев селища, славянских по характеру застройки, определяется находкой колпачковидных привесок обоих характерных для КСДК типов. Наряду с Сосенкой и находящимся между ними на южном берегу озера Нарочь могильником VIII в. Занарочь Микольцы определяют юго-западную границу кривичей (см.: Штыхау, 1992: 57-58; Еремеев, Дзюба, 2010: 545; Кенько, 2012: 102, 106). К юго-востоку от озер Нарочь и Мястро в VIII—X вв. продолжалась или возобновилась жизнь на городище и селище V-VII вв. у деревни Городище (городище Княгинино) (см.: Еремеев, 2015: 51-53).

Верхнее Понеманье с первой половины IX в. включается в торговлю с Востоком. Близ деревни Антонисберг, находящейся на северном берегу озера Нарочь, обнаружен большой (около 500 монет) клад, сокрытый после 823/4 г. Временем после 845/6 г. датируется закопанный в горшке клад из 125 дирхемов и обломков дирхемов в Симонах на восточном берегу озера (см.: Ляпушкин, 1968: 111; Археалогія, 2000: 455; Русь, 2012: 277, 388; Еремеев, 2015: 571). Клады отмечают маршрут, связавший главные торговые пути Восточной Европы с Балтикой по Неману (см.: Лебедев, 2005: 226). Вероятно, они оставлялись на приозерных стоянках двигавшихся от Двины или из Днепровского бассейна купцов.

Близ современного Минска кривичи в IX в. занимали или использовали прежнее городище Банцеровщина на Свислочи — памятник, давший название банцеровской (тушемлинско-банцеровской) культуре (см.: Штыхау, 1992: 42). Есть основания предполагать появление в IX в. или даже ранее первых жителей на будущем посаде древнерусского Изяславля (ныне Заславль) на Свислочи. В курганном могильнике и на самом посаде обнаружена керамика КСДК, которая датируется VIII-IX вв. Она, однако, крайне немногочисленна. Городище VI—VIII вв. здесь было заброшено (см.: Заяц, 1995: 38, 75; Археалогія, 2000: 211-212; Еремеев, 2015: 36-37).

Что касается самого древнейшего Минска-Менска (городище на реке Менке), то на прежнем банцеровском поселении в IX в., как минимум к его концу, обосновались новые славянские насельники. Восточнее городища (видимо, в IX в. еще не имевшего валов) находилось селище. Культурная принадлежность населения определяется археологами очень по-разному, что может вызываться его пестрым составом. Керамика городища — роменского типа, но на селище керамика имеет сходство с керамикой КСДК. Высказывалась гипотеза и об основании Менска дреговичами (см.: Археалогія, 2000: 188, 190; Алексеев, 2006: 67-68; Еремеев, 2015: 35).

С древнейшим Менском сопоставимо расположенное северо-восточнее поселение на реке Лагозинке, правом притоке Гайны, — предшественник средневекового Логожска (современного Логойска) на Гайне. Здесь располагалось городище VI—VIII вв., унаследованное банцеровской культурой от балтской культуры штрихованной керамики. Следов населения IX в. на городище не обнаружено, но селище-предградье занимали славяне. На нём обнаружена немногочисленная керамика КСДК IX — начала X в. и фрагмент сосуда роменского типа (см.: Штыхау, 2015: 87-88, 90, 93).

Где-то в бывшей Минской губернии после 815/6 г. был сокрыт крупный (не менее 371 монеты) клад восточных монет. По одним данным, он был найден непосредственно к югу от современного Минска, в прилегающих к Свислочи верховьях реки Птичь, притока Припяти. По другим, однако, его надо помещать заметно севернее, на правобережье Дисны. Во всяком случае, с южной частью бассейна Припяти клад нигде не связывается, и относится к региону КСДК или его южному приграничью (см.: Ляпушкин, 1968: 111; Алексеев, 2006: 67; Русь, 2012: 388; Еремеев, 2015: 573, 589). Кроме того, в бассейне Припяти вообще нет монетных кладов IX в.[257]

В верховьях Друти в VIII—IX вв. существовало поселение на месте окольного города будущего Друцка, севернее средневекового детинца. Эта территория в VI—VIII вв. была населена племенами банцеровской и колочинской культур. Небольшой холм на правом берегу Друти был ранее занят банцеровским или колочинским поселением, которое к IX в. сменилось новым славянским. Следы последнего ограничиваются лепной керамикой IX-X вв., правда, довольно многочисленной. На более крупном холме по соседству, в будущем детинце Друцка, выявлены дома VIII-IX вв. Они столбовые, характерные для банцеровской культуры, и располагались вокруг оставленной незастроенной площадки (см.: Археалогія, 2000: 215; Алексеев, 2006: 69, 141-142, 154; Друцк, 2014: 99, 115-116, 120-121, 406; Еремеев, 2015: 44). Новое поселение могло быть основано как кривичами (см.: Археалогія, 2000: 215; Алексеев, 2006: 69, 141), так и дреговичами (см.: Левко, 2004: 44; Полоцк, 2012: 38; Друцк, 2014: 60, 112).

В целом бассейн Друти — контактная зона между кривичами КСДК и дреговичами (?) культуры Луки-Райковецкой, с преобладанием последних. Райковецким племенам, пришедшим с юга, вверх по Днепру и его правым притокам, принадлежат городища (Кисели-Дымокуры, Багриново и др.) и могильники этого района IX в. Влияние КСДК на памятниках IX в. прослеживается слабо или не прослеживается, могильников с длинными курганами здесь нет. Древнейший, IX—X вв., друцкий курганный могильник в 500 м восточнее детинца содержит кремации с урнами, оставленные в деревянных срубах, — черта южных культур. Нет существенных отличий от соседних поселений и в керамике Друцка, для КСДК нехарактерной (см.: Левко, 2004: 44-46, 180; Друцк, 2014: 40-51, 60-61, 112, 155, 406; Славяне, 2016: 318, 386).

Верхнее Подвинье являлось естественной сердцевиной всего региона КСДК. На севере оно прямо связано с бассейном Ловати, на юге практически смыкается с верхним течением Днепра. Расселение кривичей на Смоленщину шло в основном отсюда, по Двине и ее притокам Меже и Каспле. Юго-западные области Верхнего Поднепровья заселялись из Среднего Подвинья кривичами, пришедшими по Двине и Лучесе. В IX в. на структуру заселения начинает влиять торговое сообщение по речной системе Восточной Европы. Плотнее заселяется зона «волоков» от Днепра к Ловати, на территории от витебских двинских до оршанских днепровских порогов (см.: Левко, 2004: 37-38, 42; Славяне, 2016: 295-297). Северо-восточными соседями обитателей Верхнего Подвинья являлись так или иначе родственные общины КПДК в Верхнем Поволжье. Памятники VIII—IX или IX в. в этой области как будто подчинены этим закономерным направлениям влияний и переселенческих движений. Часть их (Шугайлово, Заозерье, Заборье, Дро-ово, Кислая) разбросана по Смоленскому Поозерью в бассейне Каспли, тяготея к Днепру. Другая (Горяне, Торопец) находится в верховьях, между бассейнами Ловати и Верхней Волги. Следует иметь в виду, что распространение длинных курганов КСДК отражает направления расселения именно тех из ее создателей, кто унаследовал этот обряд от КПДК.

То, что Каспля рано стала исполнять роль торгового пути, показывает случайная находка в ее низовьях, в деревне Клименки, фигурной равноплечной фибулы скандинавского изготовления. Она датируется предположительно второй половиной IX в. Поблизости располагался курганный могильник VIII—X вв., и вещь могла происходить из разрушенного погребения (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 602, 605, 621, 695).

Кривичи сменили в северной части Поозерья «тушемлинцев», на селищах которых в ряде случаев (Кисели на озере Рябики, Шугайлово, Аносинки, Ярилово) и обосновались (см.: Штыхау, 1992: 42). Через Шугайлово и Заозерье к Днепру в районе Гнёздова вела появившаяся не позже X в. сухопутная дорога от района Холма на Ловати, в северной части отмеченная сопками (см.: Еремеев, 2015: 317). При селище Шугайлово на речке Саченке, относящейся к бассейну Половьи, правого, северного притока Каспли, расположен могильник КСДК (см.: Седов, 1974: 55; Еремеев, Дзюба, 2010: 697). Включавший не менее 19 круглых и удлиненных насыпей памятник в основном датирован VIII—IX вв., но использовался и в X в. (курганы №№ 1, 7 — см.: Седов, 1974: 35; 1982: 52; возможно, №3 — см. Еремеев, Дзюба, 2010: 590). Собственно «длинных» курганов здесь нет. Самый крупный курган №3, достигший 24 м в длину, при этом и в ширину ненамного меньше (20 м); высота насыпей — до 1,8 м. Найдены два поверхностных захоронения, — как и в других подобных случаях, их, вероятно было больше. Во всех погребениях VIII—IX вв. найдены металлические предметы, почти всегда украшения, иногда в большом числе.

Курган №3, самый крупный и один из самых высоких в могильнике, выделяется не только размерами, но и количеством и богатством погребений. Он сооружался в несколько приемов и включает 6 захоронений. Перед двумя из наиболее ранних захоронений на погребальном костре вместе с умершими были сожжены лошади, в одном из них вместе и с другими животными. На основании совершены еще два погребения, а в процессе увеличения насыпи выше основания — одна кремация на месте погребения. В большинстве случаев в погребениях имелись сосуды-урны. Самым поздним было небогатое погребение на песчаной подсыпке, на высоте около метра от основания кургана. Возможно, курган №3 или часть погребений в нём датируется уже X в. В остальных раскопанных курганах погребений меньше, но и среди них встречаются довольно богатые. В кургане №6 два погребения, на основании и поверхностное, — последнее с костями животного. В его инвентаре, помимо украшений, — нож и костяной гребень, имитирующий ладожские IX в. Курган №16 — второй по площади среди раскопанных, и равен кургану №3 по высоте. Здесь три захоронения — на специально выровненной площадке, на подсыпке и поверхностное на вершине. Во всех трех погребениях найдены обломки намеренно разбитых сосудов (см.: Седов, 1974: 55; Еремеев, Дзюба, 2010: 605, 615, 621).

Другая часть памятников КСДК VIII—IX вв. в Поозерье расположена на юго-западной, обращенной к Днепру его стороне, в левобережье и верховьях Каспли. Поселение и могильник Заозерье находятся у истоков Рутавечи, левого притока Каспли, вытекающего из озера Большая Рутавечь. Как и в Шугайлове, община КСДК заняла здесь прежде тушемлинское селище. Селище КСДК расположено при городище VIII—X вв. На поселении раскопаны остатки жилища VIII—IX вв. с печью, аналогичной изборским и горянским (Еремеев, Дзюба, 2010: 430-431, 695). В могильнике 90 насыпей, большинство из которых составляют круглые курганы, но есть несколько длинных. Длинный курган №3(77) был построен над единственным захоронением на месте кремации, с несколькими украшениями. К первоначальной насыпи дважды делали подсыпки, помещая на них по одному новому погребению. Из них одно сопровождалось бронзовыми украшениями, бусами и глиняным сосудом, другое — в урне и без инвентаря. Помимо этого, в кургане найдено впускное погребение, тоже без инвентаря. Без инвентаря и урны захоронен прах и в более раннем из раскопанных небольших круглых курганов. Ряд круглых и удлиненных курганов, в том числе с более богатым инвентарем датируется с большей вероятностью X в. (см.: Седов, 1974: 56; Еремеев, Дзюба, 2010: 431, 614-615). Раннее Заозерье заметно уступает Шугайлову по богатству погребений и может, видимо, рассматриваться как рядовой могильник КСДК.

Селище и могильник Дроково расположены на северном берегу озера Акатовское, связанного с верхней Касплей через ее правый приток Свадицу. В могильнике 22 круглых, овальных и длинных валообразных кургана, расположенных двумя группами. В исследованных были обнаружены безурновые погребения, в длинных курганах с небогатым инвентарем. Впрочем, среди последнего отмечены в одном случае железные удила[258], в другом — бронзовые бубенчики с пряжками и пластинками, которые могут быть деталями как поясного набора, так и дорогого конского убора. Как минимум один длинный курган насыпался в несколько приемов, с погребениями на подсыпках на разных уровнях при наличии ямных в основании (см.: Седов, 1974: 55; Еремеев, Дзюба, 2010: 694).

Немногим к юго-западу от Дрокова в бассейне Половьи расположены селище и небольшой могильник Заборье. В последнем 5 длинных курганов, три из которых исследованы. Металлический инвентарь (обломки и сплавы мелких украшений, бусы) во всех трех очень беден, иногда его нет вовсе. В одном из погребений без украшений найдены железный нож с костяной рукоятью и трубочка-огниво. Первое погребение в кургане №1 было оставлено на специально устроенной глиняной площадке и сопровождалось двумя сосудами-приставками. В одном случае два сосуда и в кургане №2. В погребении на основании кургана №2 прах оказался перемешан с углем, — это позволило установить, что для погребального костра использовался дуб. В кургане №3, довольно крупном (14 м в длину, 10 в ширину, 1,45 в высоту), найдено всего одно погребение, с обычным для могильника скудным инвентарем. Вместе с тем, курган выделяется также менее вытянутыми пропорциями, и наличием каменной конструкции — полукольца вокруг погребения, оставленного под перевернутой урной на уплотненной глиняной прослойке (см.: Седов, 1974: 55; Еремеев, Дзюба, 2010: 692).

На южном берегу Акатовского озера, поблизости от тушемлинского городища и селища КСДК Акатово расположен еще один могильник из 8 круглых курганов, расположенных двумя группами. По инвентарю, характерному для КСДК, здешние курганы могут датироваться также VIII-IX вв. (см.: Седов, 1974: 32; Штыхау, 1992: 49; Еремеев, Дзюба, 2010: 694).

Еще южнее, на реке Жереспее, притоке Каспли, в районе древних волоков недалеко от Днепра в IX в. находилось два неукрепленных поселения близ позднейшей деревни Кислая (Кислые). Оба первоначально были основаны «тушемлинцами», имевшими рядом городище. К IX в. «тушемлинцев» сменили новые жители. Среди них, судя по керамике, преобладали кривичи КСДК. Близ поселений расположен курганный могильник из 21 кургана, с одним удлиненной формы, в котором обнаружено погребение в урне (см.: Штыхау, 1992: 42; Лебедев, 2005: 545; Еремеев, Дзюба, 2010: 693).

В то же время здешние поселения, возникшие на важном торговом маршруте, были заселены не только кривичами. В Кислой найден сокрытый в глиняном сосуде на площади поселения клад из не менее чем 812[259] восточных (арабских и сасанидских) монет, датирующийся временем после 837/8 г. (см.: Лебедев, 2005: 227, 237, 545; Алексеев, 2006: 46; Еремеев, Дзюба, 2010: 602, 615; Еремеев, 2015: 562). Клад с наибольшей вероятностью оставлен скандинавом. Он включает т.н. полубрактеат, чеканенный в Хедебю в первой четверти IX в. На 23 монетах клада имеются граффити, в 7 случаях рунические или напоминающие их. Большинство из них обычно для граффити на монетах из Скандинавии и Восточной Европы — руны ki[ltr], u, s, один раз d; в одном случае лигатура с неясным чтением и смыслом (см.: Мельникова, 2001: 121-123). Остальные граффити — счетные знаки и одна или две персидские надписи VIII в. пехлевийским письмом (см.: Нахапетян, Фомин, 1994: 159, 184-185, 202). Клад свидетельствует о том, что северные воины и торговцы пользовались днепровским путем в первой половине IX в. Поселение в Кислой, вероятно, являлось перевалочным пунктом для волока и перегрузки судов по пути из Днепра в Двину и обратно. Обращает на себя внимание дата клада. Он, подобно ряду других, может иметь отношение к событиям 838-839 гг., задействовавшим и север, и юг восточно-славянского ареала.

К IX в. может относиться и возникновение городища (возможно, ранее занятого «тушемлинцами») и селища у истоков Каспли (река Клёц) в Рокоте. Это место восточнее Кислой за озером Каспля могло служить еще одним звеном той же системы волоков. При поселении имеется курганный могильник из двух групп по 10-11 курганов, где отмечены скандинавские вещи (см.: Лебедев, 2005: 545; Еремеев, Дзюба, 2010: 693).

За поворотом Двины с севера на запад, у ее слияния с левым притоком Межей, находится комплекс разновременных археологических памятников у деревни Горяне. Селище Горяне 1 датируется по радиоуглеродному методу последней третью VIII—IX в. (не позднее 900 г.). Оно возникло на месте заброшенного поселения V—VII вв. Керамика в основном типична для КСДК. В домостроительстве сочетались две традиции — наряду с домами типа изборских с глиняными печами есть один позже построенный сруб с печью-каменкой. Курганных памятников, соотносимых с поселением, нет, что позволяет предполагать использование жителями какого-то бескурганного обряда. Население было очень невелико, и небольшой «хутор» просуществовал сравнительно недолго, хотя выделяется два строительных периода. На более крупном поселении Горяне 2, находящемся по соседству, жизнь в IX в. не прослежена. При всем том, расположенное на речном пути сельцо поддерживало тесные связи с регионом сопок. Об этом говорят находки фрагментов «ладожской» керамики, а также многочисленные бусы, почти все из которых (76 из 77) имеют точные соответствия в материалах Ладоги. Контакты с северными соседями здесь закончились трагедией. Поселение погибло в пожаре, обстоятельства которого сохраняет археологический материал — разбросанное отборное зерно из уничтоженного хранилища, ожерелье из бус, поспешно спрятанное хозяйкой в глиняной печи. На месте сожженного селища почти сразу возвели сопку высотой около 5 м, более 40 в диаметре, с уплощенной вершиной без погребений. Она возводилась в один прием, но тремя или четырьмя последовательными подсыпками с тщательным выравниванием верхней площадки. Назначение этого монументального кургана, вероятно, было символическим (демонстрация силы и влияния строителей) и ритуальным. Предположительно вершина могла служить местом религиозных или иных собраний для десятков людей (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 403, 409-434, 436-439, 443-452, 461, 619, 641).

Похожей была судьба поселения кривичей в урочище Красный Ручей близ Ерохина в верховьях Западной Двины. Этот район был довольно плотно заселен, с тремя селищами, предположительно относящимися к рассматриваемому времени, и несколькими курганными могильниками. Связи поселения в Красном Ручье с севером видны по находке браслета скандинавского типа. Население здесь, судя по керамике, могло включать потомков «тушемлинцев» или племен КПДК. Не позднее IX в. поселение погибло в пожаре, и на его месте была возведена сопка, одна из трех в здешней группе (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 591-592, 676). Где-то севернее, у самых истоков Двины на границе бывших Тверской и Псковской губерний найдено вместе несколько восточных монет 890-х гг., возможно, клад. Всего их было не менее 3 (2 из них — подражания) с младшей 896 г. В любом случае, находка отмечает использование верхнего течения реки как торгового маршрута на север (см. там же: 615, 673; Еремеев, 2015: 562).

На правом притоке верхней Двины Торопе к IX в. возникают три неукрепленных поселения на месте Торопца, в том числе одно («Лодейница») позднее ставшее городским посадом. К этому времени относят наиболее ранние погребения могильника, состоящего из 6 сопок и двух групп круглых и овальных курганов с одиночными и парными захоронениями. Среди них есть скандинавские. Самая ранняя датируемая находка — женская равноплечная фибула конца VIII — первой четверти IX в. из удлиненного кургана №23. Это парное захоронение взрослого (женщины?) и ребенка, сожжение на стороне. Погребение сопровождено глиняным сосудом КСДК, инвентарь состоит из бус и в основном местных мелких бронзовых предметов убора. Оснований считать погребенную скандинавкой, кроме фибулы, нет. Но на связи с регионом сопок и через него с Северной Европой это указывает, как и присутствие в некрополе группы собственно сопок (см.: Древняя Русь, 1985: 83; Алексеев, 2006: 86; Еремеев, Дзюба, 2010: 602, 621, 641). Название Торопца — славянское, образованное от славянского же названия реки Торопы (см.: Ююкин, 2015: 291). В этом он совершенно типичен для всего региона КСДК (ср. Полоцк, Витебск, Минск, Друцк, Усвят и, видимо, Смоленск).

В срытом песчаном холме на берегу озера Зеликовье был случайно найден клад из 73 дирхемов, сокрытый после 866/7 г. Там же обнаружен инвентарь от предполагаемого скандинавского погребения X в., в том числе блюдо, изготовленное в Ираке в IX — начале X в. (см.: Даркевич, 1976: 5152; Алексеев, 2006: 43; Еремеев, Дзюба, 2010: 615, 621, 684; Русь, 2012: 277; Еремеев, 2015: 562). Еще один, более ранний и плохо сохранившийся (только 2 монеты) клад найден в Набатове у Торопца и датируется временем после 815/6 г. (см.: Ляпушкин, 1968: 111; Алексеев, 2006: 43; Еремеев, Дзюба, 2010: 615; Русь, 2012: 389; Еремеев, 2015: 562). Южнее Торопца, на северном берегу озера Шнидкино у деревни Шниткино расположены селище IX в. и курганный могильник. Здесь так же найден клад восточных монет, сокрытый после 852/3 г. (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 686; Русь, 2012: 388). Исходя из этих находок, основание поселения в Торопце следует рассматривать в контексте военно-торгового освоения речных бассейнов региона в IX в.

Верхнее Поднепровье, округа Смоленска, было населено племенами КСДК в VIII—IX вв. весьма плотно. Памятниками их пребывания, как и в других местах, остались преимущественно курганные могильники с длинными курганами. Особое место занимает могильник в Новоселках на реке Хмость, ближайшем к Жереспее правом притоке Днепра и маршруте древних волоков. Заложенный в конце IX в., он находится в логичной связи с Кислой на Жереспее, содержа скандинавские древности. Длинных курганов в нём нет, имеются только четырехугольные и круглые, а среди последних — окруженные ровиками насыпи с уплощенной вершиной, наподобие скандинавских курганов Плакуна. Обрядность сочетает черты КСДК и скандинавской культуры. Концом IX и рубежом IX-X вв. можно датировать воинские курганы с древнейшими в Восточной Европе находками мечей скандинавских типов (курганы №№ 4, 5, 13) (см.: Кирпичников, 1966а: 27-28, 7578; Лебедев, 2005: 252, 545; Алексеев, 2006: 86).

Близ бывшей деревни Василевщина на юге Поозерья располагался могильник КСДК из 36 курганов, в т.ч. 6 длинных. Василевщина находится юго-западнее Дрокова и Заборья и северо-западнее Гнёздова и Смоленска. Здесь раскопано два длинных кургана, сооруженных в несколько приемов, с 4 и 5 погребениями. Погребения после первоначальных (в обоих случаях по одному), за единственным исключением впускного, совершались на присыпках и склонах курганов, после чего засыпались. В обоих случаях первоначальные погребения совершались с разведением костра на месте, причем в одном он послужил и погребальным. В обоих же случаях часть праха оставили в урне. В некоторых из других погребений есть обломки керамики, в одном случае целая урна. Металлических украшений при погребениях в длинных курганах немного, в одном случае инвентаря нет, как и в раскопанных круглых курганах (см.: Седов, 1974: 59).

Гнёздово — пожалуй, наиболее яркий и богатый находками памятник региона КСДК — в IX в. представляло собой растущее неукрепленное поселение, в хозяйстве которого всё большую роль играли ремесло и торговля. Расположено Гнёздово на северном берегу Днепра, выше древнейшего Смоленска. Время основания Гнёздова очень спорно и колеблется в работах разных специалистов от начала до самого конца IX в. Последние исследования позволяют заключить, что не позднее середины IX в. возник крупный по меркам региона (около 4 га) неукрепленный поселок у устья впадающей в Днепр речки Свинец (Свинка). Он располагался на прибрежных мысах по обоим берегам Свинца. Место было выбрано как важный перевалочный пункт на перекрестке торговых путей, в силу этого удобный для зимовки. Как открытое торгово-ремесленное поселение, Гнёздово напоминало Ладогу того же времени. Укрепленное Большое Гнёздовское (Центральное) городище строится не позднее конца IX в. В IX в. у его подножия на озере в пойме Днепра уже располагалась корабельная стоянка, служившая главной гаванью поселения. Здесь открыты набережная из дощатых настилов (один на берестяных циновках) и различные детали судов (см.: Седов, 1982: 243, 248, 250; 2005: 561, 833; Древняя Русь, 1997: 23; Терехова и др., 1997: 271; Лебедев, 2005: 231-233, 430, 481, 491, 543, 547-548, 554, 572-573; Алексеев, 2006: 53-58; Русь, 2012: 249-251, 257-258, 270-271, 400; Каменецкая, 2019: 70-72, 74-75, 85-87; Кренке и др., 2020: 35-36; Мурашева, Каинов, 2021: 33-34, 52-53).

Состав населения был пестрым и сложился с участием пришельцев с разных направлений, не только с севера, но и с восточнославянского юга, из западнославянского ареала, а также местных жителей. Не исключено, что первоначально поселение основали кривичи. Пришлые, в том числе скандинавы, преобладали не численно, а в управлении, торговле и ремесле (см.: Древняя Русь, 1997: 23; Терехова и др., 1997: 273, 293; Седов, 2005: 558560, 562; Лебедев, 2005: 430, 481, 543, 547; Алексеев, 2006: 54; Русь, 2012: 248; Каменецкая, 2019: 26-32, 85-86). С ранних этапов существования поселения оно поддерживало связи с югом Руси и далее с византийским Крымом (см.: Древняя Русь, 1997: 37; Каменецкая, 2019: 87, 240).

При Гнёздове расположен являющийся предметом интереса уже многих поколений исследователей знаменитый курганный могильник. С самого начала в Гнёздове погребения совершались только в круглых курганах. Это сближает его с другими поселениями, возникавшими вне племенных структур на торговых путях (Кислая, Торопец, Новоселки). С Новоселками Гнёздово сближает и наличие окруженных ровиками уплощенных курганов скандинавского типа. Имеются очень крупные насыпи высотой более 2,5 м, внешне напоминающие сопки или большие курганы Скандинавии. Все гнёздовские курганы возводились в один прием. В большинстве случаев кремация происходила на месте погребения, и в кургане содержалось одиночное или парное захоронение. В остальном по обрядности и инвентарю многие рядовые курганы не отличаются или почти не отличаются от круглых курганов КСДК. Но заметный процент составляют погребения богатых воинов и купцов. Определенная их часть была скандинавского происхождения. Об этом свидетельствует и ритуал (есть сожжения в ладьях, позже появляются однотипные скандинавским камерные погребения), и большое количество скандинавских вещей в инвентаре. Наиболее ранние датируемые погребения относятся к числу элитных «дружинных» (см.: Ляпушкин, 1968: 99-100; Седов, 1982: 248-253; 2005: 557-560; Лебедев, 2005: 194-199, 252, 407; Алексеев, 2006: 55; Русь, 2012: 245-248).

Наиболее ранние курганы IX — середины X в. расположены на юге Лесной (северо-восточнее поселения) и Центральной (западнее поселения) курганных групп (см.: Русь, 2012: 271). Урновое погребение воина с викингскими мечом и копьем датируется ок. 900 г. (см.: Кирпичников, 1966а: 32). К IX в. предположительно могут относиться также курганы №38 и 47 Лесной группы. Последний — парное погребение мужчины и женщины с кремацией в ладье и дорогим инвентарем (в т.ч. шпоры и «портупея» франкского изготовления) (см.: Лебедев, 2005: 430, 491, 572-573; Русь, 2012: 246, 267, 271)[260]. Находки ранних мечей и обилие скандинавских древностей тоже связывают Гнёздово с Новоселками, где опорный пункт выходцев с севера возник около того же времени.

В курганах и на поселении найдены десятки восточных монет, более трети которых относятся к концу VIII — IX в. При этом монеты, относящиеся к рубежу VIII—IX вв. и к последующему времени, делятся примерно поровну (см.: Лебедев, 2005: 481, 547; Алексеев, 2006: 56; Русь, 2012: 262-263; Каменецкая, 2019: 71-72, 123-124)[261]. В кургане №38 найдено две монеты: 842/3 г. и IX — начала X в. (Каменецкая, 2019: 12). В кургане №47 обнаружен превращенный в подвеску византийский золотой солид императора Феофила — один из всего трех солидов IX в. на территории Северной Руси (см.: Кропоткин, 1962: 28; Мусин, 2001: 326; Русь, 2012: 63; Каменецкая, 2019: 123). Остальной инвентарь кургана может быть отнесен к первой половине IX в. Курган предлагалось на этом основании сопоставить с данными о посольстве 838-839 гг. и даже точно датировать 839-840 гг. (Лебедев, 2005: 430, 491, 572). В пользу наличия такой связи свидетельствует недавняя находка в другом кургане Лесной группы еще одного солида Феофила, датируемого в пределах 830-840 гг. (см.: Мурашева, Каинов, 2021: 36, 178).

Всего в Гнёздове найдено более 20 византийских монет IX в. столичной и херсонской чеканки, большей частью принадлежащих именно Феофилу. Обнаружение 10 фоллисов Феофила, как и аналогичные находки с Новгородского Городища, может быть дополнительным свидетельством событий 838-839 гг. На городище, селище и в могильнике (в том числе в погребении X в.) найдены также серебряные и медные монеты Василия I. Кроме того, в одном из курганов обнаружен превращенный в подвеску денарий франкского императора Карла II Лысого (см.: Кропоткин, 1962: 28; Мусин, 2001: 326; Русь, 2012: 263-264; Каменецкая, 2019: 72, 123-124; Мурашева, Каинов, 2021: 34).

Находки в Гнёздове монет тех же императоров, что и на Новгородском Городище, императоров, о договорах которых с русью говорят письменные источники, не могут быть случайны. Они свидетельствуют о происхождении основателей и первых обитателей Гнёздова из той же руси, причем из участников южных предприятий или связанных с ними людей. Сочетание в материальной культуре поселения явного скандинавского элемента и явных же южных связей интересно. Оно позволяет предположить, что Гнёздово связано с той группой руси, «русью Олега», которая закрепилась в Среднем Поднепровье к началу X в. Не исключено, что здесь следует видеть центр активности, может быть, «тыловую базу» действовавшей южнее руси уже и в предшествующие десятилетия.

Последние исследования поставили точку в долгих и практически прекращенных на определенном этапе поисках древнейшего Смоленска. Новейшими археологическими изысканиями установлено, что поселение VIII—IX вв. на левом южном берегу Днепра выше Гнёздова существовало. Оно занимало Соборную гору (общая пригодная для жилья площадь до 3-4 га) к югу от берега, возвышавшуюся над уровнем реки примерно на 60 м. Крутой спуск к Днепру прерывался и одновременно защищался эскарпами, по сторонам горы имелись глубокие овраги, в какой-то момент средневековой истории соединенные на юге рвом. Пространство под горой до реки было, вероятно, тоже уже заселено. Керамика поселения в основном принадлежит КСДК, но есть и роменские орнаментированные сосуды IX в., аналогичные найденным в Гнёздове. Тесные связи поселения с Гнёздовом и участие в торговле с Востоком и Севером несомненны. Найдена сасанидская драхма VII в. Подобные ей есть и в Гнёздове, и в Кислой, а в Мох-Богдановке (в черте современного Смоленска, восточнее средневекового за Днепром) обнаружен клад начала IX в., включающий сасанидские монеты[262]. К VIII—IX вв. относятся бусы, — как характерные для Гнёздова и курганов КСДК, так и бисер ладожских типов. Радиоуглеродные датировки показывают, что поселение возникло не позднее 775 г. и продолжало существовать в IX и X вв. С расцветом Гнёздова в X в. совпадает временный упадок поселения (см.: Кренке и др., 2020: 30-38). Название Смоленска происходит, по всей вероятности, от реки Смольны, остатком которой являлся протекавший у Соборной горы Смолигов ручей. Отсюда же одна из форм названия жителей (первоначальное название местного племени?) — смольняне, наряду со «смоленцы» (см.: Ююкин, 2015: 270-271).

К югу от Смоленска кривичи в VIII—IX вв. расселились до верховий Сожа. Восточнее бассейна Сожа, в изолированном болотами и лесами районе по реке Городок (впадает в безымянное озерцо, связанное с Днепром рекой Чичигой), возникло поселение Арефино. Это одно из крупнейших поселений данного периода (около 5,5-5,7 га), расположенное на мысу над изгибом реки (см.: Седов, 1960: 15-16, 46, 144). Немногим ниже селища по течению — связанный с ним крупный (44 насыпи) могильник, включающий наряду с круглыми 5 длинных курганов и как минимум один четырехугольный с несколькими погребениями. Самый крупный курган был 27 м в длину. В изученных длинных курганах (два современными методами и некоторые в XIX в.) до четырех захоронений. Погребения совершались в насыпях на разной высоте, но не в основании. Сожжения, возможно, в некоторых случаях производились рядом, у оконечности кургана. Все погребения сопровождались инвентарем, как правило, небогатым. Они часто включали глиняную урну, в двух случаях в одном из курганов ей были накрыты останки. В наиболее поздних погребениях в одном случае сосуд был разбит, а в другом найдены остатки берестяной урны. Последнее погребение, в котором найдено еще обгорелое бревно, при совершении было поверхностным и обнаружено под дерном насыпи (см.: Седов, 1974: 58-59).

Южнее верхнего восточно-западного течения Днепра ранние памятники КСДК сравнительно немногочисленны. Уничтожение здесь некоторых тушемлинских городищ-святилищ (Тушемля, Городок) может датироваться уже IX в. (см.: Алексеев, 2006: 39). В то же время именно здесь расположены наиболее богатые в днепровском бассейне курганные могильники — Цурковка и Слобода Глушица. Оба к тому же были заложены еще в VIII в., и датируемые этим временем древности степных и аваро-славянских типов отмечают способствовавшие обогащению местной знати направления внешних связей.

Могильник Цурковка, расположенный при впадении реки Хохловки в левый приток Днепра Уфинью, немногим юго-западнее Гнёздова, включает 30 длинных и круглых курганов. Древнейший из раскопанных и самый крупный (18 м в длину) курган №2 был заложен в VIII в. как два небольших кургана над четырьмя кремациями на месте. Все они сопровождались инвентарем, в том числе одно — шпорой и дорогим поясным набором. Последующие два погребения, произведенные при соединении первоначальных курганов и после него, инвентаря уже лишены и содержат лишь разбитые сосуды. Погребения в курганах, расширенно датирующихся VIII-IX вв., обычно довольно богаты. Почти все они с урнами (в одном случае с перевернутой), включали металлические украшения и бусы, иногда пряслица. В длинных курганах одно-два погребения, все, кроме одного, на присыпках разной высоты. В большом (площадь основания около 60 м^2) круглом кургане обнаружено безынвентарное захоронение останков кремации с конем (см.: Седов, 1974: 59).

Могильник Слобода Глушица в верхнем течении Сожа включает 38 длинных (до 14 м), овальных и круглых курганов, расположенных на берегу реки. По соседству исследовано городище-убежище тушемлинского времени с языческим святилищем (см.: Алексеев, 2006: 39). Здесь особенно заметно, что длинные курганы строились на основе круглых и овальных. В Слободе также начали хоронить еще в VIII в. (курган №5 с двумя урновыми погребениями и немногочисленным инвентарем). В захоронениях Слободы Глушицы довольно заметны имущественные различия погребенных. Преобладают погребения, лишенные инвентаря или сопровождающиеся только урнами и иногда недорогими предметами (пряслица, шило, нож и т.п.). Они встречаются и в тех длинных курганах, где найдены намного более богатые. В основном это позднейшие захоронения, совершенные в процессе досыпок, но в двух случаях первоначальные. Не только в круглых и овальных, но и в большинстве исследованных длинных курганов найдено по одному захоронению. В длинных курганах они совершались в этих случаях на подсыпках, почти всегда без урн. Вероятно, что длинными курганы после этого становились ввиду совершения несохранившихся поверхностных захоронений. Наиболее богатое захоронение (основное кургана №11, где позднее совершено еще 3, в том числе два без инвентаря) сопровождалось животными жертвами (вероятно, конь и собака). Помимо останков и урны, в нём найдены фрагменты женского убора — височных колец, ожерелья с бусами (см.: Седов, 1974: 60).

В этом же районе расположен ряд наиболее исследованных «болотных городищ» КСДК. Это Кушлянщина юго-западнее Смоленска у истоков правого притока Сожа Мошны, Петрово в верховьях Сожа и Асташково ниже по реке. Еще одно исследованное «болотное городище», Шапырево, находится юго-восточнее Смоленска на Березинке, левом притоке Днепра. Возникновение их может относиться к VIII—IX вв. (Кушлянщина) и IX в. (Петрово, Шапырево). Кушлянщина и Петрово датируются по соседним селищам. В Шапыреве, в отличие от других городищ, найдены фрагменты керамики. Но общая дата во всех случаях шире, и есть однотипные городища не старше X в. Общими для памятников, помимо расположения среди болот, являются отсутствие культурного слоя и округлая окруженная символическими валом и рвом площадка. Помимо внешнего вала в большинстве случаев имеется внутренний, непосредственно окружавший площадку, в Петрове и Шапыреве на заметном расстоянии от внешнего за широким рвом. В Шапыреве выявлены два этапа истории капища. Первоначально оно, вероятно, являлось открытым, окруженным двумя канавками по кругу. На площадке капища вдоль канавок стояли кольцом столбовые идолы, перед которыми разводились или поддерживались ритуальные огни. В Кушлянщине перед возведением вала на его будущем месте выложили каменную кладку, возможно, для священного огня. В Петрове огонь разводили на внутреннем валу, в Асташкове — в основании единственного вала перед его постройкой и вдоль него на площадке позднее. Площадь городищ — от 126 до 380 м^2 (см.: Русанова, Тимощук, 2007: 46-47, 60, 178, 196, 198, 201).

Расположенный западнее верховий Сожа участок течения Днепра был рано задействован в международной торговле. Именно отсюда шел торговый маршрут к волокам на Жереспею, а также на запад к Лучесе. На левобережье Днепра около деревни Баево (Соболево) был найден клад из около 2000 восточных монет (определены 139 целых и 168 обломков), датирующийся временем после 862/3 г.[263] Непосредственно к западу оттуда расположен древнейший очаг расселения кривичей в Оршанском Поднепровье, уже упоминавшийся. Соболевский — один из наиболее поздних в Восточной Европе кладов с присутствием (0,32%) отдельных сасанидских монет. Ниже Орши по Днепру, за границей региона КСДК близ Могилева в 1822 г. нашли столь же большой клад, датирующийся временем после 814/5 г. В нём было «более 7 фунтов» серебра — 1300 целых монет и не менее 700—900 фрагментов, в сумме примерно еще на 1000 полновесных дирхемов. Большая часть монет— сасанидские, что служит признаком поступления серебра по волжскому пути. При этом большая часть арабских монет — африканской чеканки, попавшая на Ближний Восток через Средиземноморье. Поступление их затем в Восточную Европу по волжскому маршруту подтверждается и рядом других кладов этого времени. Клады сближает и наличие сасанидских монет, и большое количество обломков. То и другое — характерные черты связанной с активностью руси единой системы восточноевропейского денежного обращения первой половины — середины IX в. (см.: Янин, 2009: 88, 106-107, 126; Ляпушкин, 1968: 111; Археалогія, 2000: 455; Левко, 2004: 38; Алексеев, 2006: 46, 52; Русь, 2012: 277, 388; Еремеев, 2015: 568, 570; Бектинеев, 2018: 345-346).

Окрестности Могилева в IX в. входили в пограничную область КСДК, культуры Луки-Райковецкой и связываемой с радимичами культуры роменского типа. Здесь не обнаружено поселений или могильников, которые с уверенностью могли бы быть отнесены к IX в. В то же время в XIX в. в черте города на берегу Днепра был раскопан могильник неизвестной культурной принадлежности, в одном из курганов которого нашли 6 дирхемов 704-810/1 гг. О погребении сведений не осталось (см.: Ляпушкин, 1968: 111; Алексеев, 2006: 52; Еремеев, 2015: 570; Бектинеев, 2018: 345). Такое количество монет в кургане вообще редкость, а для IX в. в высшей степени нехарактерно. Если клад не сокрыт в кургане уже позднее его возведения, то речь шла о погребении или «памятнике»-кенотафе купца, причем современном большому могилевскому кладу. Вероятно, в этом прежде и позднее обжитом, удобно расположенном при реке месте находилась часто используемая торговая стоянка начала IX в. Территориально она тяготеет скорее к северной, чем к южной группе кладов, связанных с Днепровским путем.

На восток от Смоленска кривичи продвигались вверх по Днепру и далее по его правому притоку Вопи, где обнаружено несколько могильников КСДК. В Лопине на северном берегу Днепра был исследован могильник из нескольких валообразных и одного круглого кургана. В них обнаружены трупосожжения, в том числе с богатым инвентарем, включая 14 костяных фигурок лебедей (13 в одном и еще одна в другом длинном кургане), а также различные украшения. Могильник из 12 длинных курганов находился в Пневой Слободе южнее впадения Вопи в Днепр. Здесь захоронения были намного беднее, все, кроме одного, вовсе без инвентаря, кроме обломков урны в единственном случае. Из 5 исследованных курганов в одном обнаружилось единственное захоронение и 3 оказались «пустыми» — т.е., вероятно, погребения совершались только на поверхности. Вверх по Вопи у города Ярцево расположен могильник, включавший наряду с длинными валообразными четырехугольные и круглые насыпи. Безурновые погребения в них иногда сопровождались украшениями[264]. Только валообразные курганы имелись в могильнике близ деревни Городок на берегу впадающей в Вопь реки Царевич. Здесь выявлены места ритуальных костров на приречных оконечностей насыпей, остатки тризн под насыпью по ее концам, вне погребений (обломки керамики, кости животных). Останки помещались в ямки, перекрытые досками, а затем заваленные камнями. В двух курганах имелся довольно богатый инвентарь, в том числе фрагменты фигурной фибулы скандинавского типа. По ней курган 1 Городка можно датировать первой половиной — серединой IX в. В верховьях Вопи неподалеку от реки расположен могильник Хотынь, тоже состоявший из одних вилообразных насыпей. Так же, как и в Городке, погребениям сопутствовали ритуальные костры, разожженные на прибрежной оконечности кургана. Погребения были безурновые, и только в одном кургане найдены немногочисленные украшения (см.: Седов, 1974: 58; Еремеев, Дзюба, 2010: 614, 619, 641).

Другим направлением движения кривичей на восток стали левый приток Днепра Волость и далее впадающая в нее река Мошна. К VIII—IX вв. могут быть отнесены селища Дубосище недалеко от впадения Мошны в Волость и Ганино на левом берегу Мошны выше по ее течению. Оба селища примерно одного размера, порядка 9000 м^2. С Ганиным связан расположенный рядом небольшой могильник из 4 длинных курганов, в которых открыты трупосожжения с обломками керамики. Один из курганов относится к числу наиболее длинных на Смоленщине — 37 м в длину при 17 м в ширину. Другой могильник, включающий 3 длинных и 4 круглых кургана, расположен на Волости к северо-западу от Дубосища (см.: Седов, 1960: 40-41, 151-152; 1974: 58).

Вопрос об общей этнической ситуации в регионе КДК остается сложен. Однако археологические материалы не оставляют сомнений, что в культурном плане основное население было однородно. Его составляли славяне, славянизирующиеся финны и балты, разделявшие большинство характерных черт материальной культуры. Отличия между регионами КПДК и КСДК, правда, остаются заметны. На Псковщине с VIII в. присутствовали группы выходцев из-за пределов региона. Более массовым было движение прибалтийских финнов из-за Псковского озера, которые слились с коренным славяно-финским населением. С другой стороны, своеобразие Изборска может быть связано с присутствием группы западных славян, родственных основателям Любши. Что касается региона КСДК, то преувеличивать западно-балтскую составляющую в его населении едва ли следует. Ни потомки «тушемлинцев» (баллов или нет), ни западные балты в рамках КСДК обособленно не выделяются, и только к ним ее происхождение не сводится. Наиболее характерной и по сути единственной «балтской» чертой КСДК является набор украшений. При отсутствии иных, это ведет к предположению, что характерные и для балтских культур, и для КСДК изделия распространялись небольшими группами ремесленников — возможно, изначально балтских.

Проникновение из региона сопок особенно заметно в регионе КПДК, который уже в VIII в. фактически превратился в его периферию. В регион КСДК выходцы с севера проникали, как было показано, по речным путям и в связи с их торговым освоением. В основном это были славяне, но какую-то долю составляли и норманны. Проживание скандинавов четко отмечено лишь в некоторых пунктах на конце маршрута от Двины к Днепру, — в Кислой и позднее в Гнёздове и Новоселках. Но связывать с таким присутствием единичные находки скандинавских вещей IX в. в Торопце, Витебске или Изборске нет оснований. Это может являться свидетельством военно-торговой активности руси, но вычленить в ней скандинавский этнический компонент на данном основании не удастся. Невозможно доказать, к примеру, что найденный на поселении североевропейский гребень привезен скандинавом, к тому же постоянно там проживающим. Между тем, достоверно норманнских погребений IX в. в регионе КДК за вычетом Гнёздова и Новоселок нет, как нет следов норманнского домостроительства или ремесла. Таким образом, нет оснований полагать сколько-то массовое и постоянное присутствие скандинавов на этой территории в IX в. Они, — в том числе, но не исключительно выходцы из Скандинавии в первом поколении, — бывали здесь проездом, могли пребывать подолгу и оседать в составе отрядов руси. Но и она здесь до конца IX в. далеко не видится вездесущей.

Практически общим местом в исследованиях, посвященных обеим КДК, особенно КПДК, является «эгалитарный» характер их общества, незначительность социального расслоения и вероятная застойность политогенеза. В отношении КСДК скорее последнее, чем имеющийся конкретный материал, становится исходным пунктом для оценки вещественных источников. Материалы могильников противоречат как минимум выводу об отсутствии очень заметного имущественного неравенства. Как уже отмечалось, наличие богатого инвентаря в одних захоронениях при отсутствии в других толкуют как этнический, а не социальный признак. Между тем, неравенство даже среди самих погребений КСДК с «балтским» инвентарем весьма бросается в глаза, — в ряде случаев речь идет о находках сотен предметов. Еще более выделяется небольшое число совместных сожжений двух или более лиц, либо погребений с животными жертвами. Это тоже нельзя отнести лишь на счет этнографии. Тем не менее, в целом вывод об определенной застойности общественного строя в регионе к IX в., вероятно, правилен. Крайняя политическая раздробленность и отсутствие сколько-то ясно выделяемой местной «дружинной» элиты — наиболее очевидные аргументы в его пользу.

Находки вооружения на памятниках КДК немногочисленны. Даже традиционное для Восточной Европы охотничье-боевое оружие почти ограничивается находками железных и костяных наконечников стрел (Изборск, Камно, Псков, Полоцк, Свила I, Язно, Лукомль, Новоселки, Гнёздово). Типы наконечников обычны для Восточной Европы, некоторые западнославянского происхождения. В Гнёздове и Новоселках (где только они представлены) найдены ланцетовидные наконечники с упором, близкие скандинавским. Находки наконечников стрел в Изборске могут быть связаны с нападениями на городище. Большинство из них типично для Восточной Европы в целом, некоторые более характерны для Прибалтики и Скандинавии. Отдельные из гнёздовских типов появились только в IX в. и распространены в основном или исключительно на территории Руси (см.: Медведев, 1966: 56-57, 65-69, 72-74, 88; Штыхау, 1992: 55; Седов, 1995: 237; 2007: 107, 114; Белецкий, 1996: 32, 75; Археалогія, 2000: 205, 386; Шадыра, 2006: 59; Еремеев, Дзюба, 2010: 551, 569; Русь, 2012: 133; Полоцк, 2012: 47; Штыхов, 2014: 73). В Камно найдены бруски для шлифовки древков стрел, применявшиеся на севере Восточной Европе с V—VI вв. (Медведев, 1966: 50). В Изборске, наряду с луком и стрелами, для дальнего боя пользовались пращами с каменными ядрами-шариками (см.: Седов, 2007: 106).

Предметов вооружения в курганах КСДК, датируемых VIII—IX вв., нет. Это само по себе показательно — как с точки зрения значимости оружия в кривичском обществе, так и с точки зрения скудости оружейного набора. Наконечники копий прибалтийских и скандинавских типов найдены в Изборске (см.: Белецкий, 1996: 32, 75; Седов, 2007: 107, 114-115; Русь, 2012: 133). Там же найдена костяная «стрела», вероятно, являвшаяся детским игрушечным копьем (Седов, 2007: 104). Еще два наконечника найдены в слое VIII—X вв. в Полоцке и в слое VI—IX вв. в Городке (Полоцк, 2012: 45; Славяне, 2016: 280). В гнёздовском кургане, датируемом рубежом IX—X вв. найден ланцетовидный дамаскированный наконечник копья с орнаментом. Это редкая продукция франкских мастерских, встречающаяся в Скандинавии и Англии VIII—IX в. (см.: Кирпичников, 1966б: 9). Гнёздовский наконечник относится к вооружению не местных жителей, а пришлой в регионе руси.

То же самое можно сказать и о найденном с ним в одном погребении мече типа Е, произведенном в крупнейшей позднее рейнской мастерской Ulfberht. Он имеет точное соответствие по форме и оформлению рукояти с одним норвежским экземпляром IX в. В курганах из Новоселок найдены меч типа В, к концу IX в. давно не производившегося, и два меча типа Н, — тех, игрушечные копии которых известны в Ладоге более раннего времени. Мечи IX в., найденные в Новоселках и Гнёздове, до попадания в погребения передавались по наследству минимум несколько десятилетий и в Скандинавии уже вышли из обихода (см.: Кирпичников, 1966а: 23, 27-28, 31-32, 39, 43, 46, 49; Древняя Русь, 1985: 300; Лебедев, 2005: 291, 307-308). Это подсказывает, что базы в Верхнем Поднепровье были основаны (в том числе) людьми, давно обосновавшимися в Восточной Европе в составе разноплеменных дружин руси.

Еще один меч хорошей сохранности, датируемый второй половиной IX в., найден в юго-восточной части Гнёздовского поселения (см.: Мурашева, Каинов, 2021: 144, 187). Обломки меча типа Н рейнского изготовления IX в. входят в состав Брилевского «клада» (см.: Алексеев, 2006: 4749; Еремеев, Дзюба, 2010: 604; Рабвдвіч, Плавінскі, Іоу, 2011: 19-20). Фрагмент рукояти меча найден на городище Камно (Белецкий, 1996: 75). В Изборске обнаружен боевой нож, более крупные аналоги которому известны в Финляндии и Прибалтике. Боевыми могут быть и некоторые из найденных в Изборске топоров (см.: Седов, 2007: 84, 109). В Полоцке найдено бронзовое навершие хоругви (Полоцк, 2012: 45).

Столь же редки в регионе КДК находки конской сбруи, хотя принесение в жертву коня при погребении известно и в КПДК, и в КСДК. Помимо датируемых VIII в. удил в древнейших курганах КСДК, в Слободе Глушице и Цурковке найдено по одному экземпляру шпор очень архаичного типа (см.: Кирпичников, 1973: 117; Седов, 1974: 33). На этом фоне выделяется Изборск, где найдены несколько удил IX — начала X в. и их фрагментов, привозная шпора «каролингского» типа и ледоходные шипы. Часть предметов сбруи кочевнического происхождения, но некоторые и из них могли попасть в Изборск с севера (см.: Белецкий, 1996: 75; Седов, 2007: 109, 116). Удила с крупными роговыми псалиями относятся в Восточной Европе IX—X вв. (Пруссия, Гнёздово) к престижным ценностям. Тип происходит со степного юга, но на изборские удила нанесен орнамент, являющийся местным подражанием скандинавскому (см.: Седов, 2007: 109). Фрагмент украшенных в «зверином стиле» удил IX в. скандинавского происхождения найден в Усвяте (см.: Еремеев, 2015: 451-457). В Изборске, Дрокове и Арефине найдены крупные бронзовые бубенчики, служившие украшениями конской сбруи (Седов, 1974: 33; 2007: 95-96). К IX или уже X в. относятся детали конского снаряжения (удила, стремена, плеть) из Гнёздова (см.: Кирпичников, 1973).

Знакомство региона (помимо Гнёздова) с корабельным делом показывает только граффито с изображением корабля на костяном гребне из Пскова. Оно в деталях передает викингский корабль IX—X вв. — с прямоугольным парусом на мачте, рулевым веслом с узкой лопастью, стойками для судового шатра у мачты (см.: Сорокин, 1997: 65-66). Находка отражает связи южной оконечности Псковского озера со Скандинавией.

Что касается Гнёздова, то здесь, помимо кремаций в клинкерных ладьях уже в курганах, относимых к IX в., найдено большое количество корабельных деталей (уключины, весла и др.) в «портовой зоне» у озера. При этом отмечается, что количество заклепок из погребений невероятно для больших скандинавских кораблей. Самое большое число, отмеченное в богатом кургане № 47 Лесной группы, — 276. Если речь не о символическом небольшом или непрочном судне, построенном специально для захоронения, то, скорее всего, с помощью скандинавской клинкерной техники наращивались борта однодеревки. Таким образом, это может быть пример соединения славянской и скандинавской кораблестроительных техник (см.: Мурашева, Каинов, 2021: 53, 71, 179).

При некотором слабом влиянии с юга и, возможно, с балтского запада, собственная воинская культура в регионе КДК практически не получила развития. Существование здесь профессиональных дружин с их характерным бытом (за гипотетическим и частичным исключением Изборска) прослеживается только со второй половины IX в. и всецело связано с экспансией руси. У кривичей было очень мало шансов противостоять хорошо вооруженному, передвигающемуся на кораблях и лучше знакомому с конным боем завоевателю.

Торговое сообщение в регионе КДК имело ряд заметных особенностей, рельефно выделяющихся на фоне соседних областей восточнославянского ареала. Находки кладов IX в. не оставляют сомнений в интенсивности речного сообщения в бассейнах верхнего Днепра, Западной Двины и Лова-ти, в использовании этих рек в международной торговле. С Оки и верхней Волги южнее и севернее здешних лесов ответвления Волжского пути вели к Днепру и к Двине по Торопе. По Торопе же и по Усвячи Верхнее Подвинье было связано с бассейном Ловати. Через систему волоков между районом Гнёздова и Двиной к верховьям Ловати и Куньи выводил и Днепровский путь. Другие его ответвления вели в бассейн средней Двины — по Березине, по Свислочи, по Друти к южным притокам Двины, или из района Соболева по волокам бассейна Лучесы к Витебску. По Двине и по Неману регион оказывался связан с Восточной Прибалтикой и далее Скандинавией независимо от региона сопок (см.: Левко, 2004: 37-38, 180; Лебедев, 2005: 226-227, 237; Алексеев, 2006: 37-38, 44-47, 49; Еремеев, Дзюба, 2010: 599-605, 615-621, 641; Рабвдвіч, Плавінскі, Іоу, 2011: 17-18).

Пребывание скандинавов, в том числе в крупных торгово -ремесленных центрах, в IX в. отмечено в Пруссии и соседствующих с северо-запада землях до побережья Курземе включительно, в том числе в низовьях Немана. В то же время в низовьях Двины непосредственных следов скандинавского присутствия нет. Закреплению и продвижению норманнов препятствовали местные племена, военная консолидация которых в IX в., однако, говорит о серьезной внешней угрозе. Последняя исходила также от двигавшихся вверх по Двине кривичей. Всё это, однако, не означает, что территория не участвовала в торговле с Востоком даже в качестве транзитной (см.: Лебедев, 2005: 264-265; Русь, 2012: 278-279[265]).

При всей интенсивности торговли через регион КДК и особенно КСДК, свидетельств участия в этой торговле местного населения очень немного. Характерно в сравнении с регионом сопок малое число кладов на поселениях и четко связанных с поселениями. Назвать можно с уверенностью только клады из Кислой, Глазунова, Торопца и Шнидкина (последний клад относится к группе, тяготеющей к тому же Торопцу). Возможно, следует добавить Добрино и гигантский по любым меркам (но в основном утерянный) клад из окрестностей Городка. Находки отдельных монет в Изборске, Камно, Витебске и Полоцке свидетельствуют, что определенную выгоду от транзита через свои земли жители местных укрепленных пунктов получали, но для сокрытия кладов ее недоставало. Найденные вместе в Витебске то ли две, то ли три монеты кладом считать недостаточно оснований. Даже в Гнёздове, где отдельных монет IX в. найдено гораздо больше, клады датируются только X в., в Усвяте же их нет.

Столь же малым оказывается и число привозных вещей. Исключение представляют только многочисленные украшения балтских типов, находимые в курганах КСДК. Эти украшения могут являться свидетельством не столько этнического смешения, сколько торговых связей. С конца IX в. изделия такого рода перестают встречаться в смоленских курганах. Это можно связать с перенаправлением торговли вследствие политических изменений, прежде всего усиления Полоцка (см.: Левко, 2004: 38; Полоцк, 2012: 39). Некоторые украшения прибалтийских типов в Изборске также могут быть привозными (см.: Седов, 2007: 114).

Бусы в регионе КДК встречаются хотя и почти повсеместно, но реже, чем в регионе сопок. Их ввозили с севера, из региона сопок или через него, и с востока, по Волжскому пути. В Изборске в основном обнаружены бусы, представленные в Ладоге, Бирке и других северных торговых центрах, в том числе поступавшие с Востока. В то же время есть бусы моравского производства, неизвестные в Скандинавии и регионе сопок. Они поступали с юга, как, возможно, и некоторые разновидности восточных бус, широко распространенные в славянских землях. В курганах Смоленщины бусы византийского и отчасти моравского производства, поступавшие по Днепру, тоже встречаются, а на юге, за Днепром, преобладают. В основном в курганах обнаружены цветные стеклянные бусы, включая бисер. Из поселений стеклянные бусы IX в., помимо Изборска, найдены в Пскове, Горянах, Гнёздове и Смоленске. Отдельные стеклянные бусины есть и в полоцком слое VIII-X вв. Находки сердоликовых и хрустальных бус единичны (Репьи, Полоцк, Вышедки, Шугайлово) (см.: Седов, 1974: 27; 1982: 51, 260; 2007: 114-116; Штыхау, 1992: 46-48; Белецкий, 1996: 57; Еремеев, Дзюба, 2010: 415, 421, 602, 616, 619; Русь, 2012: 394; Полоцк, 2012: 46, 54; Михайлова, 2014: 111-117, 119-120, 334-337; Кренке и др., 2020: 36).

В курганах Смоленщины относительно часто находят недорогие салтовские вещи, в частности, железные поясные пряжки. Отсюда они могли проникать дальше на север, в регион сопок и КПДК, вплоть до Ладоги, как благодаря транзитной торговле, так и с переселенцами VIII—X вв. В Победище подобная пряжка найдена в удлиненном кургане. Более дорогие бронзовые салтовские пряжки встречены в Городке на Вопи (вместе со скандинавской фибулой) и Усвяте. В западной части региона КСДК салтовские вещи практически не встречаются (см.: Михайлова, 2014: 40; Еремеев, 2015: 82, 474-476). В клад из Суходрева входили несохранившиеся перстни «с камнями и резьбой» (см.: Жилина, 2014: 190), — вероятно, также салтовские. Судя по уникальности для региона восточноевропейских серебряных гривен из того же клада, и они были привезены с юга вместе с монетами и перстнями. Состав клада говорит о том, что сформировал его купец, торговавший восточнее Днепра, где в роменском регионе такие гривны известны. Клад, не связанный, как и большинство в регионе, ни с каким местным поселением, зарыт (как часть погребального ритуала?) под одиночным курганом.

Из редких привозных вещей подавляющая часть происходит из Скандинавии или связанных с нею прибалтийских областей, а также региона сопок. Даже общее число таких вещей невелико, находки единичны, что не оставляет сомнения в их именно привозном происхождении. Сколько-нибудь много ранних североевропейских предметов только в Изборске. Это фибула VIII в., бубенчики-привески, гребни, в т.ч. ладожские и фризский конца IX в., кресала, ножницы (см.: Белецкий, 1996: 75; Седов, 2007: 87-88, 92-93, 96, 100, 102, 114-115; Русь, 2012: 133). В регионе КСДК североевропейские изделия встречаются порознь. Свернутые в спираль гривны скандинавского или прибалтийского изготовления входят в состав кладов из Добрина, Поречья и Брилей (см.: Археалогія, 2000: 459; Еремеев, Дзюба, 2010: 605, 619; Рабвдвіч, Плавінскі, Іоу, 2011: 20-21; Жилина, 2014: 196). Скандинавские фибулы разных типов найдены в Бирулях, Городке на Вопи, Торопце, Клименках. Другие находки того же рода — браслет из Ерохина, гребни из Шугайлова и из Витебска. Некоторые из этих изделий (фибула из Городка, гребень из Шугайлова) не имеют прямых параллелей в Скандинавии и могут быть восточноевропейскими подражаниями (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 601-602, 605, 610, 616; Славяне, 2016: 173-174). Рубежом IX-X вв. датируется идол скандинавского божества, найденный в Гнёздове в составе клада X в. (см.: Жилина, 2005: 86, 88). Янтарная подвеска, найденная в Лукомле, имеет аналогии в регионе сопок. Но изготовлена она на самом поселении — сюда привозили необработанный янтарь (см.: Еремеев, Дзюба, 2010: 569; Штыхов, 2014: 74).

Импорты же из дальних земель, с которыми был связан славянский ареал по Волжскому и Днепровскому пути, еще более редки. Почти все сосредоточены в местах пребывания военно-торговых дружин, в том числе с участием скандинавов. Скорее IX в. датируется ближневосточное бронзовое блюдо с растительным орнаментом из Торопца, вошедшее в клад или погребальный инвентарь X в. (см.: Даркевич, 1976: 51-52). В Друцке найдено кольцо-тройник от поясного набора IX — начала X в. южно-уральского происхождения (Друцк, 2014: 386). Видимо, уже в IX в. различные византийские товары (поливная посуда, амфоры, зерненые подвески-коробочки) стали поступать в Гнёздово. Наряду с ними по Днепру привозили и некоторые славянские изделия. Это гроздевидные и пятилучевые височные кольца ро-менских типов, а также моравские украшения (лунницы, лунничные и гроздевидные височные кольца). Подражания последним позднее производились и в самом Гнёздове (см.: Древняя Русь, 1997: 37; Жилина, 2005: 43; Лебедев, 2005: 547; Русь, 2012: 257-258; Каменецкая, 2019: 87, 240). Моравские украшения IX в. или IX-X вв. (орнаментированный ременной наконечник, два лунничных височных кольца из бронзы, медная накладка) обнаружены в Усвяте (см.: Еремеев, 2015: 483-486).

Характерная для КСДК керамика встречается в балтских регионах, на роменском Левобережье Днепра, а также в Бирке (см.: Лебедев, 2005: 247; Каменецкая, 2019: 27). За отсутствием других материальных следов экспорта изделий региона, это связано скорее с набегами и работорговлей, в лучшем случае с межплеменными браками. Тем же может объясняться присутствие на поселениях КДК VIII—IX вв. тушемлинской или прибалтийской керамики.

Похоже, что в системе международной торговли регион КДК в основном являлся не рынком сбыта, а источником мехового «сырья» и зоной скорее военной, чем торговой эксплуатации для хозяев речных путей. Последние общались с местным населением достаточно тесно, чтобы оставить свои материальные следы. Но привозимые ими с востока и юга ценности оседали разве что на их сезонных базах, и то изредка. Определенным исключением являлся тесно связанный с регионом сопок и ведший самостоятельную торговлю Изборск.

Показателем уровня достатка местной знати является полное отсутствие характерных для славянской культуры чисто вещевых кладов. Все клады региона IX в. — денежные и денежно-вещевые, т.е. их появление прямо связано с развиваемой русью речной торговлей с Востоком. При этом из четырех денежно-вещевых кладов (Добрино, Поречье, Суходрево, Брили) три содержат скандинавские или подражающие скандинавским гривны. О малом количество кладов на поселениях уже говорилось.

В связи с этим имеет смысл дополнительно остановиться на проблеме «протогородов» в регионе. Классический тип «протогорода», укрепленного и богатого торгово-ремесленного центра, мы находим только в наиболее разноплеменной и связанной с регионом сопок части региона КПДК, на Псковщине. Там это Изборск и, с оговорками, Камно, позднее же и Псков. В регионе КСДК до строительства града в Гнёздове подобных центров нет. Лукомль — относительно состоятельное ремесленное поселение, но почти нет следов его внешних связей. Полоцк при наличии ремесла и определенных торговых контактов крайне беден вещевыми находками (включая и иные, кроме отдельных монет и бусин, импорты). В Витебске при наличии более заметных внешнеторговых связей нет, тем не менее, следов ремесла и сколько-то значимого достатка населения. С другой стороны, ни на одном поселении IX в. с монетными кладами нет укреплений[266], и ни на одном, кроме Глазунова, нет следов собственного ремесла.

Рассмотрим данные о кладах региона КДК (см.: Янин, 2009: 87-89, 100-136, табл.; Археалогія, 2000: 454-459; Kilger, 2008: 247-252; Русь, 2012: 388-389; Еремеев, 2015: 561-592) в сравнении с приведенными ранее данными по региону сопок и связанным с ним. Среди регионов за пределами восточнославянского ареала теперь добавляются связанные с регионом КСДК по Двине и Неману — Латвия и восток бассейна Вислы. Псковско-Чудской бассейн выделяется и как единый географически, и ввиду взаимопроникновения КПДК и культуры Рыуге в этом районе.

К 800-м гг. относится 1 клад в Псковско-Чудском бассейне (Рыуге, 808/9, 4 монеты). К 810-м гг. относятся 1 клад на Верхней Волге (Семенов Городок, 810/1 г., не менее 7 монет), 1 клад в бассейне Торопы (Набатово, 815/6 г., известно 2 монеты), 2 или 3 клада в Верхнем Поднепровье (Мох-Богдановка, 811/2 г., 196 монет; Могилев, 814/5 г., не менее 2000 монет; а также 6 монет из могилевского кургана, 810/1 г.), 1 клад в бывшей Минской губернии (бассейн Дисны, Свислочи или верхней Птичи? — 815/6 г., 371 монета).

Сопоставление региона КСДК со всеми остальными очень показательно. Даже без единственного Могилевского клада, дающего порядка 4/5 общего количества монет, объем сокрытых здесь кладов сопоставим с регионом сопок и превышает все контактные регионы на западе, вместе взятые. Но и появление Могилевского клада, в разы превышающего всю совокупность сокрытых монет этого времени в регионе сопок, не может быть случайным. Оно отмечает смещение интересов значительной части торгующих по Волжскому пути (ср. сасанидские монеты в Мох-Богдановке и Смоленске) на юг. Освоение новооткрытых для северных купцов торговых маршрутов к Черному морю началось уже в 800-х гг. и отразилось в составе Петергофского клада. В 810-х гг. осваивается Днепровский путь, к которому из Ильменского бассейна и с верховий Волги попадали в тот период как минимум по Торопе и, вероятно, по другим притокам Двины. Отсюда было недалеко до поиска альтернативных путей к Балтике по текущим на запад рекам и правым притокам Днепра. Этот поиск отмечается крупным «минским» кладом и находкой монет на Видзском дворе в бассейне Дисны. Не исключено, что Пруссия получала серебро в 810-х гг. уже по Неманскому пути, наиболее удобному для нее. На это же время падает период торговой активности раннего Полоцка. Все найденные здесь монеты IX в. относятся или могут относиться к этим десятилетиям. Следовательно, и торговля по Двине уже началась.

Псковско-Чудской бассейн был вовлечен в восточноевропейскую серебряную торговлю в это же время, в основном в результате переселений ведших ее носителей «традиции сопок», и оставался периферийным. По Великой и ее притокам можно было достигать бассейна Двины, но раньше и лучше освоенные пути с Ловати и Волги были предпочтительнее. Из Чудского озера возможно плавание на запад, но необходимости для разведки этого пути не имелось. Тем не менее, на первые десятилетия IX в. приходится, помимо маленького клада в Рыуге, поступление некоторого количества восточного серебра в Изборск и Камно. В Изборске это была часть весьма заметной на протяжении IX в. внешнеторговой деятельности, ориентированной как на север (еще с VIII в.), так и на юг.

К 820-м гг. относятся 1 клад в бассейне Лучесы (Богушевский район, 822/3 г., не менее 5 монет) и 1 клад в бассейне Немана (Антонисберг, 823/4 г., около 500 монет). К 830-м гг. 1 клад из Витебского Подвинья (Витебская губерния, 834/5 г., 3 монеты и 4 обломка) и 1 клад из Смоленского Поозерья (Кислая, 837/8 г., не менее 812 монет).

Похоже, что спад поступлений серебра мало сказался на торговле через регион КСДК, по крайней мере в отрицательном смысле. Здесь появляются постоянные торговые «фактории» с разноплеменным населением (Кислая), а также осваивается путь через бассейн Лучесы в обход днепровских и двинских порогов. Последнее на некоторое время обеспечивает серебром Витебск. Одновременно, впрочем, прекращается поступление монеты в Изборск, Камно и Полоцк. При этом и поступление монеты в Витебск и округу (с учетом даже и клада 834/5 г.) не продлилось дольше окончания «первого периода» обращения дирхема. О регионе в целом этого сказать нельзя. Вероятно, потребность в торговле серебром с местными градами сокращалась по мере возникновения контролируемых самими купцами-пришельцами открытых торгово-сельскохозяйственных поселений.

Сравнение количества монет и кладов однозначно свидетельствует в пользу того, что пути через регион КСДК стали в это время основными для получения серебра Готландом, Пруссией и другими балтийскими регионами. Достоверно мы знаем о пути к Неману по Нарочи, но есть основания думать и о функционировании Двинского пути. Определенно можно сказать, что люди, торговавшие в Подвинье, верховьях Днепра и Немана в этот период, не связывали себя ни с регионом сопок, ни со Скандинавией сверх интересов обогащения. Их «дом» находился либо здесь, в «факториях» вроде Кислой, либо южнее и восточнее. Вся ситуация, рисуемая кладами первых четырех десятилетий IX в., вполне соответствует первому движению руси на юг, известному по письменным источникам. Клад в Кислой — один из ряда восточноевропейских кладов, соответствующий по дате событиям 838—839 гг.

К 840-м гг. в регионе относятся 1 клад в бассейне Лучесы (Добрино, 841/2 г., 431 монета, 96 обломков, 1 серебряная гривна) и 1 клад в бассейне Немана (Симоны, 845/6 г., 125 монет). К 850-м гг. относятся 2 клада в бассейнах Торопы и Усвячи (Шнидкино, 852/3 г., 107 монет; Глазуново, предположительно 853/4 г., не менее 7 монет), 1 клад в Среднем Подвинье (Ахремцы, 852/3 г., 24 монеты), 1 клад в бассейне Дисны (Поречье, 853/4 г., 45 монет, 2 серебряные гривны). К этому же отрезку времени относятся клад из Псковского уезда (847/51 г., не менее 3 монет) и, вероятно, клад из Суходрева в бассейне Лучесы (неизвестное количество монет, 2 серебряных гривны, перстни).

На протяжении этого, всё еще «кризисного» времени, благосостояние купцов региона убывает всё так же незначительно. В сравнении с настоящим «обнищанием» региона сопок это особенно заметно. Из всех имеющих речной выход к Балтике регионов в регионе КСДК больше всего кладов, а количество сохраненного серебра в них сопоставимо с Готландом и Свеаландом. Клад из Ахремцов делает уже несомненным функционирование Двинского пути до низовий, параллельно продолжающейся торговле по Неману. Нижнее Подвинье в IX в. служило в основном чисто транзитной территорией, но едва ли случайно совпадает появление первого по времени небольшого клада в Курземе. Вряд ли есть основания для сомнений, что именно через регион КСДК, а не через регион сопок, шли в середине IX в. основные маршруты поставки серебра в Скандинавию.

Для коммуникаций между северными реками и Двиной используются Торопа и Усвячь, между Двиной и Днепром — Лучеса и притоки, между Двиной и бассейном Немана — Дисна. Серебряное «голодание» севера приводит в движение по пути на юг новые группы воинов-купцов. К этому времени можно отнести возникновение открытого торгового поселения в Усвяте. Во всяком случае, подлинные арабские монеты IX в. оттуда относятся ко времени не позже 850-х гг. Значительная часть их представляет собой остатки сбережений «первого периода обращения». К 850-м гг. относится и клад в соседнем Глазунове.

К 860-м гг. относятся 1 клад в бассейне Оболи (окрестности Городка, 862/6 г., более 10000 монет?), 1 клад в бассейне Торопы (Торопец, 866/7 г., 73 монеты), 1 клад в бассейне Лучесы (Лучесы, 862/3 г., не менее 2 монет), 1 клад в Поднепровье (Соболево, 863/4, около 2000 монет), 1 клад в Псковско-Чудском бассейне (западный берег Псковского озера, 861/2 г., 52 монеты). Кладов 870-х гг. в рассматриваемом регионе нет.

В 860-х гг. регион КСДК, не приближаясь к Готланду по количеству сохранившихся кладов, тем не менее оказывается вполне сопоставим по количеству сохранившегося серебра. Огромный клад из окрестностей Городка, как уже отмечалось, оказывается на одной линии с современными ему фантастическими по прежним временам сокровищами Готланда. Последние же побуждают с доверием отнестись к сведениям о размере клада из имения Богомолец. Кроме того, к этому же времени относится и меньший, но тоже более чем внушительный Соболевский клад, отмечающий продолжение торговли вниз по Днепру. К тому моменту, вероятно, в серебряной торговле уже активно участвует Гнёздово. Клад из-под Городка указывает на начавшееся торговое сообщение с регионом сопок или южной оконечностью Псковского озера через бассейн Оболи. При этом лидировал в этом обращении отнюдь не север. Неманский путь, видимо, на время приходит в упадок, но продолжает функционировать Двинский, к которому и выводил путь по Оболи.

Новый кризис монетного обращения постиг регион в той же степени, что и северных соседей, и, кажется, раньше, чем их. Уже 870-е гг. не дают ни одного клада на всем пространстве от Браславского Подвинья до Верхней Волги. Какие-то политические потрясения в регионе в тот период происходили, но точно они не датируются. Гнёздово, во всяком случае, осталось значимым экономическим центром, а скоро превратилось в крупнейший. Оно поддерживало связи с югом и востоком по Днепровскому и Волжскому пути. В следующий период транзитная торговля по Днепру возобновилась, и инициатива ее исходила от южной руси, установившей прямые связи с Византией.

Кладов 880-х гг. в регионе нет. К 890-м гг. относится сокровище из Брилей на Березине (890/1 г., 290 монет, 1 серебряная гривна, меч, весовые гирьки).

Регион КСДК являлся единственно возможной транзитной территорией для этого времени и, как уже отмечалось, используемый для серебряной торговли путь вел по Днепру на Березину, а затем на запад, к бассейну Немана. Свидетельством в пользу этого пути являются монетные находки в Витуничах. Возросшая роль Немана подтверждается появлением серии из 3 кладов 883—900 гг. в смежном с Понеманьем бассейне Нарева и низовьях Западного Буга. По сохраненным средствам эта зона славяно-ятвяжского пограничья оказывается сопоставима с Готландом (количество монет) и Свеаландом (количество кладов).

Основными партнерами в этой торговле выступали южная русь и Скандинавия. Однако регион КСДК не оставался совсем в стороне. Восточное серебро продолжало накапливаться в Гнёздове, куда поступало с юга, вместе с византийскими и западными монетами и импортами. Другим вовлеченным во внешние связи районом оставалась округа Торопца, куда доходила часть выручки от волжской торговли с Булгаром и Хазараном, описанной в *Анонимной записке. Тем не менее, в целом, как и для всей Восточной Европы, это был кризисный период, и излишки монеты не образовывались. Брилевский «клад» появился в силу каких-то чрезвычайных обстоятельств, и современных ему в регионе не найдено. В целом регион сохранял только транзитную роль.

Совокупность данных о распределении престижных благ позволяет прийти к интересным заключениям о природе местной элиты. Четко выделяется две группы населенных пунктов. Одну из них составляют поселения с находками мечей, конской сбруи, крупнейших кладов, множественными находками монет и/ли импортов. Это Изборск, Городок, Усвят, Новоселки, Кислая, Торопец, Шнидкино, Гнёздово. Все они, за характерным исключением Изборска, а также Городка с сопками и уникально богатым кладом в его окрестностях, в это время остаются неукрепленными торговыми поселками. К ним примыкают некоторые поселения, где находки импортов или монет единичны либо немногочисленны: Псков, Глазуново, Бирули, Ерохино. Большая часть перечисленных пунктов (за исключением Изборска, Городка и, может быть, Пскова) являлась не центрами местных «родовых» политий, а поселками на речных торговых путях. Связанная с ними военно-торговая элита скорее чужая для региона. Это подчеркивается преобладанием денежных и денежно-вещевых кладов, в том числе богатейших, никак не связанных с поселениями.

Характерно и то, что вблизи ни одного из перечисленных пунктов, кроме Пскова, нет могильников с валообразными курганами, хотя присутствуют удлиненные и овальные. Единственное и относительное исключение из правила в регионе КСДК представляет могильник с длинными насыпями в Добрино, близ которого сокрыли крупный денежно-вещевой клад. Это единственный денежно-вещевой клад региона, достоверно связанный с поселением, правда, несохранившимся. При этом в окрестностях Пскова, Глазунове, Торопце, Ерохине есть сопки, а Гнёздово дало название большим курганам «гнёздовского типа». В Гнёздове и Новоселках имеются и типично скандинавские курганные захоронения, а на монетах из клада в Кислой есть рунические граффити. Итак, элитная группа на этих поселениях — русь, славяно-скандинавские выходцы из региона сопок.

Характер местной элиты становится ясен из сопоставления целого ряда разрозненных фактов. Она определенно не являлась военной, и к IX в. воинская функция уже никак не подчеркивалась в культуре обеих КДК. Выделяются городища с единичными (Камно, Друцк, Лукомль, Смоленск) или немногочисленными (Витебск, Полоцк, Витуничи) монетами и дорогими импортами. Однако они указывают скорее на попытки местной знати воспользоваться идущей через ее земли торговлей, чем на собственное активное участие в ней. В сравнении контраст становится очевиден. Монетных находок в раннем Полоцке не меньше, чем в раннем Изборске, однако количество и характер привозных изделий даже не могут быть сопоставлены.

С другой стороны, при крайней бедности находок на поселениях ярко выделяются материалы могильников с длинными курганами. Имеются погребения очень богатые (Вышедки, Борки), с престижными импортами (Шугайлово, Городок на Вопи), всаднические (Слобода Глушица, Цурковка, Арефино, Дроково). Ни один из этих могильников не связан со сколько-то выразительным поселением, как уже отмечалось, притом что в ряде случаев поселения, очень скудные находками, всё же сохранились. В целом по региону складывается ощущение, что накопление ценностей, если оно происходило, было ориентировано только на погребение с ними. Само по себе такое «богатство» заупокойного пребывания в сравнении с повседневным характерно для культур с влиятельной «жреческой» элитой.

Это соображение подкрепляется еще рядом обстоятельств. Во-первых, нельзя не обратить внимание на феномен «болотных городищ» — отдельных или даже заметно удаленных от поселений святилищ. Иногда же укрепленное святилище принимает еще более внушительный вид, являясь настоящим градом (Новый Болецк) неподалеку от племенного и экономического центра (Городок). Не исключено, что в данном случае оно служило и противовесом этому центру с его смешанным, включавшим «сопочников», населением.

Во-вторых, само распространение «традиции длинных курганов» выглядит не менее внушительным признаком влияния определенных религиозных представлений, чем распространение «традиции сопок». Особую силу этот вывод обретает в том случае, если обычай возведения валообразных насыпей действительно был заимствован, а не просто прямо унаследован КСДК от КПДК. Получается, что за несколько десятилетий на пространствах, занимаемых пришельцами, утвердились верования одного из поглощенных ими туземных этносов. Вряд ли это было бы возможно без наличия влиятельного «сословия», хранящего соответствующую традицию.

В-третьих, обращает на себя внимание этноним «кривичи», прозрачно связанный с представлениями о ближе неизвестном мифическом предке по имени Крив. Это может быть эпитет божественного персонажа (Велеса?), противопоставляемого как земной или подземный небесным «правым» богам. Не исключена и связь (либо слияние) с литовским и прусским титулом верховного жреца Криве (см.: Славянская мифология, 1995: 234)[274]. В любом случае, это указывает на высочайшую значимость собственной, отличной от других славян ритуально-мифологической традиции для самосознания кривичей.

Итак, есть основания считать, что для местной знати обеих КДК, особенно политически независимой и менее подверженной внешним воздействиям КСДК, главной являлась традиционная для древнейших князей жреческая функция. «Власть» у кривичей носила более религиозный, чем политический характер. Она могла выражаться в накоплении богатств, там, где для этого складывались условия. Но обладание престижными ценностями не являлось обязательным, уступая по значимости основанному на религии влиянию. Археологический материал не дает оснований для выводов о глубоком расслоении общества и повсеместном выделении состоятельной элиты. Последняя, вероятно, и в принципе была немногочисленна, ограничиваясь традиционными вождями-князьями и, может быть, какими-то выборными авторитетами.

Интересна в этой связи следующая топонимическая деталь. Большая часть сохранившихся в древнерусское время кривичских градов VIII—IX вв. получили свои названия от рек, на которых они построены. Таковы Псков, Камно, Витебск, Усвят, Полоцк, Друцк, Минск, Торопец, Смоленск (см.: Жучкевич, 1974: 52, 110-111, 232-234; Ююкин, 2015: 66, 118, 230-231, 270-271, 291). Полоцк резко выделяется в этом плане на фоне других княжеских градов, перечисляемых в соглашении 907 г. Отыменное происхождение имеют только два названия окраинных для региона КДК градов. Это Изборск и Лукомль (от имени Лукомир — см. ЭССЯ, 16, 1990: 145), причем в последнем случае название града стало основой местных гидронимов. Личная роль вождей в обустройстве племенных центров и управлении ими проявлялась только в чрезвычайных обстоятельствах приграничья.

Общества такого рода обычно отличаются теми же чертами, которые характеризуют ареал КДК в свете археологии — заметной политической раздробленностью, застоем политогенеза, слабостью перед лицом внешних угроз. Появление в регионе пришлой военно-торговой элиты, без видимого сопротивления создающей центры силы в ключевых для своих занятий местах, показательно. Только на Псковщине, под близким воздействием из региона сопок, чувствуется более или менее взаимовыгодное взаимодействие двух начал. Древний уже к IX в. Изборск оказывается как экономическим, так и наиболее крупным политическим центром округи. Здесь взаимодействие руси и местных родоплеменных структур, уже переживших кризис под пришлым славянским и финским давлением, не отличалось принципиально от собственно региона сопок.

Если в пределах региона сопок внеплеменная русь была четко отграничена от окружающих «словен», то за его пределами уже любые выходцы оттуда, славяне и скандинавы, оказывались внеплеменной «русью». Они воспринимались и сами воспринимали себя в этом качестве, тем более что род и цели их занятий не отличались от деятельности первоначальной руси на севере.

«Сопкообразные насыпи», имеющие соответствие в регионе сопок в массовом «словенском» типе I, в регионе КДК превращаются в редкую и престижную черту. К классическому типу III близка лишь насыпь в Романове, в непосредственной близости от региона сопок. Но нельзя не обратить внимание, что и в длинных курганах КСДК, не говоря о КПДК Псковщины, иногда появляются каменные конструкции. Имел место тот же процесс, что и на севере, — племенная элита отождествляла себя с русью, подражая наиболее редким и характерным формам ее культуры. К концу IX в. определяющей чертой дружинных некрополей руси за пределами мест ее зарождения становятся внешне вполне «сопкообразные» курганы условно «скандинавского» типа. Это могло отражать, и действительно отражало, усиление скандинавского присутствия. Но в то же время «большие курганы» являлись и наиболее естественным компромиссом между монументальностью сопок и традицией курганов без трудоемких каменных конструкций.

С учетом сказанного, можно выделить признаки присутствия руси (выходцев из региона сопок славянского и скандинавского происхождения) или контактов с нею в регионах КДК. Это скандинавские древности (которые, конечно, могут быть и признаком присутствия выходцев напрямую из Скандинавии), полноценные сопки и «большие курганы», керамика ладожского типа. Железные изделия, изготовленные методом трехслойного пакета, отмечены для IX(?) в. только в Гнёздове. Клады этого региона, вероятно, следует связывать с русью в большинстве случаев, включая те немногие (Глазуново, Кислая, Торопец, Шнидкино), что найдены на поселениях или поблизости. В местах находки трех первых из названных кладов есть и иные признаки присутствия руси.

Сочетание хотя бы двух из этих признаков наблюдается в очень небольшом числе пунктов. Все они четко привязаны к обособленным географически районам, ключевым для военно-торговых магистралей Восточной Европы. Это южная оконечность Псковского озера (Изборск, Псков), верховья Волги (Шитовичи, Тухачево), бассейн Оболи (Городок и окрестности), долина Усвячи (Глазуново), волоки от Двины к Днепру (Кислая, Новоселки, Гнёздово), верховья Двины и Торопы (Горяне, Ерохино, Торопец). Определенно близки соседний с Глазуновым Усвят с его обильными монетными находками и ранними следами скандинавского присутствия, и Шнидкино близ Торопца. Не исключено, что следует добавить и Добрино в бассейне Лучесы, а также Ратюнки в Браславском Подвинье. Отдельные следы контактов с русью и скандинавами, их влияния есть и в других районах, но доказательств присутствия или доминирования нет. Там же, где они есть, они рисуют преимущественно элитарную военно-торговую культуру (клады, престижные украшения, руническая грамота, монументальные курганы). Керамика ладожского типа представлена слабо и на немногих поселениях, почти исключительно в непосредственном соседстве с регионом сопок. С другой стороны, далеко не везде прослеживается в составе руси скандинавская составляющая.

Судя по всему, речь должна идти о небольших и мобильных, иногда агрессивных по отношению к местному населению, лишь изредка оседавших в его среде отрядах воинов и торговцев, славян и скандинавов по происхождению. Их обычно не сопровождали ни женщины, ни ремесленники; в случае конфликтов и уничтожения местных поселений они не всегда стремились занять их сами. Если же оседание происходило, то ввиду своей немногочисленности и смешанного состава русь до конца IX в. культурно не выделяется в среде кривичей. Это касалось и Кислой, где уже в первой половине столетия русь представлена скандинавами. Может быть, это связано с тем, что само оседание было условным и непостоянным, и большую часть времени отряды руси проводили вне поселений. Ситуация изменилась только с основанием Гнёздова и Новоселок. Только здесь есть малые курганные насыпи, аналогичные плакунским, и можно говорить о небольших «колониях» норманнов в разноплеменной среде. При этом все поселения, о которых идет речь, в IX в. не укреплены. Русь чувствовала себя в достаточной безопасности, — то ли в силу военного и организационного превосходства, то ли относясь к «факториям» как временным стоянкам.

Данное положение дел в наибольшей степени соответствует описываемому в *Анонимной записке обращению руси со «славянами». Не будет большим допущением заключить, что именно земли Верхнего Подвинья и Верхнего Поднепровья были мишенью известных арабскому автору набегов с «острова русов». Археологическую иллюстрацию к этому рассказу мы видим на поселениях Верхнего Подвинья — в Горянах и Красном Ручье. Возможно, результат не набега, а военного завоевания округи пришельцами из региона сопок виден в некрополе Ореховское-Переволочно. Здесь, так же как в названных местах, на месте разрушенного местного поселения возведена сопка, но затем вокруг нее вырос небольшой могильник еще из трех похожих насыпей пониже. При этом располагался он рядом со старой местной курганной группой, а по соседству разрастались отдельные могильники, состоящие из малых круглых курганов.

Уже отсюда видно, что одновременно с противостоянием происходили и попытки синтеза, иногда более удачные для местной элиты. Наиболее заметный пример стремления к этому — появление и распространение сопкообразных насыпей, а также каменных конструкций в курганах КСДК. Интересно, что здесь выделяются наиболее «элитные» в иных отношениях могильники. В Вышедках над могильником из круглых и удлиненных курганов КСДК господствует единственная сопка. В Борках есть как сопкообразные насыпи, так и валуны в курганах. Каменные конструкции имеются в типичных вилообразных курганах Городка на Вопи, где были найдены богатые погребения, в том числе со скандинавской фибулой. Это свидетельства скорее контактов и подражания, чем синтеза, — но подражания со стороны богатеющей, в том числе на этих контактах, местной знати. Впрочем, «подлинная» по размеру сопка из Вышедок может говорить и о слиянии между пришлой с севера и местной славянской элитой. Такая же одиночная сопка входит и в курганный могильник у Свилы I.

Более ясным свидетельством систематических мирных контактов является торговая активность Витебска и Полоцка, приносившая местной элите как минимум в первой трети IX в., как и в Изборске, восточное серебро. В обоих случаях это имело продолжение. В Витебске первые скандинавские вещи относятся к концу IX в., а в дальнейшем число скандинавских находок дает основание предполагать норманнское присутствие. Проникновение руси в округу Витебска отмечено сопкой без погребений (как в Горянах) в Мазолове. Возможно, уход жителей с близлежащих поселений в Лужесне и ее возведение между собой связаны. В Полоцке картина иная, — здесь выходцы с севера славянского или славяно-финского происхождения оседали уже с конца IX в. семьями, судя по появлению керамики ладожского типа. Скандинавских же древностей нет довольно долго[275]. Эти факты никак не противоречат упоминанию Полоцка среди городов руси в соглашении 907 г., а скорее объясняют его.

Возможно, близкая ситуация, только с середины IX в., складывалась и севернее, в районе Городка. И в могильнике у Городка, и в Смольках есть сопки. Если соотнести это с находкой, пусть не вполне определенной, в округе огромного клада второй половины IX в., то проникновение сюда руси станет очевидным. И притом местные общины не испытали (на том этапе) разорения, а включающий сопки наравне с курганами местной традиции могильник в Смольках связан с племенными укрепленными центрами. С другой стороны, само сосуществование центров в Городке и Новом Болецке, второй из которых сочетал оборонительную и религиозную функции, свидетельствует о напряженности. Часть местной традиционной знати и местного населения явно не довольствовалась политической властью разноплеменной элиты Городка. В более скромных масштабах нечто подобное могло происходить между Лукомлем и Витуничами, контролировавшими путь на запад от верховий Березины. Последнее позволяло Витуничам к концу IX в. соперничать с едва ориентированным на внешнюю торговлю, крайне «местным» по культуре Лукомлем. Сложно сказать, насколько связан с левобережным Смоленском на Соборной горе клад из правобережной Мох-Богдановки. Его появление можно связать и с ранним Гнёздовом ниже по тому же берегу. Но то, что Смоленск сообщался с соседними форпостами руси и извлекал из этого выгоду, не вызывает сомнений.

При полном отсутствии письменных источников и недостатке абсолютных дат политическая история региона восстанавливается крайне отрывочно, и основная часть поддающихся реконструкции фактов связана именно с экспансией руси. Относительно расширения земель самих кривичей можно лишь констатировать, что те продвигались в разных направлениях. Племена КСДК переселялись на восток к верховьям Волги, на юг по левым притокам Двины и Днепру, на запад по Двине. Только в последнем случае происходили конфликты — с латгалами, с которыми в основном, однако, поддерживались мирные торговые контакты. Что касается племен КПДК, то их самостоятельность и территория, наоборот, сокращались. Они ассимилировались в разных местах племенами КСДК, прибалтийскими финнами в Западном и отчасти Южном Причудье, а на основных своих землях оказались под влиянием ильменцев или связанной с ними руси. В Псковско-Чудском регионе русь, вероятно, появилась уже к 800-м гг., а на востоке к 810-м гг. освоилась в верховьях Волги.

В регионе КСДК русь также появилась не позднее 810-х гг. В это время, — т.е. после похода Бравлина, — проложены торговые пути с Торопы на Двину и далее вниз по Днепру от округи Смоленска. Нельзя утверждать, что именно этот маршрут и был использован русью в ее первом военно-разведывательном походе на юг, — но это вероятно. С освоением Двины и верхнего Днепра по Свислочи или Дисне обнаружен выход в бассейн Немана и далее к Балтике, где восточным серебром начала обогащаться Пруссия.

С уверенностью можно сказать, что действовавшая в этих местах русь никак не зависела политически от руси, остававшейся в регионе сопок. Основная масса серебряной выручки, попадавшей в регион КСДК, до региона сопок на протяжении всего IX в. не доходила. И это притом, что постоянных баз руси в начале века в регионе КСДК еще, видимо, нет, — по крайней мере, они не прослеживаются археологически. Сразу после выхода из Ильменского региона с его сложным взаимодействием племенной знати и внеплеменной руси, связи руси южной и восточной с «прародиной» ослабевают. В немалой степени это можно связать с тем, что значительная часть руси не столько сама уходила на юг и на восток, сколько вытеснялась туда. К 800-м гг. относится острый конфликт в Ладоге с участием новоприбывших скандинавов, вылившийся в сожжение поселка. Потомков этих новоприбывших с мечами типа В мы находим в Новоселках конца IX в., а бежавшие от них могли оказаться на Днепре и Двине гораздо раньше.

На первых порах некоторая часть серебряной выручки руси оседала в местных укрепленных центрах Причудья и региона КСДК: Изборске, Камно, Рыуге, Полоцке, возможно, Смоленске. В Изборске, как и в Пскове, на протяжении IX в. поселилось какое-то число выходцев из региона сопок. Русь, связанная со Скандинавией, но из скандинавов вряд ли намного состоявшая, могла даже лидировать в этих экономически важных центрах. Но в целом период тесного взаимодействия руси с племенными градами был недолгим. Среди находок в большинстве из них нет монет достоверно моложе 817-818 гг.

Исключение представлял только Витебск. Связи руси с ним установились позже, в 820-х гг., когда был открыт путь по Лучесе и ее притокам между Двиной и Днепром. Возможно, именно в это время и был построен на Витьбе град, ставший, по меньшей мере экономически, успешным соперником возникшего ранее Полоцка. Однако и период, когда серебро прибывало в Витебск, оказался недолгим, продлившись лишь до середины 830-х гг.

Связано это было, с одной стороны, с общим сокращением серебряных поступлений в Восточную Европу, повысившим для руси ценность металла, с другой — с дальнейшим ее закреплением в регионе КСДК. От транзитной торговли с использованием временных стоянок, закупок или захватов продовольствия и мехов у местных жителей русь перешла к колонизации. Русь обосновывалась на неукрепленных поселениях кривичей, вступая с ними (возможно, принудительно) в свойство и превращая поселки в свои «фактории». Раньше всего это произошло на Торопе, где не позднее первой четверти IX в. возникает Торопец. Не позднее 830-х гг. русь закрепилась на смоленских волоках — в Кислой и, по всей видимости, в Гнёздове. В обоих случаях среди подселившейся руси были скандинавы. Теперь русь, пребывавшая в таких поселках, возможно, «посменно», отчасти могла обеспечивать себя продовольствием за счет оказавшихся в зависимости земледельцев. В бассейне Лучесы к 840-м гг., возможно, так же или почти так же, с большей степенью «симбиоза», русь обосновалась в Добрине. То, что именно тогда связи с Витебском и вообще местными центрами сокращаются, указывает на то, что сравнительно немногочисленные отряды воинов-купцов в них больше не нуждались.

В начале 850-х гг. или ранее русь поставила под свой контроль путь по Кунье и Усвячи, обосновавшись в Глазунове и Усвяте. Основное население Усвята составляли кривичи, однако само его основание явно связано с движением руси — центром торговых связей между Севером и Востоком он стал сразу же. На Торопе вокруг Торопца, вероятно, к этому времени сложился целый район постоянного пребывания руси, включавший, как минимум, Шнидкино. Тогда же, в начале 850-х гг. на западе Двинский путь уже наверняка продлился до моря и стал использоваться для вывоза серебра в Скандинавию. В каких взаимоотношениях регион находился со Скандинавией в этот период, сказать трудно. В 840-х—850-х гг. по количеству кладов регион КСДК превосходит и Готланд, и Свеаланд, а в 860-х—870-х уступает обеим областям, Готланду в разы. Но объем сохраненного серебра при этом оказывается вполне сопоставим. «Транзитный» характер региона оказывается весьма условным с учетом того, что интересы пересекавшей его руси находились скорее здесь, чем «за морем» или дальше на север. При возрастающих южных и восточных связях региона, следует полагать, что эта русь представляла политию или группу политий, возглавляемую «каганом руси».

При всём том, связи с севером продолжали не только сохраняться, но и расширяться. К 860-м гг. в дополнение к верхнедвинским, осваивается путь с Ловати и Великой на среднюю Двину по Оболи, памятником которого является огромный клад из окрестностей Городка. Он отмечает и еще одну точку «симбиоза» руси с местными племенными центрами, правда, как отмечалось выше, вряд ли идеального. Характерно, что при наличии в округе сопок, скандинавских древностей здесь нет. Славянской по происхождению, языку и обычаям части руси было легче устанавливать подобное взаимодействие, притом что вряд ли в подобном сообществе сколько-то соблюдалась «чистота крови» его составляющих.

Кризис серебряной торговли, постигший регион в 870-х гг., был вызван теми же причинами, что и в регионе сопок. Вместе с тем, здесь мы можем наблюдать непосредственные следы той борьбы или внутри руси, или между русью и местными племенами, которая стала одной из причин. Поселения в верховьях Двины, до этого уже втянутые в торговлю руси и служившие ей, вероятно, перевалочными пунктами, теперь сжигаются и на их месте возводятся сопки. С Горянами это произошло около 900 г., с Красным Ручьем вероятно, тоже в конце IX — на рубеже IX—X вв. Предположение о набегах с «острова русов» кажется вероятным особенно с учетом монетной находки неподалеку в верховьях Двины — своеобразная мета восточных подступов к Волго-Клязьминскому региону.

В Верхнем Поднепровье параллельно развиваются два, по внешней видимости разнонаправленных процесса. С одной стороны, в округе Смоленска выросла численность скандинавов. Они обосновались в Новоселках, возможно, в Рокоте, и составили значительную, если не основную часть дружинной военно-торговой знати Гнёздова. В Гнёздове в конце IX в. была построена деревянная крепость — первое укрепление руси и ее естественный центр в регионе. С другой стороны, торговля Гнёздова этого времени заметно ориентирована на юг по днепровскому пути. Главный и единственно прослеживаемый путь движения серебра через Восточную Европу на северо-запад шел в это время от Черного моря по Днепру, Березине и южным притокам Двины к Неману. На Березине этот путь обогащал Витуничи и оставил след в виде Брилевского клада. Гнёздово, находившееся от него в стороне и всё-таки накапливавшее монету, являлось крайним форпостом южной, приднепровской руси — противников и союзников Византии.

Концом IX — началом X в. датируется ряд взаимосвязанных, возможно, событий в Среднем Подвинье. Прежде всего, примерно к этому времени относится конфликт в Городке, приведший к разрушению части поселения. Что-то похожее происходит и на других поселениях с сопками в окрестностях — не позднее конца IX в. забрасывается Лужесно, в конце IX в. Свила I. Нельзя точно датировать пожар и восстановление Полоцка, но и это могло произойти около того же времени. Во всяком случае, определенным напряжением между Полоцком и более восточными центрами можно объяснить прекращение на рубеже веков импорта из Прибалтики на Смоленщину. Оставление Лужесна определенно связано с усилением Витебска, который с конца IX в. расширил связи со скандинавами, тогда как в Полоцке появилась более «славянская» русь с севера. «Считать» смысл всех этих разрозненных фактов затруднительно. Скорее всего, все местные центры оказались так или иначе втянуты в противоборство вождей руси. Но конечным итогом стало включение Полоцка как одного из княжеских градов руси в состав «руси Олега», заключавшей соглашение с Византией в 907 г.

Что касается Псковщины, то здесь происходили во многом похожие события, смысл которых, впрочем, кажется более прозрачным — на примыкающей к Ильменскому краю области сказывалось происходящее там. Как уже говорилось, нет признаков того, что Поильменье консолидировалось в рамках «руси Олега» и вообще к рубежу веков как-то было связано с ней политически. Но вероятно, что объединение будущей Новгородчины вокруг Городища представляло угрозу для Псковщины. В конце IX — первой половине X в. все центры округи пережили оставление или разрушение, но раньше всего было заброшено Камно — главный и естественный конкурент Изборска. Изборск и Псков скорее сосуществовали как центры округи еще несколько десятков лет. В Пскове, возможно, тогда строятся первые укрепления, он становится более славянским, и в то же время больше привлекает скандинавов. Завоевание обоих градов кем-то незадолго до 938 г., т.е. в годы основания Новгорода, перед появлением в нём на княжении сына Игоря, логично связать уже с этими событиями.

Возвращаясь к ситуации рубежа веков в бассейнах верхнего Днепра и Двины, следует обратить внимание на одну деталь, имеющую существенное значение для истории становления Древнерусского государства. Именно в регионе КСДК найдены древнейшие после Скандинавии изображения «знака Рюриковичей». Одно из них имеет относительно точную датировку. Это граффити на половинке дирхема в составе клада из Погорельщины на Западной Березине, притоке Немана (младшая монета 903/4 г.). На монете после ее разлома с одной стороны процарапан двузубец, с другой — треххвостый стяг с крестообразным навершием. В отличие от двух ранних скандинавских образцов, здесь двузубец предстает уже не как схематичная реза, а в своем классическом фигурном виде. Совершенно аналогичная композиция, — треххвостый стяг с одной стороны, фигурный двузубец с другой, — имеется на серебряной подвеске, предположительно из Гнёздова. Поскольку более нигде такая композиция не известна, оба граффити следует относить к одному отрезку времени и считать эмблемой одного лица (см.: Белецкий, 2003а: 385, 399, 404).

В Среднем Поднепровье «знаки Рюриковичей» появились только позже, и можно сделать вывод, что в конце IX — на рубеже IX—X вв. молодой Игорь или его отец действовали севернее. Совокупность находок указывает на путь, связывавший Скандинавию с Верхним Поднепровьем через бассейн Немана, и на Готланд и Гнёздово как вероятные крайние пункты перемещений. Это укладывается в представления о вожде «кочующей» руси, и одновременно подтверждает связь Гнёздова с «русью Олега» в Киеве, которой позже правил Игорь. В то же время характер этой связи пока не может быть точно определен. В соглашении 907 г. Гнёздово (как бы оно не именовалось) или Смоленск не упоминаются. Следовательно, при всем своем явном участии в предприятиях южной руси, Гнёздово или не имело собственного князя «под Олегом», или не участвовало в соглашении. Вопрос о статусе предков династии и природе их отношений с Олегом на том этапе, таким образом, остается открытым.

В любом случае, эта деталь еще раз подчеркивает парадоксальную роль региона в предыстории Руси. С одной стороны, присутствие руси здесь было относительно невелико, и в основном сводилось к транзитной торговле и набегам. Собственное политическое развитие региона было скорее тупиковым с точки зрения политогенеза. Однако ввиду ключевого географического положения оказавшись в центре новой политической и экономической системы, регион в итоге стал играть в ней важнейшую роль, не сводившуюся только к посреднической.

Финны, славяне и скандинавы на северо-востоке

Северо-восточные земли будущей Руси в IX в. оставались заселены в основном прибалтийско-финскими и волжско-финскими племенами. В то же время на этих территориях уже появляются признаки славянской и скандинавской культуры, связанные не только с торговыми связями. К X в. славяне и, местами, скандинавы в Приладожье, Белозерье, Волго-Окском междуречье уже неоспоримо присутствуют. Как показано в первой части работы, между Волгой и Клязьмой либо, шире, между Волгой и Окой больше всего оснований помещать «остров русов» *Анонимной записки. Главные речные магистрали этого региона являлись ключевыми для Волжско-Окско-Донской системы торговых путей, освоенной русью уже к середине IX в.

Представление о языковом составе дославянского населения ВолгоОкского региона дает гидронимика. Наряду со славянскими речными названиями (Вазуза, Дубна, Кострома, Медведица, Осетр, Проня, Протва — см.: Фасмер, 3, 1987: 382; Ююкин, 2015: 97, 149, 236, 301) здесь широко распространены финские. К северу от Волги и в ее верховьях славянам предшествовали прибалтийско-финские племена. К ним восходят, в частности, такие гидронимы, как Селигер, Суда, Тверца, Шексна. Название «Белоозеро» является калькой с прибалтийско-финского (вепсского) названия озера (см.: Фасмер, 4, 1987: 422; Аникин, 3, 2009: 78; Ююкин, 2015: 23-24, 260, 277, 290). Названия самой Волги и Мологи могут восходить к дофинским, переданным через финское посредство, хотя для «Молога» не исключено и славянское происхождение (см.: Аникин, 8, 2014: 125-127; Ююкин, 2015: 192193). В Волго-Клязьминском междуречье и в бассейне Клязьмы предшественниками славян были волжские финны. К их языкам восходят названия рек Кидекша, Клязьма, Колокша, Судогда, Толга, Унжа (см.: Ююкин, 2015: 124, 129-130, 158, 278, 291, 302-303). Есть здесь и речные названия более «восточного» финно-угорского происхождения, как Кистьма, и менее определенные, как Лух (см. там же: 125, 173-174). Имеются волжско-финские гидронимы и в Нижнем Поочье — Мокша, Пара, Пра, Унжа, русифицированное название реки Гусь (см.: Фасмер, 2, 1987: 641; Ююкин, 2015: 88, 235, 302-303, 327). При этом приток Мокши Цна, протекающая восточнее Дона, имеет балтское название (см. там же: 189). В верховьях Оки и в Помосковье славяне встретили не финнов, а восточных балтов, о чем свидетельствуют речные названия — Ока, Москва, Истра, Нерская, Руза, Угра, возможно, Северка (см.: Фасмер, 2, 1987: 143; 3, 1987: 127; ЭССЯ, 20, 1994: 19-20; Ююкин, 2015: 187, 195, 248, 254, 300).

Всё это вполне соответствует и упоминаемым в регионе в Раннее Средневековье этнонимам. К северу от Волги, в Белозерье, источники называют весь. Это славянская транскрипция ранней формы финского этнонима *vepsi, ‘вепсы’ (см.: Аникин, 7, 2013: 38). В Волго-Клязьминском междуречье, часто в паре с весью, фигурирует племя меря. Это название волжско-финского происхождения и тождественно самоназванию мари ‘мужи’ (см.: Фасмер, 2, 1987: 606). В Среднем и Нижнем Поочье известны также волжско-финские племенные названия соответственно мещеры и муромы (см.: Ююкин, 2015: 190, 196-197). Согласно ПВЛ, весь, меря и мурома сохраняли «свой», «иной» неславянский язык еще на рубеже XI—XII вв. В бассейне Протвы в XI—XII вв. упоминается балтское племя голядь — от известного в Южной Прибалтике и восточнее со II в. Galindai ‘галинды’ (см.: Ююкин, 2015: 86; Аникин, 11, 2017: 179-180).

Первые упоминания о племенной общности, известной русским летописцам как «весь», предположительно находятся у Иордана (VI в.), а далее у Баварского географа в IX в. При этом и там, и в источниках X-XI вв. весь помещается по соседству с мерей, в окрестностях Волжского пути. ПВЛ во вводной части и в статье 6370 г. упоминает весь только на Белом озере. Однако территория обитания вепсов еще в XIX в. охватывала восточное и юго-восточное Приладожье, западное Прионежье, Белозерье и бассейн Шексны. Вепсы — самый восточный народ прибалтийско-финской языковой группы, часть финского массива, разделенного при заселении славянами Новгородчины.

На указанной территории имеются памятники финской дьяковской культуры, датированные в основном первыми веками нашей эры. В IX—X вв. на их месте складывается культура финского облика, которую и отождествляют с летописной весью. При всей однородности этой культуры в ней четко выделяются три отдельных культурных группы — в Приладожье, бассейне Суды и бассейне Шексны с Белым озером. Степень преемственности между позднедьяковскими памятниками и появляющимися иногда прямо на их месте весскими определялась по-разному. Время расселения вепсов с запада в бассейн верхней Волги может практически совпадать с появлением весской археологической культуры. (см.: Финно-угры, 1987: 52-64; Голубева, Кочкуркина, 1991: 4-8, 101-102).

Практически одновременно со складыванием культуры древних вепсов на занятых ими землях появляются и иные насельники. Во второй половине VIII—IX в. на Сясь из района Ладоги проникли скандинавы вместе с носителями «традиции сопок». Их интересы здесь состояли в налаживании пушной торговли. Опорным пунктом для нее стало возникшее в третьей четверти VIII в. Городище на Сяси. Расцвет его приходится, вероятно, на 860-е-880-е гг. и связан со складыванием приладожской курганной культуры дальше на северо-восток. Городище, расположенное на крутом холме над впадением в Сясь ручья, рядом с порогами, не сохранилось, и неясно, имело ли оно в действительности валы. Однако оно являлось важным поселенческим центром, вокруг которого группируются селища и могильники. На Городище найдены остатки славянского дома-полуземлянки. С южной напольной стороны холма располагалось неукрепленное предградье-«посад» с наземными и углубленными сооружениями, в том числе ремесленными мастерскими. Некоторые легкие временные строения столбовые. Есть следы литейного и кузнечного производства, в т.ч. литейные формочки VIII-IX вв. Обнаружены остатки печей-каменок на глиняном поде и открытых очагов. Среди находок — обломки «ладожской» керамики, многочисленные бусы, отдельные предметы (ножи, украшения, ланцетовидный наконечник стрелы, ледоходные шипы). Все бусы относятся к распространенным в Ладоге типам. В предградье найден обрезок дирхема второй половины VIII — первой половины IX в. (см.: Рябинин, 1997: 89-91; Старая Ладога, 2003: 160-161; Богуславский, 2005: 171-176, 210, 219-235; Лебедев, 2005: 272, 480, 496).

Рядом с Городищем находились группа сопок Чертовы Харчевни и могильник приладожской курганной культуры 890-х—920-х гг. (см.: Ляпушкин, 1968: 100; Седов, 1970: 46; Богуславский, 2005: 176; Лебедев, 2005: 496). Сопок в прошлом было намного более 20, вытянутых цепочками вдоль берега Сяси непосредственно севернее Городища. Возведены они были на давно обжитом месте, и культурный слой более ранних поселений, от эпохи неолита до недавнего(?) финского, попал в насыпи (см.: Богуславский, 2005: 176, 180, 185, 209-210). Сопки южнее первоначальной группы продолжали возводиться, судя по радиоуглеродной датировке одной из них (880/940 г. — см.: там же: 187), до конца IX — первой трети X в. Таким образом, это некрополь Городища, где захоронения продолжались всё время его существования. На позднем этапе он сосуществовал с более скандинавским по погребальной традиции «приладожским» могильником юго-восточнее Городища. В последнем нет курганов, твердо датируемых IX в.

Лучше всего исследованная сопка (№3) датируется не позднее конца IX, возможно, второй половиной VIII в. Это была насыпь 3-4 м в высоту, 18 в диаметре, окруженная широким и довольно глубоким рвом, на каком-то этапе подновленным. Подобно многим сопкам, насыпь имела прямоугольную вымостку и деревянный столб в центре основания. Однако вы-мостка была сложена не из камня, а из нарезанного дерна. Только столб был обложен валунами. Основное погребение — захоронение сожженных останков взрослого человека и коня — совершили у центра насыпи в ямке. Поверх погребения разожгли большой костер, на котором потом оставили жертвоприношение — заднюю часть туши животного. В погребении остался инвентарь — металлические детали поясного набора и бронзовый браслет. Затем была возведена первоначальная насыпь, состоявшая из четырех широких кольцевых валиков, насыпавшихся всё более высокими от краев основания к центру. Аналогичное первому впускное погребение было совершено в насыпи позднее. Здесь останки оставили в ямке на искусственной дерновой площадке, повторявшей вымостку в основании. Вновь погребенный был сожжен с конем, и вновь поверх погребения, но без костра, находилась задняя часть животного (здесь можно определить, что рогатый скот). В погребении оставлены обломки сосуда, видимо, урны. Вероятно, еще одно как минимум погребение было совершено в верхнем ярусе. Судя по находкам двух стрел и фрагмента кольчуги, здесь был захоронен богатый воин. В этом же ярусе, наряду с вещами из культурного слоя бывших поселений, найдены заклепка (след сожжения в ладье?), бусы, два ножа. В ровике сопки найдены останки трех кремаций без вещей, включая одно сожжение с лошадью или коровой (см.: Богуславский, 2005: 180-185).

Две другие раскопанные сопки могильника (№№9, 18) представляли собой насыпи высотой 3-5 м и диаметром 15-17 м без каменных конструкций. В одной из них обнаружены остатки костра, но без погребения. В другой были устроены 4 ритуальных очага и совершено 2 погребения, оба уже после сооружения сопки в ее верхней части, со скудным инвентарем (нож, браслет) (см.: Седов, 1970: 46; Богуславский, 2005: 176). Здешние насыпи не укладываются четко в типологию, разработанную для Нижнего Поволховья, при всей географической близости. Если сопки №9 и №18 могут быть отнесены к «упрощенному» типу I, то сопка №3 обладает чертами, характерными для сопок типов III и II, но в смешении. При этом в верхней ее части, видимо, было совершено погребение знатного скандинава, что сближает ее с ладожской сопкой или сопковидной насыпью 11-I. Это еще одно свидетельство тому, что сопочный обряд менялся под влиянием смешения разных групп сложившегося на севере разноплеменного сообщества.

К середине IX в. скандинавов в Приладожье появляется больше. В кургане из Бора на Ояти найден меч типа B с дамаскированным узором. Курган относят к концу VIII — первой половине IX в. (см.: Кирпичников, 1966: 26, 74; Старая Ладога, 2003: 160). Вероятнее всего, среди прибывавших в эти годы воинов-торговцев были потомки норманнов, появившихся в Ладоге в 800-х гг. В 860-х-880-х гг. в Юго-Восточном Приладожье, в низовьях рек Паши и Ояти, сложилась особая метисная курганная культура со скандинавским компонентом в основе. Курганный обряд, нехарактерный для финнов, привнесен в регион славянами и скандинавами. Возможно, в этом движении участвовали и знакомые с «традицией сопок» финны Южного Приладожья, которых вряд ли следует отличать от вепсов.

Ранние приладожские курганы содержат сожжения в ладье, с вонзенным в землю копьем, с типично скандинавскими украшениями, включая гривны с «молоточками Тора» и фибулы. Вместе с тем, чувствуется и местное финское наследие, а чисто скандинавских по обряду курганов немного. В погребениях нет дорогих украшений и ценного оружия (кроме меча из Бора), но рядовое оружие присутствует почти всегда, и имеются погребения с конями. Женских погребений в курганах до 890-х почти нет, парных нет вовсе. Керамика преимущественно «ладожского» типа. Всё это указывает на то, что курганная культура принадлежала всё более смешанному по происхождению и мужскому по составу военно-торговому сообществу. В 890-х гг. начинается новый этап в развитии курганной культуры, связанный с установлением прямых, не через посредство Ладоги, связей со Скандинавией. В это время возрастает численность группы, расширяется занятая ею территория, ее члены обогащаются престижными ценностями. Частыми становятся сожжения на погребальном костре мужчины одной или даже нескольких женщин — жен или наложниц. В то же время больше становится и отдельных женских погребений. Таково богатое погребение со скандинавскими украшениями (фибулы, браслеты, кольца, перстень) в большом кургане Урицкое-95 на правом берегу Паши, в котором в X в. было сделано еще 3 захоронения (см.: Седов, 1982: 184, 255; Финно-угры, 1987: 54-55, 57; Рябинин, 1997: 89-93, 238; Сорокин, 1997: 81, 90; Древняя Русь, 1997: 24, 66, 72; Старая Ладога, 2003: 31-32, 161-162; Лебедев, 2005: 272, 288, 480, 496-499; Кочкуркина, 2013: 62-63, 129).

Концом IX — началом X в. датируется наиболее ранний в Приладожье курган, содержащий находки весовых гирек — очевидный атрибут купеческих погребений. Они найдены в могильнике Усть-Рыбежно на мысу рек Паши и Рыбежки. Курган Усть-Рыбежно-19 — крупная насыпь (2,31 м в высоту, 26,8 в диаметре), напоминающая скандинавские большие курганы, с единственным погребением. Это захоронение воина-купца, кремированного по норманнскому ритуалу в ладье. Умершего сопровождали меч типа Е в деревянных ножнах, копье, топор, стрела, 5 гирек и различные бытовые предметы — ножи, оселки, замок. Часть инвентаря была собрана на погребальном костре, но меч, топор и один из оселков положены рядом с захоронением. С другой стороны находились приставки (вероятно, с заупокойными подношениями) — обитое железом ведро, лепной сосуд. Здесь же — древнейшая на территории Руси находка питьевого рога, покрытого бронзовыми пластинками. В погребении и насыпи найдены фрагменты украшений. После захоронения на первой подсыпке устроили крупный очаг, использованный, вероятно, для ритуальной трапезы (найдена кость животного). Позже он был засыпан вместе с посудой и подвешенным над огнем котлом. Еще выше находились металлические детали сожженной ладьи (см.: Кочкуркина, 2013: 15, 41-42). Наиболее ранняя монетная находка в приладож-ских курганах — половинка дирхема VIII-IX вв. в датирующемся X в. кургане Подъелье-104 на правом берегу Паши (см. там же: 64).

В Белозерье славяне и скандинавы проникают к концу IX в., хотя первые выходцы из региона сопок могли появиться здесь и ранее. Малонаселенный до того район озера Белого заселяется во второй половине IX в., в основном к западу и юго-западу от озера, и первоначально очень неплотно (см.: Макаров, Захаров, Бужилова, 2001: 67, 80-85, 93, 107, 188-190; Русь, 2012: 214-216, 239). Не позднее этого времени возникло поселение Крутик у современного села Городище — наиболее исследованное из ранних в регионе расселения веси. Неукрепленный поселок площадью около 1 га располагался в 40 км южнее Белоозера и в 6 км от Шексны, на верхней площадке гряды высотой 6-8 м, с которой к Шексне тогда стекала речка Конка. Расположение на крутой возвышенности среди болот и в отдалении от Шексны обеспечивало безопасность поселения, сближая его с городищами. Среди холмов речной долины был выбран не самый высокий или крутой, а труднее доступный с реки, путь с которой шел либо вдоль небольших извилистых речек, либо через болота. Древнейшие вещи (бронзовый стержень дьяковского типа, салтовские перстни и поясные бляшки, отдельные известные в Ладоге IX в. бусы[276]) и монеты VIII—IX вв. найдены в восточной части поселения. При первоначальной застройке неровную поверхность гряды заровняли с помощью насыпной глины. Жители обитали в характерных для финских культур срубных наземных домах с каменными очагами, площадью от 16 м^2. Огороженных дворов вокруг домов не было, хотя, несмотря на рядовую застройку, между жилищами оставалось пустующее пространство. Одновременно на поселении существовало 6-10 домов.

Найдены хозяйственные ямы, некоторые из которых находились в столбовых постройках. К концу IX в. на западном и южном склоне холма стали строить ремесленные мастерские. Самой ранней выявленной была косторезная мастерская — ямное сооружение под столбовым навесом. Вероятно, это была сезонная постройка, и в зимнее время мастера работали на дому (см.: Финно-угры, 1987: 55, 63-64; Голубева, Кочкуркина, 1991: 8-46, 102, 111-112, 118-119; Рябинин, 1997: 99, 101; Макаров, Захаров, Бужилова, 2001: 188, 342-343; Захаров, 2004: 107-113, 116, 118-128; Лебедев, 2005: 480, 529; Русь, 2012: 221-222, 229-230, 239).

Керамика поселения включает посуду, близкую волжско-финской, местные формы, в том числе баночные сосуды и заглаженную в подражание лощеной мерянской керамику, и посуду ладожского типа. При этом количество последней в древнейшей части поселения невелико, и ее нет в древнейших постройках заселенной уже в X в. площади. Преобладает же повсеместно керамика волжско-финских типов, составляющая больше половины керамического набора; типы прибалтийско-финские лишь на втором месте. Посуда обычно орнаментирована штампами или линиями-зигзагами. Встречаются также парадные чаши и напоминающие их сосуды со сложным геометрическим орнаментом, характерные для южных волжско-финских соседей. Всё это указывает на заметную пестроту населения поселка (см.: Финно-угры, 1987: 63-64; Голубева, Кочкуркина, 1991: 129-163; Рябинин, 1997: 238; Захаров, 2004: 122-125).

Основными занятиями населения являлась охота на пушного зверя (в основном бобра), скотоводство, рыболовство, в меньшей степени земледелие. Выращивались злаки, в первую очередь ячмень, и волокнистые для изготовления одежды (найдены глиняные и каменные пряслица) и рыболовных сетей. Крутик рассматривается как в первую очередь постоянный пункт заготовки мехов для пушной торговли. Поскольку бобр был основной добычей местных охотников, он потреблялся и в пищу (см.: Голубева, Кочкуркина, 1991: 95-100, 182-186; Рябинин, 1997: 101; Захаров, 2004: 109110, 118-119; Русь, 2012: 231-233). Расположение поселка в отдалении от Шексны на труднодоступной гряде объяснялось малочисленностью населения, не имевшего иной возможности защитить свои богатства. В качестве политического центра округи Крутик нет оснований рассматривать (см.: Захаров, 2004: 118-122; Русь, 2012: 232-233).

При этом поселение являлось ремесленным центром. Здесь есть следы кузнечного, литейного и косторезного производства. Железоделательные и литейные мастерские относятся к ранним постройкам древнейшей части поселения. Обнаружены два горна, служивших для плавки и железа, и цветных металлов, и валун-наковальня. Есть многочисленные следы занятия литейным делом на дому, в том числе в сменявших друг друга зданиях. Совпадение простейших орнаментов на льячках и на керамике поселения указывает, что литейным делом занимались женщины. Технология кузнечного дела Крутика, как и Приладожья, отчасти восходила к ладожской. Ножи, в основном X в., найденные на поселении, в большинстве (более 80% от общего числа) изготовлены методом трехслойного пакета. 70% ножей принадлежат к скандинавскому по форме типу, и часть ножей финского облика также «трехслойные». С учетом времени возникновения и направления внешних связей поселка, техника трехслойного пакета могла проникнуть сюда и с юга, из приволжских земель. В то же время другие изделия изготовлялись цельно-железными, цельностальными, методом вварки. Найденные в Крутике ложки-лопаточки типичны для литейного дела финских культур северо-востока. (см.: Финно-угры, 1987: 62-64; Голубева, Кочкуркина, 1991: 14, 17, 19-26, 47-80, 101, 118-119, 166-180; Рябинин, 1997: 101; Терехова и др., 1997: 287-290; Захаров, 2004: 109, 112-113; Завьялов, Розанова, Терехова, 2012: 57-67, 180, 182-184, 256).

К ранним костяным изделиям по месту находки могут быть отнесены гребень-подвеска с изображением коней волжско-финского типа и скандинавский или ладожский орнаментированный составной гребень. Выявлена косторезная мастерская конца IX в., расположенная в «производственной зоне» поселения (см.: Голубева, Кочкуркина, 1991: 88, 90; Древняя Русь, 1997: 22; Русь, 2012: 229). Оружие IX в. представлено железными и костяными наконечниками стрел, в основном охотничьими, типичными для финно-угорского ареала, и костяным наконечником дротика (см.: Голубева, Кочкуркина, 1991: 60-62, 92; Захаров, 2004: 109). На поселении найдено 70 монет, не все из которых датированы. Одна монета сасанидская, 4 датируются VIII в., и столько же — IX в. Массовый приток монет приходится уже на X в. О связях с Востоком по Волжскому пути свидетельствуют и находки ранних салтовских вещей. На IX в., судя по монетным находкам, пришлось два строительных периода поселения (см.: Финно-угры, 1987: 64; Голубева, Кочкуркина, 1991: 23-24, 43-44; Захаров, 2004: 108; Русь, 2012: 225-226).

Для Крутика характерен почти весь набор признаков, характеризующих культуру руси — керамика ладожского типа, изделия в технологии трехслойного пакета, скандинавские вещи, а также ранние монетные находки. Если русь пришла сюда через Приладожье, то в ее среде должны были преобладать скандинавы, но могли быть и славяне. Стоит, однако, заметить, что появление здесь «ладожской» керамики с высокой долей вероятности относится уже к X в. В основном расширительно, а скорее X в., датируются скандинавские предметы, и не все они могут рассматриваться как собственно скандинавские (см.: Захаров, 2004: 111-113, 116; Русь, 2012: 234-236; ср.: Лебедев, 2005: 480, 529; Завьялов, Розанова, Терехова, 2012: 63). Притом погребальных сооружений типа сопок или скандинавских малых курганов здесь нет. Могильник Кладовка расположен на прибрежной гряде у реки Конка юго-западнее поселения. Жители Крутика хоронили умерших по обряду кремации, широко рассыпая затем собранный прах и оплавленные вещи по поверхности земли могильника (см.: Русь, 2012: 222, 237; Россия, 2016: 122). Вероятно, пришельцы были не очень многочисленны и быстро растворялись среди финнов. Можно также отметить, что волжско-финское влияние на культуру Крутика (керамика, ремесленные технологии) не просто велико, а однозначно преобладает. В то же время погребальный обряд связан скорее с прибалтийско-финским, собственно вепсским компонентом населения.

К тому же периоду относится возникновение и ряда других поселений на Белом озере. В низовьях реки Кемы, впадающей в озеро с северо-запада, во второй половине IX в. возникает Покровско-Никольское «гнездо» поселений с центром в небольшом (800 м^2) мысовом городище Никольское I. К этому же времени относится и появление поселения Васютино на речке Мегре в том же районе. Культурный и хозяйственный облик Васютина близок Крутику. В отличие от Крутика, Васютино, расположенное на похожем холме-останце, возможно, было защищено эскарпами. IX в. датируется и неукрепленное поселение Волок В у Волоцкого озера к востоку от Белого. Естественно укрепленные Крутик и Васютино, укрепленное Никольское отражают, видимо, противостояние между разными группами новых жителей Белозерья. Финны, обосновавшиеся в Крутике и Васютине, были теснее связаны с Поволжьем. Облик культуры Никольского более прибалтийско-финский и, возможно, здесь раньше появились славяне, укрепления которых Никольское I напоминает. На городище найден значительный процент «ладожской» керамики. В низовьях Кемы близ Нового Села есть три недатированные сопки или низкие (1-3 м) сопковидные насыпи, единственные у Белого озера (см.: Макаров, Захаров, Бужилова, 2001: 80-85, 128, 347-348; Захаров, 2004: 111, 125-128; Русь, 2012: 214, 232-234, 236).

Со Средней Мологи славяне проникают на востоке в верховья Суды, притока Шексны. Основная часть бассейна Суды оставалась в IX в. заселена финнами, гораздо плотнее, чем собственно Белозерье. Нет единого мнения по вопросу их племенной принадлежности — их культура была родственна волжско-финской или как минимум находилась под влиянием мери. Во второй половине IX в. возникает крупное в будущем гнездо поселений у деревни Никольское на Суде. Пришельцы с запада встретили здесь более многочисленных финнов, что заметно и по керамическому набору, и по приемам ремесла. Второй половиной IX — началом X в. датируется сопка Никольское XI с небогатым инвентарем (2 ножа скандинавского и финского типов, шило, ложка-лопаточка) (см.: Леонтьев, 1996: 244-246; Рябинин, 1997: 108; Завьялов, Розанова, Терехова, 2012: 100-109; Макаров, Захаров, Бужилова, 2001: 190, 193).

В регионе расселения вепсов найден только один клад восточных монет IX в. — в Панькине у впадения Суды в Шексну. Клад из 26 монет IX в. датируется временем после 863/4 г. (см.: Русь, 2012: 225, 389). Серебро могло попасть сюда, как и в Крутик выше по Шексне, только с Волги. Вещевые или денежно-вещевые клады IX в. в регионе вовсе неизвестны.

Редконаселенные и лишенные, вероятно, собственной политической организации земли Приладожья и Белозерья, занимаемые древними вепсами, представляли собой благодатное поле для внешних воздействий. Определенно ощущалось влияние с юга, из волжско-финских земель. Меря была родственна вепсам на дьяковской основе и находилась с ними в тесных связях. Возможно, на северо-западе Волжского бассейна оба этноса еще в IX в. жили чересполосно или совместно. Об этом свидетельствует пара «весь — меря» (Vuizunbeire Баварского географа) в письменных источниках вплоть до ПВЛ. Устойчивость этой пары может отражать и какие-то политические связи — скажем, какую-либо зависимость древних вепсов от мери. Это не кажется невероятным с учетом южных связей вепсской археологической культуры и отсутствия следов собственных политий.

Но решающим было воздействие с запада. Для базировавшейся в Ладоге руси земли к востоку представляли интерес прежде всего как источник необходимого для серебряной торговли меха. Обосновавшись на Сяси, в дальнейшем русь наращивала свое присутствие, очаг которого позже сместился севернее, к Ояти. Уже в третьей четверти IX в. к Белому озеру могли двигаться промысловые отряды как с запада, из Приладожья, так и с юга, от Волги по Шексне. Основную часть пришельцев составляли, вероятно, вытесняемые из Поволховья необходимостью считаться с местной знатью скандинавы. Смешанное население, построившее сопки в низовьях Сяси, на протяжении IX в. сменяется всё более приверженным скандинавской культуре. Напрашивается мысль, что этот район служил своеобразным «стоком» для наиболее беспокойной и чуждой большинству жителей части пришельцев в Ладогу.

В регионе же веси отсутствуют какие-либо следы иной элиты IX в., кроме военно-торговой знати юго-восточного Приладожья — руси со скандинавскими корнями. Люди тех же вкусов и занятий владели монетами и скандинавскими изделиями в Крутике. Клад в Панькине отмечает время их появления на Суде и Шексне. Он расположен настолько в стороне от наезженных торговых путей и просто густонаселенных земель IX в., что без проживания руси выше по какой-то из рек лишается смысла. В то же время на Суду шла и славянская земледельческая колонизация с Мологи — пока не настолько многочисленная, чтобы изменить облик местной культуры. Ее отмечает появление первых в бассейне Шексны сопок.

Меря занимала земли южнее древних вепсов. Источники VI—XI вв. упоминают ее по соседству и в паре с вепсами-весью, а также рядом с мордвой, хазарами. Адам Бременский (XI в.) называет мерю между весью и «ламами» — возможно, финским племенем по Ламе в бассейне Волги (см.: Древняя Русь, 2010: 144; Свердлов, 2017: 107, 118). НС относит мерю к племенам Новгородской земли. ПВЛ (вводная часть и статья 6370 г.) помещает мерю в Ростове как первопоселенцев и в настоящем времени на озерах Неро (Ростове) и Плещееве (Клещине). При этом специально отмечается, что меря и в настоящее для автора время — не славяне, одно из племен со «своим языком».

Вся эта сумма данных уверенно помещает места обитания мери в Верхнем Поволжье и Волго-Клязьминском междуречье. На этой территории в VI-XI вв., местами до XIII в., в последние века чересполосно с древнерусской, была распространена археологическая культура, основательно связываемая с мерей. Она сложилась на месте дьяковской под сильным внешним влиянием, связанным в том числе с приходом балтов и, возможно, отчасти славян. Возможно, имели место и переселения и с востока (см.: Финно-угры, 1987: 67-81; Леонтьев, 1996: 267-270; Рябинин, 1997: 151-166). Как следует из летописных сведений, если среди тогдашних пришельцев с запада и были славяне, то они на том этапе полностью растворились в местной финской среде. В древнерусский период славяне встретили здесь финноязычные племена.

Культура мери IX в. представлена городищами, селищами и грунтовыми могильниками. Поселения располагались «гнездами», наиболее крупные из которых выявлены, в точном соответствии с летописью, на озерах Неро (19 селищ и Сарское городище) и Плещееве (не менее 12 селищ). Поселения размещались обычно рядом с водоемами. Селища часто группируются вокруг городищ или соседствуют с ними. Площадь поселений этого времени — до 2 га. Металлические пахотные орудия неизвестны. Скотоводство, охота и рыболовство играли большую роль в хозяйстве, но как минимум к IX в. ведущая принадлежала пашенному земледелию. В стаде преобладал крупный рогатый скот, второе место занимали лошади или свиньи. Наиболее распространенной добычей охоты, в основном имевшей вспомогательное значение, были лось и бобр, часто охотились на кабана, оленя, медведя. Мерянские жилища — наземные (иногда углубленные) и изредка полуземляночные срубные дома площадью 15-40 м^2 прямоугольной формы, с глиняным полом, с 1-2 очагами, сложенными из валунов, или печью. C IX в. в районе озера Неро отмечено размещение печи-каменки в углу, а не в центре или у стены помещения, что являлось типично славянской чертой. На поселениях найдены различные хозяйственные постройки, включая ремесленные мастерские, открытые очаги, места свалок, иногда каменные вымостки-дорожки (см.: Финно-угры, 1987: 70-73, 80; Леонтьев, 1996: 2551, 64-67, 267-270; Рябинин, 1997: 156-158; Русь, 2012: 163-165).

Для мери характерны собственные типы керамики, близкие к другим волжско-финским. Отличительной чертой керамики мери был значительный процент лощеной и преобладание гладкостенной посуды (см.: Леонтьев, 1996: 51-56; Рябинин, 1997; 158, 160). Выделяется набор традиционных для мери металлических украшений. Он включал проволочные височные кольца с запором-втулкой или с заостренными концами[277], сложносоставные «шумящие» подвески (основа в виде спиральной трубочки или треугольная, к которой подвешивались миниатюрные привески или колокольчики), спиральные браслеты, перстни, гривны из дрота, нагрудные бляхи. Известны миниатюрные литые подвески-идолы — серебряная (найденная в Ростове) и бронзовая (см.: Финно-угры, 1987: 78-79; Леонтьев, 1995: 60-64; Рябинин, 1997: 153-154). Литейным делом до IX в. включительно занимались женщины. Оно менее специализировалось, чем кузнечное ремесло (см.: Финно-угры, 1987: 74, 80; Рябинин, 1997: 158). Многочисленны костяные изделия и следы косторезного производства. Известны орнаментированные гребни, в том числе с украшениями в виде конских голов, и костяные амулеты (см.: Леонтьев, 1996: 58-60).

Грунтовые захоронения по обряду кремации совершались в ямах, без урн, с намеренно оставленным инвентарем. Сожжение совершалось на стороне, в специальных ямах на площади могильников. Встречаются захоронения, сопровождавшиеся жертвоприношением коня, а наряду с одиночными парные и коллективные. Наряду с кремациями, как и у других волжско-финских племен, был распространен обряд ингумации. Такие погребения обычно одиночные, с северной ориентировкой покойника, с богатым инвентарем. В большинстве мужских захоронений найдено оружие — наконечники стрел и копий (см.: Финно-угры, 1987: 74, 80; Леонтьев, 1996: 9099; Рябинин, 1997: 153-156).

Судя по материалам погребений и наличию такого крупного и влиятельного «протогородского» центра, как Сарское городище близ будущего Ростова, возникшее на рубеже VII—VIII вв., у мери уже выделилась знать и шел политогенез. В то же время процесс этот развивался неравномерно в разных районах расселения мери. В восточной торговле по Волжскому пути меря не принимала самостоятельного участия до расселения в ее землях славян и скандинавов. Признаки внешнеторговых связей появляются только в первой трети IX в. (см.: Финно-угры, 1987: 81).

Славяне вступили в контакт с мерей к началу IX в. в верховьях Волги и на Мологе. Верхнее Поволжье являлось естественным полем для дальнейшего расселения соответственно кривичей и ильменских словен (см.: Седов, 1982: 188). Освоение Волжского пути столь же неизбежно вело к расширению внешних контактов мери. Двигавшимся уже в конце VIII в. по Волге военно-торговым отрядам руси требовалось от местного населения либо сотрудничество и партнерство, либо подчинение. Для последнего силы были, судя по всему, изначально несоразмерны, — у мери как раз в VIII в. начинается заметная по археологическим материалам политическая консолидация вокруг укрепленных центров. Крупнейшим и, возможно, действительно главным среди них являлось Сарское. Из этого следует, что изначально консолидация не была связана с появлением в мерянских землях новых поселенцев с запада или чужеземных купцов-воинов. Но эти события могли ее ускорить. Это, вероятно, и стало основной побудительной причиной для того своеобразного симбиоза, который мы наблюдаем в IX в. и по археологическому материалу, и косвенно по письменным источникам.

Основная инициатива в движении по Волге принадлежала выходцам из региона сопок, которые не позднее середины IX в. продвинулись от Мологи до района будущего Ярославля. Здесь, в Ярославском Поволжье, к 860-м гг. возник сгусток поселений и могильников, связанных происхождением с «традицией сопок». Центром его являлись поселения Большое и Малое Тимерёво близ Ярославля (см.: Седов, 1982: 188; Леонтьев, 1996: 271-272; Рябинин, 1997: 163, 165). Молога являлась и важной торговой магистралью. Но другой торговый путь по Волге в этот район начинался от верховий западнее Мологи и шел через район Углича. В Угличе у устья Корожечны, притока Волги, найден крупный клад, сокрытый после 832/3 г. — 205 восточных монет, 909 фрагментов, 5 серебряных слитков (см.: Янин, 2009: 88; Русь, 2012: 388, 395-396). Клад из Углича, видимо, связан с изначально мерянским поселением на месте города, относившимся к большому «гнезду» из 7 селищ по обоим берега Волги ниже устья Корожечны. Ранний Углич по следам северных связей сопоставляется с Тимерёвым (см.: Леонтьев, 1996: 223; Русь, 2012: 395). Название Углич (Углече поле) при этом славянского происхождения, связанное с «углом» Волги на этом участке (см.: Ююкин, 2015: 223). В 7 км выше Углича на берегу Волги со второй половины IX в. располагалось укрепленное финское или славяно-финское поселение Грехов Ручей (см.: Леонтьев, 1996: 243). Ниже Углича ответвление того же нижневолжского пути по Дубне уже в начале IX в. выводило к верховьям Клязьмы, что, с свою очередь, открывало путь в Поочье. Этот маршрут отмечен кладом из Глухова на водоразделе Дубны и Клязьмы, сокрытым после 811/2 г. (см.: Русь, 2012: 388, 394-396).

Тимерёво находится на небольшой реке Сечке, впадающей в Которосль, правый приток Волги, в 12 км от последней. Это не единое поселение, а комплекс связанных между собой поселков, видимо, одновременных. На правом берегу Сечки у Большого Тимерёва расположены основное поселение (до 1,5 га) и большой (до 7 га, около 400 насыпей) курганный некрополь. Второе, более крупное поселение находилось на месте самой деревни, северо-восточнее могильника. Третье, возможно, наиболее раннее, располагалось напротив могильника за рекой. Поселки, при весьма заметном богатстве, почти не укреплены, представляя собой точный аналог Ладоги и раннего Гнёздова — открытые торгово-ремесленные поселения. Вместе с тем, само местоположение комплекса труднодоступно с Волги. Вероятно, желанны здесь были далеко не любые отряды, пользовавшиеся волжским путем. Поселение при могильнике, впрочем, имело с напольной стороны частокол. На поселении выявлены дома, хозяйственные сооружения и мастерские. В строительстве преобладала столбовая техника, которая могла быть прибалтийско-финской либо скандинавской. Присутствие здесь норманнов не вызывает сомнений. Об этом свидетельствуют рунические граффити на монетах из обоих Тимерёвских кладов 860-х гг., скандинавские вещи и материалы курганного некрополя. Скандинавы пришли в составе смешанного населения, включавшего также славян и, возможно, прибалтийских финнов (см.: Седов, 1982: 188, 243, 255; Финно-угры, 1987: 73; Леонтьев, 1996: 271, 286-288; Рябинин, 1997: 163, 165; Лебедев, 2005: 231, 233, 529-530; Россия, 2016: 118; Мурашева, Каинов, 2021: 27-28).

Тимерёвские клады — важное свидетельство ранней хронологии поселений и их экономической значимости. Оба они относятся к числу крупнейших в Восточной Европе и оба, судя по руническим граффити, оставлены скандинавами. Первый Тимерёвский клад, сокрытый (возможно, в мешке или ткани) после 865/6 г., найден на площади поселения и включал 2762 монеты. На 5 монетах клада есть рисунки, из которых можно разобрать изображение стрелы или копья. На 6 монетах есть рунические надписи: gud ‘бог’, tui ‘двойной’, k[iltr] (на двух монетах), s[ilfr?] (на двух монетах, в т.ч. на одной вместе с k). В одном случае рунами записано по-разному толкуемое слово или словосочетание (‘бедные [в ж. р.]’ или ‘был в... [неясное слово]’). Надпись «бог», имеющая неединичные параллели в Скандинавии, позволяет предположить, что это крупное сокровище было сокрыто как посвящение божеству (см.: Добровольский, Дубов, Кузьменко, 1991: 16-19, 62, 135-136, 164-165; Мельникова, 2001: 126-128; Русь, 2012: 192; Седых, 2018: 259-260). Второй Тимерёвский клад найден на левобережье у Малого Тимерёва в поле, возможно, ранее заселенном. Клад датируется временем после 868/9 г. В нём 1515 монет, из которых граффити имеются на 22. В подавляющем большинстве случаев это просто черточки (счетные знаки?). На двух арабских монетах VIII в. есть пехлевийские надписи. Наконец, на 5 монетах есть скандинавские руны или напоминающие их знаки (s, u, r?, e?) (см.: Нахапетян, Фомин, 1994: 159, 186-187, 203; Мельникова, 2001: 128129; Русь, 2012: 192). Имеются сведения о находке на левом берегу Сечки еще одного клада, включавшего не менее 2100 монет с младшей 867 г. Не исключено, однако, что речь идет о кладе 868/9 г. в первоначальном составе (см.: Русь, 2012: 179-180, 192).

Часть курганов Тимерёвского некрополя, размещающихся в центральной его части, представляют собой немного «уменьшенные» сопки. Это высокие (до 2 м, до 20 в диаметре) насыпи с каменными, иногда деревянными конструкциями и несколькими (до 16) захоронениями, сооружавшиеся в несколько приемов. Из них курганы №№14 и 16 датируются по инвентарю второй половиной или последней третью IX в. В малых курганах тоже отмечены каменные конструкции. Погребения безурновые — прах ссыпался в одном месте или разбрасывался. Сожжения могли совершаться как на стороне, так и на месте насыпи. Часто погребения сопровождались животными жертвами. В ряде случаев элементы обряда (треугольная форма кострищ, кольцевые и полукольцевые каменные кладки) — скандинавские. Наряду с вещами (фибулы, крючки в виде птиц, костяные гребни, «молоточки Тора»), это дополнительно указывает на присутствие в Тимерёве норманнов. В целом скандинавские курганы составляют меньшинство насыпей, однако среди ранних, IX в., они выделяются четко. Возможно, что на том этапе скандинавов среди захороненных мужчин было большинство. Встречающаяся в курганах керамика — финских типов (возможно, отчасти прибалтийско-финских, но есть и связанные происхождением с Прикамьем), а также «ладожская». Часть посуды может иметь и скандинавское происхождение. С конца IX в. распространяется обряд погребения с глиняными «лапами» (медвежьими или бобровыми, по разным толкованиям). Он имеет точное соответствие в финно-скандинавской культуре Аландских островов и свидетельствует о прямых контактах между двумя регионами. В некоторых погребениях найдены восточные монеты VIII—IX вв. С первой половины X в. в могильнике появились камерные погребения с ингумацией, — возможно, одни из наиболее ранних известных после Плакуна (см.: Горюнова, 1961: 185; Седов, 1982: 188-189, 255; 2005: 563-564, 834-836; Финно-угры, 1987: 75, 77; Леонтьев, 1996: 286-288; Рябинин, 1997: 165, 181-185; Древняя Русь, 1997: 21, 24, 72, 153, 157; Лебедев, 2005: 529-530; Русь, 2012: 179-182, 187-193; Михайлов, 2016: 155, 224).

Немногим выше впадения Которосли на левом берегу Волги у деревни Михайловка расположены селище и, при устье, второй крупный могильник этого района. Культура оставившего его населения почти тождественна Тимерёвской. Здесь тоже ранние курганы повторяют сопки в миниатюре, хотя нет ни высоких насыпей, ни характерно скандинавских по обряду захоронений. При этом скандинавские предметы встречаются часто. Три сопковидных кургана (№№20, 27, 50) датируются второй половиной IX в. Их в целом небогатый инвентарь включал ножи, кочедыки, височные кольца, пряжку, ножницы, ключ и глиняную «лапу». В кургане №27 в урно-вом захоронении найдена превращенная в привеску арабская монета 712/3 г. (см.: Горюнова, 1961: 185; Седов, 1982: 188, 255; Финно-угры, 1987: 73; Древняя Русь, 1997: 21, 72; Лебедев, 2005: 529; Русь, 2012: 179; Завьялов, Розанова, Терехова, 2012: 191-192, 223-224). К IX в. относится и возникновение селища Петровское на реке Шахтерке, правом притоке Которосли, северо-восточнее Тимерёва с аналогичной культурой. Ранние курганы здесь датируются концом IX — началом X в. (см.: Медведев, 1966: 59; Финно-угры, 1987: 73; Лебедев, 2005: 529; Русь, 2012: 179).

С появлением пришельцев меря осталась на прежних местах, а те занимали незанятую аборигенами территорию. Мерянское население в Верхнем Поволжье было неплотным, и восточнее устья Мологи имелись лишь разрозненные селища и городища, большинство из которых не датируется (см.: Леонтьев, 1996: 221-223). Предполагалась датировка VIII—IX вв. мерянского поселка на месте позднейшего Ярославля (см.: Горюнова, 1961: 91, 94). В IX—X вв. было обновлено поселение на заброшенном ранее Березняковском городище — раннем центре мери, погибшем в пожаре VI или VII в. Характерно, что укрепления при этом не обновлялись. В устье притока Волги Пекши выше впадение Которосли находилось также заново занятое в IX в. неукрепленное поселение Попадьинское (см. Леонтьев, 1996: 227, 231-232). Недалеко от Тимерёва и Михайловки в бассейне Которосли западнее ее в IX—X вв. располагалось мерянское поселение на бывшем дьяковском городище Копок. Славянские или скандинавские связи здесь не прослеживаются, но найден серебряный перстень IX в., находящий аналогию в одном из марийских могильников (см.: Финно-угры, 1987: 71; Леонтьев, 1996: 243-244).

Поиск более удобных в сравнении с долгим плаванием по Волге торговых путей на юг уже с начала IX в. вёл воинов-купцов с северо-запада вверх по Которосли, к озеру Неро и далее по Саре, где их встретило Сарское. Дальше на юг проложенный здесь торговый путь выводил по Нерли и Колокше к Клязьме и потом к Оке (см.: Финно-угры, 1987: 81, 91; Рябинин, 1997: 163; Лебедев, 2005: 226, 428; Янин, 2009: 122; Русь, 2012: 395-396). Судя по датам кладов из Глухова и Угодич, к Клязьме практически одновременно двигались купцы по Дубне и Нерли, таким образом как бы окольцевав мерянское междуречье нитями речных путей.

Одним из наиболее ранних славянских поселений на озере Неро считаются Угодичи близ северо-восточного его берега. Древнейшее поселение IX в. располагалось на высоком выступе озерной террасы и занимало площадь около 1 га. Керамика поселения позволяла разным исследователям определять его с момента возникновения и как славянское, и как мерянское. Возможно, состав жителей был смешанным. Расположение поселения отличается от большинства мерянских в округе[278], оно не входит в «гнезда» и является одним из всего 4 разрозненных поселений к востоку от озера. Среди основных занятий населения, судя по природным условиям расположения, были рыболовство и огородничество (см.: Леонтьев, 1996: 39, 41-42; Рябинин, 1997: 165-166, 172). Наиболее существенной находкой в Угоди-чах, датирующей поселение и показывающей его нерядовую природу, является большой денежно-вещевой клад. Он включает восточные монеты (около 140 целых, 8 половинок, среди монет 4 сасанидских) и североевропейские (готландские?) серебряные браслеты. Последние также могли использоваться в качестве платежного средства. На 4 монетах клада имеются предположительно и несомненно скандинавские граффити, в т.ч. схематический «молоточек Тора». Клад был сокрыт после 812/3 г. (см.: Корзухина, 1954: 82; Добровольский, Дубов, Кузьменко, 1991: 13-15, 48, 51, 75, 135, 164; Рябцева, 2005: 75; Янин, 2009: 88; Русь, 2012: 388; Жилина, 2014: 17, 22, 192).

Западнее озера практически напротив Угодичей и в похожем ландшафте в IX в. был основан Ростов — на том этапе также неукрепленный поселок площадью не менее 3 га. Местом его первоначального возникновения была терраса над устьем ныне не существующей реки Пижермы. С конца VII в. здесь существовал мерянский населенный пункт — возможно, просто «торговое место». Славяне могли появиться в этом районе в последних десятилетиях IX в. В жизни поселян, вероятно, большую роль играло рыболовство. Здесь найдены типичная мерянская керамика (с несколько нетипичным преобладанием грубой посуды над всеми видами гладкостенной). Среди других находок — стеклянные и сердоликовые бусы, нож, костяные пряслица, железная булавка, костяной наконечник охотничьей стрелы скандинавского типа, раковина каури. Как и в Кустери, найдены следы работы по кости. Уникальной по характеру и материалу находкой является упоминавшийся ранее серебряный идол-подвеска. Он изображает мужчину в полный рост с четко выписанным округлым лицом, в расширяющейся к ногам короткой одежде. Заметная часть вещевых находок (булавка, наконечник, идол), хотя и встречается на мерянских памятниках, в целом для культуры мери нетипична (см.: Горюнова, 1961: 108; Леонтьев, 1996: 39, 41-42, 51, 53, 56, 58, 64; Русь, 2012: 170, 172-173).

Название, которое Ростов носил уже к началу X в. — славянское и произведено от усеченной формы «княжеского» имени «Ростислав». От того же имени в той же форме произошло и славянское название озера Неро — Ростово озеро (см.: Ююкин, 2015: 246). Можно заключить, что поселение было основано не позже конца IX в. группой руси (славян, возможно, скандинавов и неместных финнов), под предводительством знатного славянина. «Градом» на том этапе оно являлось скорее символически, имея некую простую ограду и довольно слабые для славянского града естественные укрепления. Пришельцы женились на местных женщинах, чем объясняется состав керамики, но и часть мужского населения, видимо, составляла меря. Не исключено, что такой же, только на более раннем этапе, была и история возникновения Угодичей. Характерно, что оба поселения расположены основательно в стороне от собственно мерянских и отделены от них реками. С другой стороны, оба тяготеют к устью Вексы, связывающей Неро с Которослью. Находясь друг против друга, Ростов и Угодичи как бы контролировали северную сужающуюся к устью часть озерной котловины, где являлись единственными поселками. Этим можно объяснить их мирное и безопасное существование — они не посягали на территорию, «управляемую» из Сарского.

Крупнейшим и одним из древнейших поселений на озере Неро являлось селище Шурскол 3, занимавшее площадь не менее 8 га западнее озера выше котловины, на коренном берегу у ручья Мазиха. Поселок возник не позднее конца VII в., продолжал существовать в IX—X вв. и являлся ядром крупного «гнезда» на западном берегу озера. В «гнездо» входили два близлежащих небольших селения и еще два крупных в диапазоне 4 км. Подобно Сарскому, Шурскол расположен на возвышенности, с которой были видны соседние поселения, в том числе на восточном берегу. В Шурсколе найдены мерянская керамика и разновременные предметы, среди которых наконечник стрелы «новгородского» (финно-угорского по происхождению) типа. Раскопан наземный срубный дом IX—X вв. с глинобитным полом и ямой от очага. Судя по всему, в IX в. поселение оставалось чисто мерянским (см.: Леонтьев, 1996: 37-38, 40-41, 43, 53, 56-58, 61, 65-67; Русь, 2012: 164). Из соседних крупных селищ «гнезда» Пужбол по вещевым находкам датируется в основном X в.[279] Но здесь найден золотой солид императора Феофила, единственные в Восточной Европе аналогии которому известны в Гнёздове. Попадание драгоценной монеты на крупное, но очень небогатое поселение может быть связано с соседством Ростова (см.: Леонтьев, 1996: 37, 53, 56, 64, 67; Русь, 2012: 176).

В 4 км южнее Шурскола, в 5 км севернее Сарского и в 600 м друг от друга на склоне коренного берега у речки Кучебышь находились еще два мерянских селища — Козарка и Кустерь I. Первое из них занимало площадь в 5 га, второе, вероятно, было значительно меньше. Оба поселения этого «гнезда» существовали в VIII(?)—IX вв. Связь между поселениями подчеркивается их хозяйственной специализацией. Кустерь была поселением охотников — костей диких животных (кабан, бобр, лось и др.) здесь почти половина, что для округи совершенно нехарактерно. К тому же главным промысловым животным здесь был кабан, костей которого в Козарке не найдено. Козарка была более «скотоводческим» поселением, при этом на втором месте среди домашних животных там лошади, тогда как в Кустери — свиньи. Помимо мерянской керамики, в Козарке найдена литейная формочка VIII—IX вв., в Кустери — костяные гребни, бронзовые подвески. В Кустери раскопан и дом IX в., принадлежавший, судя по находкам костей диких животных и обработанных рогов, косторезу. Это наземный сруб с печью-каменкой в углу. При славянском облике дома связанные с ним вещи, — цельные костяные гребни (один с резными конскими головами) и бронзовая подвеска-«уточка», — типично финские. Позднее Кустерь стала древнерусским поселением (см.: Финно-угры, 1987: 73; Леонтьев, 1996: 3841, 43-44, 51, 53, 58-61, 64-66).

Уже к началу IX в. Сарское городище являлось как очевидным политическим центром, так и важным узлом посреднической торговли. В IX в. оно расширяется и процветает, что уже подтверждает бесконфликтные отношения мерянского укрепленного центра с пришельцами. Городище (ныне утраченное) располагалось в окружающей его с трех сторон излучине Сары, недалеко от ее впадения в Неро, в 5 км от ближайших селищ. Первоначально поселение занимало среднюю часть возвышающейся до 13 м над заливными лугами приречной гряды, площадью до 8500 м^2. С двух сторон крепость защищали возведенные поперек гряды широкие и длинные валы высотой до 4 м и более над уровнем площадки городища. У склона и частично на склоне гряды находилась «хозяйственная зона» с кладовыми и мастерскими. В IX в. постепенно заселяется оставшаяся часть гряды. Выявлены жилые и хозяйственные постройки. Здания датируются в пределах IX—X вв. Дома в основном углубленные наземные, иногда полуземлянки, с очагами из валунов. Один (с наиболее ранней, VIII—IX вв., датой) построен в столбовой технике, с двускатной крышей из бревен или плах. Керамика Сарского — типично мерянская, однотипная находкам на соседних селищах VII—X вв. у озера Неро. Находки на городище в основном узко не датируются, но ясно, что оно уже в IX в. являлось важнейшим центром ремесел и торговли. На поселении работали литейщики, кузнецы и ювелиры (см.: Горюнова, 1961: 95-108; Финно-угры, 1987: 70-71, 80; Леонтьев, 1996: 40, 44-45, 7376, 79-90, 126-130, 183-192; Рябинин, 1997: 157-160; Лебедев, 2005: 226, 481, 529; Русь, 2012: 165-166, 170).

До IX в. господствуют изделия местных типов. С первых десятилетий IX в. в местный обиход входят, сначала в отдельных экземплярах, ножи известных в Ладоге скандинавских типов. Они изготовлены методом трехслойного пакета, который к X в. начинает осваиваться и местными мастерами. Судя по другим находкам ранних «трехслойных» ножей (Крутик, Михайловка), техника была принесена с северо-запада через Ярославское Поволжье. С рубежа VIII—IX вв. в Сарском отмечены и иные изделия североевропейских типов (рабочий топор, оселки для «трехслойных» ножей, орнаментированные кресала, наборный гребень и др.). Поступали в Сарское и бусы, аналогичные ладожским. В последней трети IX в. скандинавское влияние, кажется, возрастает, появляются типично скандинавские амулеты. Это может говорить о присутствии норманнов на поселении. В то же время, несмотря на постепенное распространение новой «моды», приемы местного ремесла сохраняются. К IX в. могут быть отнесены цельные костяные гребни с высокой спинкой, украшенные конскими головами. Сарское, видимо, являлось главным центром изготовления металлических украшений головного убора, в частности височных колец с втулкой. Среди других местных украшений, датируемых IX в. или не позже, — иные виды височных колец, «шумящие» подвески, браслеты и т.д. В литейном деле преимущественно использовались латуни, реже чистая медь и бронза. Это тоже может быть свидетельством тесных связей с Северной Европой, хотя латунь могла поступать и по Волжскому пути (см.: Горюнова, 1961: 96-108; Леонтьев, 1996: 103-110, 122-123, 134, 138, 142, 144, 150, 153, 159-163, 169, 172-173, 178180; Рябинин, 1997: 153-154, 165; Терехова и др., 1997: 287-290; Древняя Русь, 1997: 21-22; Лебедев, 2005: 481, 529; Цветные и драгоценные металлы, 2008: 133-134, 136, 145, 147, 154, 164-165; Русь, 2012: 170; Завьялов, Розанова, Терехова, 2012: 191-195, 227-229).

Об активном участии Сарского в восточной серебряной торговле свидетельствуют два монетных клада — 814/5 и 820-х гг. Первый клад был сокрыт на площади городища и включал не менее 10 монет, в том числе 1 сасанидскую. Клад 820-х гг. обнаружен при раскопках XIX в. в одном из валов среди «жженых костей и угля»[280]. Он включает 7 монет и 52 фрагмента VIII — первой четверти IX в. Помимо кладов, на городище найдено еще 8 разрозненных арабских монет, из которых 3 (в том числе найденная в доме) относятся к VIII в. и одна к 828/9 г. Еще один дирхем IX в. (854 г.) найден вместе с монетой начала XI в. Дирхемы VIII в. бытовали достаточно долго и уже в IX в. использовались в качестве подвесок (см.: Горюнова, 1961: 107108; Леонтьев, 1996: 69, 86, 156-158, 169; Рябинин, 1997: 163, 165; Янин, 2009: 88, 105; Русь, 2012: 170).

К юго-западу от поселения на западной оконечности гряды располагался крупный (до 1 га) грунтовый могильник VII-XI вв. Из сохранившихся материалов IX в. датируется погребение №10 с кремацией. Это обычное для финно-угорских культур захоронение женщины-литейщицы с орудиями ее труда (формочки, льячка) и изделиями (бронзовые поясные детали, украшения). В погребении найдены также обломки сосуда. Еще одно погребение с кремацией датируется расширительно IX-XI вв. (см.: Горюнова, 1961: 117-119; Финно-угры, 1987: 71; Леонтьев, 1996: 91, 98-99, 178, 185-186; Рябинин, 1997: 153-154; Русь, 2012: 166).

Вторым плотно населенным районом обитания мери в центральных областях Волго-Клязьминского междуречья являлась округа Плещеева озера, связанного с Волгой реками Вёксой и Нерлью-Волжской. От бассейна озера Неро и Сары эти места отделены Нерлью-Клязьминской, однако фактически граничат по ней, и оба сгустка мерянских поселений отстояли только на 25 км друг от друга. Из 12 находившихся здесь поселений старейшим и самым крупным являлось находившееся на Александровой Горе близ Переславля-Залесского. Оно являлось явным центром округи, хотя по значимости сильно уступало Сарскому. «Гнезда» здесь выделяются менее четко, хотя определенно выделены две группы поселений — северо-восточнее озера, с центром на Горе, и юго-западнее озера. Поселение на Александровой Горе возникло не позднее конца VII в. Оснований для узкой датировки большинства других нет, но они, видимо, существовали к началу древнерусской эпохи (см.: Леонтьев, 1996: 46-51; Рябинин, 1997: 158).

Поселение Александрова Гора, возникшее на месте дьяковского, представляло собой городище как минимум с естественными укреплениями. Оно располагалось на холме-останце с крутыми склонами, выступающем из коренного берега озера. На поселении найдено 5 куфических монет, 3 из которых относятся к IX в. (853 и две монеты 900 г.) и 2 к X-XI вв. Другие находки обычны для мерянской культуры VII—X вв. На поселении имелось свое литейное дело, однако находками оно скудно и, как уже сказано, несопоставимо с Сарским (см.: Горюнова, 1961: 94; Леонтьев, 1996: 47-48, 5051, 283; Рябинин, 1997; 158, 170; Русь, 2012: 165). Из соседних поселений к IX в. определенно относится возникновение селища Слуда I, где обнаружены отдельные бронзовые украшения IX—X вв. (см. Леонтьев, 1996: 48, 61, 64)

Поселение на Александровой Горе, с XII в. древнерусское, видимо, следует соотносить с упомянутым в Списке градов русских XV в. Клещиным — градом-предшественником Переславля-Залесского. О древности этого названия свидетельствует его образование от того же славянского личного имени «Клеща», что и у названия Клещина озера — древнерусское наименование Плещеева (см.: Ююкин, 2015: 127). Последнее впервые отмечено во вводной части ПВЛ, рядом с Ростовым озером — Неро. Это только подчеркивает очевидную параллель — в обоих главных районах обитания мери центральные для них озера и грады у них получили имена вождей новых «колонистов». Не произошло ли это одновременно? Во всяком случае, к концу XI в., название «Клещино озеро» уже существовало. Притом, что с Плещеева открывался путь на Нерль Клязьминскую, к самому озеру вела Нерль Волжская, впадающая в Волгу гораздо выше Мологи и ниже Дубны. В силу этого приозерье оказывалось несколько в стороне и от торговых путей руси, и от направлений славянских переселений. Попавшие сюда монеты, скорее всего, свидетельствуют о внешних связях через Сарское.

В бассейнах Нерли и Колокши (Суздальское Ополье) мерянское расселение было менее плотным, чем в центре Волго-Клязьминского междуречья. Здесь обнаружено почти равное количество обособленных небольших городищ и тяготеющих друг к другу селищ, что, вероятно, говорит о дробном племенном делении. Датируемые предметы в основном относятся к IX-X вв., хотя и в Ополье мерянская культура сложилась не позже конца VII в. С IX в. растет численность населения, поселения становятся крупнее, а земли расчищаются от леса под пашню. На поселениях появились керамика, более типичная для прибалтийско-финских регионов северо-запада, бусы и другие предметы северного происхождения, восточные монеты. В середине IX в. возникают поселения нового типа, источником благосостояния которых при развитом земледелии являлась добыча пушного зверя (см.: Леонтьев, 1996: 193-196, 212-215; Русь, 2012: 197-198, 200, 210211).

К числу наиболее ранних укрепленных поселений этого района относится возникшее в VII в. городище Выжегша. Выжегша расположена на высоком (26 м над поймой), узком и пологом мысу коренного берега речки Черной, впадающей чуть ниже в Колокшу. Находясь на правобережье, западнее Колокши, Выжегша обособлена от всех остальных поселений, возникавших в междуречье Колокши и Нерли. Городище на позднем этапе существования защищали два вала. Первый, очень низкий (около метра) и длинный вал с неглубоким рвом прикрывал с напольной стороны более возвышенную и незастроенную южную часть крепости площадью около 1200 м^2. Посреди вала имелся разрыв-въезд. Севернее и ниже располагалась вторая площадка городища, отгороженная от первой по узкому перешейку более высоким (не менее 3 м) и очень широким «сопковидным» валом, возможно, построенным позднее. Эта жилая часть поселения занимала в три раза большую площадь — 3600 м^2. Подобное устройство укреплений нетипично для мери, но распространено у финнов Среднего Поволжья. Керамика городища почти исключительно мерянская, с заглаженной поверхностью. Найдено некоторое количество дьяковских сосудов, что свидетельствует о связях с юго-западными соседями. На городище обнаружены следы литейного производства, разновременные украшения, в том числе стеклянные бусы, наконечники стрел, включая североевропейские ланцетовидные (см.: Леонтьев, 1996: 196-206; Русь, 2012: 204, 206).

В Выжегше найден крупный клад — 1274 монеты и обломок серебряного украшения (гривны или браслета), — сокрытый после 841/2 г. Перед сокрытием на жилой площадке поселения монеты были аккуратно разложены столбиками по 5-10. Подобно ряду других кладов региона, он содержит монеты с граффити (всего 25), среди которых большинство (13) составляют рунические или напоминающие их надписи. 7 из них — буквы s или si, начало слова silfr; в двух случаях к ним «приписан» часто встречающийся на монетах из кладов знак u. Кроме того, встречаются отдельно написанные руны u и i, некоторые знаки не читаются. Одна надпись арабская — имя «Ахмад» на сасанидской драхме VII в. Имеются также счетные (?) черточки и в одном случае изображение «плетенки» в виде трех соединенных ромбов. На сохранение клада норманном дополнительно указывают найденные рядом два наконечника стрел скандинавского типа — может быть, оставленные намеренно (см.: Нахапетян, Фомин, 1994: 159, 168, 185-186, 202-203; Леонтьев, 1996: 201, 206; Мельникова, 2001: 123-126; Русь, 2012: 204).

В 1,2 м от монетного клада обнаружен другой, включающий 15 оловянных слитков в виде палочек (одна обрубленная) и точильный брусок. Слитки были столь же аккуратно уложены в три ряда. Рядом с ними найдены еще один обрубленный слиток и погнутый спиральный браслет. Клады определенно сокрыты одновременно, одними и теми же людьми. Олово привезено с северо-запада. Показательно, что в Сарском оловянные изделия вовсе не выявлены. Отчасти аналогичный слиток известен по ладожским находкам (см.: Леонтьев, 1996: 205-209; Цветные и драгоценные металлы, 2008: 148; Русь, 2012: 204-206). В Выжегше найден и еще один монетный клад, небольшой, но с той же младшей датой монет — 841/2 г. (см.: Русь, 2012: 388, 396). Это не может быть случайностью.

Находок позднее IX в. в Выжегше нет. На противоположном берегу Колокши, в 3 км к северу от Выжегши, имеется Лазаревское городище, построенное в точности по образцу Выжегши. Вероятно, это «выселок» оттуда, построенный уже после возведения второго вала на основном поселении. Других поселений этого времени на Колокше не обнаружено (см.: Леонтьев, 1996: 193-105, 204). Выжегша и Лазаревское, находясь по обе стороны Колокши в ненаселенном поречье, контролировали движение по реке. Не будучи доступны с воды, они в то же время при необходимости могли обеспечить помощь направляющимся вдоль реки или по ней.

Вся сумма находок в Выжегше, — клад с руническими граффити, оловянные слитки, североевропейское оружие, — однозначно говорит о том, что поселение, несмотря на небольшие размеры, играло существенную роль. Количество сохраненных в единственном кладе монет превышает всю сумму сохранившихся в Сарском. По размеру большой клад из Выжегши может быть сопоставлен в регионе только с тимерёвскими и угличским, а с первыми его сближает и наличие рунических граффити. Среди жителей поселения, постоянных или временных, в IX в. были воины и торговцы скандинавского происхождения, обеспечивавшие торговые связи с Северной Европой через Ладогу. Они подселились на уже существующее поселение раньше времени основания Тимерёва, но одновременно или немногим позднее, чем появились на озере Неро.

В бассейне Нерли исследован ряд мерянских городищ и селищ. Из них наиболее изучено Малодавыдовское городище на реке Ирмес, правом притоке Нерли. Оно, вероятно, возникло в VIII в. на месте дьяковского поселения. Городище занимает площадь 4000 м^2 на выступе коренного берега Ирмеса, защищено низким валом со въездом и эскарпами. Выразительных материалов IX в. здесь нет, но поселение продолжало существовать и в X в. (см.: Горюнова, 1961: 58; Леонтьев, 1996: 209-212).

К IX в. иногда относят возникновение первого поселения в будущем Суздальском детинце на мысу в изгибе реки Каменки, притока Нерли. Население первоначального поселка было смешанным славяно-мерянским. Не ранее рубеже IX—X вв. были построены укрепления, охватившие территорию площадью 1,5 га. Больше оснований датировать основание Суздаля первой половиной X в. Поблизости на реке Мжаре, притоке Каменки, существовали два мерянских села (см.: Горюнова, 1961: 57-58; Древняя Русь, 1985: 90; Финно-угры, 1987: 73; Рябинин, 1997: 170; Русь, 2012: 197, 204). Славянское происхождение названия города в основном не вызывало сомнений, но высказывались различные точки зрения об основе. С учетом первичности древней формы «Суждаль», вероятной кажется гипотеза о происхождении от личного имени Суждал (*Spd(j)alb). Оно известно западным и в древности южным славянам (см.: Ююкин, 2015: 278-280). В таком случае и название Суздаля оказывается в одном ряду с другими древнейшими наименованиями городов региона — Ростова и Клещина.

Из селищ IX в. уверенно датируется ранний слой поселения Весь 5 близ Суздаля на реке Ирмес. Это часть «гнезда» из 6 поселений в основном позднейшего времени, близ которых в X(?) в. появились два курганных могильника. Весь 5 — крупное поселение площадью 2,1 га, что скорее типично для селищ региона. Оно возникло во второй половине IX в., когда сюда стали поступать стеклянные бусы и бисер ладожских типов. К IX в. относятся и отдельные металлические украшения, в том числе салтовский перстень. Основными занятиями жителей было земледелие и охота на пушного зверя, в первую очередь бобра. То, что жизнедеятельность поселения была ориентирована на меховой рынок, подтверждается и находками восточных монет. Из 12 найденных на поселении монет 5 чеканены в VIII—IX вв. (см.: Русь, 2012: 206-207).

Восточнее Нерли, по рекам Тезе и Луху, в IX в. жило не очень многочисленное финское население, которое исследователи относят как к мере, так и к муроме. К IX в. относятся поздние погребения грунтового Хотимльского могильника, расположенного рядом с неукрепленным поселением на левобережье Тезы. Памятник рассматривался как крупнейший сохранившийся мерянский могильник, но принадлежность его именно мере вызывает в настоящее время сомнения. Во всяком случае, присутствие здесь людей, более близких по обычаям к муроме, следует из погребальной обрядности (см.: Горюнова, 1961: 119-122; Финно-угры, 1987: 74, 80; Леонтьев. 1996: 216-218, 221; Рябинин, 1997: 155-156). Следов раннего проникновения славян или скандинавов в этом районе не имеется.

Выше Которосли по Волге, у впадения Костромы и в ее бассейне, следов славянского или скандинавского проникновения в IX в. тоже еще нет, хотя купцы, если следовали по Волге, проплывали мимо этих земель по пути на восток. Культура мери сохраняла здесь довольно архаичный облик. По Костроме и ее притокам известны только селища, из которых IX в. датируется Дурасовское, находящееся на возвышении при впадении ручья в левый приток Волги Стежеру. Ввиду расположения оно прежде определялось как городище. Здесь изучены типичные для мери наземные дома, а также хозяйственные постройки. Прослежено развитие застройки поселения — от кучевой в древнейшей части к правильной рядовой на северной окраине. Среди найденных на поселении вещей — льячки и округлая фибула. Не исключено, что это был ремесленный поселок. Находки отдельных бус свидетельствуют о некоторых связях с Востоком, но бусы эти иных типов, чем поступавшие дальше на северо-запад (см.: Горюнова, 1961: 108-116; Финно-угры, 1987: 72-73, 81, 278; Леонтьев, 1996: 246-249, 258-259; Рябинин, 1997: 160-163).

Начало более тесных контактов населения этого района с русью отмечено лишь в конце IX в. возникновением поселения Унорож в окрестностях будущего Галича Мерьского. Естественно укрепленных поселок был построен на плоской вершине холма-останца у впадения реки Тойги в Вёксу Галичскую, вытекающий из Галичского озера приток Костромы. К ранним находкам здесь относятся североевропейские гребни известных в Ладоге типов и дирхем конца IX — начала X в. Поселение отличается от других в бассейне Костромы большим количеством характерных для Ладоги стеклянных бус. Судя по всему, это был торгово-ремесленный поселок (см.: Леонтьев, 1996: 246-247; Рябинин, 1997: 161-162).

Крайним северо-восточным рубежом расселения мери являлся бассейн реки Унжи, где меря граничила с марийцами. В верхнем течении Унжи на мысу ее левого берега находится Ухтубужское городище (Попово) — единственный известный укрепленный пункт мери севернее Волги. Укрепление было построено рядом с поселением VI—VIII вв., занимало площадь около 1000 м^2 и существовало до X в. включительно. На поселении занимались бронзолитейным и кузнечным делом, найдена наковальня. Есть находки оружия — наконечники стрел, топор-кельт. Здесь также попадаются отдельные стеклянные бусы, и вновь иных типов, чем в регионе сопок и Скандинавии. Судя по типам женских украшений, меря тесно контактировала в этом районе с марийцами (см.: Финно-угры, 1987: 71, 278; Леонтьев, 1996: 248, 255-258; Рябинин, 1997: 160-161, 163).

Территория юго-восточных соседей мери — муромы — в IX в., кажется, еще не привлекала славян и скандинавов. Выход на Оку и далее к верховьям Дона был найден западнее, через Помосковье. Находки монет VIII—IX вв., славянских и единичных скандинавских вещей IX в. на памятниках муромы позволяют допустить, что через низовья Оки шел транзит на Волгу. Во всяком случае, его следы здесь отчетливее, чем в течении самой Волги ниже Костромы. Однако кладов восточных монет нет и здесь, притом что у местных ремесленников монетное серебро было востребовано. Еще одной причиной отсутствия в низовьях Оки переселенцев с запада являлась хорошая военная и политическая организация муромы. Археологические источники рисуют картину военизированного племенного общества с развитыми укрепленными центрами и четко выделившейся хорошо вооруженной состоятельной знатью (см.: Финно-угры, 1987: 81-85, 88-91; Рябинин, 1997: 199, 201, 204-207, 209).

Среднее течение Оки от впадения Москвы с севера до впадения Мокши с юга в прошлом, до VII—VIII вв., было занято племенами культуры рязанско-окских могильников. Отождествление их с ранней мещерой оспаривается, места обитания последней не вполне ясны[281]. С запада с рязанско-окскими племенами соседствовала мощинская культура, которую связывают с восточными галиндами-голядью. В долине Москвы сохранялся последний очаг волжско-финской дьяковской (позднедьяковской) культуры. В VII в. все эти территории в значительной степени обезлюдели. Племена культуры рязанско-окских могильников были оттеснены кочевниками за Оку и резко сократились в численности. Такой же разгром пережили и галинды, хотя какое-то мощинское население сохранялось в Верхнем и отчасти Среднем Поочье до прихода славян-вятичей. По тем же причинам оказались заброшены позднедьяковские поселения в поречье Москвы. Только в окраинных областях бассейна реки сохранилось немногочисленное финское и балтское население. С конца VIII в. небольшие группы славян, ассимилируя галиндов в верховьях Оки, начинают продвигаться вниз по ней. Однако массовое расселение вятичей восточнее Угры не началось даже в IX в., а за Москвой их присутствие не прослеживается и в X в. В бассейн Москвы с IX в. проникают отдельные группы кривичей КСДК, принесшие характерную для этой культуры керамику и отдельные вещи (см.: Седов, 1982: 44, 146147; Финно-угры, 1987: 97; Рябинин, 1997: 217-218; Ахмедов, 2010: 16; Воронцов, 2016: 226, 230-231; Кренке, 2019: 11, 81-82, 115).

Таким образом, юго-запад Волго-Окского междуречья оставался редконаселенной «ничейной» землей. Это сделало здешние места открытым трактом для военно-торговых отрядов, пришедших по Москве с севера. Их целью являлись верховья Дона, но двигались они и на верхнюю Оку, с которой по землям вятичей вел путь в Подесенье и далее к Днепру. Маршруты, помечаемые кладами IX в., точно соответствуют сведениям Ибн Хордадбеха и *Анонимной записки о передвижениях руси.

Главными центрами этого района в IX в. становятся торговые стоянки, иногда более или менее постоянные. Путь по реке Москве к Оке отмечен московским кладом, сокрытым после 865/6 г. у реки на месте будущего храма Христа Спасителя. В литературе есть сведения о 5 кладах IX в. из бассейна Москвы (см.: Монгайт, 1961: 91; Русь, 2012: 389; Кренке, 2019: 84, 87). К IX в. на основе радиоуглеродных дат может быть отнесен ряд поселений Помосковья, в том числе в черте современного города — селище Царицыно 2 (до 900 г.). Другие ранние славянские селища — Саввинская слобода 2 (не позднее 870 г.) и Хотяжи 1 (до 890 г.), оба под Звенигородом. Они возникли на месте более ранних поселений VII—VIII(?) вв. Лепная керамика ранних славянских поселений Помосковья характерна для КСДК, как и некоторые украшения. Следовательно, небольшие группы славян проникли сюда с запада. Из дьяковских городищ московской округи в это время продолжало существовать Щербинское на Пахре. Находки бус ладожских типов VIII—IX вв. и дирхемов на славянских и дьяковском поселениях и близ них говорят о связях с северо-западом и востоком (см. Седов, 1982: 147; Кренке, 2019: 83-88, 109, 142-144).

Движение по Оке шло в обе стороны от устья Москвы. Наличие торгового пути вниз по реке отмечено целой серией кладов, самые восточные из которых, — весьма характерно, — оказываются у западной границы муромы, но за ее пределами. Это несохранившиеся клады IX в. из Старой Рязани и Дегтяного. Старорязанский клад включал монеты 792/3 гг. и позднейшие. С маршрутами от Оки к Дону связан также несохранившийся крупный (800 монет) клад монет IX в., найденный в «кубышке» в селе Кривель на Паре, правом притоке Оки (см.: Монгайт, 1961: 93; Русь, 2012: 389). Древнее поселение с языческим святилищем на Северном мысу Старорязанского городища существовало весь IX в. Во второй половине столетия здесь появляются височные кольца славянских типов и роменско-боршевская лепная керамика. К тому же времени может быть отнесено и появление первых гончарных сосудов, близких волынцевским, но с «ромен-ским» орнаментом. Это говорит о южном происхождении небольших групп славян, пришедших к Оке, вероятно, в несколько приемов по Дону, в том числе из бассейна Десны (см.: Седов, 2005: 268-269; Жилина, 2005: 43).

Выше по реке, в Борках у современной Рязани, где прежде располагалось поселение культуры рязанско-окских могильников, с начала IX в. существует неукрепленный торговый поселок. Поселение находилось на дюнной возвышенности у впадения Трубежа в Оку. Среди его населения были славяне, пришедшие из региона боршевской или окской культуры. О важности этого места свидетельствуют целых три клада восточных монет, найденных здесь — с младшими монетами 816/7, 867 и 868/9 гг. Старший из них включал 120 монет, в т.ч. фрагменты, младший также более 100 монет и фрагментов. На селище обнаружены и отдельные монеты IX-X вв., а по богатству находок этого периода Борки сопоставляются с Ладогой и Гнёздовым. Вероятно, это был главный экономический центр округи, основное «торжище» региона. С ним связаны ранние славянские поселения восточнее на тех же дюнах — Дубровичи, Алеканово (см.: Янин, 2009: 88; Монгайт, 1961: 86, 92-93; Русь, 2012: 388-389, 397). Выше Борок по Оке, северо-западнее Рязани у деревни Федякино, был в XIX в. выпахан дирхем 833 г. (см.: Монгайт, 1961: 92).

Самое же большое во всем Волго-Окском регионе скопление кладов ожидаемо находится на отрезке от устья Москвы до устья Протвы, на противолежащем южном берегу — т.е. в отправном районе для волоков к Дону. Именно здесь начинался описанный Ибн Хордадбехом участок пути «от самых отдаленных славян» по «Славянской реке». С другой стороны, это скопление более разреженно продолжается к юго-западу, на верхнюю Оку и в Доно-Окское междуречье.

Группа кладов в окрестностях Каширы открывается с востока двумя кладами из Хитровки (после 810/1 и после 876/7 гг.) и кладом из Кудинова[282] (после 851/2 г.). Среди 868 монет и 141 обломков Хитровского клада 876/7 г. находится византийский милиарисий Михаила III, — редкая находка, говорящая о накоплении клада на связях с Причерноморьем в пору южных походов и договоров руси. Клад включал как подлинные арабские монеты, так и подражания, изготовленные в пределах Хазарии (см.: Монгайт, 1961: 92; Кропоткин, 1962: 11, 25; Янин, 2009: 88, 134). Утраченный денежно-вещевой клад, найденный под Каширой в XIX в. (более 5 затем пропавших монет), датировался началом IX в., т.е. был синхронен первому Хитровскому. Клад весил «свыше 3 фунтов» и включал наряду с монетами серебряные украшения — шейные гривны, подвески, перстни, серьги и «прутики» (обломки украшений? слитки?). Среди перстней был один с изумрудом, изготовленный, вероятно, в Иране (см.: Корзухина, 1954: 80-81; Ляпушкин, 1968: 82; Даркевич, 1976: 50; Жилина, 2014: 191).

Выше по Оке найден монетно-вещевой клад в Баскаче (после 807/8 г.). Он был сокрыт в глиняном кувшине и «около 2 фунтов» на вес. В кладе было больше 6 монет (в т.ч. обломки), «прутики» (обломки проволочных гривен?) и 2 серебряных «бляшки» (монетовидные подвески) (см.: Корзухина, 1954: 81; Янин, 2009: 87; Монгайт, 1961: 92; Ляпушкин, 1968: 82; Жилина, 2014: 191). Западнее — местонахождение монетного клада в Гручине (после 850/1 г.). Юго-восточнее Каширы — клады из Растовца (после 864/5 г.) и Острогов (после 869/70 г.) (см.: Монгайт, 1961: 92; Русь, 2012: 387389).

Дальше на юго-восток к «каширской» группе примыкает денежновещевой клад из Железницы (после 877/8 г.). Это представительное сокровище весом «более трех фунтов», найденное на берегу реки Осетр, включало 170 целых дирхемов (одна монета сасанидская) и 102 фрагмента. В кладе было много вещей из серебра — 2 шейные гривны, 6 браслетов, 10 височных колец (не считая фрагментов), 6 сережек и позолоченный поясной наконечник. Гривны клада относятся к древним восточноевропейским типам, близки камским глазовским, а также гривнам из кладов Полужья. Браслеты клада имеют соответствия в более ранних восточнославянских и восточноевропейских культурах, начиная с VII в. Среди височных колец большая часть — пятилучевые и семилучевые. Они созданы в ареале роменско-боршевской культуры, где восходят через моравское посредство к византийским зерненым украшениям. К двум браслетообразным височным кольцам подвешены салтовские серьги-наушницы — как бы в соединение славянского и степного убора. Оба компонента этого составного украшения известны по материалам Старой Рязани IX в. Поясной наконечник с орнаментом, изображающим сцену охоты хищника в лесу, — также степного или восточного происхождения, возможно, с византийским прототипом (см.: Корзухина, 1954: 81; Янин, 2009: 89; Монгайт. 1961: 92; Жилина, 2005: 41, 43-44; 2014: 21-23, 191-192; Рябцева, 2005: 75).

Предельно ясно, что ни русь, ни внедрявшиеся по рекам в регион славянские общины в IX в. еще не составляли большинства населения Волго-Окского междуречья. Это, видимо, справедливо даже для малонаселенных областей юго-запада, не говоря о местах плотного расселения мери. Вместе с тем, отчетливо выделяются поселения, где либо преобладали славяне (с включением скандинавов или без такового), либо славяне и(ли) норманны жили вместе с аборигенами. К первой категории относятся поселения Ярославского Поволжья — Тимерёво, Михайловка, Петровское, — где в IX в. следов присутствия мери нет. Сюда же относятся ранние славянские поселения Помосковья. Ко второй категории относятся Выжегша, ранний Ростов, Угодичи, а также, видимо, и само Сарское, как и редкие поселения в Среднем Поочье. Скандинавское присутствие очевидно в Тимерёве, Угоди-чах и Выжегше. На значительную роль норманнов в волжской торговле указывает наличие скандинавских граффити на монетах из половины кладов Волго-Клязьминского междуречья. Однако в кладах Среднего Поочья их нет вообще. Письменные источники, как говорилось в первой части работы, не создают ясности относительно политической ситуации в Волго-Клязьминском междуречье. С одной стороны, как самостоятельные насельники Верхнего Поволжья фигурирует меря (или «весь-меря»). С другой — именно здесь наибольшие основания помещать «остров русов» *Анонимной записки.

Среди древностей Волго-Окского междуречья IX в. немало находок оружия. Погребения с оружием характерны для мери и муромы, причем у мери, как уже отмечалось, простейшее оружие (стрелы, копья) являлось обязательным атрибутом для большинства мужских погребений. Если это отражало деление, то только на полноправных (составлявших большинство) и неполноправных членов общества. Более «привилегированным» оружием мери можно считать лишь боевые топоры, встречаемые в погребениях и на поселениях.

Появление славян и скандинавов не сопровождалось еще в IX в. распространением принципиально новых разновидностей вооружения или элитных доспехов. Типы наконечников стрел местного и прикамского, либо степного происхождения отмечены на Сарском городище. Ряд из них встречаются и в Ярославских курганах IX—X вв. При этом и там, и там отмечены ланцетовидные наконечники скандинавского (с упором) типа (см.: Медведев, 1966: 59, 64-65, 67-68, 73-74, 77, 84; Леонтьев, 1996: 110-114; Русь, 2012: 166). Наконечники стрел финских и скандинавских типов найдены, как уже говорилось, и на других, помимо Сарского, поселениях (Выжегша, Шурскол, Ростов). В Выжегше североевропейские ланцетовидные наконечники стрел составляют большинство среди найденных (см.: Леонтьев, 1996: 201; Русь, 2012: 204). Ранние, по IX в. включительно, наконечники копий из Сарского типичны для финно-угорского ареала (см.: Леонтьев, 1996: 114118).

Находясь на перекрестке торговых путей с юга и с востока на север и северо-запад, Волго-Окский регион богат прежде всего монетными находками и в несколько меньшей степени, находками импортных изделий. При этом роль региона в международной торговле не была связана исключительно с проникновением скандинавов или славян. Она восходила к древним связям финских народов Поволжья между собой и с более отдаленными землями. В IX в. основными в качестве важных торговых центров или перевалочных пунктов выделяются Сарское городище, ранний Ростов, Выжегша, Борки.

В Сарском, Ростове, Выжегше, а также на поселениях Помосковья найдены датируемые VIII-IX или IX в. бусы. В основном они стеклянные, известных в Ладоге типов, включая производимый там в больших количествах бисер. Но отмечены и находки сердоликовых бус. Судя по этому, бусы поступали как с северо-запада, так и в значительной части с Востока. Об этом же говорит и находка в Ростове другого восточного платежного средства — раковины каури (см.: Леонтьев, 1996: 166-169, 201; Русь, 2012: 170, 173; Кренке, 2019: 184). Встречаются и более редкие вещи из Хазарии и с мусульманского Востока: серебряный перстень с изумрудом из Каширы (Даркевич, 1976: 50; Жилина, 2014: 191), серебряные салтовские серьги и орнаментированный поясной наконечник из Железниц (Жилина, 2005: 4344; 2014: 191-192), салтовский бронзовый перстень из Веси (Русь, 2012: 206).

С учетом непосредственного присутствия скандинавов в регионе, какие-то вещи североевропейских типов к концу IX в. могли изготавливаться и на месте. Это определенно относилось к «трехслойным» ножам, но, возможно, и к отдельным недорогим украшениям и амулетам. Находки в Сарском и в Угодичах (Леонтьев, 1996: 134, 138, 142, 144, 150, 172; Русь, 2012: 170; Рябцева, 2005: 75) показывают, что северные импорты, включая предметы обихода и дорогие украшения, с рубежа VIII-IX вв. поступали через Ярославское Поволжье на озеро Неро. Во второй половине IX в. на ключевом отрезке этого пути возникли постоянные торгово-ремесленные поселения — Тимерёво и соседние с ним. Южнее озера Неро очевидны прямые или опосредованные связи с Ладогой и Скандинавией Выжегши с ее кладами дирхемов и оловянных слитков.

Особенно тесные связи у региона еще в дославянский период сложились с областями более развитых финских культур Заволжья и Прикамья. По мере втягивания Волго-Окского междуречья в международную торговлю руси эти связи наполнялись новым содержанием. Прикамье — единственный регион Восточной Европы за пределами восточнославянского ареала, где есть значительное скопление кладов IX в. Здесь это, однако, не новшество, а продолжение более ранней традиции обращения и накопления восточной монеты. Обращавшаяся именно в Прикамье монета Сасанидов уже с VIII в. начинает поступать на северо-запад, в Ладогу и Скандинавию. Количество сасанидских монет в «русских» кладах явно указывает на то, что камские финны активно участвовали в торговле с русью.

В первой половине IX в. в Прикамье появились «трехслойные» ножи ладожского типа. Первые немногочисленные экземпляры могли попасть сюда случайным образом, в том числе через меновую торговлю с соседними финскими племенами. Однако не исключено и поселение в Прикамье отдельных торговцев-ремесленников с запада (см.: Терехова и др., 1997: 238239, 242-246, 294). Это было бы логичным для руси, ищущей новые рынки и опорные пункты в лесной полосе, и тем более для отдельных людей из этого сообщества. Имевшее, как выяснилось, «собственную» серебряную монету Прикамье не могло не заинтересовать их.

Почти все монетные клады Волго-Окского региона (см.: Янин, 2009: 87-89, табл.; Kilger, 2008: 247-252; Русь, 2012: 388-389), кроме выделяющейся сама по себе «каширской» группы, связаны с соседними поселениями или находятся прямо на них. При этом на 4 поселениях (Тимерёво, Сарское, Выжегша, Борки) найдено по 2-3 клада, в том числе самые крупные в регионе. Это может быть сопоставлено только с ситуацией в регионе сопок. Там, однако, и поселений с несколькими кладами всего два (Ладога и Рюриково), и суммарный объем их «накоплений» меньше.

В нижеследующем сравнении с Волго-Окским регионом сопоставляются, с одной стороны, регионы сопок и КСДК, куда монета могла поступать через Поволжье, с другой стороны — соседние регионы Среднего Поволжья. Последнее особенно важно, поскольку оставляет мало сомнений в пункте назначения основного потока монетного серебра в IX в.[283] Следует иметь в виду, что серебро могло поступать из Верхнего Поволжья на Балтику и минуя восточнославянский ареал, по Шексне и далее по бассейнам Онежского и Ладожского озер. На существование и значение такого пути косвенно указывает перечисление народов у Баварского географа, где за пруссами сразу следуют «весь-меря». Вместе с тем, следует иметь в виду и то, что в источнике описывается путь с возвращением из Хазарии к германской границе через Поднепровье по трансъевропейскому маршруту. Для распространения именно серебра он имел второстепенное значение, и об использовании его самой русью IX в. неизвестно.

К 800-м гг. относится 1 клад из «каширской» группы (Баскач, 807/89, не менее 6 монет и вещи). К 810-м гг. относятся 1 клад из «каширской» группы (Хитровка, 810/1 г., 12 монет), 1 клад в бассейне Дубны (Глухово, 811/2 г., 55 монет), 2 клада в районе озера Неро (Угодичи, 812/3 г., 140 монет, 8 обломков и браслеты; Сарское городище, 814/5 г., не менее 10 монет), 1 клад в Рязанском Поочье (Борки, 816/7 г., 120 монет, включая фрагменты). К этому же отрезку времени относится Каширский клад начала IX в. (не менее 5 монет, вещи). Вещевая часть денежно-вещевых кладов могла во всех трех случаях относиться к несколько более позднему времени. Здесь оценивается в первую очередь время и размеры монетных накоплений.

Общее количество кладов Волго-Окского региона с момента их появления уже сопоставимо с количеством кладов в регионах КСДК и сопок. Ввиду неясности датировки вещевых кладов и утраты вещей из двух, точный объем сохраненного в данный период монетного серебра несколько под вопросом. Однако, видимо, он как минимум приближался к накоплениям региона сопок. Как и в случае с регионом КСДК, мы видим здесь результат смещения интересов руси ближе к источникам серебра — в данном случае на восток. Регион КСДК, кстати, превосходит количеством монет Волго-Окский только за счет единственного могилевского клада.

Однако есть и отличие — из 7 кладов Волго-Окского бассейна 3 надежно связаны с поселениями IX в., тогда как в регионе КСДК из наиболее ранних кладов ни один с поселением твердо не увязывается. Таким образом, видна разница в методах освоения собственниками кладов Днепро-Двинских и Волго-Окских земель. В рассматриваемом случае торговавшие с Востоком и Севером купцы уже в начале IX в. жили непосредственно на местных поселениях и оставляли здесь свои накопления.

Как отмечалось выше, уже в это время сложилась сеть торговых путей от Волги вокруг земель мери и через них, по Дубне (Глухово) и Которосли. Поселения в окрестностях озера Неро, — Сарское и Угодичи, — уже становятся центрами внешней торговли. С Клязьмы освоенные северными купцами пути выводят на Оку, где появляется новое торговое поселение в Борках и сеть торговых стоянок в районе Каширы. Последнее указывает на освоение на рубеже VIII—IX вв. пути со Средней Оки к верховьям Дона.

К 820-м гг. относится 1 клад с озера Неро (Сарское городище, 820-е гг., 52 монеты и 7 обломков). К 830-м гг. — 1 клад из Поволжья (Углич, 205 монет, 909 обломков и 5 серебряных слитков).

Если количество кладов этого времени отражает наступивший «кризис» монетных поступлений, то об объеме серебра этого сказать нельзя. С учетом слитков из угличского клада он может даже превышать известный объем накоплений региона КСДК. Что касается региона сопок и кладов из восточных партнерских регионов, то объемы просто несопоставимы. Оба клада этого времени связаны с поселениями. Распределение серебра на севере Восточной Европы с этого времени не позволяет оценивать Волго-Окский бассейн как простую транзитную зону. Нет возможности и предполагать политическую зависимость этих территорий от каких-либо политий региона сопок и тем более Скандинавии.

К 840-м гг. в регионе относятся 2 клада из Суздальского Ополья (Выжегша, 841/2 г., всего 1281 монета и обломок гривны). К 850-м гг. относится 1 клад из «каширской» группы (Кудиново, 851/2, более 2 монет).

287 Клады из Лесогурта (841/2 г., 137) и Ягошур (842/3 г., 1252).

Здесь серебряный «голод» Восточной Европы ощущается уже заметнее, и данные по Волго-Окскому и Вятско-Камскому региону позволяют сделать вывод о дополнительных причинах сокращения серебряного потока к Балтике. Значительная часть вырученного серебра в этот период остается в бассейне Волги, обогащая местную элиту. Как показывают клады из Выжегши, эта элита отнюдь не обязательно туземного происхождения. Однако, даже будучи тесно связана с северо-западом происхождением и торговыми интересами, серебро она предпочитала накапливать на месте. Если какая-то часть монетной выручки уходила из Волго-Окского региона в Скандинавию, то напрямую. Волго-Окские земли в это время превосходят любой из отдельно взятых скандинавских регионов по объему накоплений, хотя и уступают количеством и распространением кладов.

К 860-м гг. относятся 2 клада из Поволжья (Большое Тимерёво, 865/6 г., 2762 монеты; Малое Тимерёво, 868/9 г., не менее 1515 монет), 1 клад из бассейна Шексны (Панькино, 863/4 г., 26 монет[284]), 1 клад из По-московья (Москва, 865/6 г., 7 монет), 2 клада из Рязанского Поочья (Борки, 867 г., не менее 50 монет, и 868/9 г., более 100 монет, включая фрагменты) и 3 клада из «каширской» группы (Гручино, 860/1 г., более 3 монет; Растовец, 864/5 г., 9 монет; Остроги, 869/70 г., не менее 9 монет). К 870-м гг. относятся 2 клада из «каширской» группы (Хитровка, 876/7 г., 868 монет и 141 обломок; Железницы, 877/8 г., 170 монет, 102 обломка и вещи).

289 Скорее намного больше, даже без учета ненамного отстоящего по времени набора серебряных изделий из Железниц. Если верны сведения о третьем тимерёвском кладе (867 г.), то следует добавить еще около 2100 монет. Если это всё-таки тот же клад, что клад 868/9 г., — то, вероятно, около 600. Кроме того, следует учитывать неточность сведений об объеме целого ряда других кладов, особенно с единичными известными монетами.

Волго-Окский регион выглядит одним из основных, если просто не основным в Восточной Европе получателем нового потока арабской монеты. Количество кладов этого времени, в том числе очень больших, здесь превышает все регионы Восточной и Северной Европы, кроме Готланда. Объем сохраненной монеты превышает (возможно, более значительно, чем видно из доступных цифр) накопления региона сопок. Регион КСДК «выигрывает» за счет не только единственного столь большого, но уникального по размерам в Восточной Европе клада из-под Городка. В Волго-Окском регионе таких гигантских сокровищ нет, но богатства, в том числе весьма крупные (два или три клада из Тимерёва, Хитровка), распределяются более равномерно. Это определенно период экономического расцвета на данной территории, и продлился он несколько дольше, чем в регионах КСДК и сопок.

Предполагать какие-то формы внешней зависимости материалы этого времени оснований не дают. Центр внешней «колонизации» в Тимерёве выглядит совершенно автономным от любой «метрополии» и обогащался гораздо заметнее, чем большинство возможных «метрополий». После периода серебряного «голодания» разноплеменная элита региона стремилась извлекать из торговли максимальную выгоду и оставлять себе максимум выручки. Показательно, что в средневолжском бассейне кладов этого времени уже нет. Складывается ощущение, что по окончании «кризисных» десятилетий элита Волго-Окского региона полностью взяла торговлю на северном отрезке Волжского пути под свой контроль.

Тем не менее, новый кризис ударил по региону столь же сильно, как по региону сопок. Поступление серебра к концу века резко сократилось, и ни одного клада 880-х—890-х гг. здесь нет. Возможно, к тому времени относится накопление вещей из клада в Железницах. В целом это соответствует ситуации, описанной в *Анонимной записке. Русь с «острова» добирается для торговли уже не до Южного Прикаспия, как во времена Ибн Хордадбеха, а только до возникшего Булгара, максимум до Хазарана. При этом русь отказывается принимать какую-либо плату за свои товары, кроме дирхемов, — что могло быть сложившейся традицией, но тем более вполне логичной при их недостатке. Однако серебряные ресурсы Поволжья из-за тех же перебоев в каспийской торговле сами по себе были очень ограничены.

География кладов Волго-Окского региона не оставляет сомнений в их связи с экспансией руси. Видеть в них результат накоплений и торговых отношений местной финно-угорской знати нет оснований. Клады жестко привязаны к торговым маршрутам, шедшим с северо-запада, а половина кладов Волго-Клязьминского междуречья содержит монеты со скандинавскими граффити. В земле муромы, куда русь в IX в. не проникала, нет и кладов IX в. Точно так же нет их и в Костромском Поволжье, где признаки оседания славян или скандинавов в IX в. отсутствуют. Клады сохранялись на той территории, которую русь так или иначе контролировала.

Контролировала она в IX в., в полном согласии со сведениями мусульманских авторов, и торговлю по Волжскому пути до Каспия. На всем протяжении этого пути восточнее слияния Волги и Оки в IX в. отложился единственный клад в Элмеде, содержащий монету с руническим или руноподобным граффито. Точно такую же картину — единичные клады, относящиеся к коротким отрезкам времени, — мы наблюдаем в степном Подонье и Нижнем Поднепровье. Серебро по Волге, Дону и Днепру везла именно русь, и везла на свои восточноевропейские базы, а уже оттуда и не всегда — за Балтику. Единственное скопление кладов, составляющее конкуренцию, находится в давно использовавшем восточную монету финноугорским Прикамье. Но и оно выглядит более чем скромно по сравнению даже с одним Волго-Окским регионом. В бассейн Камы вело ответвление основного пути, а не его магистраль.

Присутствие руси в Волго-Окском междуречье отмечается традиционными признаками: руническими надписями, находками «трехслойных» ножей и «ладожской» керамики, большими сопковидными и скандинавскими курганами, скандинавскими вещами, кладами восточного серебра. Наиболее бесспорными пунктами этого присутствия являются Тимерёво, Михайловка, Угодичи, Сарское, Выжегша. Следы той же культуры уже в IX в. очевидны в Петровском и Ростове. Северо-западные и западные связи более или менее очевидны и для других населенных пунктов с кладами IX в. — Углича, Москвы, Борок. В большей части или во всех местах определенного пребывания руси наиболее явные ее представители — скандинавы, либо, как минимум, люди, знакомые со скандинавской культурой. Таким образом, здесь, в отличие даже от региона КСДК, больше оснований говорить о «норманнской» руси, — вероятно, той вольнице заморского происхождения, которую вытесняла из региона сопок местная знать.

Тем не менее, об этнической однородности речь идти не может. И помимо славянского компонента, прежде всего следует обратить внимание на взаимодействие и смешение руси с местной элитой. Русь часто оседала на поселениях мери (Сарское, Выжегша), переустраивала их (Ростов) или селилась вместе с ней (Угодичи). Появление руси в Сарском выглядит не как завоевание, а как приход немногочисленных чужеземцев — состоятельных торговцев и, возможно, ремесленников. Если в некоторых иных случаях бывало иначе, то это в любом случае не выливалось в заметные потрясения по крайней мере до рубежа IX—X вв. Вообще, пункты присутствия руси здесь гораздо четче, чем в регионе сопок, делятся на три категории. В одних случаях (Тимерёво, Михайловка, Петровское, Угодичи, Выжегша) явно более или менее постоянное проживание пришлых людей скандинавской и отчасти славянской культуры. В Ярославском Поволжье русь оседала и семьями. В Сарском и Ростове, однако, «этнических маркеров» почти нет, и речь скорее о сезонных или сменных приездах торгового люда, распространявшего определенную культуру. Наконец, в таких местах, как Углич или Москва, русь в IX в. скорее бывала «наездами», и клады серебра являются единственным внятным признаком ее присутствия.

С другой стороны, подобный симбиоз вместе с разноплеменной природой руси открывал путь в ее ряды для заинтересованных финнов. Это особенно становится заметно за пределами междуречья, по материалам Белозерья. Поселения у Белого озера основывались группами добытчиков меха, включавшими в заметном числе вепсов с окрестных земель, но в целом разноплеменными. При этом как минимум в Крутике наряду с предполагаемым скандинавским еще более заметен мерянский компонент. То же, что в междуречье за пределами Ярославского Поволжья нет убедительно датируемых IX в. курганов, показывает, что русь тогда нередко растворялась в среде мери. Не исключено, что по происхождению здешняя русь была в значительной части уже финской, — настолько же, как в регионе сопок славянской.

Всё это в сопоставлении со сведениями *Анонимной записки позволяет по-новому взглянуть на статус руси в регионе. Имея либо создав со временем собственную политическую организацию, русь «острова» в то же время оказалась с самого начала так или иначе встроена в политию или по-литии мери. Здесь получают дополнительное объяснение сведения об отсутствии у руси «недвижимого имущества» при наличии «городов» с «большими домами». Меря в отношении руси выступала в роли своеобразных «хозяев земли», обеспечивая продуктами земледелия и охоты в обмен на определенную долю в прибылях. При этом племенная элита мери и русь были в достаточной степени смешаны уже в IX в., и заметных противоречий между ними не было. На взгляд внешних наблюдателей территория могло видеться как мерянской, так и «русской».

Славяне в Волго-Окском регионе IX в. еще очень немногочисленны. Наблюдения за признаками их расселения показывают, что продвигались они вместе с русью или во всяком случае по осваиваемым ею торговым путям — по Волге, Которосли, Москве, с Дона на Оку. При этом продвижение шло отдельными общинами как словен, так и кривичей, а также «роменцев». Возникавшие поселения становились одновременно заготовительными базами и перевалочными пунктами для торговли, которую вела русь. Племенная организация здесь совершенно не просматривается — славяне переселялись отдельными общинами. Нет и никаких признаков собственно славянской «родовой» элиты.

Истолкование этих фактов также прозрачно благодаря сведениям *Анонимной записки, которым они соответствуют полностью: «И там находится много людей из славян, которые служат им, пока не избавятся от зависимости». Славянские земледельческие общины приходили на новые земли в качестве «слуг», но и резерва отрядов руси. Иногда, как в Ярославском Поволжье, это обеспечивалось постоянным и непосредственным присутствием руси, иногда, как в Помосковье, ее регулярными визитами «проездом». Задачей этих еще немногочисленных общин были предоставление продовольствия и иная поддержка «кочующих» военно-торговых отрядов, а также их пополнение из своей среды.

Наблюдение за названиями древнейших местных городов приводит к любопытному выводу, подчеркивающему ограниченность любых однозначных заключений об этнической природе руси. На Днепровской речной «магистрали» сложилась к началу X в. ситуация, при которой над славянским преимущественно объединением лидировали лица со скандинавскими именами. Но в Волго-Окском регионе картина как бы противоположная. Над отрядами руси, в которых явно велика была доля норманнов, на населенной преимущественно финнами территории, вождями оказывались лица со славянскими именами. Только частным обстоятельствам мы обязаны тем, что имена Олега и Игоря известны нам достоверно, а имена Ростислава или Клещи только из древних топонимов. По меньшей мере первый из этих иначе неведомых, но исторических лиц должен быть как минимум современником Олега.

Восстановление хода событий в Волго-Окском регионе в IX в. неизбежно будет схематичным — и ввиду недостатка абсолютных археологических дат, и ввиду обобщенности сведений письменных источников. Вместе с тем, политическая ситуация здесь по крайней мере к концу века видится несколько более конкретно, чем применительно к более северным и западным областям. Всё-таки регион был непосредственно задействован в сношениях с «цивилизованным» миром того времени.

В 800-х—810-х гг. русь освоила торговые пути по Дубне и Которосли к Клязьме, далее к Оке, вниз по Оке и Дону. Практически сразу появились стоянки в районе Каширы. Уже в это время русь поселилась в Сарском городище и основала форпосты-«фактории» в Угодичах на озере Неро и в Борках в Среднем Поочье. Освоенный русью в это время путь через Волго-Окское междуречье к верховьям Дона был проложен одновременно с Днепровским и является одним из возможных маршрутов похода Бравлина. Хорезми в начале IX в. знал о существовании путей от Балтики к Черному морю по обоим рекам.

В последующие десятилетия русь продолжала осваиваться в Волго-Окском междуречье, сливаясь на местах в «симбиозе» с мерянской знатью. К 830-м гг. относится крупный клад в Угличе, временем после 841/2 г. датируются клады из Выжегши. Регион являлся удобной базой для дальнейшей экспансии как на запад, так и на юг, сам будучи защищен от внешних нападений естественными преградами. Опасность кочевнического вторжения, с которой столкнулись племена Поочья в VII в., теперь сошла на нет. Политические проблемы Хазарии и партнерские отношения с ней руси, с одной стороны, отдаленность от других кочевнических племен и государств, с другой, вполне обеспечивали безопасность.

Выжегша как единственный в округе укрепленный центр и важный перевалочный пункт для торговли руси могла являться первым оплотом ее политического присутствия в регионе. При всей внешней незначительности поселения в сравнении с Сарским его экономическое значение в середине IX в. бесспорно. Между тем, отряды руси вряд ли были настолько многочисленны и настолько оседлы, чтобы им в качестве оплота требовался крупный град. Тем более, что они имели и иные «фактории». Возможно, что в середине IX в. или несколько позже наряду с Угодичами таким форпостом на озере Неро стало прежнее мерянское «торговое место» в Ростове. «Градом» Ростов становится определенно позднее, но уникальная находка солида Феофила в Пужболе допускает присутствие на западном берегу озера участников событий 830-х гг. или их наследников.

Нельзя исключить даже того, что именно в Волго-Окском регионе находились основные базы «каганата» того времени. По крайней мере, здесь больше признаков постоянного пребывания руси, чем в регионе КСДК, он ближе к путям на юг, чем регион сопок. С учетом же сведений о послах-свеях можно отметить, что здесь в 810-х—840-х гг. (Угодичи, Выжегша) намного очевиднее присутствие скандинавов, чем в более южных областях. Однако, как вполне явствует из всех сведений письменных источников, любые территориальные привязки для руси этого периода будут не очень осторожны.

На 860-е—870-е гг. приходится пик торговли с Востоком. В это время в Ярославском Поволжье возникло «гнездо» поселений руси — скандинавов и славян — с центром в Тимерёве. Основание последнего, вероятно, имело место около 865 г. — к более раннему времени относить его нет оснований, тогда как позднейшими годами уже датируются тимерёвские клады. Тимерёво основали как оплот возросшей в числе руси, обеспечивавший посредничество между базами на озере Неро, регионом сопок и осваиваемым бассейном Шексны. В эти же годы возросло значение донской торговли — по пути, описываемому Ибн Хордадбехом, — и временно снижается значимость северного отрезка Волжского пути. В связи с этим русь и зависимые от нее славяне-кривичи прочнее обосновались в почти ненаселенном до того Помосковье, на путях, ведущих к Оке.

В это же время отдельные группы руси, включавшие скандинавов, финнов и славян, по разным маршрутам проникли в Белозерье. Группа охотников-землепроходцев, основавшая Крутик и Васютино, включала мерян и сложилась, судя по всему, где-то в Ярославском Поволжье или поблизости. Вверх по Шексне оттуда поступало с 860-х гг. серебро. Другая группа, основавшая Никольское, включала словен и могла сложиться в низовьях Сяси. В качестве ее «тыла» выступали освоенные как раз в это время скандинавами, но без словен, земли севернее Сяси по Паше и Ояти. Между пришедшими в Белозерье с юга и с запада возникла конкуренция, кажется, довольно ожесточенная, что лишний раз доказывает самостоятельность волжской руси от региона сопок.

Политическая ситуация, сложившаяся в Волго-Окском регионе в последней трети IX в., была уникально выгодна для руси. Став влиятельной частью местной элиты, она здесь не находилась ни в соперничестве с традиционной знатью, как в регионе сопок, ни во враждебном окружении, как в регионе КСДК. Ее надплеменная роль сплачивала разнородное и не очень многочисленное население в новое политическое единство. Всё это позволило возникнуть одному из основных политических центров руси IX в., который благодаря *Анонимной записке известен как «остров русов».

Степень его связей с более южными центрами в первый период не очень ясна. Торговые связи по Дону существовали, и сама «южная» русь изначально пришла с севера. Находка солида Феофила может указывать на участие в предприятиях «южан», на оседание на северо-востоке участников таких предприятий или их потомков. Но аналогичные содержательно (не буквально) находки есть и в других регионах. В конечном счете, само появление «южной» руси как обособленной группы с собственными опорными центрами нуждается в уточнении, как будет ясно из следующей главы. Как бы то ни было, в последней трети IX в. существование «южной» руси прямо следует из письменных источников. Как было показано в первой части, в 890-х гг. она была скорее обособлена от северо-восточной или прямо ей противостояла. В этот кризисный для Восточной Европы экономически и политически период глава именно северо-восточной, волго-окской руси носил титул кагана.

С проблемами, возникшими в волго-донской или волжской торговле, связан неудачный военный поход руси на Каспий между 864—884 гг. Русь с «острова» — весьма вероятный претендент на «авторство» этого предприятия, поскольку именно для нее волжская торговля являлась безальтернативной.

На рубеже IX—X вв. в регионе происходят некоторые политические изменения. Не позднее 907 г. «остров» полностью или частично был подчинен утвердившимся в Киеве «великим князем русским» Олегом. Его сторонником или союзником, возможно, являлся знатный славянин Ростислав. Он незадолго до этого или в эти же годы превратил факторию руси, получившую название Ростов, в «град русский», собственное княжение. Не исключено, что с этими же событиями связан упадок Выжегши, история которой позднее IX в. не прослеживается археологически.

Неясны взаимоотношения Ростова с Сарским. Согласно одной из гипотез, именно с Сарским следует отождествлять «город Арса» 920-х— 930-х гг.[288] Это самостоятельная «группа» руси, наряду с Киевом имеющая собственного «царя». Если «Арса» — Сарское (впрочем, разночтения в написаниях таковы, что ее отождествляли и с самим Ростовом, не говоря о других пунктах в других областях), то это больше соответствует положению конца IX в. Но ситуацию не следует в подобный турбулентный период представлять статичной. Признаком подчинения Сарского внешней силе может быть появление рядом с ним в начале X в. военно-торгового лагеря руси («Сарское 2»). После этого центр присутствия руси мог переместиться из Ростова в Сарское, а затем на какое-то время обособиться от Киева. Представлять развитие событий линейным — от независимого мерянского Сарского через его упадок к зависимому от Руси Ростову — на самом деле нет существенных оснований. Ростов мог быть временным форпостом киевского влияния, уступившим затем Сарскому и лишь позже превратившимся в столицу «земли». У нас просто не хватает ясной информации.

Волго-Окский регион сыграл огромную роль в развитии международных торговых связей IX в. и, как следствие, в закреплении и усилении руси на политической арене Восточной Европы. Хотя политические судьбы руси (Руси) оказались в дальнейшем на века связаны с более южными территориями, освоение северо-восточных областей имело большое значение для ее будущего. Географические и политические выгоды, предоставляемые этим краем, были оценены русью еще до сложения государства, задолго до исторических событий XII—XIV вв.

Регион волынцевской культуры и культур роменского типа

На Левобережье Днепра, включая бассейн Десны, в VIII — начале IX в. распространена волынцевская археологическая культура. Она заметно выделяется на фоне других культур восточнославянского ареала, в первую очередь ранним распространением гончарной керамики собственных типов. В первых десятилетиях IX в. она уступает место роменской культуре, отличающейся от волынцевской более традиционным для восточных славян того времени обликом. По соседству с роменской, на периферии прежнего волынцевского региона, развиваются близкие культуры — окская (верхнеокская) и, на Дону, боршевская (борщевская, борщёвская). Все они чрезвычайно близки между собой и объединяются иногда под общим названием культур роменского типа (см.: Русь, 2012: 369). Роменская и боршевская культуры могут рассматриваться как единая роменско-боршевская. К роменскому типу относят и славянские древности, появляющиеся в VIII—IX вв. севернее, в бассейне Сожа.

Этническая идентификация культур Левобережья в целом не вызывает вопросов. Волынцевская культура расценивается всеми специалистами как результат того или иного воздействия с востока, с территорий, в VII—VIII вв. подчиненных Хазарским каганатом. Роменская культура непосредственно перетекает в древнерусскую, являясь ее основой на юге Руси. Прежде всего, это относится к Киевщине, контактной зоне с культурой Луки-Райковецкой, и к Черниговщине. Степень преемственности культур может вызывать дискуссии, а синкретизм и новации древнерусской культуры бесспорны. Но очевидно и то, что ряд важнейших древнерусских центров, включая Киев и Чернигов, выросли из роменских. С другой стороны, в глубинных областях Левобережья роменская культура продолжала существовать до XI в. (см.: Ляпушкин, 1958: 5-6; Андрощук, 1999: 18-20, 23, 74, 88; Русь, 2012: 365). Восточнославянская принадлежность культур роменского типа никем не оспаривается. В то же время высказывались различные точки зрения на хронологию и соотношение культур, а также на конкретные внешние источники волынцевской культуры.

Культурам этого круга можно найти соответствия в славянских племенных общностях, упоминаемых как в ПВЛ, так и в более ранних источниках. Славяне на Дону известны с VIII в. Окская культура вполне надежно соотносится с вятичами. Собственно роменскую культуру отождествляют с северой — носителями известного с VII в. древнеславянского, иранского по происхождению, этнонима, населявшими Левобережье к середине X в. В это время их знают Константин Багрянородный (Const. De Adm. 9.108: Константин Багрянородный, 1991: 50/51) и царь Иосиф (Коковцов, 1931: 98). Константин называет их по порядку княжеского полюдья-окружения» после кривичей, т. е. к юго-востоку от последних, на обратном пути к Киеву. Иосиф среди соседей-данников Хазарии помещает северу между вятичами и некими «словенами» (с-л-виюн), в которых вероятно видеть донских славян. Сведения о вятичах и севере из ранних источников соответствуют информации ПВЛ, помещающей первых на Оке, вторых — на Десне, Сейме и Суле. Но сложившаяся в X в. этническая карта, как уже приходилось отмечать, прежде могла выглядеть сложнее. Роменская культура охватывает, хотя в контакте с западной культурой Луки-Райковецкой, Киев и окрестности на Правобережье, определяемые в НС и ПВЛ как земли полян-«киян». Волынцевская культура была распространена на Правобережье еще несколько шире. Для IX в. с «роменцами» и «боршевцами» можно соотнести целый ряд этнонимов, называемых по соседству друг с другом Баварским географом. Это Vuillerozi, Zabrozi, снеталичи, Aturezani, Chozirozi. Как уже говорилось в первой части, форма трех из этих названий близка к тюркским этнонимам (савиры, тюрки/турки, хазары) и может указывает на соседство и смешение с кочевниками. Последнее соответствует представлениям археологов о взаимодействии славян Левобережья и кочевого мира в рамках волынцевской культуры и позднее.

На раннем этапе исследования волынцевской культуры предполагались две возможных датировки ее хронологических рамок: VII—VIII вв. и VIII—IX либо VIII—X вв. Соответственно решался вопрос и о ее соотношении с роменской культурой — та или иная степень преемства в первом случае либо сосуществование на одной территории во втором (см.: Седов, 1982: 137-138). К началу 1990-х гг. была предложена «долгая» хронология, согласно которой существование волынцевской культуры охватывало середину VII — начало IX в. На рубеж VIII—IX вв. тогда приходится поздний этап культуры, на котором она могла частично сосуществовать с роменской, перерастая в нее. Иногда этот заключительный этап может продлеваться в первую половину IX в. (см.: Славяне, 1990: 304-306; Седов, 1995: 192-193, 200; 2005: 267-268, 680-681).

В настоящее время обоснована более узкая хронология волынцевской культуры, показывающая ее географической преемницей более ранних культур Левобережья (пеньковской и колочинской) и предшественницей роменской. Волынцевская культура зарождается не ранее конца VII и в своей классической форме складывается в первой половине — середине VIII в. Существует она до рубежа VIII—IX вв. — начала IX в. (см.: Гавритухин, Обломский, 1996: 133-135, 146-148; Шевченко 2002: 148-149, 162-169; Приймак, 2003: 439-441; Казанский, 2014: 73-74, 76).

По-разному оценивалось и происхождение волынцевской культуры. С самого начала ее исследований ясна была ее этническая неоднородность, — по меньшей мере, присутствие элементов как славянской, так и степной культуры. Тем не менее, А.В. Сухобоков (Сухобоков, 1975) подчеркивал славянский характер волынцевских древностей, рассматривая их как преемственные с более ранними славянскими памятниками Левобережья и предшествующие роменским. В.В. Седов первоначально связывал волынцевскую культуру со «славянизированным местным населением, родственным алано-болгарам салтовской культуры». Это население, в свою очередь, рассматривалось как «северы» — ираноязычная племенная группа, оставившая свое название славянской севере (см.: Седов, 1982: 137-138). В.Д. Баран определял волынцевскую культуру как предшествующую роменской культуру славян-северян, в сложении которой, однако, участвовали «салтовские элементы, которые указывают на присутствие тут какой-то доли ираноязычного населения» (Давня історія, 1998: 102-103)[289].

Начиная с 1990-х гг. в работах А.М. Обломского, И.О. Гавритухина, В.В. Приймака и ряда других исследователей (Гавритухин, Обломский, 1996: 130-133; Обломский, Завьялов, 2003: 85-86, 90; Приймак, 2003: 441445; 2017: 75-76; Абашина, Скиба, 2003: 69-70; Казанский, 2014: 73-76; Обломский, 2016: 56-60; Гавритухин, 2017: 56) показано более сложное происхождение волынцевской культуры. Ключевой элемент этой концепции — сложение волынцевской культуры в результате миграции не столько с востока (хотя таковая или таковые имели место), сколько с запада. Первый этап складывания волынцевской культуры связан с расселением за Днепр с Правобережья создателей памятников типа Сахновки, ранней фазы или прообраза культуры Луки-Райковецкой. Иногда этот культурный комплекс определяется как тип «Сахновки-Волынцева». Высказывалось предположение (Приймак, 2003: 442), что значительную часть переселенцев составляли выходцы из Подунавья, принесшие этноним «севера». Это массовое движение привело к разгрому и ассимиляции местных жителей, принадлежавших к пеньковской и колочинской культурам. Пеньковская культура сыграла роль в складывании как самих сахновских (в основе восходящих к пражской культуре), так и волынцевских древностей[290]. Одновременно усилилось давление со стороны степи. На следующем этапе происходит проникновение с востока, принесшее, в частности, гончарную керамику — уникальную для восточнославянского ареала этого времени. Эти новые переселенцы, вместе с которыми пришли характерные черты степного быта, в том числе элитарного, в массе состояли, однако, из оседлого населения. Оно могло происходить как из региона салтовской культуры (Гавритухин, Обломский, 1996: 130-133), так и из более восточных областей. В качестве таковых указываются Среднее Поволжье (именьковская культура IV—VII вв.) или Приуралье (кушнаренковская культура VI—VIII вв.), но признается и значимое салтовское влияние (Приймак, 2003: 443; Рябцева, 2005: 27). В этнополитическом смысле территория волынцевской культуры оценивается как сфера влияния Хазарского каганата на Левобережье Днепра.

Гипотеза о влиянии именьковской культуры на сложение волынцевской принята в поздних работах В.В. Седова (Седов, 2005: 261-262, 269271, 676-678, 685-686; Восточные славяне, 2002: 155). Согласно предложенной в них теории, именьковская культура, которую исследователь считал также славянской, являлась основой волынцевской. Местное население пеньковской и колочинской культур было ассимилировано переселившимися на Левобережье «именьковцами» или попало под их культурное воздействие. Сложившуюся группу славян В.В. Седов отождествил с «русами», а территорию волынцевской и роменско-боршевской культур — с «русским каганатом».

Ю.Ю. Шевченко рассматривает волынцевскую культуру, наряду с сахновскими памятниками, как прямое продолжение поднепровских «пастырских» древностей, также характеризуемых ранним появлением гончарного круга. Последние же связываются с савирами, выходцами из При-уралья, появившимися на Днепре в V—VI вв. Часть савир (северов), уже славянизированных, переселилась в VI в. в Подунавье, а в VII — начале VIII в. вернулась оттуда в прежние места обитания на Днепре. Волынцевская культура в целом видится здесь как принадлежащая неславянскому тюрко-иранскому, но постепенно славянизирующемуся населению (Шевченко, 2002: 143-162).

По мнению А.В. Комара, складывание волынцевской культуры на Левобережье и в Среднем Поднепровье стало следствием серии кочевнических вторжений в регион, имевших место в VII — начале VIII в. Смешение населения пражской, пеньковской и колочинской культур, сдвинутого с мест завоевателями, а также салтовское воздействие сформировали новое культурное единство. Волынцевская культура рассматривается как славянская в зоне хазарского политического и культурного влияния (см.: Русь, 2012: 301-302).

Подавляющее большинство исследователей признают славянское происхождение волынцевских древностей. Что касается конкретного источника восточных влияний, то салтовская культура принимается в качестве такового практически всеми специалистами. Степень влияния со стороны культур Поволжья или Приуралья, очевидно, поддается разным интерпретациям. Таким образом, есть основания рассматривать волынцевскую культуру как славянскую, но сложившуюся в условиях тесного взаимодействия со степным миром. Природа этого взаимодействия в волынцевский период остается под вопросом. Она не может быть прояснена на одном археологическом материале и никак не отражена в достоверных письменных источниках. Все прямые и косвенные данные о зависимости племен Левобережья и Среднего Поднепровья от Хазарии либо относятся к концу IX—X в., либо почерпнуты из летописных преданий XI—XII вв. Это, однако, само по себе не означает и ошибочности подобных заключений.

Проблема становления роменской культуры еще в большей степени связана с ее хронологическими рамками, поскольку последними определяется ее соотношение с волынцевской. Во многих случаях возникновение роменской культуры (а также близких ей боршевской и окской) датируется второй половиной VIII в. Это позволяет заключить, что роменская культура была синхронна волынцевской на заключительном ее этапе (см.: Седов, 1982: 133, 137; Славяне, 1990: 306-307; Восточные славяне, 2002: 155-156; Рябцева, 2005: 28-29, 33). Альтернативная точка зрения исходит из того, что роменская и боршевская культуры складываются на месте волынцевской только к началу или в начале IX в. При этом переходный период мог частично захватывать и вторую половину VIII в. (см.: Сухобоков, 1975; Шевченко, 2002: 149, 172; Седов, 2005: 268, 681-683). Рамочное понятие «волынцевско-роменская культура», впервые введенное А.В. Сухобоковым, фактически снимает проблему перехода (см. и у других исследователей: Седов, 1995: 200; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 61-64).

Соответственно, происхождение роменско-боршевских древностей может пониматься двояко. Согласно одной точке зрения, они явились результатом развития волынцевской культуры, включая, прежде всего, растворение неславянских элементов. При этом на лицо новой культуры повлияли и новые переселения с Правобережья, из региона культуры Луки-Райковецкой (см.: Сухобоков, 1975; Давня історія, 1998: 102-103; Обломский, Завьялов, 2003: 85-86; Седов, 1995: 200; 2005: 268, 681-683). При раннем возникновении роменской культуры возможно было допускать переход к ней непосредственно от пеньковской и колочинской (см.: Рябцева, 2005: 32). Другая точка зрения связывает появление роменско-боршевской культуры с массовой миграцией VIII в. с Правобережья, которая привела к вытеснению или ассимиляции волынцевского населения (см.: Седов, 1982: 133, 136-138; Восточные славяне, 2002: 155[291]).

В настоящее время преобладает точка зрения, согласно которой культуры роменского типа сложились в первых десятилетиях IX в. в результате гибели волынцевской. Их складывание было результатом общего упрощения культуры региона после военной катастрофы, изменения характера внешних связей и новых выселений из-за Днепра (см.: Русь, 2012: 314, 364, 368-369). Возможности исторической интерпретации этих событий будут рассмотрены к концу настоящей главы.

Антропологические источники для истории юго-восточных культур ограничены по тем же причинам, что и в других восточнославянских регионах — IX в. всё еще относится к эпохе кремаций. Вероятно, одна из самых ранних, не позднее начала X в., ингумаций — необычное погребение ребенка в жилище в Новотроицком городище на Псёле. Вместе с тем, из археологических материалов очевидна преемственность населения региона в IX—XI вв. Наряду со сравнительно ранним появлением ингумаций, это дает основания для суждений о составе населения на основе курганных захоронений X—XI вв. Для северян и радимичей этого времени характерны вытянутые пропорции головы (но для погребения из Новотроицкого — нет) и средней ширины лицо. Этот тип имеет корни на Правобережье и в целом восходит к общеславянскому. Наиболее близки радимичи и отчасти северяне к дреговичам, в облике которых (прежде всего, несколько более узкое лицо) чувствуется балтское преемство. Поляне Киевщины, в свою очередь, выделяются более узким лицом при более округлой форме головы, что связывают с древним иранским или более поздним степным наследием. Но тот же тип был характерен для жителей Новотроицкого, о чем говорят останки погребенного в доме ребенка и одной из погибших при гибели городища. На наличие у полян «степной» крови (наряду с западной славянской основой) указывают и исследования их зубного типа. Наследственность населения местной черняховской культуры III—V вв. ощущается в Среднем Поднепровье X-XI вв., но в основном в физическом облике женщин (см.: Ляпушкин, 1958: 59, 123; Восточные славяне, 2002: 165-167, 209-211; Рудич, 2010: 146-165).

С исторической точки зрения эти данные отражают движение славян с запада на восток, к Днепру и за Днепр. Происходило это движение в основном с VI по IX в., в после-черняховский период. Местное население, включая ранее пришедшее славянское, при этом частично ассимилировалось. Неславянские составляющие могли быть как местными, так и принесенными с ранее вобравшими их славянскими миграциями. Так, «балтский» элемент мог быть как давним местным наследием, оставленным через колочинскую культуру, так и результатом миграции славян из северо-западного Полесья, предков или сородичей дреговичей.

Отличительным признаком волынцевской культуры является гончарная и лепная керамика особого типа — конусовидные или округлобокие горшки с выпуклыми плечиками и высоким вертикальным венчиком. Имеются и иные формы горшков, а также мисок. Некоторые типы лепных горшков близки или тождественны керамике культуры Луки-Райковецкой. В лепной керамический набор входят также «сырницы», напоминающие крупную миску или глубокую сковороду (есть и гончарные), сковородки, жаровни-противни, очень редко кубки. Среди гончарных изделий встречаются кружки. Лепная посуда составляет 80-90% керамического набора. Гончарная же являлась продукцией отдельных ремесленных центров (возможно даже, одного центра, в качестве которого указывался Таранов Яр близ Полтавы). На волынцевские горшки часто наносился линейный орнамент — прямые вертикальные, перекрещивающиеся, волнистые черты. Во многих случаях они образуют покрывающие поверхность сосуда композиции. Обычно это волна или косая сетка поясом на уровне плечиков с вертикальными линиями сверху и снизу от нее. На некоторых типах лепных сосудов использовались более примитивные формы орнамента, — пальцевый, круглой палочкой, палочкой с обвивающей веревкой. Последний стал основой типичной роменской орнаментики. Собственно волынцевская керамика по своим формам восходит к салтовской или именьковской. Гончарный круг заимствован, скорее всего, у салтовских ремесленников, как и прием лощения поверхности сосудов (см.: Седов, 1982: 137; 1995: 189, 191; 2005: 265, 679-680; Славяне, 1990: 282, 285-290; Гавритухин, Обломский, 1996: 131-133; Давня історія, 1998: 132-133, 177; Обломский, Завьялов, 2003: 8485; Коваль, 2010: 145; Русь, 2012: 302, 367).

С началом роменско-боршевской эпохи гончарный круг на Левобережье перестал использоваться. Вся или почти вся роменская керамика IX в. — лепная. Многие формы роменской посуды восходят к лепной волынцевской. Но широко распространенные приземистые горшки с низким отогнутым венчиком заметно от волынцевских отличаются. Некоторые волынцевские формы полностью исчезают. Сосуды роменского типа опознаваемы по типичному орнаменту — простым узорам, часто из зигзагообразных линий, наносимым на плечики с помощью перевитой веревки. Такой орнамент распространился шире, вытеснив более примитивный ногтевой, со второй половины IX в. Только иногда встречается более богатый орнамент из прямых и волнистых линий по тулову сосуда. Боршевская керамика в целом сходна с роменской, отличаясь только более приземистыми формами и редкостью орнамента. Окская керамика роменской тождественна, но так же редко орнаментирована. Наряду с горшками, на памятниках культур роменского типа найдены довольно высокие миски, сковороды, жаровни, отдельные кубки и кувшины. Из двух роменских типов мисок один восходит к волынцевскому, другой к культуре Луки-Райковецкой. Кувшины салтовского облика изготавливались в южных, граничащих со степью областях. Всё это кухонная посуда, притом что горшки роменских типов использовались и как погребальные урны. Среди боршевских сосудов, отличаемых наибольшим разнообразием форм, выделяют сырницы и глиняные масляные светильники. Последние распространились из Причерноморья через салтовский регион. На миски и кубки наносился веревочный орнамент, на кубки более изысканный. На дне сковород встречаются начертания креста. Возрождение гончарства началось со Среднего Поднепровья и не ранее конца столетия, уже после того, как кругом овладели гончары культуры Луки-Райковецкой. В это время по обоим берегам Днепра появляются новые типы сосудов, характерные затем для древнерусской керамики X в. (см.: Ляпушкин, 1958: 32-44, 169, 221; Сухобоков, 1975: 75-80; Седов, 1982: 136, 141, 148; 1995: 201-202, 204; 2005: 681, 684; Славяне, 1990: 282, 285-288, 316, 318; Древняя Русь, 1997: 10-11, 22-23; Давня історія, 1998: 177; Русь, 2012: 375).

Еще одно заметное отличие волынцевской культуры от культур роменского типа — погребальный ритуал. Волынцевская культура не знала курганного обряда. Своих умерших «волынцевцы» хоронили в грунтовых могилах. В основном это прикопанные дерном захоронения в урнах, оставленных на открытой выровненной и подсыпанной песком площадке, подчас с деревянной оградкой. Иногда останки ссыпали в неглубокие ямки, аналогичные устроенным для урн. Кроме того, в могильнике Волынцево есть погребения в ямах с нишей-подбоем, — древний алано-сарматский ритуал, сохранявшийся кое-где в салтовской культуре. Курганов волынцевского времени нет и на Правобережье Среднего Поднепровья, в контактной зоне с культурой Луки-Райковецкой (см.: Седов, 1982: 108, 137-138; 1995: 189; 2005: 264, 678-679; Славяне, 1990: 276-277, 316). Грунтовые захоронения совершались до IX в. также на могильниках первых славянских поселений по среднему Дону (см.: Седов, 1995: 205).

Ямные погребения имеются на одном из наиболее ранних роменских памятников — Новотроицком городище. Здесь умерших погребали на площади поселения, в прямоугольных гробницах, обложенных деревом, которые затем поджигали и после прогорания закапывали. Но высказывалось и предположение о том, что эти погребения, всего нескольких человек, связаны с чрезвычайными обстоятельствами — осадой поселения врагом. Одно погребение найдено в жилище (см.: Ляпушкин, 1958: 54, 157, 159, 169; Седов, 1982: 138; Славяне, 1990: 277). После сожжения в ожидании погребения останки умерших могли находиться в жилищах. Две урны с прахом взрослых людей (один, возможно, мужчина) в момент гибели поселения стояли на полу одного из домов Новотроицкого (см.: Ляпушкин, 1958: 110, 169). Возможно, обложенные деревом могилы Новотроицкого — прообраз срубных захоронений в позднейших курганах региона.

В IX в. у роменских и боршевских племен распространился курганный обряд. Возможно, несколько ранее, в VIII в., он появился на верхней Оке и в Посожье. Округлые курганы региона не отличаются от курганов культуры Луки-Райковецкой, в которой появились раньше. С другой стороны, в Поочье курганы сооружали прежде галинды мощинской культуры. Для роменской культуры характерно сожжение умерших на стороне. Останки оставлялись в верхней части кургана, изредка на основании[292]. На раннем этапе роменской культуры преобладали урновые захоронения, но со временем их становится меньше. Если урны не было, то прах ссыпали кучкой, лишь иногда рассыпали. Перед захоронением останки могли повторно обжечь на ритуальном костре. Инвентаря в погребениях обычно не оставалось. Аналогичным был основной погребальный ритуал боршевской и окской культур. В окской культуре более распространены захоронения 2-4 человек в одном кургане. В курганах окрестностей Киева и Чернигова отмечен особый ритуал, не характерный ни для культур роменского типа, ни для культуры Луки-Райковецкой. Перед погребением в основании кургана устраивали глиняную подмазку и разводили на ней ритуальный костер. На ней же оставляли останки кремации. Глиняные погребальные площадки, в том числе на остове из плах, встречены и в одном из боршевских могильников. Сожжение на месте часто встречается в курганах Посожья, в боршевских курганах на реке Воронеж, а также в Гочевском некрополе в верховьях Псёла того же времени (см.: Сухобоков, 1975: 71-75; Седов, 1982: 108, 139, 141, 144, 146, 154; 1995: 201-203; 2005: 682, 684, 707; Славяне, 1990: 278, 316, 318; Давня історія, 1998: 103; Археалогія, 2000: 68-70).

Предполагалось, что сожжение на месте отражает общественные изменения — тела умерших переставали кремироваться на едином общинном «огнище». В пользу этого говорит более долгое, до XI в., бытование сожжений на стороне на юго-восточных, более архаичных по культуре окраинах Руси (см.: Моця, 1993: 41-43, 52-53, 144). В то же время нельзя не отметить, что сочетание и чередование сожжений на стороне и на месте погребения характерны для археологических культур самых разных периодов. В период зарождения на Левобережье связь сожжений на месте с более развитыми общественными структурами (например, с наиболее крупными и богатыми поселениями) не прослеживается.

Захоронение останков кремаций в подкурганных камерах чаще встречается в боршевской и окской культурах, чем в роменской. Наряду со срубами бывают и погребальные камеры из досок. Предполагалось, что обычай сооружать срубные гробницы, зародившись на Оке уже в VIII в., оттуда распространился в IX в. на Дон и отчасти западнее. В то же время наиболее ранним датированным примером его в славянском мире, видимо, являются западнославянские могильники северной Трансильвании рубежа VIII—IX вв.[294] Редко встречается, но широко географически распространен этот тип погребений и в лесной зоне райковецкой культуры IX—X вв. В Боршевском могильнике срубы и деревянные оградки есть во всех курганах. В то же время севернее, в бассейне реки Воронеж, домовины соседствуют с обычными курганными захоронениями. Объяснить это можно как продвижением славян на средний Дон с севера уже после распространения обычая погребения в домовинах, так и появлением домовин на самом деле с юга или юго-востока. Домовины могли достигать 0,6 м в высоту, 2,4 в длину и 1,4 в ширину. Поджигаемая при захоронении или «освящении» домовина часто обнесена не пострадавшей от огня оградкой из деревянных плах. Столбовые оградки широко распространены на юге — юго-востоке восточнославянского ареала. В то же время в Поочье они могли быть унаследованы от мощинской культуры, для которой также характерны. Домовины предназначались для неодновременного захоронения останков нескольких кремаций. В роменской и боршевской культурах срубные погребения всегда совершались в урнах, в окской наряду с урновыми погребениями встречаются безурновые. Кремации обычно сопровождались сосудами-приставками, но инвентарь и срубных захоронений беден (см.: Седов, 1982: 139, 141-142, 146; 1995: 203, 205; 2005: 707; Славяне, 1990: 318; Михайлина, 2007: 72-73).

В конце IX в. в регионе, начиная со смешанного по составу населения Среднего Поднепровья (Киев, Жовнино в низовьях Сулы), появляются первые ингумации в подкурганных ямах (см.: Ляпушкин, 1958: 123, 169-170; Седов, 1982: 112; Моця, 1993: 84; Михайлина, 2007: 234). Роменско-боршевские домовины иногда рассматривались как один из возможных прототипов камерных срубных захоронений древнерусского периода. Но с учетом географического распространения и однородности ранних камерных могил это маловероятно. Последнее признается не только сторонниками скандинавского происхождения камерных ингумаций, но и большинством их оппонентов. Погребения данного типа на юге появляются на самой периферии роменского региона или вне его. На Левобережье они распространяются с древнерусской дружинной культурой (см.: Моця, 1993: 57-62; Андрощук, 1999: 12-14, 23-24; Михайлов, 2016: 30, 160, 171-172).

С рубежа IX—X вв. в некрополях Чернигова и близлежащих Шестовиц возводятся нехарактерные ранее для региона большие курганы с богатым воинским инвентарем. Они во всех отношениях, включая присутствие отдельных камерных ингумаций, однотипны другим курганам «дружинной культуры» руси — гнёздовским, тимерёвским, михайловским. Подобно им, они соседствуют с большим количеством курганов меньшего размера, но нередко со сходной обрядностью. Обычай их сооружения был принесен с севера (см.: Седов, 1982: 254-255; Андрощук, 1999: 23-24, 84).

IX в. датируются поздние памятники волынцевской культуры и ранние памятники культур роменского типа. Хронология конкретных памятников и их групп, при нехватке абсолютных дат, преимущественно «вещевая», что приводит к изменчивости и серьезным расхождениям датировок. Среди многочисленных поселений региона надежно выявленные материалы IX в. имеются на следующих: в Верхнем Поочье и Окско-Донском междуречье — Чертово Городище, Супруты, Торхово, Слободка, Уткино; на среднем Дону — Борщево (Боршево), Титчиха; на юге Верхнего Поднепровья и в Посожье — Гомель, Чечерск, Ходосовичи; в Подесенье и Посемье — Александровка, Шестовицы, Волынцево; в южной части Левобережья и на Донце — Битица, Горналь, Новотроицкое, Опошня, Полтава (древнерусская Лтава), Донецкое (древнерусский Донец); в Среднем Поднепровье — Киев, Вышгород, Ходосовка, Обухов, Столпяги (см.: Русь, 2012: 450451). Кроме того, есть основания относить к IX в. зарождение Чернигова, Любеча, некоторых других поселений. С целым рядом перечисленных поселений связаны погребальные памятники. Волынцевские могильники датируются не позднее начала IX в., а роменские, боршевские и окские — в основном расширительно IX-X вв. В немногих случаях рамки позволяют сузить редкие предметы инвентаря или керамика волынцевских типов.

Поселения волынцевской культуры располагались обычно поблизости от воды на невысоких местах. Исключение представляет единственное волынцевское городище Битица, находящееся на высоком мысу, валы и рвы которого, по одной из версий, сохранились от насельников скифской эпохи.

Все остальные поселения — неукрепленные. Среди них встречаются крупные, размером от 6 до 7,5 га. Расстояние между отдельными поселенческими центрами довольно велико, и процент сельскохозяйственных угодий относительно неосвоенной округи крайне мал. В Нижнем Подесенье прослежена хозяйственная специализация отдельных соседних общин на земледелии и животноводстве. Иногда, как в Волынцеве, жилища и хозяйственные сооружения на поселениях могли располагаться отдельными группами. На Волынцевском могильнике также выделяются «родовые» группы. (см.: Седов, 1982: 137; 1995: 186-187; 2005: 262, 678; Славяне, 1990: 261, 426; Шевченко, 2002: 43, 170-173). Наличие единственного городища со смешанным населением наводит на мысль о существовании в регионе крупной политии, образовавшейся одновременно со сложением новой культуры в VIII в.

Среди заметных отличий культур роменского типа от волынцевской — большое число городищ. Их больше на юге роменского и в боршевском регионе, несколько меньше в бассейне Десны и Поочье, где встречаются селища без городищ. Но обычно селища располагаются рядом с укреплениями. Всё это ясно указывает на возросшую внешнюю угрозу. Поселения группируются в «гнезда». Роменско-боршевские поселения более многочисленны и расположены плотнее волынцевских, однако в целом структура заселения мало изменилась. Сохраняется и хозяйственная специализация внутри «гнезд» и между ними там, где она прослеживалась ранее. Там, где сельское хозяйство было более комплексным, выделялись участки под обработку и под пастбища. Грады строили на мысах, островах, среди болот, сравнительно часто на заброшенных древних городищах. Селища располагаются обычно у рек, как на возвышенных террасах, так и в пойме. Потребности и возможности для ведения сельского хозяйства являлись основным мотивом выбора места для поселения, в связи с чем предпочтение отдавалось уже освоенной прежними насельниками земле. Площадь роменских селищ обычно 1-1,5 га, в Подесенье они крупнее, встречаются очень крупные (до 6 га) поселения и на Дону. Для окской культуры обычная площадь поселений — от 2,5 до 6 га. Численность одновременно существовавших жилищ на поселениях определяется по-разному, наиболее вероятно максимальное число в 30-40. Застройка поселений в основном бессистемная, кучная, дворы обычно не выделяются. В то же время иногда некоторые жилища на поселении стояли очень близко друг к другу, образуя небольшие группы по 2-5 домов. В Новотроицком таких групп четыре. Возможно, это дома близкой родни, разделенной большой семьи. Только в Титчихе в двух случаях обнаружены следы дворовых оград-частоколов. В Торхове отчетливо прослежена усадебная планировка с площадью усадеб свыше 500, позднее до 250-300 м^2. Единственное поселение с правильной рядовой застройкой — роменское Донецкое городище (см.: Ляпушкин, 1958: 168, 200, 205; Раппопорт, 1975: 39-40; Сухобоков, 1975: 57-66; Седов, 1982: 133, 135-136, 140-141, 148; 1995: 200-202, 204; Славяне, 1990: 261, 263, 316, 318, 422, 425-426; Кучера, 1999: 114-115; Шевченко, 2002: 171-173; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 92-95, 264; Русь, 2012: 369-370; Колода, Горбаненко, 2018: 125-126).

Основным занятием как волынцевских, так и роменских племен было земледелие. На развитое земледельческое хозяйство указывает богатый спектр культурных растений с волынцевских поселений — просо, пшеница разных сортов, рожь, горох, конопля. В Битице однозначно преобладает пшеница-полба, за ней следуют также многочисленные зерна мягкой пшеницы, единичными находками представлены просо, овес и ячмень. В то же время в Волынцеве пшеница (обоих сортов вместе) была равноценна с ячменем и просом, рожь уступает незначительно, представлен и овес. В Обухове просо составило подавляющее большинство находок, рожь уступает существенно, находки пшеницы и овса немногочисленны. Сходное, но с меньшими различиями, соотношение дают и немногие находки зерен в Александровке, где присутствует (на втором месте) также ячмень. На большинстве волынцевских поселений найдены зерна гороха. В роменско-боршевский период началось земледельческое освоение более плодородных, но трудных для обработки черноземных почв. Происходит переход от простого перелога и подсеки к двуполью. В Новотроицком найдены зерна многочисленных злаков — твердая и мягкая пшеница, озимая рожь (одна из двух древнейших в Восточной Европе находок), ячмень, просо. В Опошне преобладают просо, ячмень и рожь, встречается пшеница и овес. На боршевских городищах, помимо тех же злаков, отмечены также горох (найден также в Опошне) и бобы (см.: Ляпушкин, 1958: 71, 87, 93, 142, 211-214; Сухобоков, 1975: 88-89; Седов, 1982: 238; 1995: 191, 204; 2005: 266, 294, 680; Славяне, 1990: 369, 374-375; Давня історія, 1998: 110; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 61-64, 164-168, 191-202, 266-274; Колода, Горбаненко, 2018: 134-139).

Наблюдения за размером и расположением ям для хранения зерна на поселениях позволяют определить, средний размер засеваемых площадей, в том числе на одно хозяйство. В первой половине IX в. на семью приходилось в среднем около 11 га пахотной земли, в Поочье (возможно, вследствие меньшей плотности населения и трудностей земледелия) несколько больше. Существенных имущественных различий не наблюдается. К концу IX в. имущественное расслоение становится очевидным. Наряду с небольшими хозяйствами по 4-6,5 га появились крупные, с большими зернохранилищами, площадь пахотной земли в которых могла достигать 37 и более гектаров (см.: Русь, 2012: 371).

В Волынцеве, Битице, Новотроицком, Титчихе, Супрутах, Лебедках (Поочье) обнаружены типичные для юга восточнославянского ареала железные наральники с широкой лопастью и плечиками. Это наконечники рала с полозом, применявшегося на издавна обработанных, распаханных землях. Орудия этой формы здесь унаследованы от более ранних славянских культур VI-VII вв. В волынцевский период еще употреблялись и наральники-сошники с узкой лопастью, позднее более редкие. В Новотроицком бытовало, возможно, и орудие вроде двузубой сохи. В исследованиях последнего времени ряд находок из Битицы и Новотроицкого отождествлены с втульчатыми плужными ножами-череслами. Орудия плужного типа тоже были известны аланским земледельцам бассейна Дона, у славян же, судя по редкости этих находок, если применялись, то пока редко. В то же время закрепление чересла втулкой — прием уже местный. Наряду с ралом, для обработки земли в Волынцеве, Битице, Ходосовке, Новотроицком, Горнале использовались небольшие мотыги, которые могли применяться на огородах. Это орудие было широко распространено в салтовском регионе, откуда, возможно, изначально к славянам и попало. Салтовского происхождения и лопаты с железной оковкой (Животинное). В целом уже волынцевский ассортимент сельскохозяйственных орудий очень близок позднейшему древнерусскому (см.: Ляпушкин, 1958: 14, 18, 20, 211, 213-214; Сухобоков, 1975: 89-95; Седов, 1982: 136, 141, 236; 1995: 201; Славяне, 1990: 290, 292, 366, 374-375; Терехова и др., 1997: 210; Давня історія, 1998: 113; Горбанен-ко, Пашкевич, 2010: 106-112, 115, 117, 121, 127-130, 248-250, 260; Колода, Горбаненко, 2018: 126-130, 132-135).

В Битице, Новотроицком, Супрутах и Титчихе найдены удобные серпы с правильным изгибом и длинной рукояткой, близкие позднейшим древнерусским. Это был результат длительного развития местной техники уборки урожая. При наличии таких орудий косы-горбуши, найденные в Битице, Волынцеве, Супрутах и Новотроицком, использовались уже в основном для косьбы сена. В Новотроицком и Титчихе обнаружены различные инструменты для заточки кос (см.: Ляпушкин, 1958: 18, 214; Сухобоков, 1975: 97-98; Седов, 1982: 136, 141, 237; Славяне, 1990: 292; Горбаненко, Пашкевич, 211, 213-216, 251, 260; Колода, Горбаненко, 2018: 130-132). Урожай хранили или дома, или в ямных хранилищах, которые выявлены в Новотроицком и Опошне, реже (Волынцево, Кузнецовское городище в Воронеже) в специальных строениях-амбарах (см.: Горбаненко, Пашкевич, 2010: 204, 219, 221-222, 226). Для помола применяли каменные жернова (Битица, Новотроицкое, Донецкое, Лтава, Боршево, Титчиха, Животинное близ Воронежа и др.). Использовались и архаичные каменные зернотерки с пестами (Битица, Волынцево, Титчиха, Животинное, Опошня, Лтава), вероятно, для приготовления крупы (см.: Ляпушкин, 1958: 46, 48, 214; Сухобоков, 1975: 99; Славяне, 1990: 297; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 230, 236237, 239, 251-252; Колода, Горбаненко, 2018: 132).

Вторым по значению занятием, как и у других славян, являлось скотоводство. Материалы Новотроицкого, Боршева, Опошни и других поселений показывают, что главное место занимали крупный рогатый скот (43% стада в Новотроицком, 45,5% в Опошне, 24% в Боршеве) и свинья (51% в Боршеве, около 32% в Опошне, около 27% в Новотроицком). Для боршевской культуры в целом высокое значение свиноводства является характерной местной чертой. В более ранний волынцевский период преобладание свиноводства характерно для поселений днепровского Правобережья (Обухов II — 42,5%, Ходосовка — 49,4%, крупного рогатого скота в обоих случаях более 30%). На Левобережье было иначе (Волынцево — около 31% против 38,5% крупного рогатого скота; Битица — более 24% и более 12% соответственно). И в волынцевский, и в роменский период разводили овец, коз, лошадей. Исключительная роль Битицы как центра политической власти воинов-всадников подтверждается исключительным значением здесь коневодства (в стаде более 60% лошадей). В Ходосовке держали ослов (единственная находка), что следует связать со степным влиянием. В Новотроицком имелась домашняя птица — куры. Есть отдельные находки орудий скотоводов — ножниц салтовского типа для стрижки овец (Битица, Титчиха), ботал. В Титчихе выявлены следы загонов для скота, возможно, крытых. В других случаях скоту отводили отделенные, скорее всего, чем-то вроде насыпи участки на площади городищ. Из иных домашних животных, помимо собаки, в Волынцеве (впервые в восточнославянском ареале) и позже в Лтаве отмечен кот (см.: Ляпушкин, 1958: 142, 214-215; Сухобоков, 1975: 102-107; Седов, 1982: 136; 1995: 201; Славяне, 1990: 369-370; Колода, Горбаненко, 2018: 139-146; Горбаненко, Журавльов, 2021: 108-119).

Наряду со скотоводством, в жизни отдельных поселений не менее значима могла быть охота. Ее нестандартно исключительное значение прослеживается на боршевских поселениях в окрестностях Воронежа, где доля костей диких животных достигает 50-60%. Это объяснялось, в частности, употреблением в пищу бобра, обычно добычи только пушной охоты. Однако это именно исключение, и в основном охота играла вспомогательную для хозяйства, хотя подчас и очень заметную роль. Особый случай или даже случайность выборки, видимо, представляет и Опошня с небольшим преобладанием доли диких животных (54,2 к 45,8% домашних, соответственно 26 и 22 особи). Это резко отличается от подавляющего большинства как волынцевских, так и роменских поселений, включая синхронное Новотроицкое. С другой стороны, рост значения охоты в хозяйстве по окончании волынцевского периода столь же очевиден. Процент мяса диких животных в рационе роменской культуры в среднем возрастает с одной пятой или трети почти до половины. По материалам Новотроицкого, главным промысловым животным был кабан (по разным оценкам 30-40% особей), далее шли косуля и бобр. Охотились также на оленя (в Ходосовке на первом месте по числу находок), лося, в Поднепровье (Ходосовка, Обухов II) на дикого тура и кулана. Отмечена охота на дикую птицу. Из пушных зверей, помимо бобра, добывали куницу, лису, зайца, иногда медведя и волка. Костяные и железные наконечники охотничьих стрел есть среди находок в Ходосовке, Титчихе, Новотроицком, ряде других волынцевских и роменских поселений (см.: Ляпушкин, 1958: 215-216; Сухобоков, 1975: 121-125; Седов, 1982: 141, 239; 2005: 295; Славяне, 1990: 375-376; Колода, Горбаненко, 2018: 141; Горбаненко, Журавльов, 2021: 121-139).

В Битице и Титчихе найдены приспособления для рыбной ловли — железные крючки, остроги, пешни, глиняные грузила. Рыболовные крючки есть и среди находок из Новотроицкого. Здесь добывали щуку (в том числе весьма крупную), окуня, леща, сазана, язя. Возможно, рыбная ловля была специализирована — во всяком случае, являлась делом отдельных «любителей». О высоком развитии техники рыболовства говорит и разнообразие типов рыболовных крючков (см.: Ляпушкин, 1958: 24, 216-217; Сухобоков, 1975: 125-126; Седов, 1982: 141, 239; Славяне, 1990: 292, 294-295, 297). Предполагается также занятие бортничеством и лесным собирательством. В Титчихе в одном из жилищ обнаружен кусок воска. Среди находок в жилищах и на площади Новотроицкого есть дольки желудей и орехи (см.: Ляпушкин, 1958: 101, 216; Седов, 1982: 141, 239; Славяне, 1990: 376).

Жилища волынцевской, роменской и родственных культур в основном принадлежат к одному типу (см.: Ляпушкин, 1958: 51-52, 69, 71, 137, 168-169, 172-179, 193-200; Раппопорт, 1975: 35-42, 46-48, 117-121, 139, 146-149; Сухобоков, 1975: 66-70; Седов, 1982: 133, 135, 137, 140-141, 148; 1995: 187, 189, 200, 202, 204; 2005: 263-264, 678; Древняя Русь, 1985: 136138, 145; Славяне, 1990: 267-274, 316, 318; Гавритухин, Обломский, 1996: 133; Давня історія, 1998: 170; Археалогія, 2000: 113; Русь, 2012: 302, 367, 369-370). Это прямоугольные, часто квадратные строения глубиной 0,21,25 м, которые определяют как полуземлянки или «дома с углубленным полом». По одной из версий, нормальная высота жилья достигалась за счет высокой двускатной или трехскатной крыши из плах с перекладом на специальных столбах и скатами, опиравшимися на края ямы. Круговая «полка» -зазор между краем ямы и скатом служила своеобразной кладовкой. По мнению других исследователей, стены в большинстве случаев всё же поднимались выше уровня земли и были дополнительной опорой крыши. Коньком служило большое бревно. Деревянный каркас крыши покрывался соломой, камышом или хворостом. В волынцевской культуре отмечена земляная присыпка крыши, в боршевской — глиняная обмазка. В Новотроицком и Боршеве для строительства жилья использовали только дуб. Между деревянными и земляными стенами делали «забутовку», в волынцевских домах земляную, в боршевских из меловой щебенки. Вход в жилище вел по земляным ступенькам, иногда с деревянным покрытием, либо по скату, мог отмечаться дверными столбами. В волынцевских домах иногда строились входные «коридоры». Пол либо просто утрамбовывался, либо покрывался периодически подновлявшимся слоем глины, у «волынцевцев» иногда известки. В жилищах подчас устраивали ямы-погреба, для волынцевской культуры они обычны. Стены могли окрашивать с помощью красной глины.

Характерная для региона черта — столбовая конструкция, при которой столбы служили креплением для деревянных плах или досок стены. В волынцевской и боршевской культурах она встречается наряду с более редкой (6% на волынцевских поселениях) срубной. На раннем этапе культур роменского типа деревянная обшивка стен могла не использоваться, и столбы по центру стен котлована просто подпирали крышу. При этом в срубных домах также часто выявляются угловые столбы, закреплявшие стены и поддерживавшие крышу. В роменской и окской культурах столбовая техника господствует безраздельно. Только в Киеве, в пограничье с культурой Луки-Райковецкой, и, возможно, в Гочеве в верховьях Псёла имелись срубные постройки. Предполагается, что во всяком случае большая часть «столбовых» домов являлись смешанными срубно-столбовыми, где сруб помещался за пределами земляного котлована. Сохранение преемственности в строительных приемах указывает на большую роль потомков прежнего местного населения в сложении культур VIII—IX вв. Дома и их интерьер обычно ориентированы по сторонам света.

На ряде волынцевских (Битица, Литвиновичи) и роменско-боршевских (Новотроицкое, Животинное, Титчиха) поселений отмечен ритуал «закладной жертвы», при котором в столбовых ямах жилищ оставлялись зерно, кости животных, амулеты или украшения. Ранее он известен в пражской культуре Волыни, а позднее — в Киеве X в. (см.: Горбаненко, 2020).

Волынцевские и роменские дома отапливались вырезанной в материке или вылепленной глиняной печью в углу. Частое положение печи в углу котлована и обусловило отказ от срубной техники в регионе. Такие печи распространились на восток из Полесья через Среднее Поднепровье. Между тем, в большинстве боршевских полуземлянок использовались печи-каменки, есть глиняно-каменные печи. Каменки преобладали и на поселениях в верховьях и севернее Десны, хотя на поселениях окской культуры многочисленны глинобитные. На некоторых роменских поселениях, где песчаная почва не позволяла вылепить глиняную печь, печи складывали из болотной железной руды. Для вывода дыма могли устраиваться окошки наверху земляных стенок котлована, под крышей, а также отверстия в верхней части самой печи. Преобладающее расположение печи — в заднем углу от входа, что является общим для всех восточнославянских культур. Это место являлось «женским» пространством в доме, — здесь же хранились личные вещи хозяйки. Иногда наряду с печью в жилище сооружался временный открытый очаг. В Титчихе найдены следы ножек деревянной мебели — столов и скамей. В Волынцеве отмечены настилы-«полати», в Новотроицком — глиняные (видимо, с деревянным покрытием) «прилавки» у стен, служившие или лежанками, или рабочими площадками для ремесленников. Площадь волынцевских жилищ — от 12 до 30 (в т.ч. 40% до 18) м^2, боршевских — от 10 до 28, роменских — от 7,5 до 20, окских — 16-20 м^2. Дома площадью около 16 м^2 в культурах роменского типа преобладают.

В волынцевской культуре известны жилища иного типа, тоже полуземляночные, но с круглым очагом, как в одном случае в Битице, или с печью в центре. Такой план жилья характерен для тюрко-иранских племен салтовской культуры и отмечает их присутствие на волынцевских поселениях. Есть в Битице и округлые в плане постройки типа кочевнических юрт. Там же найдено также очень небольшое (9 м^2) квадратное жилище с печью-подбоем. В Волынцеве больше половины домов — с плетеными стенами, обмазанными глиной. Этот тип жилья восходит в регионе к колочинской культуре, где, однако, не был преобладающим. Попадаются среди волынцевских жилищ и отдельные землянки глубиной до 1,6 м, в остальном сходные с основным полуземляночным типом (см.: Раппопорт, 1975: 35, 38; Седов, 1982: 137-138; 1995: 187; Славяне, 1990: 269, 271, 273; Русь, 2012: 367).

В Новотроицком имеется несколько, самых маленьких на поселении, жилищ без деревянной облицовки между столбами, только с земляными стенами, обмазанными глиной. Кроме того, в наиболее ранних роменских поселениях — Новотроицком и Опошне — есть отдельные дома с подбойными печами, как в Битице. Обычно же подбойные печи, встречающиеся на поселения Левобережья и Поочья, использовались как дополнительные к основным, для особых хозяйственных целей, как хлебные или кузнечные (см.: Ляпушкин, 1958: 194; Раппопорт, 1975: 37-38; Славяне, 1990: 269, 271; Русь, 2012: 370). В Титчихе отмечены не вполне обычные небольшие срубные дома, у которых сруб строился не по стенкам котлована полуземлянки, а в глубине, занимая гораздо меньшую площадь. Там же открыто жилище, имевшее небольшую (около 2 м^2) пристройку с более низким полом, соединенную с домом узким проходом (см.: Раппопорт, 1975: 40). В окской культуре бассейна Упы в первой половине — середине IX в. начали строить наземные дома. Местные строители самостоятельно искали наиболее подходящую к холодному климату форму дома, что вело к заметному разнообразию построек. Простые наземные избы, повторяющие планировку полуземлянок, со временем сменяются здесь сооружениями с подклетом-подполом. Последние характерны для Супрут (см.: Русь, 2012: 370, 379). В Киеве на Подоле к концу IX в. появляются наземные срубные дома северного облика. Это двухкамерные пятистенки площадью от 28 м^2, но с обычными в регионе глиняными печами (см.: Славяне, 1990: 274).

На поселениях роменской и боршевской культур исследованы многочисленные (в Новотроицком, например, более 90) хозяйственные сооружения — в основном ямы округлой или прямоугольной формы. На ряде городищ выделены зерновые ямы, кладовые, погреба, находившиеся рядом с домами. Зерновые («житные») ямы выделяются своей характерной и в Новое время формой, напоминающей кувшин с узким горлом, часто с обожженными соломой краями. Наряду с ямами при домах имелись отдельные чисто хозяйственные комплексы в стороне от жилья, а также ремесленные горны и летние печи. В Волынцеве открыты три дома-мастерских площадью более 30 м^2, одна определенно металлургическая, — полуземлянки с тремя печами каждая. В Новотроицком найдены две мастерские на дому — обычные по устройству полуземляночные жилища, в которых наряду с печами имелись бронзолитейные горны. Там же открыты остатки небольших наземных сельскохозяйственных построек со стенами из вертикальных плах площадью, а также очаги на площади поселения. В Лебедке выявлены, помимо следов занятия железообработкой на дому и сыродутного горна, две предположительных мастерских. Это вытянутые строения площадью более 6 и 20 м^2. Мастерская металлурга с установленным в ней горном исследована на Кузнецовском городище, а на другом воронежском городище, Белогорском, — кузница с установленной в яме треугольной наковальней. В Боршеве хозяйственные постройки меньше жилищ, некоторые были срубами. Целиком наземные столбовые сооружения выявлены раскопками в Титчихе (где, видимо, служили хлевами) и на Архангельском городище (см.: Ляпушкин, 1958: 138, 150, 156-157, 205, 207, 209, 217-218; Раппопорт, 1975: 35, 38, 40-42, 48; Сухобоков, 1975: 71; Седов, 1982: 135-136, 141, 241; Славяне, 1990: 267, 275; Терехова и др., 1997: 202; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 204, 219, 221-222; Русь, 2012: 371; Паньков, 2012: 87, 89).

Домашние промыслы рассматриваемых культур обычны для восточных славян. В Волынцеве, Битице, Новотроицком, Титчихе найдены многочисленные следы деревообработки. Орудиями служили топоры универсального назначения, тесла, ножи, долота. В Новотроицком и Титчихе найдены ложкорезы. Единственная находка столярной поперечной пилы происходит из Битицы, однако она использовалась и позднее в роменской культуре. По битицким же находкам известны и скобели для снятия коры (см.: Ляпушкин, 1958: 20-21, 217; Сухобоков, 1975: 118; Седов, 1982: 136; Славяне, 1990: 292, 294-205, 403). Как и для других восточнославянских культур, для волынцевской, роменской и боршевской характерны многочисленные глиняные, реже каменные пряслица (см.: Ляпушкин, 1958: 46, 217; Сухобоков, 1975: 80-81, 119-120; Седов, 1982: 136-137, 141; Славяне, 1990: 295, 297). В Волынцеве, Битице и Новотроицком найдены шилья, в Новотроицком — нож, возможно, специально служивший для обработки кожи (см.: Ляпушкин, 1958: 24; Славяне, 1990: 295, 297). Из глины, помимо посуды, пряслиц, грузил, литейных тигельков и льячек делали детские игрушки и фигурки животных, которые могли иметь как игровое, так и иное назначение. Они известны по находкам в Битице, Новотроицком и Опошне (см.: Славяне, 1990: 297). Среди каменных предметов — жернова, крепившиеся на оси точила, появившиеся в волынцевский период и использовавшиеся в Новотроицком «утюжки» не очень ясного (скорее всего, скорняжного) назначения. При этом некоторые изделия производились на вывоз — жернова из Новотроицкого все не местного изготовления. Последнее может говорить о ремесленной специализации не слишком распространенной и трудоемкой камнеобработки (см.: Ляпушкин, 1958: 46, 48, 221; Сухобоков, 1975: 117; Славяне, 1990: 297, 404).

Находки разнообразных костяных изделий свидетельствуют о широком распространении резьбы по кости. Из кости и рога изготавливали наконечники охотничьих стрел, иглы, шилья и острия, рукояти, подвески, псалии, кочедыки. В Волынцеве из кости изготовляли также штампы для орнаментации глиняной посуды. Как и в других восточнославянских областях, известны амулеты из клыков хищных зверей, в основном медведя (Волынцево, Новотроицкое, Титчиха и др.). В роменской и особенно боршевской культуре известны амулеты из обработанных и орнаментированных астрагалов, что более характерно для степных соседей. Некоторым костяным изделиям придавался художественный вид — в Боршеве найдено изогнутое острие с рукоятью в форме морды животного с открытой пастью (см.: Ляпушкин, 1958: 48, 51, 101; Сухобоков, 1975: 118-119; Седов, 1982: 136; Михайлов, 2016: 125, 171; Горбаненко, Журавльов, 2021: 132-136).

Кузницы с наковальнями открыты на роменском городище Горналь, наряду с многочисленными железными изделиями, и на боршевском Белогорском городище. Выразительные следы развитого кузнечного дела, ориентированного на рынок, обнаружены в Супрутах. Орудия железо-обработки найдены в Битице, Новотроицком, Донецком, Титчихе, следы ее имеются и на ряде других поселений, хотя не повсеместно. Небольшая наковальня обнаружена в Донецком. В Новотроицком, наряду с другими остатками работы по железу (шлаки, бракованные изделия), найдена маленькая железная наковальня-бабка для отбивки кос. Здешними кузницами могли служить нежилые строения с печами-подбоями. Выявлен на поселении и участок, предположительно связанный с выплавкой железа. Плавкой железа занимались в одной из мастерских Волынцева. Сыродутные печи для плавки руды обнаружены на воронежском Кузнецовском городище. Сыродутные горны, а также кузница, открыты и в Лебедке. Горны, найденные на площади поселений в богатом рудой бассейне Упы — Уткина и Торхова — показывают различные источники металлургических приемов в регионе. Если уткинский горн сооружен в обычных для славянских культур традициях, то в Торхове найдена плавильная печь салтовского типа. Из железа изготовляли ножи, бритвы, различные орудия, наконечники стрел, кресала, шилья, детали поясов. Среди находок из Новотроицкого есть железная «чашечка» (см.: Ляпушкин, 1958: 24, 30, 32, 170-172, 219-222; Раппопорт, 1975: 35, 48; Сухобоков, 1975: 107-111; Седов, 1982: 136, 141, 240-241; 1995: 201; Славяне, 1990: 294-295, 391-392; Терехова и др., 1997: 201-202, 206-207; Давня історія, 1998: 119; Русь, 2012: 371, 376; Паньков, 2012: 59-61, 87, 89, 179).

Кузнечное дело на юге восточнославянского ареала достигло значительного уровня развития уже в волынцевский период. При изготовлении топоров и иногда ножей использовалось сочетание железа и стали. Цельностальные изделия были наиболее распространены (почти половина общего количества). Были освоены техники цементации и наварки. Весьма тщательно, методом сварки полос при поддержании необходимой температуры, изготовлялись бритвы. После ковки они затачивались и подвергались термообработке. Последняя применялась волынцевскими кузнецами к различным изделиям более чем в трети случаев. К концу периода впервые происходит знакомство с методом трехслойного пакета (единственный нож в Волынцеве). В то же время однозначно преобладают цельностальные и цельножелезные изделия, в сумме составляя более трех четвертей продукции (см.: Славяне, 1990: 294-295; Седов, 1995: 191-192; Обломский, Завьялов, 2003: 87-90; Паньков, 2012: 117-121).

В роменско-боршевский период наряду с использовавшимся в основном прежде кричным железом и мягкой сырцовой сталью широко начала применяться высоко- и среднеуглеродистая сталь. Термообработка применяется более чем в половине случаев. На обработку стали повлияли приемы салтовского ремесла. В боршевской культуре появилась технология сознательного обогащения железной руды фосфором из костей животных. Шире распространились изделия в технике трехслойного пакета. Для последних старались использовать именно высокофосфористое железо, что характерно и для севера, указывая на источник технологии. Хотя в Титчихе более половины найденных ножей простые железные, есть цельностальные, наварные, а также классические «трехслойные». Продолжала применяться и цементация. Бритва из Титчихи изготовлена аналогично выработанным в волынцевский период нормам, но уже методом трехслойного пакета. Он же применен для изготовления одного из найденных там инструментов деревообработки. Первоначально для соединения стали и железа роменско-боршевские кузнецы чаще применяли более традиционные наварку либо двухполосную сварку. Но к X в. по крайней мере в роменском регионе среди сварных технологий трехслойный пакет становится преобладающим. Его упрощенной вариацией стал появившийся в это же время метод вварки стальной полосы в нижнюю часть железного клинка. При этом в ремесле южнорусских городов X-XI вв. «трехслойные» изделия уже редки, что указывает на более раннее распространение метода на Левобережье. В целом среди роменско-боршевских кузнечных изделий преобладают цельностальные, составляющие около трети, к ним приближаются железные. Изделия, изготовленные методом трехслойного пакета, по материалам обеих культур составляют около 10-15% продукции. Примерно столь же часто в боршевской, заметно реже в роменской культуре встречаются наварка, простое пакетирование, цементация. В боршевской культуре отмечено применение сварки из двух полос, почти неизвестной в роменской. Всего около 2% изделий изготовлено в обеих культурах методом вварки (см.: Славяне, 1990: 295, 391-392; Седов, 1995: 201; 2005: 294; Терехова и др., 1997: 200-211, 213, 267-269; Давня історія, 1998: 124; Русь, 2012: 373; Паньков, 2012: 117121, 124-125).

В Новотроицком обнаружены две бронзолитейные мастерские с печами-горнами, найдены литейные формочки. Следы литейного производства открыты также в Волынцеве, Опошне, Титчихе, Супрутах. Цветные металлы использовались исключительно для изготовления украшений и драгоценного убора. Уже со второй половины VIII в., на фоне сокращения влияния балканского ремесла, шел процесс упрощения технологии ювелирного дела. Технологические приемы IX в. в основном сводятся к простейшим литью и ковке. Сохранение или возобновление практики тиснения отмечено находкой матрицы и штампованных бляшек в Новотроицком. В это же время или несколько ранее развивается техника подражания зерни, но подлинных филигранных изделий до самого конца века или начала следующего нет. Для литья использовались твердые глиняные формы или восковые модели. В отдельных ювелирных центрах наподобие Новотроицкого и Титчихи занимались обработкой серебра. Высказывались предположения о раннем, второй четверти IX в., начале серебряного дела в Киеве. В Новотроицком прослеживается изготовление украшений из поступавшей на поселение монеты с использованием целых дирхемов на определенный вес (см.: Ляпушкин, 1958: 30, 32, 217-219, 221-222; Сухобоков, 1975: 111-114; Седов, 1982: 136, 141, 241; 2005: 299; Славяне, 1990: 294, 297-298, 391; Жилина, 2005: 25, 41-44, 88, 90; Рябцева, 2005: 28-29, 75, 77; Жилина, Макарова, 2008: 144, 149; Русь, 2012: 376).

В качестве материала для украшений мастера волынцевской и роменско-боршевской культуры широко использовали различные бронзовые и оловянно-свинцовые сплавы. Металл для них, как и во всем восточнославянском ареале, был привозным. В частности, бронзовые изделия из Среднего Подунавья, поступая в бассейн среднего Днепра, нередко становились источником сырья для местных ремесленников. В выборке из Супрут над бронзами решительно преобладает латунь, составляющая более пятой части изделий. Городище также сравнительно богато серебряными вещами, что отражает его торговое значение. Большой удельный вес латуни в местной цветной металлургии сближает Супруты как со Скандинавией, так и с салтовским регионом. По меньшей мере в более южные регионы латунь поступала в основном с юга, из византийского Крыма. Он являлся и дополнительным источником бронзы. Сырьем для серебряных изделий являлась арабская монета, но наряду с ней местными мастерами использовались серебряные украшения, поступавшие из Моравии и салтовского региона. Серебряный лом из салтовских украшений вместе с монетами составляет один из кладов Новотроицкого (см.: Цветные и драгоценные металлы, 2008: 133, 136, 145-150, 153-154, 157, 160, 162, 171-172).

Набор украшений волынцевской культуры близок к салтовскому, хотя включает и характерные для славянских культур. На поселениях и в могильниках волынцевской культуры найдены перстнеобразные височные кольца (Волынцево), серьги (Битица, Ходосовка). Широко распространены привески разных форм (Волынцево, Ходосовка), встречаются круглые бубенчики салтовского типа (Битица, Волынцево). Украшения рук представлены проволочными и пластинчатыми браслетами (Битица, Волынцево), щитковыми «салтовскими» перстнями (Волынцево). Реже находят детали одежды и поясного набора — серебряные орнаментированные бляшки салтовского происхождения (Ходосовка), пряжки (Битица, Ходосовка). В основном украшения изготовлены из бронзы, серьги иногда из серебра. Типы изделий часто относятся к VIII в. На ранних этапах развития волынцевского ремесла, отраженных кладами VIII в., в ходу был богатый и изящный ювелирный убор, восходящий к византийским и степным образцам. Он, однако был продукцией единичных мастерских, работавших на богатых потребителей, и к началу IX в. постепенно исчезает из обихода (см.: Седов, 1982: 137; Славяне, 1990: 298-301; Давня історія, 1998: 126; Рябцева, 2005: 27-28).

Характерным и уникальным по изысканности украшением роменского и боршевского головного убора были появляющиеся в IX в. пяти- и семилучевые височные кольца (или, по другой версии, серьги). Это бронзовые или серебряные изделия с симметрично расходящимися «звездными» лучами по нижнему ободу, иногда украшенные ложной зернью. Образцами для них послужили привозные из Моравии подвески с зернью, восходящие к византийским прототипам. Другим источником вдохновения были звездообразные височные кольца «пастырского» типа, тоже имеющие аналогии в Подунавье и распространенные в регионе ранее. В Новотроицком и Титчихе лучевые височные кольца изготавливались уже самостоятельно. За пределами региона они известны в кладе из Железниц и на городище культуры Луки-Райковецкой Хотомель. Это были престижные изделия, дорогостоящие и распространенные не повсеместно (Новотроицкое, Лтава, Горналь, Титчиха, Супруты). Изготавливали их штучно, отливая с восковых слепков. В конце IX в. они распространяются шире, их форма становится разнообразнее, в чем-то проще, размер — крупнее, производство — серийным (до 6 с одной металлической формы). В некоторых случаях орнаментированные лучи заменяются фигурками птиц. Позднее семилучевые височные кольца стали типичны для славян Посожья, в силу чего рассматриваются как «маркер» радимичей (см.: Корзухина, 1954: 79; Ляпушкин, 1958: 26, 95; Седов, 1982: 136, 141, 260; 2005: 544-545, 814; Славяне, 1990: 298, 318-319; Жилина, 2005: 41-42; 2014: 23, 187-188, 194; Рябцева, 2005: 29-32, 51-52; Русь, 2012: 372, 376).

Наряду с лучевыми известны простые перстнеобразные височные кольца из бронзы, встречающиеся в роменских могильниках. Браслетообразные кольца — 6 серебряных и 1 бронзовое — входят в вещевой клад из Новотроицкого, где таких колец найдено довольно много и не по одному. В одном из жилищ, например, обнаружено сразу 6 колец, сложенных столбиком на печи. Одно серебряное браслетообразное кольцо, аналогичное новотроицким, входит в клад из Супрут. В Полтавском кладе — 10 проволочных височных колец из серебра с большим завитком на конце (см.: Корзухина, 1954: 79; Ляпушкин, 1958: 26, 30, 66, 90, 95, 137; Седов, 1982: 139; Славяне, 1990: 298-299; Древняя Русь, 1997: 49-50; Жилина, 2014: 23-24, 187-188, 194).

В Новотроицком найдены серебряные подражания моравским золотым гроздевидным серьгам-наушницам, носившиеся здесь предположительно в качестве тех же височных колец. Они стали прообразом лучевых колец с увеличенным срединным лучом. Изделия отражают освоение техники филиграни, сначала путем простого воспроизведения тиснения зерненых образцов, в том числе по оттиску. К рубежу IX-X вв. появляются первые изделия с собственно зернью — височные кольца со спаянными зернеными бусинками. Они являлись упрощением наушниц — кольцо без гроздевидной привески. Источником как образцов, так и восходивших к византийскому ювелирному делу технических приемов, являлась Великая Моравия. Не исключено появление в это время, с переселением мадьяр на запад и падением Моравской державы, моравских мастеров-ювелиров в Среднем Поднепровье (см.: Жилина, 2005: 42-43, 45, 49-51, 88, 90; 2014: 23, 194; Рябцева, 2005: 32; Жилина, Макарова, 2008: 144).

В Новотроицком и Супрутах известны также ушные серьги более раннего черноморско-кавказского и салтовского типов. Последние были широко распространенной продукцией местных ювелиров с волынцевского периода. До второй половины IX в. на Левобережье изготавливали составные серьги «фативижского» типа, тоже волынцевские по происхождению. Помимо этих сложных и более дорогих форм, были в ходу и простые кольцевидные серьги разного размера (см.: Ляпушкин, 1958: 28-29; Седов, 1982: 136; Славяне, 1990: 299; Русь, 2012: 372, 376; Жилина, 2014: 18, 194). В Титчихе и Кузнецовском городище, наряду с лучевыми кольцами, делали также по привозным образцам лунницы с ложной зернью (см.: Седов, 1982: 141; Рябцева, 2005: 32).

В Новотроицком, Титчихе, Боршеве найдены довольно многочисленные привески различных форм, как привозных или заимствованных, так и местных (см.: Ляпушкин, 1958: 28-29, 127; Седов, 1982: 136, 141; Жилина, 2014: 194). Для всех культур роменского типа (Новотроицкое, Титчиха, Западная) характерны маленькие колечки из бронзовой проволоки, которые тоже могли быть частью головного убора (см.: Седов, 1982: 136, 141, 146). Клад из Ивахник представляет целый комплект медных украшений головного убора или ожерелья — трапециевидные привески на цепочках, спиральные трубочки, бубенчики, фрагменты бляшки и скобочек. Большая часть этих украшений восходят к местным традициям VI—VIII вв. (см.: Корзухина, 1954: 79-80; Славяне, 1990: 298, 300; Жилина, 2014: 18, 188-189). Появление шаровидных бубенчиков в Ивахниках может быть связано с влиянием из Северной Европы. Но они хорошо известны и в салтовской, а ранее встречаются в волынцевской культуре. Серебряные и бронзовые округлые бубенчики найдены в Новотроицком и Опошне. Граненый бубенчик из клада в Ивахниках представляет собой переходную форму к известным в Моравии IX в. зерненым подвескам. Вероятно, это местное изделие (см.: Ляпушкин, 1958: 80; Славяне, 1990: 300; Жилина, 2005: 77-78). В Киеве на рубеже IX—X вв. входят в обиход зерненые бусины для ожерелий, восходившие к моравским прообразам, но, возможно, и происходившие из Моравии (см.: Жилина, 2005: 43, 59).

По находкам из Новотроицкого, Лтавы и Ивахник известны шейные гривны, в том числе серебряные. Большая часть гривен в Ивахниках — крученые из дрота гривны североевропейского происхождения. Но во всех трех пунктах есть восточноевропейские изделия, иногда отличающиеся от крученых гривен техникой изготовления, но с близкими формами застежек. Серебряная гривна из Лтавы и бронзовая из Новотроицкого принадлежат к одному типу, серебряная нарезная гривна из Ивахник близка гривнам из Суходрева и кладов Полужья (см.: Корзухина, 1954: 79-80; Ляпушкин, 1958: 26; Седов, 1982: 136; Славяне, 1990: 300; Древняя Русь, 1997: 50, 6566; Рябцева, 2005: 32, 75; Русь, 2012: 372; Жилина, 2014: 21, 187-188, 194). В Новотроицком же найдены спиральные браслеты из серебряной пластины и дрота с геометрическим орнаментом, а в Лтаве — браслеты из серебряного дрота с заходящими концами. Те и другие восходят к волынцевским прототипам. В одном из погребений Западной найден бронзовый проволочный браслет (см.: Корзухина, 1954: 79; Ляпушкин, 1958: 26, 28; Седов, 1982: 136, 146; Славяне, 1990: 300; Рябцева, 2005: 32; Русь, 2012: 372; Жилина, 2014: 22, 187-188, 194). В роменских могильниках, Новотроицком, Титчихе найдены проволочные, а также более дорогие щитковые и пластинчатые перстни. В основном они изготавливались из бронзы. В одном из кладов Новотроицкого обнаружен пластинчатый серебряный перстень, закрученный спиралью (см.: Ляпушкин, 1958: 26, 28, 129; Седов, 1982: 136-137; Славяне, 1990: 300-301; Русь, 2012: 372; Жилина, 2014: 22, 194).

В клад из Ивахник входят крупные орнаментированные фибулы из серебра и меди, относящиеся к восточноевропейскому типу VIII в. В IX в. эти фигурные фибулы, восходящие к племенной моде антов V-VI вв., окончательно перестали изготовляться. Возможно, они были вытеснены более простыми в изготовлении подковообразными фибулами североевропейского происхождения. Последние преобладают и над фибулами салтовских типов (см.: Корзухина, 1954: 80; Славяне, 1990: 300; Древняя Русь, 1997: 50; Рябцева, 2005: 32-33, 75; Русь, 2012: 373; Жилина, 2014: 18, 188). В курганных захоронениях и на поселениях роменской культуры встречаются железные и бронзовые поясные пряжки. В основном они имеют салтовские прототипы. В монетно-вещевом кладе из Новотроицкого найдены серебряные детали богатого поясного набора — поясной наконечник с геометрическим орнаментом и фигурная бляшка, на которой закреплялся камень. В том же кладе найдено две тисненых бляшки из серебра, возможно, от того же набора. Форма их восточного происхождения. Поясные детали найдены также в жилищах и на площади поселения (см.: Ляпушкин, 1958: 28-30, 98, 101; Седов, 1982: 136-137; Русь, 2012: 372; Жилина, 2014: 194). С конца IX в. в складывающейся древнерусской «дружинной культуре» Поднепровья распространяется новый, сложившийся из разных этнических традиций, дорогой набор поясных украшений (см.: Древняя Русь, 1997: 60, 79). Из других металлических деталей одежды известны железные подковки для сапог, застежки и пуговицы из цветных металлов (Титчиха и др.). Последние принадлежат к степным типам и, видимо, отчасти привозные (см.: Славяне, 1995: 295, 301; Русь, 2012: 372).

С конца IX в. в Среднем Поднепровье зародилась получившая в дальнейшем бурное развитие в древнерусском ювелирном деле техника черненой инкрустации. В качестве источников ее первоначального восприятия указываются как западноевропейские, так и восточные. Влияние с мусульманского Востока шло через посредство Хазарского каганата, определенную роль сыграли контакты с мадьярами. Древнейшие украшения с инкрустацией в технике ниелло, в основном поясные бляшки, найдены исключительно в погребениях «дружинной культуры» конца IX — X в. Дальнейшее освоение черни на Руси происходило во взаимодействии с воспринявшим ее в IX в. ювелирным искусством Хазарии, в том числе и с участием приезжих мастеров (см.: Древняя Русь, 1997: 60; Давня історія, 1998: 128; Жилина, Макарова, 2008: 63, 65-66, 69).

Крайне редкими, но, по-видимому, местными изделиями являются зеркала из бронзы или белых металлов. Они представлены тремя отдельными экземплярами из волынцевского Сосницкого могильника, Опошни и Новотроицкого. Все три зеркала относятся к хронологически более ранним (в том числе очень ранним) степным типам. Относительно зеркала из Новотроицкого высказывалось мнение о находке жителями древнего предмета, что в свете обнаружения других зеркал уже сомнительно. Скорее всего, эти редкие элитарные предметы обихода, украшенные линейным или растительным орнаментом изготавливались начиная с волынцевского периода по давним образцам (см.: Ляпушкин, 1958: 30, 184-185; Славяне, 1990: 301).

К числу предметов элитарного, конкретно жреческого назначения относились и ритуальные ножи с волютообразной рукоятью дунайского типа, распространившиеся в роменско-боршевский период. Источником их распространения стал регион культуры Луки-Райковецкой, где они встречаются уже в VIII в. Ножи этого типа найдены в Новотроицком и на ряде других роменско-боршевских городищ, в том числе 4 экземпляра — на Животинном городище (см.: Седов, 2005: 825).

Данные о развитии местного ремесла позволяют выделить наиболее значимые поселения региона. В волынцевскую эпоху политическое значение Битицы как центра власти в сугубо «сельском» окружении ясно. Однако экономическая роль единственного волынцевского городища сопоставима с другими долго существовавшими поселениями (Волынцево, Ходосовка).

Позднее в регионе определенно выделяется ряд экономических и политических центров. Лишь немногие из которых (в первую очередь, Киев) развились в дальнейшем в древнерусские города. При этом история Киева в IX в. сложна, и подлинную значимость он обретает лишь к концу века, большую часть его выглядя довольно скромным племенным «городком». Он уступает «эталонным» городищам роменской и боршевской культуры — Новотроицкому и Титчихе соответственно, и даже Лтаве. Новотроицкое, явный центр как ремесла, так и внешней торговли, может быть определено и как «протогородское» поселение — городом, однако, так и не ставшее. По количеству найденных здесь серебряных изделий, в том числе местного изготовления, Новотроицкое можно сопоставить только с Ладогой IX в.[295]

Смена всей структуры расселения после гибели волынцевской культуры, наступление «городищенского» времени показывает глубокие изменения в политическом строе. Какова бы ни была природа прежней местной политии, теперь она фрагментировалась на массу небольших «родов» с собственными центрами. Там, где внешняя угроза (заметим, что необязательно со стороны иноплеменников) была сильнее, неукрепленных поселений почти нет. Подавляющая часть этих центров сопоставима по уровню достатка и влияния на округу. Определенная иерархия, вместе с тем, существовала, — такие поселения, как Новотроицкое, Титчиха или Су-пруты, должны были воздействовать на большую территорию. Быть может, именно к региону культур роменского типа наиболее справедливо было бы применять распространенное некогда в науке понятие «племенных союзов».

Уже в волынцевский период славянское расселение охватило значительную часть рассматриваемой территории, хотя ядро волынцевской культуры не выходило за пределы Днепровского бассейна. Проникновение славян с Дона и отчасти из Подесенья в верховья Оки началось не позднее VIII в. Лепная волынцевская посуда обнаружена на мощинских поселениях в бассейне Зуши, правого притока Оки (Воротынцево на Зуше, Синюково и Зайцево на ее притоке Черни). На первых порах прибывали небольшие группы переселенцев, оседавшие среди сильно сократившихся в числе местных жителей. Самым северным пунктом их проникновения было Федяшево ниже впадения Зуши в Оку. Еще в период бытования волынцевской керамики появился курганный могильник в Воротынцеве. Другой курганный могильник, заложенный в это же время, находится западнее основного очага расселения, у деревни Лебедка на Цоне, левом притоке, впадающем в Оку в самых ее верховьях. Немногочисленное местное население было быстро ассимилировано. Не исключено, что рано появившийся у славян на верхней Оке курганный обряд воспринят от галиндов (см.: Седов, 2005: 266-267, 684, 707). К IX в. относится новый приток волынцевского населения, отмеченный появлением на Упе наиболее поздней гончарной волынцевской керамике. Он логично связывается с падением волынцевской культуры и бегством ее населения к Оке и Дону. В бассейне Упы имеется несколько поселений с волынцевской керамикой, — Торхово, Уткино, Болохово (см.: Русь, 2012: 375; Казанский, 2015: 73).

Окская культура, связываемая с вятичами, в IX в. занимает территорию по верхней Оке до впадения Угры, отчасти, возможно, и за последней. Восточнее Оки вятичи расселились в Окско-Донском междуречье, в первую очередь, по реке Упе, правому притоку Оки. В верховьях Упы по водоразделу с Доном проходила граница с боршевской культурой. Западнее Оки памятники окской культуры встречаются по ее левым притокам — Жиздре и другим. По водоразделу с Десной проходила граница с роменской культурой. Основные памятники окской культуры — расположенные на берегах рек могильники и городища.

К числу древнейших датированных памятников вятичей относится крупный могильник у деревни Западная. Он находится на правом северном берегу реки Черепеть, правого притока Оки, недалеко от устья. На противоположном берегу Оки расположено городище Дуна (древнерусский Девягорск). Судя по находке монеты 758/9 г., оно возникло не позже IX в. Подавляющая часть погребений в могильнике совершены без домовин, в основании или в насыпи курганов. Есть отдельные урновые погребения (4 ранних, с лепными сосудами, и 1 с гончарным). Наиболее ранние погребения по скудному инвентарю (прежде всего, по бусам) датированы VIII—IX вв. На раннюю дату указывает и близость некоторых керамических форм к волынцевским (см.: Монгайт, 1961: 91; Ляпушкин, 1968: 67; Седов, 1982: 146; 2005: 297, 684).

Окская культура унаследовала, вероятно, через волынцевское посредство целый ряд поселений, в том числе укрепленных, мощинской культуры. Важным окским центром являлось Чертово городище, предшественник древнерусского Козельска. В Козельске в 2000 г. найден крупнейший в рассматриваемом регионе клад дирхемов IX в., сокрытый после 815/6 г. (см.: Русь, 2012: 388). В IX в. продолжалась жизнь на мощинском городище в Федяшеве. Датировка основывается на находках дирхема 814/5 г. (всего найдено 2 монеты, вторая без точной даты) и бронзовых удил «чернавинского» типа. Как отмечалось выше, в волынцевский период это место первого выхода славян на Оку с Зуши (см.: Монгайт, 1961: 93; Ляпушкин, 1968: 78, 82; Кирпичников, 1973: 15; Седов, 2005: 267, 297).

Крупный археологический комплекс окской культуры изучен в Лебедке, где раскопано неукрепленное поселение и два курганных могильника. Поселение являлось первым полноценно исследованным селищем окской культуры. На нём выявлены типичные для культур роменского типа полуземляночные дома. Могильник в урочище Игрище включает 32 раскопанных кургана, в основном с обычными безурновыми, реже урновыми погребениями в насыпи. Могильник сходен с могильником в Западной, и так же содержит отдельные групповые погребения в срубах-домовинах. Нижний слой поселения широко датируется VIII—IX или VIII—X вв. Поселение, судя по находкам здесь мастерских и железоделательных горнов, являлось заметным ремесленным центром. Древнейшие погребения некрополя, судя по находкам волынцевской керамики и отдельным украшениям, относятся ко времени не позднее IX в. (см.: Ляпушкин, 1968: 70; Раппопорт, 1975: 48; Седов, 1982: 144, 146, 148; 2005: 267; Жилина, 2005: 41; Рябцева, 2005: 28; Паньков, 2012: 89).

VIII—IX вв. можно датировать раннюю славянскую историю и поселений с находками волынцевской керамики в бассейне Зуши — Зайцева и Воротынцева. Оба вятичских городища возникли на месте более ранних мощинских. Близ Воротынцева найден одиночный курган с погребением в домовине, где, как и на поселении, обнаружена волынцевская керамика (см.: Ляпушкин, 1968: 63, 67; Седов, 1982: 146; 2005: 267).

Большинство окских кладов IX в. относятся к «транзитным», не связаны с конкретными поселениями этого времени. Клад, датируемый после 868/9 г., найден близ села Мишнева на левом берегу Упы недалеко от ее впадения в Оку. Место находки носило в XIX в. название Городище, но подходящего по хронологии поселения здесь неизвестно. Датировка клада по младшей монете в данном случае подкрепляется тем, что он более чем на четверть сформирован из новых монет 860-х гг. Клад интересен тем, что отмечает время начала сокрытия массово накопленной свежей монеты в Восточной Европе. В кладах старше мишневского доля новой монеты обычно мала. Помимо 101 дирхема, клад включал серебряную нагрудную цепь западноевропейского производства из штампованной филиграни, датирующуюся второй половиной VIII в. Кроме того, имелось какое-то количество «монетовидных пластинок» (см.: Корзухина, 1954: 80; Янин, 2009: 126; Монгайт, 1961: 93; Жилина, 2014: 18, 190).

Клад, датируемый после 875/6 г., найден в верховьях Оки в селе Бобыли. Он включал 325 восточных монет и 21 фрагмент. Здесь также высока доля монет новой чеканки, 860-х—870-х гг. Последние составляют более пятой части клада (см.: Янин, 2009: 89, 126; Монгайт, 1961: 93).

Одним из наиболее плотно заселенных районов (возможно, наиболее плотно заселенным) распространения окской культуры являлся бассейн правого притока Оки Упы, включая округу современной Тулы. По Упе и ее притокам выявлено около 40 памятников окской культуры, из которых археологически исследовано 9, в том числе 8 относящихся к IX — началу X в. Освоенность бассейна Упы объяснялась его географическими преимуществами. Упа — наиболее удобный речной маршрут от верховий Дона в верховья Оки, минуя среднее течение последней. Соответственно, она являлась и ориентиром для движения славянских общин с Дона на Оку или обратно, и активно использовавшимся торговым путем. Кроме того, бассейн Упы, богатый железной рудой, уже в древности стал важнейшим центром черной металлургии. В итоге целый ряд возникших здесь поселений превратились в торгово-ремесленные и привлекали пришельцев из соседних областей (см.: Русь, 2012: 368, 371, 375-376)[296].

Главным экономическим и, вероятно, политическим центром бассейна Упы (а судя по богатству и характеру находок, и всего региона окской культуры) стало поселение Супруты юго-западнее современной Тулы. Оно возникло в первых десятилетиях IX в. на холме над Упой, заняв площадку городища железного века (ок. 6000 м^2). Древние укрепления при этом не подновлялись, но наряду с возвышенным положением обеспечивали некоторую защиту. Географическое положение в среднем течении реки позволяло основателям поселка контролировать движение вверх и вниз по Упе. Хотя керамика, найденная на городище, принадлежит к роменским типам, в целом материальная культура Супрут сильно отличается от других поселений региона, и сам поселок расположен в отдалении от них. Дома на поселении наземные, с подклетами, и расположены они плотно по периметру, со свободной площадью посередине поселения. Усадебная застройка не отмечена. Население не занималось земледелием и не хранило зерна, не выплавляло металл, однако здесь работали кузнецы, в том числе изготавливавшие земледельческие орудия на продажу. Найдены «клады» последних — точнее, их металлических деталей. Местные ювелиры изготавливали лучевые кольца и «салтовские» серьги. Поселение являлось в первую очередь торговым центром, контакты которого охватывали Хазарию, Скандинавию, балт-ские и финно-угорские области, Моравию, мусульманский Восток. Уникальная находка — фрагмент серебряного футлярчика для хранения сур Корана — говорит о присутствии здесь выходца из какой-то мусульманской страны. При раскопках обнаружены, помимо монет и многочисленных серебряных изделий, фрагменты 5 весов и 23 весовые гирьки. Главными обитателями поселения являлись богатые конные воины, о чем свидетельствуют находки оружия и конской сбруи, в том числе дорогой. Их быт сочетал салтовские и северные, в том числе скандинавские черты. С севера (ни в какой степени не из степи) принесены и строительные навыки основателей поселка. В то же время керамика и женские украшения указывают то, что женщины Супрут происходили из славянских племен, создавших культуры роменского типа. Продукция кузнецов и ювелиров Супрут также не отличается в целом от роменской, что свидетельствует о местном происхождении и большинства ремесленников. К моменту падения поселения в 910-х гг. на нём проживало до 250 человек (см.: Ляпушкин, 1968: 77; Русь, 2012: 376, 379, 396; Мурашева, Каинов, 2021: 29).

На площади городища найден денежно-вещевой клад. По монетной его части, включающей 19 дирхемов, клад датируется временем после 866/7 г. Кроме монет, в состав клада входят серебряные украшения — согнутая в спираль крученая гривна, две «салтовские» серьги и браслетообразное височное кольцо. Клад накапливался длительное время — хронологический разброс дат вошедших в него вещей простирается от начала (серьги) до конца (гривна) IX в. Сокрыт он был, видимо, несколько позже монетной даты — предположительно в последней четверти IX в. (см.: Русь, 2012: 396; Жилина, 2014: 18, 21-23, 194).

Яркое своеобразие Супрут привело исследователей поселения к совершенно справедливому выводу о его особой и нетипичной для региона природе —военно-административного центра на торговых путях. Столь же выразителен и пришлый характер той элитной группы, которая основала поселение и управляла им. В целом ее быт, начиная с домостроительства, с ясностью напоминает о подобных же форпостах руси на более северных территориях. Однако необычно значительное присутствие степного компонента, к которому столь же ясно восходят военная культура и дружинная «мода» поселка. Находки в Супрутах, таким образом, иллюстрируют предположение о «кондоминиуме» руси и хазар в земле вятичей, сделанное ранее на основе скудных данных письменных источников. С другой стороны, Супруты как опорный пункт руси уникальны во всем регионе не только окской культуры, но и культур роменского типа в целом. Это побуждает видеть в поселке, контролирующем важнейшую торговую связку региона, форпост для движения руси дальше на юг. Супруты могли служить, наряду с Гнёздовом, одной из главных тыловых баз «южной» руси, а в какой-то отрезок времени, быть может, и ее «центром», насколько о таковом уместно говорить.

Сопоставимых с Супрутами «протогородских» центров в регионе окской культуры нет. Только это поселение в конце IX в. подходит на роль «града вятичей» («Вантит») *Анонимной записки. Оно являлось важнейшим и уникальным торговым центром, куда приезжали из стран ислама. При этом путь к нему лежит действительно «через источники вод и густые леса». Материалы поселения не оставляют сомнений в том, что в то время «некоторые из его жителей похожи на русов»[297]. Такое отождествление позволяет видеть в Супрутах и политический центр, господствовавший (скорее условно) над землей вятичей в последних десятилетиях IX в. Присутствие здесь смешанной по происхождению дружины обеспечивало как экономические интересы руси, так и «союз» вятичей с каганатом, направленный против печенегов.

Недалеко к юго-востоку от Супрут в поле близ сел Лапотково и Покровское в XIX в. был найден денежно-вещевой клад, датируемый временем после 816/7 г. Он включал 62 монеты, 2 серебряных «рукоятки» неизвестного назначения и фрагмент печати (? — «как кажется, на зеленом воске»). Клад сформировался в ходе волжской торговли — число монет африканской чеканки в нём не превышало пятой части. Вещи из клада в настоящее время утрачены (см.: Корзухина, 1954: 81; Янин, 2009: 107; Монгайт, 1961: 93; Ляпушкин, 1968: 82; Жилина, 2014: 191). По расположению и хронологии клад вполне может быть связан с ранними Супрутами. Еще один клад, найденный в бассейне Упы, — из Протасова выше и северо-восточнее Супрут, сокрытый после 841/2 г. (см.: Монгайт, 1961: 91; Ляпушкин, 1968: 82; Русь, 2012: 387-388). Можно было бы связать клад с расположенным еще чуть выше по реке городищем Тимофеевка. Однако его материалы на данный момент датируются концом X — началом XI в. (см.: Русь, 2012: 368).

Выше Супрут по Упе расположен ряд поселений окской культуры, возникших, возможно, и несколько ранее. Среди них — Щепилово, основанное, подобно многим, на месте мощинского городища. Городище расположено к северо-востоку от Супрут и Тимофеевки, несколько ниже по течению делающей большую излучины реки, чем современная Тула. Здесь есть находки, относимые к VIII-IX вв. (см.: Кирпичников, 1966б: 6; Ляпушкин, 1968: 81).

Ряд неукрепленных поселений в верховьях Упы и на ее притоке Шате возникли в начале IX в. как перевалочные пункты на торговых путях. Среди них ключевое значение имело Торхово, расположенное ниже слияния Упы и Шата. Торхово являлось достаточно крупным и состоятельным торгово-ремесленным поселением, центром выплавки и обработки железа. Здесь довольно многочисленны находки поздней волынцевской керамики. Технология первичной обработки железа была принесена в Торхово из земель каганата. Находки предметов вооружения говорят о том, что Торхово могло быть и политическим центром округи (см.: Русь, 2012: 368, 370-372, 375-376). Поселение при этом существенно уступало в значение Супрутам — или уступило после возникновения нового военно-политического центра.

К началу IX в. относится и основание поселения Уткино в верхнем течении Упы, также в ранний период связанного с волынцевской культурой. Это был тоже центр черной металлургии, но здешние ремесленники работали в местных славянских традициях, и следы степного или волынцевского влияния менее заметны. Уткино образовывало единую систему с одновременно возникшими поселениями и, со временем, с Супрутами, обслуживая волок с Красивой Мечи, притока Дона, на Упу (см.: Русь, 2012: 368, 371, 376). В ту же систему входило и основанное в тот же период поселение Слободка на Шате, вытекавшем из Иван-озера прямо к северу от истока Дона (см. там же: 376).

Пребывание славян на Дону в первой половине VIII в. подтверждается письменными источниками. Среднее течение реки являлось восточной периферией волынцевской культуры. Здесь найдена как лепная, так и гончарная волынцевская керамика. Имело место, вероятно, два выселения «волынцевцев» на Дон. Первое произошло не позднее первой трети VIII в. и включало еще пеньковские группы. Второе, уже в IX в., в период складывания боршевской культуры, могло быть связано с гибелью волынцевской культуры на Левобережье Днепра. В этот период на какое-то время появляется местная более грубая керамика, подражающая гончарной волынцевской. Памятники с волынцевской и подражательной керамикой на Дону расположены только в районе Воронежа (Белогорские поселение и могильники, Лысогорский могильник) (см.: Седов, 2005: 266, 681-682).

Регион распространения боршевской культуры охватывал верхнее и север среднего течения Дона. Поселения и могильники все расположены вдоль реки от ее верховий, распространяясь к востоку в бассейн Быстрой Сосны и Воргола, до Титчихи южнее современного Воронежа. Дальше к югу простирался уже регион салтово-маяцкой культуры, отделявший «боршевцев» и от «роменцев» непосредственно западнее. К северу, по обе стороны водораздела Десны-Сейма и Дона, территории роменской и боршевской культур сближались, но собственно границы между ними так и не образовалось. На севере боршевская культура граничила с окской. Как отмечалось, велика вероятность переселений между ними в IX в., благодаря чему произошло широкое распространение как курганного обряда, так и погребений в подкурганных камерах. К IX в., еще до угасания волынцевских культурных традиций, относится переселение каких-то групп «боршевцев» на Среднюю Оку, о котором шла речь в предыдущей главе (см.: Седов, 2005: 268-269, 707). Возможно, отсюда же «волынцевцы» переселялись в бассейн Упы.

Район Воронежа — наиболее плотно заселенный очаг боршевской культуры, многочисленные памятники которой находятся севернее и южнее современного города, а также на его территории. Прежде здесь существовали поселение или поселения волынцевской культуры. В боршевский период продолжалась жизнь на Белогорском городище. Поблизости возникают новые, в том числе Кузнецовское (Кузнецова Дача в черте Воронежа, на высоком отроге правого берега реки Воронеж) и Животинное (Староживотинное) на реке выше города. Кузнецовское, как и соседнее (в 7-8 км вверх по реке от Воронежа) городище Михайловский Кордон, основано на поселении скифского времени. На Животинном городище, единственном в регионе, обнаружена жертвенная яма IX-X вв. с остатками подношений, в том числе многочисленными амулетами-астрагалами. На Белой Горе раскопаны отдельные полуземляночные дома. Появление в Белогорском могильнике погребений с глиняными площадками отмечает приток населения из Среднего Поднепровья. Воронежские городища являлись центрами черной металлургии и кузнечного ремесла. К IX в. относятся, видимо, наиболее ранние погребения еще одного местного курганного некрополя — Лысогорского могильника (до 350 насыпей). Могильник устроен на месте боршевского же грунтового могильника или поселения, вероятно, после прихода новых славянских поселенцев из Поднепровья и(ли) Поочья. Лысогорский могильник, как и другой, меньший по размерам, связан с Кузнецовским городищем (см.: Ляпушкин, 1968: 62-63; Раппопорт, 1975: 42; Седов, 1982: 140-142; 1995: 205; Русанов, Тимощук, 2007: 37-38, 187-188; Паньков, 2012: 87).

С поселениями в районе Воронежа связан клад восточных монет из Девицы в окрестностях города. Он датируется временем после 837/8 г. и насчитывает 323 монеты, в том числе несколько сасанидских. Присутствие сасанидских монет указывает на связи с Волго-Камским бассейном по Дону и Оке. Из дирхемов около четверти составляют подделки-«подражания», что является наибольшим количеством в Восточной Европе IX в. Последнее, наряду с другими кладами региона, указывает на место чеканки поддельной аббасидской монеты — где-то в салтовской части бассейна Дона (см.: Янин, 2009: 126, 134; Ляпушкин, 1968: 82). Это единственный исследованный клад IX в. на территории боршевской культуры. Имеются также сведения о кладе (известно 5 монет), найденном в бывшем Скопинском уезде, в верховьях реки Воронеж, сокрытом после 818/9 г. (см.: Янин, 2009: 106; Монгайт, 1961: 93).

Давший название культуре большой комплекс археологических памятников у села Боршево к югу от Воронежа включает два городища с селищами (Большое и Малое) и курганный могильник с захоронениями в домовинах. Большое Боршевское городище, существовавшее с IX в., являлось заметным центром округи. В то же время экономическая развитость поселения не столь заметна, оно очень уступает в этом смысле и Титчихе, и Новотроицкому. На поселении выделяется несколько строительных горизонтов. Наслоение последних породило у первых исследователей иллюзию больших домовых комплексов с множественными выходами. В реальности тип домостроительства в Боршеве обычен для региона — сравнительно небольшие полуземлянки, иногда связанные с хозяйственными сооружениями. Всего раскопано 18 домов и 6 хозяйственных построек. В первой трети IX в. местные жители взаимодействовали с соседними мадьярами, в том числе, видимо, и мирно. На Большом городище найдена крупная бронзовая бляшка мадьярского происхождения. Соседнее Малое Боршевское городище было меньше размером и, возможно, основано позднее. Здесь раскопано 4 жилища. На обоих поселениях наряду со столбовыми домами есть немногочисленные срубные. Боршевские городища погибли в пожаре примерно в конце IX — начале X в. или немногим позже в результате нападения кочевников (см.: Ляпушкин, 1958: 170-172, 176-179, 190; Ляпушкин, 1968: 59; Раппопорт, 1975: 40-42; Седов, 1982: 141; Финно-угры, 1982: 237; Славяне, 1990: 318).

К Боршевскому комплексу примыкает с юга Архангельское городище, находка на котором мадьярских позолоченных бронзовых блях позволяет отнести и этот памятник к IX в. Славяне здесь, как и во многих других случаях на лесостепном юге, обосновались на городище скифского времени. Раскопками на этом поселении обнаружено одно жилое или хозяйственное наземное строение в остальном обычной для региона столбовой конструкции (см.: Ляпушкин, 1968: 58; Раппопорт, 1975: 40; Финно-угры, 1987: 237).

Замыкает цепочку боршевских поселений по правому берегу Дона городище у хутора Титчиха (Трудень). Это, наиболее богатое находками, укрепленное поселение «боршевцев» было выстроено на приречном мысу, прикрытом с двух сторон оврагами. С напольной стороны град прикрыли дугообразным валом с деревянными срубами в основе и рвом. На валу возвели деревянную стену и частокол. Площадь защищенной территории составила порядка 1,2 га. За валами, на плоской возвышенности находилось предградье площадью до 6 га. Жилища располагались как на площади града (раскопано 19), так и в предградье (27). Здесь больше, чем в Боршеве, срубных домов. Жилища располагались отстоящими друг от друга группами, у некоторых выявлены окруженные частоколом дворы. На момент гибели поселения, около рубежа X—XI вв., здесь имелось не менее 22 жилищ. Титчиха была основана позднее, чем поселения в районе Воронежа. Здесь нет волынцевской посуды, хотя отмечены восходящие к ней формы лепных горшков. Большое количество салтовской керамики на поселении позволило предположить присутствие на нём наряду со славянами аланов (см.: Ляпушкин, 1968: 77-78; Раппопорт, 1975: 39-40; Седов, 1982: 140-141; 1995: 204; 2005: 682; Древняя Русь, 1985: 168; Славяне, 1990: 318, 334, 425-426; Давня історія, 1998: 151).

Богатство Титчихи, ее исключительные размеры, следы различных ремесел, возможный разноплеменной состав населения подчеркивают ее особое значение. Вероятно, это был не столько пограничный «форпост», сколько надежно защищенное и вместе с тем открытое для внешних связей лидирующее поселение всей воронежской округи. Другие местные грады, сообщавшиеся с внешним миром в основном через Титчиху, занимали подчиненное положение.

Подесенье и Посемье к началу IX в. входили в основной ареал волынцевской культуры. Ее памятники есть в различных пунктах по Десне и Сейму. Давшие название культуре поселение и могильник в урочище Стан у села Волынцево расположены в нижнем Посемье, у впадения в Сейм его правого притока Горн. Наиболее поздние захоронения Волынцева относятся к первым десятилетиям IX в. На поселении выявлено 51 жилище. Это дома-полуземлянки, среди которых наряду со столбовыми минимум один срубный. Поселение просуществовало долгое время, наиболее поздний его период тоже приходится на вторую половину VIII — начало IX в. Позже поблизости возникло роменское поселение, укрепленное и продолжившее существовать в древнерусский период (см.: Ляпушкин, 1968: 60-62; Раппопорт, 1975: 35-36; Седов, 1982: 135, 137; Славяне, 1990: 305-306; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 63, 92, 100-102; Горбаненко, Журавльов, 2021: 169).

К последним десятилетиям волынцевского периода относится найденный в бассейне Сейма южнее его низовий в XIX в. клад с Паристовского хутора (ныне Паристовка[298]). Это один из наиболее крупных кладов в регионе, насчитывавший более 800 восточных монет и обломков. Младшая из 7 определенных монет в основном утерянного клада датирована 787/8 г., хотя в силу фрагментарности данных он может относиться и к первой четверти IX в. (см.: Янин, 2009: 87, 96, 105-106; Ляпушкин, 1968: 82; Славяне, 1990: 421). Если клад относится все-таки к концу VIII в., что вероятно, то он современен первым ладожским и превышает их объемом. Это, в свою очередь, указывает на самостоятельную и активную вовлеченность волынцевской знати Посемья в торговлю с Востоком еще до начала экспансии руси.

Во второй половине VIII — начале IX в. неукрепленные волынцевские поселения существовали на месте современного Чернигова у впадения в Десну реки Стрижень. Население имело смешанное происхождение, включая, в том числе, выходцев из степи. Наиболее надежно VIII — началом IX в. датировано волынцевское поселение Александровка I на севере современного города. Оно располагалось на месте бывшего колочинского вдоль обоих берегов ручья, стекавшего по балке к высокому левому берегу Стрижени, и было сравнительно небольшим, протяженностью около 400 м. Исследовано 8 жилых домов. Поселение сгорело, видимо, в результате нападения врагов на рубеже VIII—IX вв. или даже немногим ранее. Центр заселения в колочинский период, вероятно, располагался в будущем детинце на мысу высокого правого берега Десны у впадения Стрижени. Заселение его в волынцевский период и преемственность с последующей историей города гипотетичны. Предположительно волынцевские материалы раскопок в детинце оспариваются (см.: Андрощук, 1999: 73-74; Шевченко, 2002: 171-172, 176, 179-182; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 64, 93-95; Русь, 2012: 338, 347). Только в пределах VIII в. датируется волынцевское поселение Роище севернее Чернигова (см.: Терпиловский, 1990: 60-64).

Ко времени ранее IX в. относится и волынцевский слой ниже Чернигова по Десне, на мысу коренного берега в урочище Коровель близ села Шестовицы. Гончарной керамики здесь нет, что не уникально среди периферийных волынцевских поселений. Поселение в Шестовицах возникло позднее Александровки и погибло в пожаре при вражеском нападении позднее ее, но ранее гибели Битицы и основной части волынцевских поселений в середине 810-х — начале 820-х гг. После сожжения селения место, видимо, некоторое время оставалось заброшенным (см.: Ляпушкин, 1968: 80; Андрощук, 1999: 31, 74-75; Кучера, 1999: 146-147; Шевченко, 2002: 176, 180; Русь, 2012: 347; Горбаненко, Журавльов, 2021: 172).

С гибелью волынцевской культуры могло быть связано сокрытие двух кладов в Верхнем Подесенье, практически совпадающих по дате с кладом из Нижней Сыроватки близ Битицы на Псёле. Клад из Нижних Новосёлок на Десне в районе Трубчевска[299] датируется временем после 811/2 или 816/7 г. В нём 142 дирхема, в том числе 97 обрезков (см.: Ляпушкин, 1968: 82; Лебедев, 2005: 424; Еремеев, 2015: 581). Клад из Кремлёвского на Окско-Деснинском водоразделе сокрыт после 812/3 г. Клад из 76-77 (по другим, видимо, заниженным данным — 47) монет включал 3 монеты с граффити. Одно из них персидское или согдийское («цена») и два рунообразных. Косой крест на одной из монет может не иметь отношение к руническому письму. На другой, однако, имеются достаточно характерное начертание типа рун s и встречающийся в Петергофском и ряде других восточноевропейских кладов П-образный знак (недописанная лигатура с руной T[yr]?[300]) (см.: Лебедев, 2005: 424; Мельникова, 2001: 120).

После разгрома волынцевской культуры Подесенье и Посемье, как и другие ее центральные области, наследуются роменской культурой. В конце IX в. в низовьях Десны появляются достаточно многочисленные выходцы с севера Восточной Европы, принесшие в Чернигов и его округу «дружинную культуру» руси. Наряду и вместе со знатными дружинниками в Нижнем Подесенье с этого же времени появляются и довольно многочисленные рядовые славянские выходцы из Верхнего Поднепровья и Посожья (см.: Русь, 2012: 361-362).

К IX в. может восходить история ряда древнерусских городов Верхнего Подесенья, в том числе будущих удельных столиц Вщижа и Новгорода-Северского. Сначала неукрепленное поселение на месте Вщижа занимало стрелку мыса на левом берегу Десны при впадении ручья. Рядом на Благовещенской горе располагалось древнее городище раннего железного века с сохранившимися валом и рвом. Судя по находкам костяных амулетов и камней с крестообразными знаками, это древнее культовое место могло использоваться в качестве святилища и славянами в IX—X вв. (см.: Ляпушкин, 1968: 63; Древняя Русь, 1985: 73; Русанова, Тимощук, 2007: 180). Пять роменских поселений существовало в IX—X вв. на месте Новгорода-Северского. Одно из них занимало часть будущего детинца, расположенного на холме у Десны на ее правом берегу, тоже при устье ручья. VIII—IX вв. датируется ранний роменский период городища Песочный Ров близ Новгорода-Северского. Здесь раскопана типичная роменская полуземлянка, относимая к этому времени. Несколько ниже Новгорода-Северского по тому же берегу Десны в урочище Сельцо находится роменское городище с предградьем Горбово, основание которого датируется не позднее рубежа IX—X в. На среднем Сейме к тому же времени относится городище Лухтовка (см.: Раппопорт, 1975: 47; Древняя Русь, 1985: 73; Славяне, 1990: 306; Горбаненко, Журавльов, 2021: 169).

В Моисееве на берегу реки Свапы, правого притока Сейма, в XIX в. был случайно найден клад, включавший около 30 серебряных монет. Большинство из них составляли дирхемы, позволившие датировать клад временем после 868/9 г. Кроме арабских монет, клад включал и один византийский милиарисий Михаила III. Находка подтверждает не только продолжавшиеся в роменский период внешнеторговые связи поселений бассейна Десны, но и указывает разнонаправленность этих связей. Клад сложился в результате торговли с Причерноморьем, вероятнее всего, по Дону (см.: Монгайт, 1961: 93; Кропоткин, 1962: 11, 15, 25; Ляпушкин, 1968: 82). Торговый путь по Сейму и его северному берегу в конце VIII(?) — IX в. отмечен также находкой на роменском поселении Гнездилове восточнее Свапы монет 708 и 772 гг. (см.: Ляпушкин, 1968: 82; Седов, 2005: 297). В северной части Среднего Подесенья, в бассейне Судости, IX в. датируются неопределенные конкретно монеты крупного (около 200 дирхемов) клада из деревни Бобрик (см.: Ляпушкин, 1968: 110; Еремеев, 2015: 581).

Памятником IX в. предположительно является городище Волокитино, расположенное в нижней части бассейна Клевени, впадающей в Сейм в его средне-нижнем течении. В связанном с городищем сравнительно небольшом могильнике есть захоронения с волынцевской лепной керамикой. В то же время поселение продолжало существовать и в X в. (см.: Сухобоков, 1975: 18, 34, 66-67, 72, 86).

На территории Чернигова к концу IX в. возникло несколько роменских поселений. Одно из них занимало какую-то (скорее всего, северо-восточную) часть будущего детинца. К детинцу несколько ниже над рекой и к юго-западу примыкало поселение в черниговском Третьяке. Еще одно поселение располагалось непосредственно восточнее Детинца на берегу Десны у современного Елецкого Успенского монастыря, и другое выше по Стрижени на левом ее берегу в Еловщине. С поселениями связаны отдельные курганные группы, что говорит об их самостоятельном существовании. По обоим берегам Стрижени располагались зоны преимущественно земледельческого и животноводческого хозяйствования, что отражало специализацию местных общин, восходящую к волынцевскому периоду. Чернигов стал политическим и, возможно, культовым центром разных групп населения, в том числе степного происхождения, о чем говорят и находки салтовской гончарной керамики. Датировка поселений, соотношение волынцевских, роменских и древнерусских слоев остается предметом дискуссий. Очевидно, что местность последовательно занималась поселениями всех трех культурных периодов, будь то со сменой населения или без таковой. По крайней мере в некоторых случаях они существуют на одних и тех же местах. Первые укрепления детинца, вероятно, построены «роменцами» не позднее конца IX в. На рубеже IX—X вв. Чернигов входит в область возникновения гончарной керамики древнерусских типов. В это время град на месте городской цитадели уже определенно существовал, так же как примыкающее предградье с чисто славянским «роменским» населением и поселение в Елецком (см.: Ляпушкин, 1968: 79-80; Древняя Русь, 1985: 71; Андрощук, 1999: 72-74, 92; Шевченко, 2002: 176-184, 192-193; Русь, 2012: 338-341, 365).

На рубеже IX—X вв. — в первой половине X в. начинаются захоронения в «дружинных» курганах Чернигова. В кургане Гульбище под Черниговом с парным сожжением мужчины и женщины, датируемом от начала до середины X в., найден дирхем предположительно конца IX в. На погребальном костре знатного воина здесь оставлен полный доспех, включавший шлем, меч, щит, два копья, стрелу, стремена и топор. Датировка ранних черниговских погребений остается спорной. В X в. некрополь Чернигова, вместе с Шестовицким, представляет собой огромный комплекс, включающий как «большие курганы» знати, так и рядовые погребения (см.: Седов, 1982: 254-255; Андрощук, 1999: 74, 80).

Возникновение нового поселения на месте волынцевского в Шестовицах прямо связано с «дружинной культурой» руси. В X в. это был крупный (около 8 га) неукрепленный военно-торгово-ремесленный поселок на мысу коренного берега Десны, возможно, с сезонным заселением. Среди первых жителей были явные выходцы с финно-скандинавского севера. Заметную часть обитателей составили, по крайней мере со временем, и носители местных культур — роменской и райковецкой. Ямные ингумации Шестовицкого курганного могильника сочетают салтовские и скандинавские традиции. К наиболее ранним погребениям из Шестовиц относили курганы №58, 83, 100 (все со скандинавскими вещами, первые два и с мечами типа Н) и, предположительно, более бедный находками №14. Первые два и последний содержат кремации (курган №83 — на деревянном помосте), курган №100 — камерное захоронение женщины с украшениями, различными предметами и приставками. В нём найден в составе ожерелья дирхем 895/6 г., а в кургане №83 — два фоллиса Льва VI. В настоящее время курганы датируются не ранее примерно 900 г., большинством же специалистов — X в. Основание самого поселения относится ко времени не ранее 890-х гг. и всё чаще датируется первой или даже второй четвертью X в. (см.: Седов, 1982: 254-255; Давня історія, 1998: 271; Андрощук, 1999: 27-45, 53-55, 57-59, 65, 72, 75, 91-102, 105-106; Шевченко, 2002: 193-194; Русь, 2012: 355; Михайлов, 2016: 256; Мурашева, Каинов, 2021: 37).

Еще к IX в. или к VIII—IX вв. ряд исследователей относит основание роменского (Южного) городища в Седневе северо-восточнее Чернигова на Снови, притоке Десны. К концу IX в. оно, по этим предположениям, перерастает в древнерусское или сменяется им насильственно. Иначе оба городища Седневского комплекса также датируются уже X в. С городищем связан большой, в прошлом не менее 200 курганов, курганный могильник, включающий погребения с сожжением (см.: Ляпушкин, 1968: 76; Терехова и др., 1997: 208; Андрощук, 1999: 74; Шевченко, 2002: 173, 210; Русь, 2012: 359; Горбаненко, Журавльов, 2021: 131). Следы роменских или волынцевско-роменских поселений VIII(?)—IX вв. выявлены еще в ряде пунктов Нижнего Подесенья (Анисов, Новоселовка, Лески на Мене) (см.: Шевченко, 2002: 194-195, 203-206).

Довольно многочисленны роменские поселения на Суле, хотя плотность их расположения ниже, чем по Десне и Псёлу. Волынцевских памятников VIII—IX вв. здесь, напротив, несколько больше, чем в бассейнах соседних рек, притом что к наиболее представительным эти памятники не относятся. Вместе с тем, на поселении Андрияшевка на южном берегу есть выразительные следы разгрома и пожара 810-х — начала 820-х гг., отмечающего конец волынцевской эпохи. Нижнее Посулье, однако, оставалось незаселенным или почти незаселенным как в волынцевский, так и в роменский период (см.: Русь, 2012: 364).

Наиболее ранние роменские городища Посулья датируются IX в. Это подтверждается находкой дирхема 799/800 г. в Басовке из давшей культуре название группы городищ в окрестностях города Ромны на верхней Суле. Басовское городище было возведено в скифское время и использовалось славянами, видимо, без подновлений, ввиду хорошей сохранности многорядных валов и рвов (см.: Ляпушкин, 1968: 58, 82; Кучера, 1999: 60, 219; Седов, 2005: 297). Важным роменским центром в бассейне Сулы являлось городище с крупным селищем в Липовом на ее правом притоке Ромен. Его история продолжалась и в древнерусское время. По размерам, длительности истории, крупнейшему (более 5000 курганов) могильнику древнерусской эпохи Липовое сопоставляется с возникшими на торговых путях большими поселениями бассейна Псёла (см.: Моця, 1993: 69).

Наиболее выразительный памятник IX в. в бассейне Сулы — вещевой клад, найденный в начале XX в. близ села Ивахники (ныне Яхники, на Сухой Лохвице, левом притоке Сулы) в урочище Скляровщина. В непосредственной близости поселений соответствующего времени не обнаружено, что для вещевого клада не очень обычно. Однако имеется ряд волынцевских и роменских памятников немногим к западу, у устья Лохвицы. Клад чрезвычайно богат, включает много серебряных предметов — 6 гривен (одну разломанной), 2 фибулы, 2 перстня со вставкой, а также медные детали головного убора и 200 стеклянных бус. Часть серебряных изделий — перстни, большинство гривен, — привозные, причем из разных областей. Клад датируется первой половиной IX в., а многие украшения из него могут быть отнесены еще к VIII в. (см,: Корзухина, 1954: 79-80; Ляпушкин, 1968: 82; Славяне, 1990: 298; Приймак, 2003: 441; Жилина, 2014: 18, 21, 188-189).

У Жовнина (древнерусских Желней) в низовьях Сулы имеется два раннесредневековых славянских поселения, которые могут относиться и к IX в. На одном из них наряду с лепной найдена керамика, подправленная на круге (см.: Приходнюк, 1980: 132). Как уже отмечалось, высказывалась гипотеза об аналогичной датировке здешнего могильника и связи его ингумаций с наиболее древними киевскими.

Бассейн Псёла в среднем и верхнем течении являлся политическим ядром волынцевского региона. Здесь располагалось единственное укрепленное поселение «волынцевцев» — Битицкое городище севернее современных Сум. Оно находится на высоком мысу правого коренного берега Псёла. Град был защищен валом и рвом. Просуществовал он до первой четверти IX в. около столетия. Среди раскопанных в Битице полуземляночных жилищ есть нетипичные для славянского домостроительства. Встречаются и округлые юрты, что подтверждает сложный этнический состав населения, — присутствие выходцев из салтовского региона. Исследования памятника показали, что в их рядах были хорошо вооруженные воины-всадники — кочевническая знать. На приток салтовцев указывает и распространение волынцевской гончарной керамики. Посуда, изготовленная на гончарном круге, составляет здесь более половины керамического набора. По мере же удаления от Битицы гончарных сосудов на поселениях оказывается меньше. Это было крупнейшее поселение региона, занимавшее площадь около 5 га. В настоящее время на городище площадью не менее 5000 м^2 выявлено 62 жилых дома, из которых 48 исследовано. Предположительно определены следы еще более сотни жилых строений разных периодов. Битица была разорена и сожжена, ее жители частично истреблены на месте примерно около 812—825 гг. В тот же период прекратили существование и другие волынцевские памятники по обоим берегам Днепра, либо на них исчезли волынцевские древности (см.: Ляпушкин, 1968: 59; Раппопорт, 1975: 38; Седов, 1982: 137; Гавритухин, Обломский, 1996: 134; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 61, 92; Русь, 2012: 364, 367-368; Горбаненко, Журавльов, 2021: 169).

В связи с этническим составом населения, а также очевидной военно-политической ролью, Битица иногда рассматривается как центр хазарского присутствия на Левобережье (см.: Русь, 2012: 367; ср. там же: 303). В то же время ее культура, как и волынцевская в целом, носит как минимум метисный характер. Установить же политическую «аффилиацию» поселившихся здесь в VIII в. степных воинов и ремесленников в весьма неспокойный для каганата период реформ и внешних войн возможности нет.

Ниже Битицы по Псёлу непосредственно южнее Сум в Нижней Сыроватке найден датируемый временем после 812/3 г. клад из 206 (сохранилось 187) восточных монет. Он относится к целой серии кладов, сокрытых около этого времени и связанных с военным разорением волынцевских поселений (см.: Ляпушкин, 1968: 82; Русь, 2012: 364). Клад является одним из немногих в Восточной Европе, сформированных, вероятно, в значительной части за счет черноморской торговли. Монет африканской чеканки в нём более половины, иракских — только чуть более 13%. Так же, как в кладе из Кремлевского, в нём имеется монета с рунообразным граффито. Три начертания типа руны s на аверсе сопровождаются неясной фигурой наподобие наконечника стрелы или копья; на реверсе изображен косой крест (см.: Янин, 2009: 107; Мельникова, 2001: 120-121).

После гибели волынцевской культуры земли по Псёлу сохранили свое политическое значение. Ниже Битицы по реке (почти в 85 км) располагалось Новотроицкое городище — важнейший политический и экономический центр роменского региона, возникший еще в конце волынцевского периода (см.: Славяне, 1990: 305-306). Верхнее и среднее течение реки, наряду с бассейном Сейма, — один из наиболее плотно заселенных районов распространения роменской культуры.

В верховьях Псёла к IX в. относится часть погребений Гочевского могильника, От других могильников роменской культуры Гочевский уже в IX—X вв. отличается богатством инвентаря, а также многочисленностью сожжений на месте погребения. Предполагается, что население округи было разноплеменным. Ритуал сближает Гочевский могильник с позднейшими памятниками Посожья. Захоронения здесь продолжались и в древнерусский период, и общее число сохранившихся до Нового времени насыпей — 3648. Могильник связан с мысовым городищем над Псёлом. На склоне мыса раскопаны жилища, заметно отличающиеся от обычных роменских (срубные, видимо, стены, каменно-глиняные печи). Это может подтверждать разноплеменной состав населения (см.: Ляпушкин, 1968: 66; Раппопорт, 1975: 3839; Седов, 1982: 139; Моця, 1993: 69).

Городище Горналь (Большое Горнальское) расположено на выступе высокой террасы правого берега Псёла. Его укрепления аналогичны укреплениям Титчихи. Здесь также имелись вал и ров с напольной стороны, а на валу были возведены и частокол, и деревянная стена. На поселении открыта двухкамерная жилая постройка или две соседние (может быть, разновременные постройки), датируемые уже первой половиной X в. К тому же времени относятся и монетные находки на поселении. Здесь имелось собственное ремесленное производство. К городищу примыкают селище и курганный могильник. Последний, как и Гочевский, продолжал использоваться в древнерусский период и насчитывает более 2000 насыпей. Примерно в 1 км от Большого ниже по Псёлу находится Малое Горнальское городище с селищем (см.: Ляпушкин, 1968: 65; Раппопорт, 1975: 38; Седов, 1982: 135; Древняя Русь, 1985: 168; Славяне, 1990: 307, 391; Моця, 1993: 69; Горбаненко, Журавльов, 2021: 170).

Поблизости от Горналя, на левобережье Псёла в урочище Погребное, найден клад восточных монет, датируемый временем после 875/6 г. В кладе 333 дирхема, среди которых, из 216 определенных, — два «подражания». Как и некоторые другие клады региона, он сформирован в значительной части, более чем на 15%, из новой монеты 860-х—870-х гг. (см.: Янин, 2009: 126, 134-135). Длительное существование Гочева и Горналя связано с ролью Псёла как торговой магистрали, связывавшей Поднепровье с Подоньем и через Посемье с Поочьем. В этом же узловом районе торговых путей, на правом берегу Псёла возникло еще одна пара роменских городищ с селищем и курганным могильником — в урочище Старое Крейдище у хутора Зеленый Гай. Это поселение тоже продолжало развиваться в древнерусскую эпоху, и могильник включает тысячи насыпей (см.: Ляпушкин, 1968: 67-68; Моця, 1993: 68-69; Горбаненко, Журавльов, 2021: 170).

«Эталонным» и наиболее исследованным памятником роменской культуры является Новотроицкое городище (Пристайлово) на среднем Псёле. Оно же — наиболее выделяющееся богатством (включая денежновещевой и вещевой клады) среди роменских поселений. Раннее, еще в волынцевский период или в годы его окончания, возникновение также выделяет его среди роменских городищ. Всё это в сумме указывает на особую роль Новотроицкого как важного центра складывания роменской культуры. Оно могло быть даже формальным политическим центром роменских племен. Относительное соседство с Битицей вкупе с волынцевской подосновой и богатством городища позволяют видеть в нём возможную «колонию»-преемницу волынцевского центра. На «волынцевское» происхождение первопоселенцев может указывать и то, что жители городища по физическому облику были ближе к болгарам или киевским полянам, чем к северянам XXI вв.

Городище расположено у села Новотроицкое на крутом мысу высотой 70 м над Псёлом, обтекавшим мыс с востока. С юга и севера от городища находились балки, с западной напольной стороны, возможно, в период существования града имелся ров, позднее превратившийся в овраг. Не исключено также, что склоны эскарпировали. По западному и северному склонам располагались какие-то вытянутые деревянные сооружения, возможно, типа навесов, шириной 1,5-2 м на искусственных уступах. Они были нежилыми, но в некоторых постройках находились печи и готовилась пища. Эти постройки являлись частью «хозяйственной зоны» града, в том числе, возможно, хлевами. Валов на поселении не было. За пределы площадки поселок распространился со временем на юго-восточный склон холма. Общая площадь Новотроицкого — от 2800 до 8400 м^2. Современные исследователи выделяют более ранний этап истории городища, связанный с волынцевской культурой, и позднейший раннероменский. Одновременно на поселении существовало от 18-27 (погибших в пожаре) до 40 домов. Вместе с хозяйственными сооружениями они образуют кучную бессистемную застройку, без каких-либо признаков дворов. Часть хозяйственных сооружений связана с жилищами, часть составляет отдельные группы. Всего их выделяется четыре, что может быть связано с семейно-родовым делением. Между ними выделяются сквозные проходы по площади городища. На поселении не выделено строительных горизонтов в собственном смысле слова. Из 50 раскопанных жилищ и более чем 90 хозяйственных построек определенно прекратили существование до гибели городища не более десятка. Например, уступы по склонам были сооружены позже соседних жилищ и затронули одно из них. Вместе с тем, столь же определенно доживших до гибели поселения домов, как уже сказано, не более 27. С самого начала существования Новотроицкое стало заметным центром ремесла и торговли. Как и в Титчихе, здесь найдена салтовская керамика, в том числе лепная (см.: Ляпушкин, 1958: 8-14, 51, 153, 156, 159-166, 168, 186-188, 200, 209-210, 221-223; 1968: 73; Раппопорт, 1975: 37-38; Сухобоков, 1975: 59, 68-71, 83-84, 100-106, 112-113, 130; Седов, 1982: 135-136; Славяне, 1990: 261, 264, 305-306, 316, 425; Давня історія, 1998: 103, 150-151; Кучера, 1999: 57, 98-100; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 63-64, 92; Горбаненко, Журавльов, 2021: 171).

При раскопках Новотроицкого было обнаружено два клада — вещевой и денежно-вещевой. Оба были зарыты на площади поселения, вне построек. Вещевой клад включал повешенные на сломанную бронзовую гривну детали женского убора — серебряные браслет и височные кольца, бронзовый перстень. Вещи датируются в диапазоне от второй половины VIII до середины IX в. (см.: Ляпушкин, 1958: 26, 29; Жилина, 2014: 21, 23, 194). В монетно-вещевом кладе, сокрытом в глиняном горшочке, имелось 10 дирхемов 711/2-818/9 гг. Наряду с ними в клад входили серебряный перстень и еще несколько ломаных серебряных изделий — браслет, серьги, детали поясного набора. Часть вещей клада датируется VIII в., самое позднее его концом, другие могут быть отнесены и к середине IX в. Это явное собрание металла на вес. Оно найдено рядом с одной из двух литейных мастерских городища и, вероятно, представляло собой хранилище использовавшегося мастером сырья. Почти все ломаные изделия — привозные или подражательные салтовских типов, тогда как целый перстень и, возможно, сломанная подвеска-прототип лучевого кольца конца VIII в. — местного изготовления (см.: Ляпушкин, 1958: 26, 28-29, 218-219; Славяне, 1990: 306, 421; Лебедев, 2005: 429; Цветные и драгоценные металлы, 2008: 160; Жилина, 2014: 19, 22-23, 194). В одном из жилищ найден превращенный в подвеску иракский дирхем 833 г. (см.: Ляпушкин, 1958: 52; Славяне, 1990: 421).

Время существования Новотроицкого определяется от рубежа VIII—IX до рубежа IX—X вв. Если момент гибели поселения определяется в основном одинаково[301], то время возникновения — немного по-разному, в том числе в зависимости от понимания процесса складывания роменской культуры. В любом случае, основание Новотроицкого относится ко времени не ранее второй половины VIII в. (см.: Ляпушкин, 1958: 186-188; Сухобоков, 1975: 83-84; Седов, 1982: 137; Славяне, 1990: 305-306; Русь, 2012: 338, 347).

Раскопки позволили детально воссоздать картину гибели поселения. Нападение кочевников (вероятно, печенегов) произошло около рубежа IX-X вв., в летнее время уже после сбора урожая. Возможно, осада продолжалась несколько дней. После захвата поселение было разграблено, жилища при этом подверглись грубому обыску, — все найденные ценности забирались, а ненужное разламывалось и выбрасывалось. Стариков, детей, некоторых взрослых женщин перебили, а трудоспособных, должно быть, забрали в рабство. Уходя, захватчики сожгли град, и больше на это место жители не вернулись, если кто из них и спасся (см.: Ляпушкин, 1958: 188-192).

На площади городища найдены четыре разрозненных грунтовых могилы с обожженной деревянной обкладкой, о которых уже говорилось выше. Инвентаря в погребениях не было, кроме костей животных и обломков керамики в одном из случаев. Принадлежность трех из этих ям захоронениям иногда оспаривается, поскольку останков умерших при совпадении формы в них не выявлено. Еще одна могила того же облика, где погребен ребенок в возрасте около трех лет, была обнаружена в полу по центру одного из жилищ (см.: Ляпушкин, 1958: 54, 157, 159; Седов, 1982: 139; Славяне, 1990: 277). Такое погребение малолетних, возможно, не являлось исключением, поскольку найдено и еще одно погребение ребенка того же возраста в яме, вырытой в полу одного из жилищ у выхода. Однако только каким-то исключительным трагическим событием можно объяснить то, что в этом случае не было кремации. На погребенном были ожерелье из бус и головной убор с медными украшениями, в могилу положили лопатку барана (см.: Ляпушкин, 1958: 123). Выдвигалась версия о том, что это «строительная жертва», чему есть параллели в основном у западных славян (Русанова, Тимощук, 2007: 130). Однако в таком случае в культурах роменского типа, при хорошей изученности многих поселений, это единственный пример.

Не позднее рубежа IX—X вв., то есть именно времени падения Новотроицкого, немногим южнее его на Псёле возникает лучше укрепленное городище Каменное, продолжающее существовать и в X в. При строительстве укреплений града был использован прием каменного «панциря», заимствованный у салтовских соседей. Рядом с городищем и примыкающим селищем расположен роменский могильник. Памятник довольно богат находками украшений, в том числе серебряных. Некоторые имеют параллели в Полтавском кладе и в салтовской культуре (см.: Ляпушкин, 1968: 68; Славяне, 1990: 266, 298, 300-301, 306).

Южным — юго-восточным рубежом роменского региона являлось верхнее и среднее течение Ворсклы. Здесь не было крупных центров волынцевского периода. Городище у поселка Опошня на правом берегу Ворсклы современно Новотроицкому или несколько старше[302]. В культуре Опошни также чувствуется волынцевское наследие. Укреплена Опошня была лучше, чем Новотроицкое. Град построили на холме-останце, в окружении оврагов и речки Тарапуньки. Укрепления возвели с восточной напольной стороны на пологом склоне холма. В дополнение ко рву глубиной более 2 м, здесь имелась насыпь с деревянной стеной, возвышавшейся почти на полтора метра надо рвом. Стена представляла собой два ряда уложенных друг на друга бревен, крепившихся толстыми столбами-стояками. Выкопанная изо рва глина была использована для забутовки между рядами сооружения. В дополнение к этим укреплениям склоны останца были эскарпированы, и по краю площадки участками проведен дополнительный низкий вал. Вытянутая площадка городища занимает более 6000 м^2. В Опошне выявлено 23 роменских жилища-полуземлянки столбовой конструкции с глиняными печами. Из них 14 существовали одновременно на момент гибели поселения. Застройка в целом кучная, но выделяются 4 более ранних, видимо, жилища, образующих ряд в восточной части городища. Остальные группируются вокруг них. Опошня, как и Новотроицкое, была разорена и сожжена кочевниками не позднее конца IX — начала X в. (см.: Ляпушкин, 1958: 190; 1968: 73; Раппопорт, 1975: 37; Сухобоков, 1975: 80, 83-84, 138, 140; Славяне, 1990: 264, 266, 306; Седов, 1995: 186-187; Кучера, 1999: 57-58, 100; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 64, 92; Русь, 2012: 338, 369; Горбаненко, Журавльов, 2021: 171).

Важным политическим и торговым центром на Ворскле являлась Лтава IX в. Роменское, позднее древнерусское городище с посадом обнаружено в историческом центре Полтавы на Соборной площади, на высоком правом берегу Ворсклы. Из раскопанных жилищ к роменскому периоду относятся не менее 3 полуземлянок обычного для культуры вида. Всего выявлено, в том числе предположительно, около 30 построек, датируемых в пределах середины IX — первой половины XI в. (см.: Ляпушкин, 1968: 74; Раппопорт, 1975: 36-37; Сухобоков, 1975: 20; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 63; Горбаненко, Журавльов, 2021: 170). В черте города найдено два клада IX столетия — вещевой и денежный. Вещевой клад обнаружен в XIX в. на территории древнего поселения на Соборной площади. Он включал серебряные изделия — гривну, 8 браслетов, пару семилучевых и 10 проволочных височных колец. Клад накапливался долго, как минимум со второй четверти IX в., включая отдельные изделия конца VIII в. Сокрыто сокровище было в последней четверти IX в. (см.: Корзухина, 1964: 79; Славяне, 1990: 298; Жилина, 2014: 21-24, 187-188). Денежный клад относится к немногочисленным в Восточной Европе кладам конца IX в. Он датируется временем после 882 г. и сокрыт явно около этой даты. Новые монеты 860-х — начала 880-х гг. составляют в нём 23% (см.: Янин, 2009: 126-127). Судя по этим находкам, Лтава в последней четверти IX в. превратилась в важный экономический и, видимо, политический центр левобережного Среднего Поднепровья.

В верховьях Ворсклы, на берегу ее правого притока Ворсклицы, не позднее рубежа IX-X вв. появилось роменское городище Ницаха (Малый Балкан). Как и Каменное, это поселение при основании было укреплено с использованием каменного «панциря». Оно продолжает существовать в следующем столетии и далее до XI в., представляя в основном уже следующие этапы роменской культуры. К городищу примыкает крупный могильник из нескольких сотен курганов (см.: Сухобоков, 1975: 59, 64, 72, 127; Славяне, 1990: 266, 306-307; Горбаненко, Журавльов, 2021: 171). Ниже по реке, видимо, довольно значимый племенной центр VIII-X вв. находился в районе села Журавное близ современной Ахтырки. Здесь исследована группа поселений и могильников, включая городище с примыкающим селищем. Городище, средневековое Немировское, располагалось на трех разделенных оврагами останцах берега Ворсклы и было защищено валами и рвами. К нему примыкали предградье («Подол») и большой курганный могильник. На месте Ахтырского монастыря напротив современного города, на высоком (до 40 м) холме над Ворсклой, располагалось еще одно городище с селищем, возникшее не ранее IX в. (см.: Ляпушкин, 1968: 58, 67; Сухобоков, 1975: 59, 72; Моця, 1993: 65).

В бассейне Северского Донца к памятникам волынцевской культуры VIII в. относится поселение Приоскольское-2 (см.: Обломский, Завьялов, 2003: 76-87). В верховьях Донца, непосредственно доступных для переселений из бассейна Ворсклы, выявлена небольшая группа памятников роменской культуры. Славяне жили здесь чересполосно с «салтовцами», но возвели в IX—X вв. несколько градов и продвинулись по реке на юг до устья Оскола. По Осколу и Сейму бассейн Донца уже в начале IX в. связывал с волынцевским регионом торговый путь. Он отмечен в салтовском верхнем течении Оскола кладом из Завалишина южнее современного Старого Оскола. Клад, датируемый временем после 809/10 г., включал 12 монет и 40-41 обломок. Среди монет относительно преобладают (38,46%) монеты африканской чеканки, которых больше, чем иракских (21,1%). Интересно, что клад содержит обрезанный и «помятый» византийский милиарисий VIII в. Это одно из свидетельств того, что путь по Донцу и Дону выводил не только к низовьям Волги, но и в Приазовье. Два дирхема являются «подражаниями» — это старейший клад с ними (см.: Янин, 2009: 88, 107, 134; Кропоткин, 1962: 11, 15, 24; Ляпушкин, 1968: 82).

Из роменских поселений бассейна Донца к IX в. относится Донецкое городище у бывшего села Карачевка в верховьях Уды, частично в черте современного Харькова. Расположенное на заселенном еще в скифское время вытянутом мысу (около 2800 м^2) между рекой и балкой городище защищено с напольной стороны валом и рвом. Два дополнительных вала перегораживали пологую оконечность мыса на юго-востоке. Над обрывом балки имелась дубовая стена-частокол, сгоревшая в пожаре начала X в. За линией укреплений находился открытый «посад». Как уже говорилось, это единственное роменское поселение с правильной рядовой застройкой. Дома выстроены на городище одной линией. Раскопано несколько жилищ — в основном обычных для роменской культуры столбовых полуземлянок. Вместе с тем более сложная структура отдельных построек может говорить о смешанном составе населения. На то же указывает и развитая система укреплений, а также наличие развитого гончарного производства уже не позднее первой половины X в. (найдена большая печь для обжига лепной и гончарной керамики). Судя по монетным находкам на городище и селище у Карачевки, городище существовало с первой четверти IX в. Старшая монета относится к 780 г., младшая («имитация» дирхема) — не ранее начала X в. Происходят монеты из Южного Прикаспия (см.: Ляпушкин, 1968: 68; Раппопорт, 1975: 39; Сухобоков, 1975: 59, 66-68, 71, 85-86, 115, 127, 130; Славяне, 1990: 421; Кучера, 1999: 75-76, 98; Седов, 2005: 297; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 63).

Донецкое городище соседствовало с находившейся северо-восточнее крепостью в Верхнем Салтове на Донце. Через Верхний Салтов проходил торговый путь с Десны и Сейма через Донец на Дон, связывавший славянские земли с Кавказом, Каспием и Крымом. В первой половине IX в. это был крупный центр меновой приграничной торговли и транзита серебра. Монетные находки из Донецкого и ряда других поселений по обе стороны условной границы показывают широкую вовлеченность славян в эти контакты как минимум в первой трети IX в. В Салтове найдено 30 восточных монет VIII — начала IX в. и 15 — последующего периода до конца IX в. (см.: Давня історія, 1998: 141; Андрощук, 1999: 90-91; Седов, 2005: 297).

Юг Верхнего Поднепровья и бассейн Сожа, прежде входившие в зону распространения колочинской и отчасти тушемлинской культур, видимо, были слабо заселены. Племена, принесшие керамику роменского типа и курганный обряд, расселяются здесь в основном в течение IX в., хотя появились здесь славяне еще в волынцевский период, не позднее VIII в. К этому времени гипотетически отнесено начало захоронений в использовавшемся до X—XI вв. курганном могильнике у села Демьянки в нижнем течении Ипути, притока Сожа. Славяне сменили здесь тушемлинцев и какое-то время сосуществовали с ними. Не позднее IX в. датируются ранние курганы из могильника у села Воронино на севере междуречья Днепра и Сожа. Два из них содержат трупосожжениями на месте без деревянных конструкций, с единичными предметами, а один — домовину без инвентаря и керамики.

Этот могильник также продолжал использоваться и в X в. Источником миграций славян стали, вероятно, северо-западные земли роменского региона, хотя не исключены и другие направления, прежде всего из Среднего Поднепровья или через него (см.: Седов, 1982: 154, 157; Археалогія, 2000: 6465, 68-70; Алексеев, 2006: 29-30). В первый период проникновения в эти земли славян отдельные группы продвинулись отсюда далеко на запад по Березине, Гайне и Свислочи. С ними связано появление роменской керамики на Менке и Лагозинке (см.: Археалогія, 2000: 188, 190; Штыхау, 2015: 90), о чем говорилось ранее[303].

Среди поселений междуречья, относящихся к этому времени, самое северное — Ходосовичи у озера Святое близ левого берега Днепра. Название озера и возникшее на окраине неукрепленного села много позднее, к концу X в., языческое святилище могут быть связаны друг с другом. Наряду с длительным существованием, это говорит о важности данного поселенческого центра. На поселении раскопаны две небольших (11,2 и 16,1 м^2) полуземлянки IX в. Рядом расположен курганный могильник с кремациями, датирующийся VIII-IX вв. (см.: Раппопорт, 1975: 46; Седов, 1982: 262; Славяне, 1990: 318; Археалогія, 2000: 113; Алексеев, 2006: 39).

В нижнем течении Сожа по правому, обращенному к Днепру его берегу, в IX в. существовало два исследованных славянских поселка — в Чечерске и Гомеле. Неукрепленное поселение на месте современного Гомеля, у впадения в Сож ручья Гомеюк возникло, видимо, не позже середины VIII в. Заселенная площадь уже в первый период существования будущего города могла достигать 4 га. В IX в. Гомель, возможно, развивался отчасти благодаря шедшей по Сожу торговле. Очевидным его экономическое значение, впрочем, становится, только в X в., когда в городе и его непосредственной округе появляются клады (см.: Археалогія, 2000: 331-332). Ближайший к Гомелю клад IX в. найден довольно далеко к югу, в Яриловичах (ныне Старые Яриловичи[304]) в нижнем течении Сожа. Он датируется временем после 820/1 г. и насчитывает 285 монет. В кладе из Яриловичей немногим более половины монет составляет африканская чеканка, хотя и удельный вес иракских монет достаточно велик (более 20%). Вероятно, как и несколько более старший могилевский клад, яриловичский является памятником раннего освоения днепровского пути (см.: Янин, 2009: 105, 107, 122; Ляпушкин, 1968: 82; Славяне, 1990: 421; Археалогія, 2000: 455, 457).

Более существенное экономическое значение, вероятно, имело поселение, расположенное по Сожу выше и севернее Гомеля, в Чечерске. В его близкой округе обнаружено не менее двух кладов IX в. Небольшой клад из 5 монет найден на поле у деревни Покоть восточнее Чечерска за Сожем. Определено 2 монеты, судя по которым клад был сокрыт после 797/8 г. (см.: Археалогія, 2000: 455; Еремеев, 2015: 570)[305]. Клад из Литвиновичей (Коселяцкий), по Сожу выше Чечерска, включал около 100 монет, из которых в распоряжение исследователей попали 43. Подобно кладу из Яриловичей, его младшая монета относится к 820-м гг. (823/4 г.), что, вероятно, указывает на период наиболее интенсивной торговли по Сожу. Оба клада сокрыты недалеко от Днепра, и лишь немногим моложе могилевского 814/5 г., демонстрируя единую систему днепровской торговли 810-х—820-х гг. Несмотря на относительное соседство и одновременность, между кладами из Яриловичей и Литвиновичей есть заметные отличия. Клад из Литвиновичей явно больше связан с волжско-каспийской торговлей. Иракские монеты в нём составляют больше двух третей. Какая-то часть клада поступила из Средней Азии. Он включает тахиридскую монету 824 г., дирхем с согдийской надчеканкой и монету с граффито на согдийском языке. Можно сделать вывод, что в 820-х гг. на Соже «встретились» два монетных потока, из Верхнего и Среднего Поднепровья. Однако встреча эта была кратковременна. После 824 г. следов монетного обращения на всей территории Поднепровья и Посожья между Могилевом и Любечем нет вообще (см.: Янин, 2009: 105, 107, 122[306]; Ляпушкин, 1968: 111; Нахапетян, Фомин, 1994: 168; Археалогія, 2000: 455, 457; Лебедев, 2006: 424; Еремеев, 2015: 569; Бектинеев, 2018: 345).

Сведения соглашения 907 г. о существовании к этому времени «града» Любеча в целом не противоречат археологическим данным. Любеч был основан на возвышенности над Днепром, на левом берегу южнее впадения реки Шейка, возможно, уже в конце IX в., хотя его ранняя история не совсем ясна. На городище найдена роменская керамика. Небольшое древнее укрепление защищалось деревянными стенами. С ним были связаны речная пристань и отделенные грядой холмов курганный могильник с известным только по преданиям капищем (см.: Ляпушкин, 1968: 71; Сухобоков, 1975: 64, 72; Седов, 1982: 243; Древняя Русь, 1985: 95; Кучера, 1999: 146; Шевченко, 2002: 204; Русь, 2012: 357, 362, 365).

Среднее Поднепровье южнее Любеча являлось в VIII—начале IX в. западной периферией волынцевской культуры и ее контактной зоной с соседствовавшей с запада культурой Луки-Райковецкой. По обоим берегам реки, но прежде всего на правобережье, имеется ряд волынцевских поселений. Среди них самым северным был ранний Киев, место которого оставалось заселенным с VI в. Основание постоянного поселения на Старокиевской горе, продолжавшего непрерывное существование в дальнейшем, приходится на VIII в. К волынцевскому периоду относятся два раскопанных на Горе жилища: одно — к первой половине VIII, второе — ко второй половине VIII—началу IX в. Последнее погибло в пожаре, который можно связать с событиями крушения волынцевской культуры. Старокиевское поселение, по крайней мере в начале своего существования, было сравнительно крупным, превышая позднейшую цитадель древнейшего Киева. Следов искусственных укреплений волынцевского периода не найдено, однако поселение было расположено на местности удобно для обороны. Еще одно волынцевское селище располагалось на юге современного города в Китаеве (см.: Седов, 1982: 243; 2005: 299; Древняя Русь, 1985: 67; Давня історія, 1998: 242-243; Лебедев, 2005: 561; Русь, 2012: 74, 302-303, 307-314).

С волынцевским этапом истории Киева соотносятся находки 6 арабских дирхемов 759-810 гг., 4 из которых относятся к 809/10 г., найдены вместе и могут принадлежать к кладу. Еще несколько монет того же отрезка времени найдено в окрестностях города. Все монеты современны другим находкам дирхемов в среднеднепровском Правобережье, не позднее 815 г., и отмечают время включения этого района в торговлю с Востоком (см.: Каргер, 1958: 121-122; Ляпушкин, 1968: 48; Славяне, 1990: 421; Михайлина, 2007: 153). Судя по количеству находок, роль Киева в этом процессе была заметна сравнительно с окружающими поселениями культуры Луки-Райковецкой. Но она, как и весь процесс, сошла на нет с гибелью волынцевской культуры в 810-х гг.

Волынцевские материалы второй половины VIII — начала IX в. хорошо прослежены на возникших ранее двух поселениях юго-западнее Киева у села Ходосовка в урочищах Диброва и Козакив Яр. Из них первое более раннее, тогда как последнее определенно существовало до последних десятилетий волынцевской культуры. На нём открыто более 20 жилищ и около 100 нежилых построек. Следы пожара на этом поселении есть, но менее заметные, чем на других волынцевских, и отсутствуют иные признаки военного разгрома. «Волынцевцы» продолжали жить в Ходосовке до конца первой трети IX в., когда поселение было заброшено. После этого выше его на склоне горы возникло поселение культуры Луки-Райковецкой (см.: Приходнюк, 1980: 140; Славяне, 1990: 305-306; Русь, 2012: 302-304; Горбаненко, Журавльов, 2021: 172).

Немногим южнее Ходосовки, на правом берегу впадающей в Днепр Стугны, расположено еще одно волынцевское поселение VIII—IX вв. на Правобережье — Обухов II. Это одно из крупнейших поселений всего восточнославянского ареала, площадью около 80 га. Здесь волынцевскому периоду предшествовали слои, датируемые в пределах III—VII вв. При этом домостроительство Обухова показывает преемственность волынцевского населения с более ранним. На небольшой (около гектара) раскопанной площади поселения выявлены десятки построек, преимущественно относимые к VIII—IX вв. Не менее чем в 15 жилищах найдена волынцевская керамика. Обухов II также имеет «пару», возможно, более раннюю, — соседнее поселение Обухов VII. Обухов II просуществовал несколько дольше Битицы и других основных волынцевских памятников, однако тоже в первой половине IX в. погиб в пожаре. Иногда поселение относят к культуре Луки-Райковецкой, но в целом до начала IX в. его культура волынцевская (см.: Приходнюк, 1980: 136; Михайлина, 2007: 6, 19, 51, 80, 101-102, 191; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 64; Русь, 2012: 302-303; Горбаненко, Журавльов, 2021: 171).

Еще одно «гнездо» из двух поселений, в этом случае синхронно относящихся к позднему этапу волынцевской культуры, расположено ниже по Днепру почти напротив будущего Переяславля — Григоровка и Бучак. Последнее дает характерные материалы, свидетельствующие о разорении и сожжении поселения в первых десятилетиях IX в. врагами, угоне или поспешном бегстве жителей. На левом берегу Днепра, через известный в древнерусский период Зарубский брод, к этой группе примыкает поселения Столпяги западнее Переяславля. Датируется оно также последней четвертью VIII — первой четвертью IX в., и его раскопки дали совершенно аналогичную картину. Столпяги — единственное поселение IX в. в ближней округе Переяславля на Левобережье, но с предысторией древнерусского города оно не связано (см.: Русь, 2012: 302-303, 364).

После гибели волынцевской культуры правобережное Поднепровье, включая Киев, было занято племенами райковецкой культуры. К концу IX в., однако, ряд правобережных поселений (Киев, Вышгород) были вновь частично заселены выходцами с Левобережья, «роменцами» (см.: Русь, 2012: 304-306, 364-365). Таким образом, киевская округа оставалась контактной зоной и, скорее всего, полем межплеменной борьбы всё IX столетие.

Вышгород возник, вероятно, на рубеже IX—X вв. и заселен славянами разного происхождения, принадлежавшими как к роменской культуре, так и к культуре Луки-Райковецкой. Предполагается основание его в качестве «княжеского» града, северного форпоста руси, обосновавшейся ниже по Днепру в Киеве (см.: Рус, 2012: 324-325, 365). Название города довольно распространено в славянском мире и означает ‘укрепление на возвышенности’ (ЕСЛГН, 1985: 38-39; Аникин, 9, 2015: 217-218).

Поселение на Старокиевской горе оставалось наиболее заметным в округе на протяжении VIII-IX вв. Оно занимало площадь около 2 га в северо-западной части горы. Другие поселения возникли к этому времени на окрестных горах — Замковой (Киселевке), Детинке, Кудрявце. Первое из них, вероятно, являлось укрепленным эскарпами городищем. Существование раннего поселения на Щековице пока не подтверждено с уверенностью. В этой связи отмечалось, что название «Щековица» изначально включало и Кудрявец. В это же время, примерно с 810-х гг., с понижением уровня Днепра, начинает обживаться Подол. Однако единого городского пространства еще не существовало. Земли между поселениями, особенно в низинах, были заняты сельскохозяйственными угодьями или могильниками. Самые ранние следы профессиональной работы металлургов (включая два горна со Старокиевской горы) датируются расширительно IX-X вв. Вся киевская «агломерация» представляла собой группу тесно связанных небольших поселений на возвышенностях с общим центром. При довольно небольшой численности населения, размеры его в итоге внушительны, соответствуя скорее «гнезду» связанных общин. Этим ранний Киев определенно выделяется в округе, являясь ее естественным центром (см.: Каргер, 1958: 98-105, 112116; Ляпушкин, 1968: 35; Русанова, 1973: 9, 38; Раппопорт, 1975: 32-33; Приходнюк, 1980: 133-134; Седов, 1982: 243; 2005: 299; Килиевич, 1982: 28, 35; Древняя Русь, 1985: 67, 145-146; Кучера, 1999: 144-145; Русь, 2012: 74, 314-316, 321; Паньков, 2012: 172-173, 180-182, 184-186, 192, 197).

Культурный облик Киева в течение IX в. менялся. После окончания не позже конца первой трети IX в. волынцевского периода местность на Киевских горах была занята носителями культуры Луки-Райковецкой. Они же заселили к середине века и окружающие земли Правобережья. Во второй половине IX в., несколько позже нового притока «райковчан», в Киеве появляются выходцы с Левобережья, принесшие на Подол роменскую керамику. С последней сосуществует гончарная, к концу века уже позднейшего древнерусского облика (см.: Андрощук, 1999: 19-20; Шевченко, 2002: 183; Русь, 2012: 306, 314, 365).

Начало «протогородской» истории Киева приходится самое позднее на 880-е гг. С этого времени на Подоле (где получена первая дендродата Киева — 887 г.) появляется правильная уличная и усадебная планировка. Строящиеся здесь дома неизвестного ранее северного и точнее ладожского типа, — большие наземные срубы-пятистенки, — становятся центрами огороженных заборами дворов. Улично-дворовая система планировки так же нехарактерна до этого для южных славянских культур и, с другой стороны, сильно напоминает ладожскую того же времени. При этом керамика поселения — райковецкая (включая гончарную местного производства) и роменская, а размещение жилищ свидетельствует о резком росте населения. Новое заселенное пространство, ориентированное на Почайну (текшую тогда вдоль Днепра и впадавшую в него у оконечности длинной косы) и ее приток Глубочицу, заполнило низины между Киевскими горами. Новые жители явно стремились занять все уступаемые половодьем места. Почайна, вероятно, еще до этого служила главной пристанью округи, и Подол стал естественной торговой частью большого, в X в. уже бесспорно столичного поселения. К концу IX в. относятся, по новейшим данным, и укрепления Старокиевской горы с древнейшим неглубоким (2,6 м) рвом шириной 6,5-7 м. Новая датировка делает неудивительным упоминавшееся сходство с укреплениями Рюрикова городища. Северный склон горы застраивается полуземлянками, типичными для роменской культуры. Строительство новых укреплений объясняется возросшей численностью населения, которое уже не могло в случае опасности укрыться на одной Замковой (см.: Древняя Русь, 1985: 67; Славяне, 1990: 274; Лебедев, 2005: 544, 558-559, 561-563; Русь, 2012: 74, 76, 310, 316, 319-320; Мурашева, Каинов, 2021: 36).

К VIII—IX вв. относится многими исследователями святилище в восточной части Старокиевской горы. Однако первоначальное описание раскопок начала XX в., позволившее интерпретировать сооружение как фундамент языческого каменного «храма», вызвало и немало вопросов. Каменная кладка округленно-прямоугольной формы площадью около 14,7 м^2 из неотесанных камней была ориентирована выступами по сторонам света. Южнее кладки находился глиняный «столб»-жертвенник, на котором часто разжигали огонь и приносились в жертву домашние животные. Конструкции святилища предлагались параллели из других областей славянского мира. У восточных славян соответствием являются «каменные круги» региона сопок (см.: Каргер, 1958: 105-112; Килиевич, 1982: 34-35; Седов, 1982: 263; Славяне, 1990: 432; Русанова. Тимощук, 2007: 20, 42, 195). Другая интерпретация основана на предполагаемом материале «храма» (кирпич-плинфа), находках гончарной керамики и отсутствии в раскопках вещей старше IX или даже X в. Из этого делается вывод, что речь идет о сооружении конца X в., времен Владимира Святого (см.: Михайлина, 2007: 207-208; Русь, 2012: 319)[307].

Ранним погребальным памятником Киева являлся салтовский по форме погребальных «пещерок» катакомбный могильник на Крещатике с типично славянскими урновыми захоронениями останков кремаций. Его материалы не сохранились, но это сочетание позволило говорить о «славяно-хазарском симбиозе» в древнейшем Киеве. В погребениях был найден разнообразный инвентарь, включавший серебряные украшения, а также обломки византийских амфор (см.: Каргер, 1958: 136-137; Моця, 1993: 32). Во всяком случае, на присутствие здесь потомков выходцев из степи могильник указывает.

IX в. датируется курган с лепной глиняной урной с Кирилловской улицы на Подоле (см.: Седов, 1982: 108). Ко второй четверти IX в. некоторые исследователи относили появление курганного некрополя на Старокиевской горе за древнейшим рвом, в районе будущей Десятинной церкви. Этим временем датировали богатое погребение №120 с предположительно парной кремацией, содержавшее тщательно изготовленную дорогую конскую сбрую. В ней предлагалось видеть продукцию местной киевской мастерской (см.: Седов, 2005: 299; ср.: Каргер, 1958: 196-198). В настоящее время некрополь в целом датируют X в. (см.: Русь, 2012: 321, 365). Во всяком случае, с рубежа IX-X вв. он обретает все черты «дружинной культуры» с выделяющимися большими курганами, отдельными камерными погребениями в срубах и имущественной иерархией захоронений (см.: Лебедев, 2005: 549, 561; Русь, 2012: 365; Михайлов, 2016: 25, 148-149).

Наиболее ранние погребения с ингумацией из могильника у Десятинной иногда датируют рубежом IX-X вв. (женское грунтовое погребение №14 в гробу, с ожерельем из бус, серебряных крестиков и дирхема 897/902 г.; схожее, но более богатое погребение №122). К столь же раннему времени в этом случае относят возникновение и еще ряда киевских смешанных могильников. Есть непроверяемые сведения о могильнике исключительно с ингумациями, найденном на Кирилловской улице, в инвентаре которого как будто присутствовали монеты только VIII в. В любом случае, первые ингу-мации Среднего Поднепровья ограничены единичными пунктами в самом поречье (Киев, Чучин ниже по Днепру, Жовнино в низовьях Сулы). Появление нового ритуала можно связывать с влиянием христианства. С другой стороны, оно сопоставляется и с ранними ингумациями Шестовиц, а также со смешанными могильниками X в. на Житомирщине, в земле летописных древлян (см.: Каргер, 1958: 142-143, 156, 205-206; Моця, 1993: 84-86, 9293, 144-145; Давня історія, 1998: 282-283; Андрощук, 1999: 20-21; Мусин, 2001: 304-305; Михайлина, 2007: 234).

В Киеве найдены отдельные византийские монеты времен Василия I, помимо экземпляров в позднейших кладах. Одна из них, бронзовая монета херсонской чеканки 877/86 гг., найдена юго-восточнее валов средневекового города, на бывшей Мало-Владимирской улице. Другая обнаружена при раскопках погребений Десятинной церкви в женском захоронении (№122). Это «варварское подражание» солиду 869/79 гг., сделанное из серебра и позже превращенное в подвеску. По монете и инвентарю (бусы, составляющие с монетой-подвеской ожерелье, серебряная позолоченная фибула скандинавского типа, тоже превращенная в подвеску, серебряные детали ковша) погребение можно отнести к рубежу IX—X вв. — началу X в. Есть данные о находке византийской монеты Василия I и в Обухове (см.: Каргер, 1958: 125, 205-206; Кропоткин, 1962: 32-33; Мусин, 2001: 304, 326; Жилина, 2005: 43, 59). «Пересечение» датировок киевских монет (877-879 гг.) побуждает вспомнить сведения письменных источников о контактах Василия I с русью в середине 870-х — начале 880-х гг. Бронзовая монета, как и в других подобных случаях, должна иметь сиюминутное «сувенирное» назначение и попала на место вряд ли спустя долгое время.

При крайней проблематичности датировки даже концом IX в., вместе в тем нельзя исключить, что ранние ингумации действительно очерчивают очень небольшую «постоянную» территорию той руси, которая крестилась около 880 г. Это именно та зона контроля с несколькими базами в Среднем Поднепровье, о существовании которой можно догадываться по данным иностранных авторов. Киев, вероятно, стал к этому времени или с этого времени ее центром и резиденцией «архонта», ведшего дела с Константинополем. Вместе с тем, не следует преувеличивать значение Киева в IX в. Качественный уровень находок, в основном конца столетия, здесь значителен на фоне Среднего Поднепровья, но уступает Новотроицкому, Титчихе, Лтаве, Супрутам. Киев предстает как большой, но не очень богатый племенной центр, время от времени становившийся перевалочным пунктом для международной торговли. Только к концу IX в. он обретает вполне «протогородской» облик, и становится очевидна его самостоятельная экономическая роль.

В Чучине, ниже Киева по Днепру, следов поселения IX в. не выявлено. Однако, как уже отмечалось, наиболее ранние ингумации здешнего могильника могут быть синхронны первым киевским. Дальше на юг от Чучина по правому берегу Днепра расположены поселения культуры Луки-Райковецкой — городище Монастырёк и неукрепленное Каневское.

Этническая ситуация в регионе культур роменского типа была проще, чем на севере, где присутствовала значительная доля неславянского населения. Подавляющую часть обитателей рассматриваемых земель составляли славяне, принадлежавшие к группе близкородственных племен. Некоторые летописные племенные названия (севера, вятичи) фигурируют в источниках IX—X вв., причем относительно вятичей можно быть уверенным, что речь идет о той же территории. В целом население лесных и лесостепных земель между Доном, Окой и Днепром менялось сравнительно мало, хотя политическая и этнополитическая граница «Леса» и «Степи» иногда сдвигалась в дальнейшем.

В то же время и упрощать этнический состав населения в IX в. нет оснований. И археология, и племенные названия, упомянутые Баварским географом, говорят о значительном присутствии групп кочевнического происхождения на юго-востоке восточнославянского ареала. Степные элементы особенно заметны в волынцевской культуре. Влияние салтовцев, — как тюрко-иранских кочевников, так и лесостепных иранских земледельцев, — заметно в домостроительстве, керамике, погребальном обряде. Вместе с тем, во всех случаях речь идет либо о местных метисных культурных типах, либо о единичных случаях «чисто» степных строений или изделий. Мы определенно наблюдаем смешение этносов с перениманием пришельцами местной культуры.

В связи с этим под вопросом оказывается ставшая за последнее время традиционной интерпретация волынцевской культуры как родившейся в зоне хазарского политического влияния. Эта теория в конечном счете основывается на летописных преданиях и письме царя Иосифа, притом что в обоих случаях речь идет о более позднем времени. Никакие аргументы такого рода не перевесят того факта, что в волынцевском регионе до сих пор не найдено ни одного традиционного для салтовской культуры кочевнического погребения[308]. Все обнаруженные — метисные по обряду, причем с использованием славянского ритуала кремации. Иными словами, либо выходцы из степи вовсе не оседали в регионе (что опровергается многочисленными следами их присутствия), либо принимали верования местного населения. Последнее никак не согласуется с теорией хазарского (особенно с учетом принятия элитой каганата иудаизма в VIII в.) или даже «алано-болгарского» завоевания. Самое логичное — признать, что миграция VIII в. не являлась завоеванием, тем более хазарским, в собственном смысле слова. Это было переселение в том числе земледельческих групп, вызванное агрессией со стороны каганата либо реформами в Хазарии. На новых местах пришельцы влились в местное общество, причем часть их, воины-кочевники, составила влиятельную привилегированную группу. Здесь много общего с той картиной взаимодействия славян и финнов со скандинавами, которую мы видели на примере региона сопок.

Взаимоотношения с Хазарским каганатом не могли быть одними и теми же на протяжении всего волынцевского периода. Могли иметь место и вторжения, и разовые или периодические сборы дани, и военно-политическое, не говоря уже об экономическом, партнерство. Наличие тюркской составляющей в местной элите делала последнее более возможным. Донские славяне определенно подчинялись каганату с начала своей истории, уже во второй четверти VIII в. На присутствие хазар среди восточных славян и взаимное смешение указывает этноним Chozirozi Баварского географа. Но это только один из серии этнонимов Баварского географа, соотносимых с регионом, и среди других есть связанные с иными тюркскими племенными группами. К началу IX в. видны признаки обострения ситуации на границе со степью, что выразилось в появлении новых, позже ранних роменских городищ — Опошни и Новотроицкого. Гибель волынцевской культуры совпадает хронологически с междоусобной войной в Хазарии и появлением мадьяр, так что может быть с ними как-то связана.

Около того же времени отмечены первые контакты волынцевского региона с Северной Европой. Скандинавские вещи и ремесленные технологии, скандинавская «мода» в целом с большей вероятностью попадала на юг не напрямую, а опосредованно, через людей разного происхождения. Присутствие скандинавов надежно не подтверждено раньше самого конца IX в., когда они появляются в Шестовицах и других центрах «дружинной культуры». Скандинавские имена Олега и его послов в Константинополь подтверждают и объясняют этот «вброс» северной культуры в Среднее Поднепровье.

О возможности более раннего попадания скандинавов в земли Левобережья Днепра могут свидетельствовать отдельные рунические граффити из кладов начала IX в. Помимо кладов из Кремлевского и Нижней Сыро-ватки, руническое или руноподобное граффито (руна u?) есть на монете из клада с Правобережного Цимлянского городища (после 806/7 г.) — крепости-предшественника Саркела. Кроме того, рунические граффити имеются минимум на трех отдельных монетах VIII в., найденных на территории современной Украины. География ранних кладов подсказывает, что с наибольшей вероятностью они происходят с Левобережья или из днепровско-донских степей[309]. Одно граффито — полноценная руническая надпись из слов as ‘ас’ и киф ‘бог’. Еще в одном случае читается лигатура tu в форме, известной по аналогиям из Ладоги и Бергена; на третьей монете, возможно, руна и (см.: Мельникова, 2001: 120, 159-160).

В то же время, граффити на монетах (не во всех случаях бесспорными) явные следы присутствия скандинавов на юге восточнославянского ареала до конца IX в. исчерпываются. Можно сделать вывод, что речь шла об отдельных купцах северного происхождения, торговавших в начале IX в. на Дону, Десне и Псёле или с жившими там людьми. Гибель волынцевской культуры привела к прекращению их активности. Если лица скандинавского происхождения составляли какую-то часть «южной» руси в середине — второй половине IX в., то ясных свидетельств своего присутствия они не оставили. Даже находки в Супрутах, на крайнем севере региона, подтверждающие наличие у здешней руси скандинавской «моды», не являются неоспоримым исключением.

Уже знать волынцевской культуры благодаря встрече славянских и степных традиций оказалась обеспечена достаточно высоким уровнем военного снаряжения. Находки на основных волынцевских памятниках дают практически полный набор элитного воинского снаряжения, не встречающийся больше нигде в восточнославянском ареале VIII—IX вв. Волынцевские воины могли быть вооружены копьями (Битица, Волынцево), саблями, боевыми топорами, булавами и кистенями (Битица). Наиболее богат оружейный набор Битицкого городища, что подтверждает его исключительное военно-политическое значение. Новые для восточных славян виды оружия, в первую очередь сабли, имеют салтовское происхождение. Рядовое оружие представлено многочисленными наконечниками стрел (в Волынцеве найден один трехгранный бронебойный), дротиками (Битица), боевыми ножами (Волынцево) (см.: Славяне, 1990: 295, 301-302; Русь, 2012: 367, 372).

В одном из погребений Волынцева VIII—IX вв. обнаружен фрагмент кольчуги. Погребение полностью тождественно по характеру инвентаря (кольчуга вместе с женскими украшениями) сопочному захоронению из Княжого Села, что может указывать на ранние связи юга с дальним севером. На общее направление связей указывает ближайшая к Волынцеву географически и хронологически ранняя находка кольчуги — в погребении с реки Оскол VIII в. Этот доспех, таким образом, был заимствован «волынцевцами» у восточных соседей. Фрагменты кольчуги есть и среди находок из Битицы. Здесь же обнаружен круглый железный щит, не имеющий известных прототипов и, видимо, являвшийся местным, хотя уникальным изделием (см.: Кирпичников, 1971: 9-11; Славяне, 1990: 302).

На поселениях культур роменского типа нередки железные черешковые, очень редко втульчатые наконечники стрел восточноевропейских типов. Они найдены в Новотроицком, Донецком, Вышгороде, Архангельском, Титчихе, Супрутах, Федяшеве. Некоторые разновидности, встречающиеся вплоть до Среднего Поднепровья, связаны происхождением с волгокамским регионом. Другие широко распространены по всей Восточной Европе, включая кочевой мир. Существенную роль в таком распространении наконечников VIII-IX вв. сыграли переселения мадьяр. Наконец, есть один узко восточнославянский тип, возникший в роменском регионе (ромбовидные с вогнутыми концами и расширением у острия, Новотроицкое). Большинство типов могли использоваться и на войне, и на охоте, но встречаются и явно боевые, а в Архангельском отмечено использование бронебойных граненых. В Супрутах найдены детали колчанов. Ланцетовидные наконечники скандинавского типа появляются только в дружинных древностях Чернигова и Шестовиц, не ранее конца IX в. Один ланцетовидный наконечник, впрочем, есть в коллекции с Новотроицкого (см.: Ляпушкин, 1958: 21, 95, 97; Медведев, 1966: 56, 59, 63-66, 69, 73, 84; Седов, 1982: 136, 141; Славяне, 1990: 301-302; Русь, 2012: 371-372, 376; Горбаненко, Журавльов, 2021: 131-133).

Для культур роменского типа (в первую очередь, окской) характерны в основном простые и традиционные для славянской культуры копья, которые могли использоваться как в бою, так и на охоте. В Щепилове найден наконечник легкого копья, пригодного и для метания. Двушипный наконечник IX или X в., вероятно, скорее от охотничьего копья, есть среди находок из Федяшева. Сравнительно много наконечников боевых копий, которые могли использоваться в том числе конниками, найдено в Супрутах (см.: Кирпичников, 1966б: 6, 17, 78; Русь, 2012: 372, 376).

В волынцевской и салтовской культурах топоры-колуны с узким лезвием использовались в хозяйственных целях. Для роменских (Новотроицкое) и окских племен, в основном не знавших собственно боевого топора, они могли служить и еще одним традиционным оружием. В роменской культуре, судя по наиболее ранней находке в Новотроицком, изобретен удлиненный вырезной обух, позднее широко использовавшийся в восточноевропейских топорах (см.: Ляпушкин, 1958: 20; Кирпичников, 1966б: 27-28, 37; Славяне, 1990: 292; Русь, 2012: 372). В то же время на возникших еще в IX в. роменских городищах — Донецком, Ницахе, — найдены боевые топоры, аналогичные волынцевским и близкие салтовским. Топор являлся основным оружием конных воинов из Супрут (см.: Славяне, 1990: 302; Русь, 2012: 372, 376). В Новотроицком обнаружены крупные боевые ножи из железа, один с медным покрытием. Обломок еще одного подобного ножа происходит из Торхова (см.: Ляпушкин, 1958: 21, 24; Славяне, 1990: 295; Русь, 2012: 372).

В Титчихе и Донецком найдены сабли, в последнем случае характерного салтовского типа (см.: Славяне, 1990: 302; Русь, 2012: 372). Уникальной для региона находкой, и одной из самых ранних в восточнославянском ареале, является обломок наконечника меча из Новотроицкого (см.: Ляпушкин, 1958: 21; Славяне, 1990: 302). С одной стороны, обломок слишком мал, чтобы точно определить франко-скандинавское или византийское происхождение оружия. С другой, — это в любом случае прямое свидетельство присутствия в Новотроицком воинов, имевших средства и умения для владения мечом.

Знатные воины иногда носили кольчуги. Обрывок кольчуги (возможно, уже X в.) найден при раскопках в Титчихе, другой — в Торхове (см.: Кирпичников, 1971: 9, 82; Славяне, 1990: 302; Русь, 2012: 372). Еще одной уникальной, хотя несохранившейся и четко не идентифицируемой находкой, являлся металлический шлем IX в. из «курганных раскопок». С юго-восточным ареалом его можно связать только предположительно. Шлем колоколовидный, с полями, иначе неизвестного в это время в Восточной Европе типа (не говоря об отсутствии столь ранних шлемов в восточнославянском ареале вообще) (см.: Кирпичников, 1971: 31). Скорее всего, это была привозная (с Балкан?) вещь, для той поры предмет редкий и большой ценности.

В Битице обнаружены различные детали конского снаряжения, вместе составляющие почти полный его комплект (удила, пряжки, шпоры, стремена). Ясно, что здешняя знать, чье воинское искусство в значительной степени восходило к степному, сражалась верхом (см.: Славяне, 1990: 302; Русь, 2012: 367). Многочисленные детали конской сбруи, в том числе дорогой привозной из степных областей и Скандинавии, найдены в Супрутах. Среди них — удила, фрагменты оголовья и седел, бляшки (см.: Русь, 2012: 376). IX в. датируются бронзовые удила из Федяшева, близкие чернавинским из ладожского некрополя. В окский регион этот исходно кочевнический тип попал не с запада или севера, а с юго-востока, где известен в салтовской культуре (см.: Кирпичников, 1973: 15-16). В боршевской культуре детали конской сбруи полностью отсутствуют (см.: Колода, Горбаненко, 2018: 143). Удила и стремена из Киева, Чернигова, Шестовиц, составляющие характерную черту складывающейся с конца IX в. «дружинной культуры», относятся скорее уже к X в. Правда, накладки конской сбруи из Киева, при изготовлении которых была применена инкрустация серебром по бронзе, создающая видимость позолоты, предлагалось считать местным изделием второй четверти IX в. (см.: Седов, 2005: 299).

И письменные, и вещественные источники показывают сложную и переплетенную систему торговых путей по рекам и волокам юго-востока восточнославянского ареала. Клады в Цимлянском, Кривянской, Вешенской иллюстрируют сообщение по Дону, клад из Нижних Новоселок — по Десне, клады из Нижней Сыроватки и Новотроицкого — по Псёлу. Кремлевским кладом отмечен маршрут на Десну с Оки, кладами из Завалишина и Паристовского хутора — сообщение по Осколу и Сейму. Монетными находками отмечен и путь по Донцу к Салтову. Десна, Сейм и Псёл связывали донскую и днепровскую торговые магистрали, ответвление последней из которых на юге региона уводило на Ворсклу, к Лтаве. Севернее путь по Днепру отмечается монетными находками из Киева, кладами севера Среднего и Верхнего Поднепровья. Восточное серебро поступало в регион через хазарские и, видимо, иногда через византийско-крымские города, а также с северо-востока через Поочье. Верховья Дона и верховья Оки в IX в. связал торговый путь по Упе.

Археология подтверждает как сведения Ибн Хордадбеха и Ибн ал-Факиха о торговом пути по Дону, так и данные последнего о связях через Дон и Приазовье с Византией. Именно Дон, судя по географии кладов, на всем своем протяжении являлся в IX в. главной торговой артерией юга восточнославянского ареала. По нему осуществлялись контакты как с Востоком, так и с Византией, более интенсивные, чем по Днепру и даже чем по Оке и Волге. Плавание с перевозом с Оки по Дону позволяло существенно выиграть время в сравнении с Волжским путем. Благодаря притокам обеих рек тесным и многовариантным оказывалось сообщение между Доном и Днепром (см.: Кропоткин, 1962: 15, 18; Русь, 2012: 395-396). Торговый путь по нижнему Дону отмечен для начала IX в. кладами из Цимлянского и Кривянской, для конца — кладом из Вешенской. О значении Дона для торговли с Боспором, Херсонесом и Константинополем говорят данные о кладе византийских монет IX в. из Старобельска в Среднем Подонье. Найденный в XIX в., он был потерян для науки, но известно, что включал монеты VI—IX вв. (см.: Кропоткин, 1962: 35). Дальнейшее распределение поступавших этим путем денег видно из кладов с византийскими монетами в Завалишине, Моисееве (по Донцу, Осколу и Сейму), Хитровке (вверх по Дону к средней Оке).

Находки византийских монет показывают и заметное значение связей с Херсонесом, ближайшим местом жительства «ромейской руси» письменных источников. Они могли осуществляться как по Дону через Керченский пролив, так и по Днепру, хотя менее интенсивное использование среднего и нижнего Днепра до конца IX в. как торгового маршрута очевидно. Именно к последним десятилетиям IX в. относятся находки византийских монет, в том числе херсонской чеканки, в Киеве и округе (см.: Кропоткин, 1962: 11, 17-18).

Положение региона на перекрестье торговых путей хорошо прослеживается по довольно многочисленным находкам бус. Стеклянные, реже пастовые бусы встречаются уже в волынцевских могильниках, а затем в роменских и окских (Западная). 200 стеклянных бусин из дорогого ожерелья входят в состав ивахниковского клада. Многочисленные стеклянные и пастовые бусы обнаружены при раскопках Новотроицкого и Супрут. Основная масса бус с роменских памятников ближневосточного — египетского и отчасти сирийского происхождения. География находок указывает на поступление их в значительной части по Днепру, но и по Дону через сал-товские торговые центры. Через салтовское посредство ввозились сердоликовые и хрустальные бусы, экземпляры которых единичны (Новотроицкое, Супруты, Западная и др.). Среди поступавших по Днепру были, в меньшем числе, и византийские стеклянные бусы. На другой маршрут их импорта, по трансъевропейскому пути с запада, указывает их распространение на Левобережье вместе с желтым бисером моравского изготовления. Это одно из неединичных свидетельств связи роменско-боршевских областей с Подунавьем. Ассортимент бус роменско-боршевского региона и Среднего Поднепровья довольно широк, хотя заметно уступает ладожскому (см.: Корзухи-на, 1954: 80; Ляпушкин, 1958: 51, 90, 98, 118, 127, 129; Седов, 1982: 137, 139, 146, 260; Славяне, 1990: 299; Древняя Русь, 1997: 84; Русь, 2012: 376; Жилина, 2014: 189). Дополнительным платежным средством восточной торговли наряду с серебром и бусами в волынцевский период служили раковины каури (см.: Седов, 1995: 192).

Тесные связи славян Левобережья Днепра и бассейна Дона с тюрками и аланами салтовской культуры сложились в волынцевский период. Эти контакты были разносторонними, включая как экономическое и культурное взаимодействие, так и определяемые весьма по-разному политические связи. Ясно то, что они сопровождались масштабными выселениями в степь и из степи. В салтовском регионе в среде земледельцев-алан встречаются жилища волынцевско-роменских типов, в том числе с типичным для юго-восточных славянских культур интерьером. Славяне жили на расположенных южнее Донецкого салтовских аланских городищах Коробовы Хутора[310] и Мохнач. В X в. в обоих случаях роменское население становится основным. Известны захоронения по обряду кремации в урнах (салтовских сосудах) и без таковых на могильнике при салтовском Сухогомольшанском городище в бассейне Донца. IX в. датируется поселение Ближняя Мельница севернее Саркела, в низовьях притока Дона реки Чир, с типично славянскими полуземляночными жилищами. Предполагалось не менее раннее, с момента основания в 830-х гг. присутствие славян и в самом Саркеле. Волынцевская керамика часто встречается на салтовских поселениях, включая Саркел, что указывает на выселение (угон?) части ее создателей в степь после гибели культуры. С другой стороны, находки салтовской лепной керамики часты на роменско-боршевских городищах, включая Новотроицкое и Титчиху (см.: Раппопорт, 1975: 44-45; Славяне, 1990: 334-335; Седов, 2005: 272; Русь, 2012: 375; Колода, Горбаненко, 2018: 20-24; Горбаненко, Журавльов, 2021: 170-171).

Лепная керамика салтовского облика изготовлялась на месте потомками выходцев из степи и довольно широко распространена по южным границам роменско-боршевского региона. Но гончарная керамика, включая служившую образцом для волынцевской салтовскую лощеную столовую посуду, была привозной. Через запад Хазарии поступали и амфоры «салтовского типа», изготовлявшиеся в ремесленных центрах Крыма, а также Тамани и низовий Дона. Амфоры (точнее, их содержимое — вино и масло) пользовались значительным спросом в славянских землях. В южных и юго-восточных волынцевских и затем роменско-боршевских поселениях амфоры могли составлять до пятой части керамического набора. Такие же пропорции наблюдаются и на периферийных по отношению к центрам производства памятниках самой салтовской культуры. В волынцевский — ранний роменский период амфоры поступали далеко на север. Они найдены и в Ходосовке, и в Новотроицком, и в Супрутах. В небольшом количестве на роменско-боршевских памятниках встречаются иные, более тщательно изготовленные византийские крымские амфоры (см.: Ляпушкин, 1958: 44, 46; Седов, 1995: 191; 2005: 265, 680; Древняя Русь, 1997: 34; Давня історія, 1998: 141; Коваль, 2010: 167, 185, 229-230, 236; Русь, 2012: 375-376). Фрагменты двух амфор с клеймами, на одном из которых читается имя «Георгий», были найдены в киевском катакомбном могильнике (см.: Каргер, 1958: 137). К IX в. относится начало производства и проникновения в регион красноглиняных просмоленных кувшинов, изготовлявшихся предположительно на Тамани и в Саркеле. Они определенно использовались для транспортировки и хранения вина, но, возможно, и некоторых других товаров (нефти, соленой рыбы, специй) (см.: Древняя Русь, 1997: 36; Коваль, 2010: 174, 185).

На поселениях волынцевской культуры, а затем культур роменского типа найдено немало украшений салтовского облика, — как привозных, так, вероятно, и местных подражаний. Вместе с тем, на протяжении IX в. их число сокращается, и даже на наиболее ранних роменских памятниках разнится (в Опошне — практически все украшения, в Новотроицком — около пятой части) (см.: Рябцева, 2005: 28). Это естественно отражало сокращение экономических связей с Хазарским каганатом по мере ухудшения политической ситуации в степи. Вместе с тем, как уже сказано, салтовские импорты довольно многочисленны на разных поселениях. К ним, а не к местной продукции по салтовским образцам, можно отнести, прежде всего, те предметы, находки которых единичны. Таковы подвески-бубенчики из Волынцева, Новотроицкого, Опошни (Ляпушкин, 1958: 30; Славяне, 1990: 300; Русь, 2012: 373), пряжка, серьги и подвески из Новотроицкого (Ляпушкин, 1958: 28-30; Славяне, 1990: 299; Жилина, 2014: 194), бляшки из Ходосовки и Каменного (Славяне, 1990: 301). Многочисленные украшения мужской одежды и поясного набора, а также конская сбруя салтовского происхождения обнаружены в Супрутах (см.: Русь, 2012: 376). Сюда же относятся и те украшения, близкие параллели которым имеются только в культуре ранних мадьяр: бляшка из Боршева, бляхи с изображением древа из Архангельского, детали упряжи и поясного набора из Супрут (см.: Финно-угры, 1987: 237; Русь, 2012: 376). Из салтовского региона или через салтовское посредство поступали к славянам модные в каганате перстни со стеклянными вставками. Целые перстни входят в состав клада из Ивахник, фрагмент вставки найден в Новотроицком (см.: Корзухина, 1954: 80; Ляпушкин, 1958: 51; Русь, 2012: 373; Жилина, 2014: 18, 188).

Со своей стороны, и продукция славянских ремесленников находила спрос у степного населения. Производимое донскими славянами высокофосфористое железо, вероятно, от них поступало в салтовский регион. На салтовских памятниках встречаются единичные изделия, изготовленные методом трехслойного пакета — но не обычные для славянских областей ножи (см.: Терехова и др., 1997: 200, 204-207). Следовательно, метод самостоятельно применялся кузнецами каганата для собственных нужд, однако воспринят он мог быть только через роменско-боршевский регион.

Торговые контакты с Балкано-Дунайскими землями, довольно активные в VI — первой половине VIII в., к началу IX в. заметно сократились. Но украшения провинциально-византийских типов поступали в регион культур роменского типа еще и в IX в., высоко ценились и долго были в ходу. Это логично связать с упомянутыми контактами с Крымом. К IX в. относится ряд находок, связанных происхождением с Дунайской Болгарией. В Лебедке обнаружена золотая зерненая шарообразная серьга IX в. Сюда же можно отнести некоторые украшения из Новотроицкого. В то же время другие изделия, имеющие болгарские параллели, не менее убедительно могут быть связаны с Великой Моравией, связи Левобережья Днепра с которой в IX в. более заметны (см.: Жилина, 2005: 41; Рябцева, 2005: 29; Русь, 2012: 372-373).

Контакты со Средним Подунавьем, и прежде всего Великой Моравией, шли, как уже отмечено, по трансъевропейскому пути. Они значительно обогатили ювелирное дело культур Днепровского Левобережья. Из Моравии поступали образцы ряда украшений, в том числе ставшие основой для местных лучевых височных колец, о чем также уже говорилось ранее. Грань между привозными и изготовленными на месте по привозным образцам вещами не всегда возможно провести. Серебряные вещи дунайских типов не только из Битицы и Волынцева, но и из Новотроицкого могут рассматриваться как в качестве импортов (см.: Цветные и драгоценные металлы, 2008: 150), так и как местные подражания. В обоих случаях речь о работе славян над восходящими к византийским и «славяно-аварским» образцам предметами, в чем-то упрощающей, в чем-то оригинальной. Лучевые височные кольца в собственном смысле слова в Моравии неизвестны и являлись восточнославянским изобретением. Несомненно, судя по количеству и географии находок, что производились мастерами культур Луки-Райковецкой (еще в VIII в.) и роменского типа ножи с волютообразными рукоятями. В то же время некоторые единичные изделия дунайских типов, особенно изготовленные с применением филиграни, определеннее являются импортами. К таковым могут относиться, например, лунничное височное кольцо IX в. с зерненым орнаментом с Кузнецовского городища, зерненая бусина рубежа IX-X вв.(?) из Киева (см.: Жилина, 2005: 41, 43, 59), серьги с подвесками придунайских типов из Обухова II (см: Рябцева, 2005: 25).

Связи с Северной Европой прослеживаются гораздо хуже, но они имели место. Бесспорны их следы в Супрутах, где найдены многочисленные скандинавские, а также финские и балтские изделия, включая различные украшения и элитную конскую сбрую (см.: Русь, 2012: 376, 378). Несколько северную «ориентацию» имеет вещевой клад из Ивахник, включающий 5 крученых из дрота серебряных гривен прибалтийского или финского производства. Возможно, из северных славянских областей происходит шестая гривна, ближайшие аналогии которой известны в Полужье, а более дальние — в Суходреве и Железницах. В свете этого возможно североевропейское, а не салтовское происхождение и входящих в клад бубенчиков распространенного в Скандинавии типа. Еще одна крученая из дрота серебряная гривна входит в клад из Супрут, где находится во вполне уместном контексте других скандинавских находок. Гривны из Ивахник датируются второй четвертью IX в., гривна из Супрут — концом столетия. Следует иметь в виду, однако, что связи эти старше IX в. и могли уже отражаться на местном ремесле. Дротовые гривны схожего типа входят в состав волынцевского Харьевского клада VIII в. (см.: Корзухина, 1954: 79-80; Древняя Русь, 1997: 88; Рябцева, 2005: 32, 77; Жилина, 2014: 21-22, 188, 194). Из Западной или Северной Европы происходит единственное филигранное изделие восточноевропейских кладов этого времени. Это восходящая к византийским наградным «золотым шнурам» серебряная проволочная цепь из Мишнева (см.: Корзухина, 1954: 80; Жилина, 2005: 43; 2014: 18; Рябцева, 2005: 75). Североевропейскому влиянию обязано распространение подковообразных фибул, древнейший образец которых в регионе найден в Новотроицком (см.: Рябцева, 2005: 32). Значительный приток скандинавских вещей на юг (Чернигов, Шестовицы) происходит не ранее рубежа IX-X вв. и связан с переселенцами с севера.

Интересно распределение в регионе кладов куфической монеты. На первый взгляд, поселений с кладами здесь не больше, чем в регионе КДК. Подходя строго, их можно назвать не более 5 — Супруты, Козельск, Нижние Новоселки (связь поселения и клада под вопросом), Новотроицкое, Лтава. К этим, видимо, важным внешнеторговым пунктам можно добавить Титчиху с ее богатым ассортиментом серебряных изделий, а также Киев с неединичными монетными находками. Однако при внимательном рассмотрении доля связанных с поселениями кладов существенно расширяется за счет сокрытых в их окрестностях. С Супрутами связаны также клады из Лапоткова и, вероятно, из Протасова. Клад из Девицы расположен в кругу воронежской «агломерации» поселений. Клад из Нижней Сыроватки может быть связан с Битицей. Клады найдены по соседству с Горналем (Погребное) и Чечерском (Покоть, Литвиновичи). Возможно, к числу связанных с соседними поселениями кладов относятся также Моисеевский и Яриловичский. В итоге на долю не связанных с местными поселениями, чисто «транзитных» кладов остаются единицы (Мишнево, Бобыли, Кремлевское, Бобрик). Регион сопоставим в этом отношении с теми северными землями, население которых играло в международной торговле активную роль — регионом сопок и волго-окским.

Поскольку это последний из рассматриваемых регионов, где имеются клады IX в., данные о них (см.: Янин, 2009: 87-89, табл.; Kilger, 2008: 247-252; Русь, 2012: 388-389) ниже сопоставляются со всей приведенной выше статистикой по Восточной и Северной Европе. Это позволяет представить реальную общую картину распределения восточного серебра между различными политиями и племенными общностями. Здесь к сравнению добавляются сопредельные и партнерские волынцевско-роменскому региону территории — зона салтово-маяцкой культуры (нижний Дон, Оскол), Нижнее Поднепровье и Крым.

Кладов 800-х гг. в регионе нет (хотя только они представлены в соседнем салтовском). Не исключено, что к этому или немногим более позднему времени относятся фрагментарно известные клады с опознанными младшими монетами конца VIII в. (Паристовский хутор, Покоть). К 810-м гг. относятся 2 клада в Верхнем Поочье (Козельск, 815/6, 937 монет; Лапотково, 816/7, 62 монеты), 2 клада из Подесенья (Нижние Новоселки, 811/2 или 816/7, 27 монет и 97 обломков; Кремлевское, 812/3, 77 монет), 2 клада с Псёла (Нижняя Сыроватка, 812/3, 206 монет; Новотроицкое, 818/9, 10 монет), возможно, 1 клад с верховий Дона (Скопинский уезд, 818/9, более 5 монет). К первым десятилетиям IX в. можно отнести и вещевой клад из Новотроицкого.

312 Клады из Кривянской (805/6 г.), Цимлянского (806/7 г.), Завалишина (809/10 г.).

313 Клад из Баклы (813/4 г.).

Система торговли юга Восточной Европы с мусульманским Востоком начала складываться уже со второй половины VIII в. Пришельцы с севера, появившиеся в бассейне Дона и на Левобережье Днепра в первых десятилетиях IX в., уже застали тесные связи местной элиты с Причерноморьем. Как минимум, сложился путь от низовий Дона по Донцу, Осколу и Сейму, отмеченный кладами из Завалишина и с Паристовского. Донские клады (Цимлянское, Кривянская) указывают на источник серебра, поступавшего вверх по реке в боршевский регион. В Донском бассейне брал начало и торговый путь по Псёлу (Битица — Нижняя Сыроватка, Новотроицкое), изначально связывавший салтовский регион с политическим центром волынцевского. Установление связей с севером Восточной Европы отмечено развитием торговли по Оке и Упе (Козельск, Лапотково) и появлением маршрута с Оки на Десну и Сейм (Кремлевское). С этим могло быть связано и начало поступления серебра по верхней Десне (Нижние Новоселки). Проникновение северных торговцев на Дон и левые притоки Днепра содействовало развитию торговли не только по Десне и Сейму, но и Псёлу.

Клады позволяют отнести это ко времени ранее середины 800-х гг. Сокрытие целого ряда кладов этого периода — 800-х гг. в салтовском регионе, 810-х гг. в волынцевском, — определенно связана с политической нестабильностью. Политическая катастрофа в Степи — начало усобиц в Хазарии и вторжение мадьяр — датируется по этим данным временем около 805—810 гг. Это вполне согласуется с письменными источниками. Начало событий, приведших к гибели волынцевской культуры, по сумме археологических данных, можно отнести к первой половине 810-х гг. (около 811—813 гг.?). Крушение к концу первой четверти IX в. всех волынцевских центров, массовые движения населения стали одной из причин кризиса восточной торговли в следующие десятилетия.

Торговое сообщение по Днепру и Сожу в начале IX в. представлено только небольшим кладом в Покоте и разрозненными монетными находками из Киева. Однако о пути вниз по Днепру с севера говорит крупнейший Могилевский клад. Расположенный в пограничье славянских культурных областей, он дает основной объем монеты региона КСДК в этот период, но отнесен туда условно. Территориально он, что уже отмечалось, лишь немногим в меньшей степени тяготеет к югу — юго-востоку, с учетом отсутствия кладов на юго-западе. Если «перенести» этот клад, то волынцевско-роменский регион превзойдет Волго-Окский, а по количеству монет — однозначно все перечисленные области. В любом случае, Могилевский клад и синхронная ему находка монет в могилевском кургане показывают смещение интересов руси к югу Восточной Европы. Тем меньше оснований считать случайными сведения ал-Хорезми о двух речных путях, связывавших в начале IX в. Север с Причерноморьем.

Оценивая в целом структуру восточно-североевропейской торговли в первые два десятилетия IX в., можно заключить, что в этот период выигрывал от нее в первую очередь восточнославянский ареал. В международных торговых отношениях он не являлся ни зоной транзита, ни «миноритарием». Наибольшее количество серебра отложилось в регионах КСДК (только за счет Могилевского клада) и культур роменского типа. По количеству кладов каждый из них равен региону сопок. По этому показателю Поморье и Волго-Окский регион превосходят восточнославянские, но однозначно уступают по количеству монеты. Ни Хазария, ни иные, кроме Поморья, партнеры за Балтикой сопоставлены с восточнославянским ареалом и отдельными его регионами быть не могут.

Единственно логичный вывод — торговлю с Востоком на рубеже VIII-IX вв. развили и держали в руках жители именно этих территорий. Данные письменных источников, свидетельства движения военно-торговых дружин с севера, общая хронология и география кладов позволяют отождествить их с русью. В то же время на юго-востоке речь идет не исключительно о руси, но и о местной племенной элите, что так же прямо подтверждается *Анонимной запиской. Появление руси только способствовало развитию уже зародившихся торговых связей и выстраиванию их в единую систему на всём восточноевропейском пространстве. Монополии же на эти связи, судя по данным *Записки о купцах-«славянах» наряду с русью в Волжской Болгарии, у руси не сложилось и в конце IX в. — если они под ее влиянием не развились еще в большей степени.

Данные по первым десятилетиям IX в. показывают, что в 800-х—810-х гг. наряду с традиционной конечной или, вернее, ключевой точкой восточной торговли в регионе сопок начинают появляться новые. Серебро «оседает по дороге» в Волго-Окских и верхнеднепровских землях, «сворачивает» на Верхнюю Оку, начинает поступать с юга по Дону и Днепру, не всегда достигая севера. Это отражает смещение интересов и появление баз руси на вновь освоенных землях, где имелся уже собственный опыт торговли с Востоком. Главную роль играло удобство южных рек для сношений и с Причерноморьем, и с Нижним Поволжьем — Каспием.

К 820-м гг. относятся 2 клада в Посожье (Яриловичи, 820/1, 285 монет; Литвиновичи, 823/4, около 100 монет). К 830-м гг. относится 1 клад на Дону (Девица, 837/8 г., 323 монеты).

На «роменском» регионе, как и на регионе сопок (хотя в меньшей степени), упадок восточноевропейской торговли сказался более заметно, чем на регионе КСДК. События гибели волынцевской культуры и сопровождавшие их переселения еще продолжались в 820-х гг. В степи за внутренней войной в каганате и союзом хазар с мадьярами последовали разрушительное вторжение печенегов и бегство мадьяр за Днепр. Тем не менее, в 820-х гг. действует торговый путь, ведший с Днепра на Сож, причем в клады из Яриловичей и Литвиновичей монета поступала и с юга, и с верховий Днепра на севере. Сравнительно активная торговля по Сожу в этот период, как и основание Супрут ранее (в середине 810-х гг.?), связана с поиском наиболее спокойных лесных маршрутов. Ко второй половине 830-х гг. возобновилось (может быть, в связи с основанием Саркела) движение серебра вверх по Дону. С другой стороны, клад в Девице примыкает к большой группе кладов 837-839 гг. и мог быть оставлен участником предприятий руси в Причерноморье. Обращает на себя внимание, что при небольшом количестве кладов этих и следующих двух десятилетий, все они довольно крупные и включают сотни целых монет. Сколько-нибудь существенный вывоз отсюда монеты на север сомнителен. Степная же полоса с этого времени надолго превращается в чисто транзитную зону, где серебро не накапливалось в заметных количествах.

К 840-м гг. относится единственный клад из Протасова на Упе (841/2, более 200 монет). Кладов 850-х гг. в регионе нет. К середине IX в. можно отнести вещевой клад из Ивахник с большим количеством различных импортов, включая бусы и серебряные изделия.

Денежным кладом в этот период отмечен только торговый путь по Упе, связывавший верховья Дона и верховья Оки. Клад сокрыт недалеко от Супрут, ключевого экономического и политического центра этого района. Именно в эти десятилетия «роменский» регион ощущал максимум серебряного «голода». Поступавшая с Востока по Волжскому пути монета либо оседала севернее (но не в регионе сопок), либо вывозилась в Скандинавию. Активизация «южной» руси, «руси Дира» в 850-х гг., завершившаяся походом на Константинополь, смотрится в этом контексте вполне закономерно.

К 860-м гг. относятся 2 клада на Упе (Супруты, 866/?, 19 монет; Мишнево, 868/9, 101 монета) и 1 клад в бассейне Сейма (Моисеево, 868/9, около 30 монет). К 870-м гг. относятся 1 клад из Верхнего Поочья (Бобыли, 875/6, 325 монет и 21 обломок) и 1 клад с Псёла (Погребное, 875/6, 333 монеты).

314  Клад из Херсонеса (869/70 г.).

Новый рост поступлений серебра отразился на «роменском» регионе заметно, хотя не настолько ярко, как на Скандинавии или севере восточнославянского ареала. По приведенной сводке нетрудно заметить, что восточноевропейская торговля этого отрезка времени однозначно ориентирована на север. Речь не идет о превращении восточнославянских земель в сугубо транзитную зону и о тотальном вывозе поступающего серебра за море. Но и распределение монеты между восточноевропейскими регионами существенно изменяется, и значительное количество ее действительно вывозится на Готланд и отчасти в Свеаланд.

По количеству монет и кладов в Восточной Европе четко лидирует Волго-Окский регион, на который ориентированы и внешнеторговые связи юго-восточных земель. Это период, описанный Ибн Хордадбехом, когда сообщение «самых отдаленных славян» с Востоком шло по Дону до сближения с Волгой и далее по нижнему ее течению. На Дону, как и большую часть предшествующего времени, кладов нет. То серебро, что не перерабатывалось здешними ювелирами, уходило либо на Упу, а оттуда в обоих направлениях по Оке, либо через верховья Дона к ее же среднему течению. Продолжение торговли через низовья Дона с византийским Причерноморьем вплоть до Константинополя, тоже упомянутое у Ибн Хордадбеха, отражается в присутствии византийских монет. Они поступают с Дона и в район Каширы (Хитровка), и по Осколу в Посемье (Моисеево). На Сейм арабское серебро могло попадать и с верховий Оки, а из Посемья или с Северского Донца его привозили на Псёл.

О денежной торговле в этот период вверх по Днепру свидетельствует Соболевский клад в Верхнем Поднепровье. Вероятный начальный пункт движения серебра по Днепровскому пути отмечен кладом из Херсонеса — местопребывания «ромейской руси». В Среднем Поднепровье речной торговый путь пересекался с известным из письменных источников трансъевропейским. Однако по последнему монета не поступала и не вывозилась, а серебро везли по нему только в виде готовых украшений из Моравии.

Как уже отмечено, регион культур роменского типа уступает другим основным восточноевропейским и по количеству серебра, и (кроме региона КСДК) по количеству кладов. Клады Каширской группы свидетельствуют об интенсивном вывозе серебра на север с Дона (где заметное количество серебра оседало только в руках мастеров из Титчихи). Военно-политическая активность «южной» руси этого времени никак не проявляется в экономической самостоятельности. Распределение монеты показывает, что торговлю по Дону держали в руках купцы с севера — о чем, собственно, и говорит Ибн Хордадбех. Если какая-то часть дирхемов поступала в качестве военной добычи, то она, похоже, также отчасти вывозилась на север.

Всё это предстает как иллюстрация к словам Фотия о «безначалии» «кочующей» руси. Появлявшиеся на юге воины и купцы в своей массе были вполне самостоятельны, не связаны постоянной преданностью с «архонтами», под водительством которых ходили в дальние походы. Тем более не были они привязаны к определенной территории. При всей конкуренции отдельных вождей и дружин, основные экономические интересы руси в этот период скорее сосредоточились на севере. Такие «тыловые базы», как Супруты или Гнёздово, оказывались в этом смысле более значимыми, чем угадываемый на основе письменных источников центр в Среднем Поднепровье. Последний мог восприниматься большинством руси скорее как «выселки», что хорошо отражается в распределении серебра между югом и Волго-Окским регионом. Именно Волго-Окские земли, как было показано, предстают в качестве тыла при движении руси на юг по данным *Анонимной записки. В регионе культур роменского типа Супруты выглядят гораздо более значимым центром этого времени, чем Киев с единичными находками византийских монет или даже городища Левобережья.

К 880-м гг. относится единственный монетный клад из Лтавы (882/3, 61 монета). Там же найден и вещевой клад, относящийся примерно к концу IX в. Монетных кладов 890-х гг. в регионе нет.

Кризис Волжского пути в последних десятилетиях IX в. опять поменял всю структуру восточноевропейской торговли. Он ограничил прямые контакты северной руси возникшим Булгаром и Итилем, а также вызвал неудачный поход в Южный Прикаспий, только ухудшивший ситуацию. Северная русь на время лишилась возможности накопления дирхемов в достаточном для хранения количестве. Снижение значимости завязанной на низовья Волги торговли по Дону неизбежно вело к росту значения торговли по Днепру.

Внешние связи Восточной Европы в части поступления монеты явно переориентированы в эти десятилетия на Византию. Дирхемы везли (наряду с незначительным количеством византийских монет, попадающихся в Киеве и по соседству) из Херсонеса вверх по Днепру. Часть их оседала на Левобережье, в Лтаве, в это время, видимо, ставшей важным торговым центром. Сохранялся и торговый маршрут по Дону (клад из Вешенской). Значение этой альтернативы должно было возрасти ввиду понижения уровня Днепра в 890-х гг. Судя по сведениям Ибн ал-Факиха, по Дону торговали и с Византией, и с Хазарией, и его роль вновь увеличилась с оживлением каспийской торговли на рубеже веков.

Что же касается ситуации 880-х гг., то она выглядит как установление монополии на связи с Востоком группой руси, обосновавшейся на Днепре. Причин тому видится две — во-первых, кризис Волжского пути и неудачная попытка «северной» руси его восстановить, во-вторых, крещение вождя «южной» руси. Последнее укрепило связи с Византией и создало условия для бесперебойной и выгодной торговли, включая поступление восточного серебра через Крым. Вместе с тем, главной целью ввоза серебра в этот период предстает его поставка на север. Основной объем вывозится за пределы Восточной Европы — на Готланд и в Свеаланд, отчасти в новый партнерский регион в бассейне Вислы. Похоже, что серебро выручала в это время в основном крымская «ромейская русь» скандинавского происхождения, которая и вывозила его затем на историческую родину. Может быть, участием в процессе на севере западных славян или балтов объясняется появление ответвления торгового пути к Висле. В приднепровских землях оседало незначительное количество монет — но оседало на пути следования через Восточную Европу именно здесь. Поступление получаемого «южной» русью серебра за море, минуя земли и интересы руси «северной», — достаточное основание для конфликта конца IX в., сделавшего «великим князем русским» Олега.

Анализ всей совокупности данных об элитарном быте юго-восточного региона показывает, что в целом по уровню общественного и политического развития он не уступал региону сопок. Более того, в волынцевский период процессы общественного расслоения и политогенеза зашли здесь скорее дальше. Битица являлась центром силы богатой знати, состоявшей из воинов-всадников отчасти степного происхождения, придерживавшихся, однако, местных верований. В то же время следует отметить, что религиозная сторона во влиянии местной элиты была скорее вторичной. Во всем регионе обнаружено только два более или менее определенных культовых места, могущих датироваться IX в. Это меньше, чем в любом другом восточнославянском регионе. Вероятно, именно из-за смешанного происхождения знати ее религиозные функции отходили на второй план. Битица предстает как центр складывающейся воинской, «дружинной» культуры — иной и более ранней, чем «дружинная культура» руси. При этом распространение ее не ограничивалось только укрепленным центром региона. Вторым заметным местом размещения подобной же воинской группы, вероятно, зависимой от первой, являлось открытое поселение в Волынцеве.

К концу VIII — началу IX в. заметнее стало значение поселений на правом берегу среднего Днепра (Киев, Ходосовка). В них оседает некоторое количество престижных привозных ценностей, включая монеты. Однако следов воинской культуры здесь в волынцевский период нет. В этом районе, начавшем богатеть благодаря оживлению торговых связей по Днепру, наблюдается лишь обогащение местной старшины — тоже, скорее всего, зависимой от центра в Битице.

Для роменского периода характерны общие обеднение и упрощение материальной культуры. Одним из признаков этого явилось полное исчезновение доспехов и оружия (и так редко встречавшихся) из погребений. Трактовать это, однако, как столь же полное исчезновение профессионального воинского слоя и(ли) статусной знати нет оснований. И элитное вооружение, и дорогие импорты не только не исчезают, но теперь шире, хотя и спорадически, распределяются.

Их распределение неравномерно. Наиболее богаты находками всех искомых типов (оружие и доспехи, конская сбруя, импорты, монеты и серебро) Супруты. Но этот яркий центр «дружинной культуры» руси разве что отчасти связан становлением с местными общинами. Из последних происходили женщины и ремесленники городища. Источники же его «мужской» элитарной культуры — северные и степные, причем в соединении, предвосхищающем культуру южной руси первой половины X в.

Из городищ, принадлежавших к собственно роменскому кругу, выделяются в первую очередь Титчиха и Новотроицкое. В обоих пунктах мы видим сочетание элитного вооружения (но не конской сбруи), дорогих привозных изделий и большого количества серебра. В целом это выглядит как продолжение в новых условиях традиций элитной культуры Битицы и Волынцева, воспринятой теперь преимущественно или исключительно славянской по происхождению знатью. Во второй половине IX в. вновь возрастает значение Киева, хотя первые признаки зарождения здесь «дружинной культуры» датируются весьма неопределенно.

Наряду с теми центрами, в которых очевидно пребывание знатных и богатых воинов с дорогим вооружением, имеются и иные, в которых подобного рода находки отсутствуют, но есть неединичные импорты и монеты. Среди них — Воронежская «агломерация» (особенно если рассматривать ее в целом), Боршево, с последних десятилетий IX в. Лтава. Здесь определенно имелась обогащавшаяся, подчас весьма заметно, на международной торговле местная знать. Но в военном отношении эти поселения уступали названным ранее.

То, что для местной элиты, при всем отмеченном выше «размывании» языческих верований, оставалась важна религиозная власть, хорошо иллюстрируют находки в Животинном. Здесь обнаружены самое большое в восточнославянском ареале количество ритуальных ножей, а также культовое место. В других поселениях этого района таких находок нет. Очевидно, городище являлось местопребыванием сакральных вождей округи, может быть, центром всей воронежской «агломерации». Ритуальный нож, аналогичный находкам из Животинного, есть и в материалах с Новотроицкого городища.

Перечисленные поселения так или иначе выделяются количеством обнаруженных престижных изделий. Однако следует отметить и поселения с отдельными находками оружия и доспехов (Торхово, Ницаха, Донецкое), сбруи (Федяшево), привозных изделий (Лебедка, Архангельское, Каменное, Опошня). С городищами в Козельске, Новоселках, Горнале, Чечерске связаны монетные клады разного размера. Находки же единичных дирхемов IX в. имеются, помимо Федяшева и Донецкого, в Девягорске, Гнездилове, Басов-ке.

Всё это говорит о наличии более или менее состоятельной знати в очень многих, возможно, что во всех многочисленных укрепленных центрах роменского круга. Каждый из них мог являться центром самостоятельной, обычно крошечной политии, с собственными князьями (в изначальном смысле этого слова) и родовой старшиной. В некоторых центрах элита была более многочисленна и заметна археологически. Четко наблюдаются два пути ее «профессиональной ориентации». Это могли быть воины-дружинники, чей быт складывался под явными внешними влияниями, и знать, черпающая власть из более традиционных источников— религии и обладания престижными ценностями. При этом элита была весьма разнородна по характеру, в ней могли преобладать те или другие. Это напоминает ситуацию в регионе сопок, — с той оговоркой, что «дружинный» компонент, наследовавший волынцевской эпохе, необязательно тождествен руси.

В то же время выделяется ряд центров, являвшихся и местами пребывания профессиональных воинов, и средоточиями внешней торговли, а иногда и культовыми центрами. Такую картину мы видим, помимо Супрут, в Новотроицком, Титчихе, а в отдельные периоды и определенно к концу века также в Киеве. Подобные центры при наличии достаточного числа вооруженных и мобильных жителей могли бы контролировать обширную территорию. Но как раз необходимых людских ресурсов небольшое племя, изначально подобное соседним, быстро обеспечить не могло. Максимум, что могло произойти, — признание формального старшинства, основанное на общей заинтересованности в добрососедстве. Для чего-то большего требовалось привлечение пополняемой внешней силы. Она-то в лице руси явилась уже в начале столетия.

Начало контактов волынцевской культуры с русью на рубеже VIII—IX вв. отмечено руническими граффити из кладов начала века (Кремлевское, Нижняя Сыроватка) и находкой «трехслойного» ножа в Волынцеве. Это единичные факты, говорящие не о массовом проникновении, а о появлении отдельных приезжих или небольших отрядов с севера, осваивающих торговые пути. Если при этом завязывались определенные политические связи, что более чем вероятно, материальных следов они не оставили.

Гибель волынцевской культуры определенно привела к паузе в военно-торговой экспансии руси на юг. И в то же время именно в этот момент русь закрепляется в регионе окской культуры, в Супрутах. Городище, как уже отмечалось, является наиболее выразительным памятником присутствия руси на юго-востоке. Здесь наличествует целый ряд опознавательных признаков руси — домостроительство северного типа, северные, в том числе скандинавские, импорты как неотъемлемый элемент культуры, а также монетный клад.

Менее выразительны с этой точки зрения следы присутствия руси или контактов с ней в Новотроицком, где отмечены единичные находки северного происхождения и также имеется клад дирхемов. В Титчихе, Животинном, Горнале найдены «трехслойные» ножи, явно изготовлявшиеся уже в регионе. Технология трехслойного пакета через роменско-боршевские земли рано проникла в салтовскую культуру. Отдельные северные импорты входят в середине — третьей четверти IX в. в клады из Ивахник и Мишнева.

Время поселения руси в Киеве археологически неопределенно. 887 г. здесь не нижняя и не близкая к нижней, а верхняя граница, поскольку дома северного типа на Подоле начали строиться в течение десятилетий до того. Однако увеличение северного по происхождению населения в Киеве, в том числе появление явных скандинавов, происходит скорее около этой даты. На рубеже IX-X вв. русь, со значительным скандинавским компонентом, оседает в Чернигове и Шестовицах. Во всех трех пунктах появляются, вслед за Ладогой и одновременно с другими местопребываниями дружин руси, камерные погребения. Среди курганов только с этого времени встречаются монументальные «большие», в том числе внешне напоминающие сопки.

Всё это оставляет двойственное ощущение. С одной стороны, признаки присутствия руси на юге встречаются эпизодически. Наиболее очевидные из них, — домостроительство, погребальный обряд, ремесленные приемы, рунические надписи, — или отмечены поодиночке, или появляются поздно. Ни в одном пункте с находками «трехслойных» ножей, например, нет ни других названных признаков, ни северных импортов, ни кладов. С другой стороны, признаки наличествуют, а присутствие и активная деятельность руси на юге не вызывают сомнений благодаря свидетельствам письменных источников.

География кладов делает очевидным значительное присутствие руси в регионе и северное направление его торговых связей. Без политического контроля пришедших с севера групп маловероятен, при вполне заметной заинтересованности региона в арабском серебре, масштабный вывоз его на север с середины IX в. Для этого времени ясны как определяющая роль руси в торговле с Востоком, так и ее господство, в тех или иных формах, над местной знатью.

Складывающуюся картину можно объяснить, пожалуй, только одним способом. Основную часть руси, пребывавшей на юго-востоке в ранне-роменский период, торговавшей по Днепру и Дону, участвовавшей в набегах на Византию, составляли «визитирующие» дружины воинов-купцов. После некоторых периодов пребывания в южных землях они возвращались на свои «тыловые базы» у речных верховий на севере. В самом «роменском» регионе такой базой являлись Супруты, расположенные на связке Донского и Окского речных путей. Именно Супруты и «фактории» в Верхнем Поднепровье были главными оплотами «южной» руси, — имея в виду русь в первоначальном смысле слова.

В то же время по мере таких визитов с неизбежностью происходило оседание в узловых и перевалочных пунктах на речных путях небольших групп воинов, торговцев и ремесленников с севера. К числу таких пунктов относились и грады на Дону, и Новотроицкое, и ранний Киев. На новых местах хорошо организованные, нередко так или иначе присваивавшие политическую власть пришельцы пополнялись как местными уроженцами, так и выходцами из степи. Среди торговавшей по Дону руси в целом преобладали славяне, что отражается свидетельством Ибн Хордадбеха. По мере растворения первых поколений пришельцев в местной среде это преобладание закреплялась. При этом политическое господство руси устанавливалось в том числе и силой, о чем прямо писал Фотий. Для местной элиты в этих новых условиях становилось престижно и самой отождествлять себя с русью, перенимая какие-то элементы ее культуры.

Сопоставление сведений письменных и археологических источников позволяет в общих чертах реконструировать ход истории региона в IX в. Рубеж VIII—IX вв. был отмечен постепенным ослаблением до того процветавшей «битицко-волынцевской» политии. Причинами этого являлись широкое расселение волынцевских племен, усиление местной, более славянской по происхождению знати и, видимо, давление со стороны Хазарского каганата. Не исключено, что как раз в этот период не только бассейн Дона, но и часть земель между Доном и Днепром попала под власть хазар. Тогда же основаны древнейшие центры будущей роменской культуры — грады в Новотроицком и Опошне.

Именно эту ситуацию застала на реках, текущих к Черному морю, «русь Бравлина», поход которого уместнее всего датировать не позже 800 г. Независимо от того, какая из двух речных магистралей была использована для военного похода к Крыму, для налаживания торговли русь в дальнейшем пользовалась в первую очередь Доном. Выбор определялся как направлениями движений руси по северо-восточным рекам, так, видимо, и тем, что торговля через бассейн Дона уже велась «волынцевцами» Посемья. Отношения с местной знатью, вероятно, на первых порах оставались в основном мирными, — как и с хазарами. Активное использование Донского пути русью началось не позднее первой половины 800-х гг. В течение 800-х—810-х гг. русь, с участием и «волынцевской» элиты, вела торговлю по Дону, Донцу, Оке и левым притокам Днепра. Более редкое сообщение по Днепру и Сожу способствовало некоторому обогащению Киева, впервые ставшего тогда перевалочным пунктом международной торговли.

Начало событиям, приведшим к гибели волынцевской культуры, положила «военная тревога» на Левобережье, имевшая место около 812—815 гг. За ней последовали гибель многих поселений и массовое бегство жителей Левобережья на Оку и Дон. Только некоторые волынцевские поселения продержались относительно дольше, доживая до середины 820-х—начала 830-х гг. Причины происшедшего остаются неясными. Сразу надо отметить, что русь вряд ли несет здесь какую-то «ответственность», поскольку сразу после катастрофы и без того скупые следы ее присутствия скорее сократились. Наиболее вероятной причиной крушения волынцевской культуры являлись внутренняя война в Хазарии и сопровождавшие ее движения кочевников. С этим совпало масштабное выселение с запада, с правого берега Днепра, который в итоге в среднем течении весь занимается райковецкими племенами. Последние сами были сдвинуты с мест, вероятно, теми же переселениями кочевников и внесли свою лепту как в крах волынцевской культуры, так и в складывание культур роменского типа.

Появление роменской, боршевской и окской культур сопровождалось широким расселением славян в Верхнем Подонье и Верхнем Поочье. Проникновение их в Посожье началось еще с рубежа VIII-IX вв. или раньше, но именно в роменский период становится заметно археологически. В 810-х гг. выросло значение Новотроицкого, ставшего после падения Битицы экономическим и, скорее всего, политическим центром бассейна Псёла. На севере, в окском регионе, в это же время основаны Супруты и Козельск. К 810-м—820-м гг. можно отнести основание и еще ряда роменских, окских и боршевских городищ. В Киеве, занятом к середине 830-х гг. «райковчанами», сложилась «агломерация» с укрепленным центром на Замковой горе и начал заселяться Подол. Формирование сети небольших укреплений, служивших центрами притяжения и убежищами отдельных общин, отражало дробление региона. У Баварского географа с Левобережьем можно связать четыре-пять племенных названий, из которых только Zabrozi находят частичное соответствие в летописной севере. Именно эта, а не предшествующая, ситуация была удобна для распространения хазарского влияния. В той или иной степени зависимости от каганата, помимо донских славян, оказались вятичи по Упе и Оке и, видимо, соседние с салтовским регионом группы «роменцев».

Разорение основных центров Левобережья, война в каганате, передвижения кочевых и теснимых ими земледельческих племен создали неудобную для торговых дел руси ситуацию. В середине 810-х гг., возможно, в порядке «кондоминиума» с хазарами, на Упе строятся Супруты, ставшие опорной базой для контроля окско-донской торговли и движения на юг. В 820-х—830-х гг. продолжалась торговля по Дону и Сожу, узлами которой являлись Чечерск на западе и Воронежская «агломерация» на востоке. Детали взаимодействия руси с местной, уже «роменской» элитой, не могут быть уточнены с такой степенью хронологического приближения. Однако, столкнувшись в недавние времена с повредившим делам хаосом и установив (с участием хазар и едва ли мирно) политический контроль на Упе, русь теперь, видимо, чаще приходила в качестве завоевателей. Начались те конфликты с живущими «окрест», кончавшиеся их «порабощением», о которых в 860 г. говорил Фотий.

Сокращение восточной торговли стало одной из причин, толкнувших русь к набегам на Византию, окончание которых миром пришлось на 838 г. Последний из набегов, достигший южного берега Черного моря, вовлек значительные силы, а мир с империей заключал каган от имени всей руси. После этого договора интерес руси перемещается к северу, и следующим ее масштабным военным мероприятием являлось участие в викингском походе на запад. Отток руси на север настолько явно отражается в хронологии и географии кладов, что это ставит вопрос об общей ее численности в тот момент. Скорее всего, членов военно-торговых дружин, странствовавших по рекам Восточной Европы, насчитывалось не более немногих десятков тысяч. Уход собравшихся воедино 10-15 тыс. воинов в дальний поход в том или ином направлении сразу сказывался на активности руси на других участках. Как уже говорилось, в 840-х—850-х гг. на юго-востоке надежно фиксируется только торговля по Упе, завязанная на Супруты. Это доказывает также монополизацию сношений с Востоком по окончании волынцевской эпохи русью и наиболее тесно с русью связанной частью местной знати.

Предпосылки для изменения ситуации складывались с начала 850-х гг., когда возвращение части руси в Причерноморье через Византию привело к появлению «ромейской руси» — наемников в Константинополе, купцов в Херсонесе. Среди них были скандинавы, для которых поддержание коммуникации с родным севером через Восточную Европу стало принципиально важным. Вероятно, именно в связи с этим какая-то весьма активная группа руси — «русь Дира» — закрепилась в Среднем Поднепровье. По составу она была преимущественно славянской, насколько славянская и скандинавская составляющая руси вообще сознательно различались.

Центр «руси Дира» нам с достоверностью неизвестен. Выходцы с севера и Левобережья обосновались в Киеве не позднее первой половины 880-х гг., а скорее ранее. Однако следы элитарной культуры, «русской» или иной, в предшествующее время здесь скудны или отсутствуют. Киев, вероятно, интересовал русь прежде всего как удобная стоянка на Днепровском пути и самый естественный на тот момент пункт его пересечения с трансъевропейским. Торговля по последнему достоверно известна именно с середины IX в. Однако и экономическое значение Киева начинает расти только с 870-х гг. Если «русь Дира» вообще нуждалась в каком-то «политическом центре» южнее Супрут и уже возникшего Гнёздова, то им могло быть, например, Новотроицкое. Впрочем, может подойти и Горналь, — монетные поступления в Новотроицкое к середине IX в. прекратились, тогда как Горналь, если связывать с ним клад в Погребном, богател с 860-х гг. Не следует сбрасывать в этом смысле со счетов и отдельные райковецкие поселения Правобережья — Монастырёк, Канев.

После отмены планировавшегося в 856—857 гг. похода на Кавказ, на фоне осложнения отношений между Хазарией и Византией, русь в 860 г. предприняла масштабный поход на Константинополь. Злосчастный, хотя и относительно удачный в военном отношении, исход предприятия привел в начале 860-х гг. к заключению нового мира с Византией и созданию русской христианской епархии.

С этим совпало новое оживление торговли с Востоком, что способствовало как обогащению «южной» руси, так и вниманию руси «северной» к сообщению по южным рекам. В 860-х—870-х гг. активно использовавшиеся торговые пути пролегали не только по Упе и Оке, но и вновь по левым притокам Днепра. Вверх по Днепру и по Дону с Окой серебро вывозилось на север. В эти годы начинается расцвет Супрут и Титчихи — ключевых пунктов на Окско-Донском пути. Киев же постепенно превращается в центр сношений с Византией. К концу периода здесь уже несомненно присутствовали выходцы с севера и с Левобережья, что следует связывать с овладением русью Киевской «агломерацией». Оно, кажется, произошло мирным или почти мирным путем.

Новое значение Киева — единственного пункта, где по письменным источникам известны ранние христианские церкви, — закрепили события, происшедшие около 875—882 гг. Очередная война и последующий мир с Византией, создание архиепископства и крещение «архонта» с окружением впервые придали Киеву «столичный» статус. «Кочующая» русь могла обходиться без «столицы», но христианская епархия — нет. Это в определенном смысле привязывало к Киеву и «архонта», тем более что за пределами приднепровского форпоста его влияние после крещения скорее должно было ослабнуть.

Определенным противовесом, причем как минимум более богатым, Киеву, выглядит возникшая к 880-м гг. Лтава. Именно она в Среднем Поднепровье в наибольшей степени использовала в своих интересах ту монополию Днепровского пути, которая наблюдается в 880-х—890-х гг. При этом, стоит отметить, возили серебро по Днепру в основном скандинавы и в Скандинавию, что подтверждает и Брилевский «клад». Если часть денег оседала в Лтаве, а не в очевидно «русском» уже Киеве, это подразумевает, что местная славянская знать тоже признавалась русью, и град являлся важным центром последней. В Киеве, с другой стороны, с 870-х гг. отмечено поступление византийской монеты. Непосредственный контроль сидящего здесь «архонта»-христианина, видимо, ограничивался самой «агломерацией» и несколькими небольшими форпостами вниз по Днепру.

Древнейшая дендродата Киева, 887 г., как бы отмечает условный рубеж между предшествующим становлением «южной» руси и периодом резких политических перемен на рубеже IX—X вв. Прежде всего, к концу века в Киев происходит стремительный приток северных дружин, включая норманнов. Одновременно возникает целый ряд связанных с Киевом дружинных центров — Чернигов, Любеч, Вышгород, Шестовицы. Скандинавское присутствие в некоторых из них даже более заметно, чем в Киеве. Однако везде, где средневековые названия градов известны, они — славянские. Как уже говорилось, и Переяславль[315], и Чернигов, и Любеч названы в честь их основателей, представителей местной знати или дружинных вождей руси славянского происхождения. «Князья под Олегом», очевидно, немало способствовали его утверждению в Киеве.

Тогда же, на рубеже IX—X вв., немногим ранее или немногим позднее, гибнет ряд важных политических центров юго-востока — Боршево, Новотроицкое, Опошня. Напрашивается сопоставление этих трагических событий с борьбой вождей руси, однако они связаны с ней разве что косвенно. Практически несомненно все три поселения разрушены в результате кочевнических набегов. *Анонимная записка на грани 880-х—890-х гг. отмечает войны славян с печенегами, руси с «внутренними» болгарами, славян и руси с мадьярами. Наиболее вероятно, что вторжения на средний Дон и Левобережье Днепра были следствием разгрома печенегов гузами и хазарами при помощи зависимых от каганата славян. Двинувшись на запад, печенеги, подобно и теснимым ими мадьярам, совершали разорительные набеги на север.

События конца IX в. существенно изменили политическую карту Восточной Европы и политическую структуру руси, по крайней мере на юге. Объединение с центром в Киеве, возникшее как решавшая конкретные задачи федерация вождей руси, по необходимости обрело новые черты. Эта «русь Олега», оказавшись крупнейшей политией восточнославянского ареала, стала также зародышем и предшественником Руси-государства. С рубежа IX—X вв. мы уже не видим на юге русь «кочующую», оставляющую случайные следы, растворяющуюся в местной массе. Культура руси формирует вокруг себя и меняет под себя культуру наиболее близких ей восточнославянских племен, становясь культурой Руси.

Регион культуры Луки-Райковецкой

Лесная и лесостепная территория между Припятью, Днепром, Западным Бугом и Карпатами, Припятское Полесье, Закарпатье и низовья Дуная входили в VIII—X вв. в регион культуры Луки-Райковецкой (см.: Славяне, 1990: 259-261; Тельнов, 2003: 247). Подосновой для райковецкой культуры послужили славянские культуры предшествующего времени — пражская в лесной полосе и отчасти пеньковская в лесостепной. Степень участия «пеньковцев» и конкретные пути складывания новой культуры остаются дискуссионными. Но этническая природа культуры Луки-Райковецкой не вызывает никаких сомнений. Она может рассматриваться как «эталонная» восточнославянская. На ее восточной, северо-западной и юго-западной периферии происходило взаимодействие с неславянскими этносами. Но весомых «внешних» компонентов наподобие финского и скандинавского на севере, балтского и финского в КДК, тюркского и иранского на юго-востоке здесь нет. С этой точки зрения регион может изучаться как образец «естественного» развития славянского общества без заметных импульсов извне.

Сохранение в регионе прежнего населения в X в., а в значительной степени и позднее, наряду со свидетельствами письменных источников, позволяет представить его племенную карту IX в. Из летописных племенных объединений два или три упомянуты Баварским географом: бужане на Западном Буге, угличи в лесостепном Поднепровье, тиверцы (Attorozi) на Днестре. К ним надо добавить свирян в Верхнем Поднестровье, соответствующих известным начиная с *Анонимной записки карпатским хорватам или их части. Другие племена из первой части Баварского географа позднее нам неизвестны, что объяснимо их вытеснением с прежних мест и ассимиляцией иноплеменниками. Nerivani следует помещать где-то между Днепром и Днестром (на Южном Буге?), житичей и стадичей — в карпато-дунайских землях, может быть, по Пруту или западнее. Нужно отметить также «луколан» из второго перечня славян Баварского географа — скорее всего, позднейших лучан к востоку от Западного Буга с племенным центром на Стыри.

Уже в IX в. могло появиться и племенное название «волыняне» на Западном Буге, известное, вероятно, в середине X в. Масуди. Вопрос о том, имел в виду Масуди под древним племенем, объединявшем под своей властью всех славян, волынян восточных или западных, поморских, — за пределами этой работы. Во всяком случае, поселение на месте города Волынь, давшее название племенной группе, возникло в VIII—IX вв. Существование же предполагаемого «дулебо-волынского» союза племен может относиться только к более раннему времени[316].

Название летописных дреговичей — один из древнейших зафиксированных славянских этнонимов. Между древлянами и кривичами, то есть в Припятском Полесье, их первым упоминает среди данников Руси Константин Багрянородный (Const. De Adm. 9.20: Константин Багрянородный, 1991: 50/51). Однако племя другувитов (дреговичей) известно в Македонии с VII в. Предположения о переносе названия с Балкан или независимом зарождении его на Балканах и в Полесье решительно опровергается тем, что словооснова *drbgnva ‘болото’ — исключительно восточнославянское. У южных славян оно неизвестно, а у восточных в значительной степени, хотя не только, распространено в Полесье и соседних регионах (см.: ЭССЯ, 5, 1978: 139). Таким образом, название «дреговичи» появилось при первоначальном расселении славян в болотистых землях по Припяти не позднее VI в. Уже оттуда этноним был принесен в VI—VII вв. переселенцами на Балканы.

На то, что это мог быть не единственный пример, указывают Fresiti (брезичи?) из второго перечня восточных славян Баварского географа. Как уже говорилось, это племя, помещаемое где-то между Днепром и Западным Бугом, можно соотнести с балканскими берзичами, соседями и союзниками дреговичей. Возможно, на Балканы была перенесена пара этнонимов «дреговичи — берзичи», сложившаяся еще на прародине в бассейне Припяти. Стоит отметить, что ПВЛ отводит дреговичам территорию «между Припятью и Двиной», но не к югу от Припяти. Южное поречье (где, в частности, расположен наиболее яркий памятник культуры Луки-Райковецкой, городище и селище Хотомель) и могло являться древней территорией берзичей-брезичей.

Южнее Припятского края и западнее киевских полян уже Начальный летописец помещал древлян. Они тоже, с разными формами передачи названия, впервые фигурируют в перечислениях восточнославянских данников Руси у Константина Багрянородного (Const. De Adm. 9.20; 37.44: Константин Багрянородный, 1991: 50/51, 156/157). Его информация полностью подтверждает сведения русских летописей — древляне соседили на востоке с Киевом, на севере с дреговичами, на юге их земли доходили до степной полосы, населенной в X в. печенегами. Речь, таким образом, должна идти о территории в верхних течениях Ужа, Тетерева и Случи. Как отмечалось ранее, есть оспариваемая гипотеза, соотносящая с древлянами Forsderen liudi Баварского географа, помещенных между русью и Fresiti. В то же время аутентичным для этого региона в IX в. является упоминаемый там же этноним Seravici ‘жеравичи / жеревичи’. Их следует помещать в бассейне Ужа на Жереве.

Что касается полян («киян», как несколько раз подчеркивают летописцы), то этот этноним является одним из древнейших славянских, отмечен и у западных славян. Вместе с тем, ко времени созданий летописей он отходил в область преданий (уже в ПВЛ специально указывается, что поляне ныне называются русью), а в более ранних, в том числе иностранных источниках, не встречается. Ни время его появления и существования, ни изначальное значение с учетом сменяемости населения на Киевских горах с безусловной достоверностью не устанавливаются. Для уточнения этих вопросов необходим анализ летописных известий, основанных на устной традиции, и к ним мы вернемся позднее.

Складывание культуры Луки-Райковецкой традиционно понимается как результат последовательного развития пражской культуры и расселения пражских племен в VIII в. на юг, в регион пеньковской культуры (Седов, 1982: 90-92, 123; Восточные славяне, 2002: 154; Рябцева, 2005: 33; Михайлина, 2007: 12-15; Русь, 2012: 302; Славяне, 2016: 63-64). При этом предполагалось, что на юге основу населения новой культуры составили потомки «пеньковцев» (Седов, 1982: 123; Михайлина, 2007: 12). Н.П. Тельнов показал, что по меньшей мере в Пруто-Днестровском междуречье преемственность от пеньковской культуры прослеживается слабо. «Пражское» население, проникавшее сюда уже на протяжении VI—VII вв., в итоге к VIII в. практически сменило «пеньковцев» (Тельнов, 2003: 247-251). А.В. Комар ограничивает зону пеньковского участия в сложении райковецкой культуры бассейнами Южного Буга и Тясмина (Русь, 2012: 302). М.М. Казанский датирует исчезновение пеньковского населения в Поросье VII в., ранее распространения культуры Луки-Райковецкой (Казанский, 2014: 72-73).

Одним из дискуссионных вопросов в истории культуры Луки-Райковецкой является роль в ее складывании т.н. древностей типа Сахновки, распространенных на Правобережье Днепра. Согласно концепции, первоначально разработанной О.М. Приходнюком, древности типа Сахновки представляют собой первый этап культуры Луки-Райковецкой, датируемый концом VII—VIII вв. Основанием для такого вывода послужили археомагнитные, радиоуглеродные и монетные даты ряда поселений, включая собственно Сахновку в низовьях Роси. Синхронные и сходные материалы выявлены и в Поднестровье (Приходнюк, 1980; Славяне, 1990: 303; Тельнов, 2003: 239; Михайлина, 2007: 15, 19, 26-27, 43; Славяне, 2016: 64). И.О. Гавритухин и А.М. Обломский связали складывание волынцевской и райковецкой культур в единый процесс. Ключевую роль в нём сыграло расселение с Правобережья Днепра создателей сахновских древностей. Последние возникли и сменили пражскую культуру ввиду передвижений части пражских племен, возможно, из придунайских областей. Все эти события датируются последней третью VII в. (Гавритухин, Обломский, 1996: 136-139, 146-148; Обломский, 2016: 57).

Ставшее традиционным истолкование памятников сахновского типа оспорил А.В. Комар. По его мнению, «абсолютные даты целиком привязаны к данным одного из наименее надёжных методов - археомагнитного» (Русь, 2012: 302). Сахновские памятники Поднепровья А.В. Комар рассматривает как местное явление в Поросье, связанное с синтезом райковецкой и наследия волынцевской культур после падения последней, т.е. в IX в. (там же: 304-306). М.М. Казанский, признавая наличие в Сахновке материалов IX в., принимает основные выводы О.М. Приходнюка. Сахновские древности в Поднепровье исследователь датирует второй половиной VII — первой половиной IX в., рассматривая и как родственные волынцевским (Казанский, 2014: 72-73). Возражения подходу А.В. Комара со ссылкой на недостаточный учет данных по иным, чем собственно Сахновка, памятникам, представлены И.О. Гавритухиным (Гавритухин, 2017: 56). Вопрос, таким образом, остается открытым.

Проблема верхней хронологической границы культуры Луки-Райковецкой тесно связана с проблемой ее вклада в сложение древнерусской культуры. В 1970-х—1990-х гг. история культуры в основном ограничивалась концом IX в. Бытование лепной райковецкой керамики в X в. рассматривалось как пережиточное в рамках древнерусской культуры (Русанова, 1973: 18-22; Славяне, 1990: 304; Рябцева, 2005: 34). В настоящее время преобладает датировка позднего этапа райковецкой культуры концом IX—X в. или X в. (Тельнов, 2003: 235-242, 246-247; Михайлина, 2007: 10-43; Славяне, 2016: 63-64).

Вклад культуры Луки-Райковецкой в складывание древнерусской культуры очевиден (в частности, именно в ней из восточнославянских культур к концу IX в. имелся гончарный круг). Однако, как и в случае с роменской, сосуществование райковецкой и древнерусской культур с конца IX в. ставит вопрос о степени такого вклада. Древнерусская культура Среднего

Поднепровья сложилась в результате синтеза разных компонентов и новых явлений в материальной культуре. «Племенная» культура Луки-Райковецкой послужила только одной из подоснов, не имевшей решающего значения в синтезе. В дальнейшем ее территория поглощалась древнерусской культурой по мере расширения Руси (см.: Андрощук, 1999: 18-19; Русь, 2012: 331-332, 365). Вместе с тем, это не сопровождалось существенной сменой населения, что обусловило преемственность региональных вариантов древнерусской культуры с предшествующей (см., например: Тель-нов, 2003: 251-254).

Антропологический тип раннесредневекового населения западнее Днепра в целом близок как между собой, так и к левобережному. В X-XI вв. он отличался сравнительно широким лицом, вытянутыми пропорциями головы и отчетливо европеоидными чертами. Наиболее ярко всё это выражено у волынян. У дреговичей лица несколько уже, что сближает их с балтами, а также радимичами и северой. Древляне и население южной части региона культуры отличались более округлой формой головы, как и киевские поляне, для которых, однако, типичны более узкие лица. Общие черты полян, древлян, угличей и тиверцев могут восходить к контактам славян в этом регионе с иранскими кочевниками. Эти контакты сказались на полянах в большей степени, чем на их соседях, что, как уже отмечалось, показывают и исследования зубных систем по захоронениям с IX в. Антропологический облик восточных славян западнее среднего Днепра в основном должен был сложиться еще в пражский период, и в дальнейшем претерпел мало изменений (см.: Восточные славяне, 2002: 165-166, 209-211).

Как и в случае с волынцевской и роменской культурами, базовым определителем для культуры Луки-Райковецкой стал тип керамики, впервые выделенный на материалах поселения в урочище Лука у села Райки в бассейне Тетерева. Глиняная посуда представлена в первую очередь кухонными горшками различных форм, которые в основном восходят к пражской (в Восточной Европе корчакской) культуре VI—VII вв. К последней восходит, часто без заметных перерывов, история ряда и самих райковецких поселений, а особенно их «гнёзд». Пражскими по происхождению являлись, прежде всего, удлиненные конусовидные горшки. Другой, редкий тип конусовидных горшков являлся подражанием гончарным волынцевским. В южном лесостепном субрегионе распространены, но встречаются и севернее, округлобокие горшки. Они ранее были характерны и для пражской, и в большей степени для пеньковской керамики, распространены на памятниках «сахновского» типа. Такие горшки преобладали и в Закарпатье. Основные для пеньковской культуры биконический и тюльпановидный типы горшков в райковецкой редки, хотя первый довольно широко распространен территориально. К IX в. отмечается упрощение и огрубение форм сосудов и приемов их изготовления. Эти изделия отличаются неровной, с проступающими зернами дресвы или шамота, поверхностью, слабым обжигом. В Прикарпатье распространилась «посыпная» керамика с большой примесью крупной дресвы. В то же время для северного Полесья характерно более качественное использование тщательно измельченных дресвы, шамота или болотной руды. Западнее Прута и в Пруто-Днестровском междуречье ощущается воздействие на формы и материал лепной посуды со стороны гончарной балкано-дунайской керамики. В любом случае, приемы ручного гончарства остаются очень архаичными, восходя к раннему железному веку Восточной Европы и далее. Помимо горшков, в керамический набор входят глиняные сковороды и жаровни-противни, а также изредка встречающиеся миски разных типов и банковидные кубки (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 111-113; Русанова, 1973: 13-16; Федоров, Полевой, 1973: 302; Русанова, Тимощук, 1981: 24; Седов, 1982: 90-91; 2005: 671; Славяне, 1990: 279288, 311-315; Тимощук, 1990: 66; Древняя Русь, 1997: 23; Давня історія, 1998: 133, 177; Тельнов, 2003: 224-233, 235-242, 245-247; Войнаровський, 2007: 23-24, 106-113; Дубицкая, 2007: 46-57, 65-67, 132-170, 172-174; Михайлина, 2007: 19-37, 41-43, 143-144; Козлов, 2015: 175-178, 216-217; Славяне, 2016: 77, 84-88, 90).

В первых десятилетиях IX в.[317], на всем пространстве, занятом культурой Луки-Райковецкой, распространяется гончарный круг. Источником знакомства с ним, вероятно, послужили контакты с Моравией на западе и особенно Дунайской Болгарией на юго-западе. Есть версия и салтовского происхождения райковецкого гончарства. Притом прослеживается поступательное местное развитие технологии — от изготовления лепных сосудов на круглой подставке через подправку верха изделий на круге к полноценному гончарству. Первое время количество гончарных сосудов очень невелико, но в конце IX в. они почти повсеместно сосуществуют с лепными и начинают их вытеснять. На разных поселениях они составляют от 5 до 20% керамики. Распространение гончарной керамики шло неравномерно. Раньше всего ее, видимо, стали изготовлять в прикарпатских областях, в то время как, например, в соседнем Пруто-Днестровском междуречье она появилась к концу или в конце столетия под болгарским влиянием. Наряду с грубо изготовленными простыми круговыми горшками, повторяющими форму лепных, к концу IX в. появляются более тщательно отделанные сосуды. Они являлись продукцией новых ремесленных центров Среднего Поднепровья. Древнерусская керамика «курганного» типа возникла и развивалась во взаимодействии с райковецкой, влияя на ее поздние формы. На востоке райковецкого региона она с момента появления была востребована и вызывала подражания, в том числе лепные. С другой стороны, на крайнем юго-западе райковецкого региона уже со второй половины IX в. распространяется и начинает преобладать гончарная керамика балкано-дунайской культуры (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 113, 118-121; Русанова, 1973: 16-17; Федоров, Полевой, 1973: 302; Седов, 1982: 91; 2005: 671-672; Славяне, 1990: 288-290; Древняя Русь, 1997: 24-25; Давня історія, 1998: 93, 132-133; Археалогія, 2000: 166; Тельнов, 2003: 233-234, 240-242, 247; Войнаровський, 2007: 110; Михайлина, 2007: 32, 144-147; Звіздецький, 2008: 38-41; Козлов, 2015: 217; Славяне, 2016: 77, 79, 88).

Изготовление гончарной посуды с самого начала было специализированным ремеслом. Гончарные мастерские с печами для обжига сосудов исследованы в Шумске в бассейне Тетерева, на буковинском Добриновском городище, в Хреновке в бассейне Южного Буга. Многочисленные постройки с купольными печами, которые могли быть гончарными, найдены на поселениях Скок и Ханска в Пруто-Днестровском междуречье. В долго существовавшем Скоке это 34 постройки с 47 печами, иногда по 2-4 в каждой. В то же время для обжига сосудов, включая гончарные, могли использоваться и печи, расположенные прямо на площади поселения, в том числе хлебные (см.: Русанова, 1973: 36-37; Федоров, Полевой, 1973: 302; Славяне, 1990: 261, 264, 398-399; Давня історія, 1998: 132-133; Тельнов, 2003: 214-217; Михайлина, 2007: 145-146).

Орнамент лепной керамики очень прост, обычно ограничиваясь ямками или пальцевыми и ногтевыми вдавлениями по венчику, изредка по стенкам. Очень редко на тулове появляются прочерченные изображения — волна, стебель с отростками. Первоначально и местные гончарные сосуды орнаментировались так же. Но еще до конца IX в. на гончарные сосуды стал наноситься более тщательно выполненный, образующий композиции орнамент. Отмечалось воздействие на эти более развитые формы со стороны соседних культур, прежде всего балкано-дунайской на юго-западе. Обычно орнамент состоял из сочетания линий и волн, покрывающих сосуд целиком (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 112-113, 121; Русанова, 1973: 13, 16; Федоров, Полевой, 1973: 300; Седов, 1982: 91; Славяне, 1990: 282-289; Древняя Русь, 1997: 23; Тельнов, 2003: 231, 233; Михайлина, 2007: 236-239; Козлов, 2015: 175, 217). На дно датируемой VII-IX вв. глиняной сковородки из Рашкова нанесено схематическое точечное изображение птицы с распростертыми крыльями, — видимо, голубя (см.: Славяне, 1990: 448; Давня історія, 1998: 189).

У райковецких племен, наряду с утверждающимся курганным погребальным обрядом, продолжал существовать бытовавший у «пражан» VI—VII вв. ритуал бескурганных захоронений. Небольшие, не более 20 погребений, грунтовые могильники VIII—IX или IX вв. найдены в бассейне Тетерева (Шумск, Тетеревка на Тетереве). Такие погребения совершались вплотную к поселениям, иногда (Тетеревка на Гнилопяти, Бабка на Стыри) на их площади между домами. Как при грунтовых, так и при курганных захоронениях сожжение тел могло происходить в специально отведенном для этого ритуальном месте, общем для поселения. Останки с погребального костра, почти всегда очищенные от угля и золы, помещались в урну, изредка накрывались ей. Одно-два погребения совершались в неглубокой ямке, которая могла быть (известен единственный случай на площади поселения в Тетеревке) окружена оградой из деревянных столбиков. Захоронения в грунт или какой-то иной бескурганный ритуал, видимо, преобладали на Киевщине, где почти неизвестны курганы VIII—IX вв. За чертой Киева найден только один курган, который может быть отнесен к этому времени, — у села Халепье южнее города. Судя по находке наряду с лепной урной гончарного сосуда, курган относится к IX в., скорее второй половине. Грунтовые могильники, некоторые из которых раскопаны, преобладают и во всем южном субрегионе культуры от Карпат до лесостепи Поднепровья. Ранее здесь жили пеньковские племена, для которых бескурганное захоронение было обычным. Крупные могильники этого типа исследованы в Потясминье (Великая Андрусовка, могильник №1) и в Прикарпатье (Ревно). Если в Великой Андрусовке преобладают урновые захоронения, иногда с бедным инвентарем, а безурновые ямные составляют меньшинство, то в Ревно имеются только последние. Ко времени не ранее рубежа IX—X вв. относится могильник Бранешты в Пруто-Днестровском междуречье. Здесь всего три урновых трупосожжения, а среди многочисленных ингумаций, возможно, имеются очень ранние (см.: Русанова, 1973: 26-28; Русанова, Тимощук, 1981: 25-26; Седов, 1982: 91, 108, 126, 129-130; 1995: 363; Славяне, 1990: 275-277, 313-315; Тельнов, 2003: 219-224, 244-245; Михайлина, 2007: 69-70, 73-74, 232).

Многочисленные курганные могильники VIII—X вв. распространены по всему региону культуры Луки-Райковецкой, кроме Поднепровья. В том числе, они встречаются, хотя и реже, в Пруто-Днестровских и прикарпатских землях. Курганы располагались в стороне от поселений и представляли собой невысокие (обычно не более полуметра, реже до метра-полутора) и небольшие в диаметре (как правило, 4-5 м, редко до 10-11 м) насыпи. В основании кургана разжигался ритуальный костер. Сравнительно часто перед этим основание обводилось деревянной столбовой оградкой, иногда с бревенчатой стеной или вперемешку со специально установленными камнями. На основание или в выкопанную в нём небольшую ямку, которую могли окружать ровиком, помещали останки с погребального костра. Изредка встречалось трупосожжение на месте. Обычно в кургане одно погребение, но их могло быть и до трех, и очень редко более. Встречаются и курганы без погребений — с исчезнувшими поверхностными или кенотафы. С VIII в. безурновые погребения в регионе преобладают над урновыми. В погребениях встречаются обломки намеренно разбитых сосудов (временные урны? остатки тризн?), сосуды-приставки, иногда перевернутые и(ли) наполненные землей и песком. Крайне редко наличествует очень скудный инвентарь — остатки расплавившихся украшений и железные ножи. Богатых захоронений, отмеченных в других восточнославянских регионах хотя бы единично, здесь нет вовсе. В процессе возведения насыпи ее обводили довольно широким, до 1,5 м, но неглубоким ровиком, в котором разжигали ритуальные костры. Насыпи располагались очень плотно друг к другу. Некоторые могильники этого времени продолжали существовать с пражской эпохи (см.: Русанова, 1973; 26-30; Русанова, Тимощук, 1981: 25-26; Седов, 1982: 91; 1995: 360; 2005: 307, 672; Славяне, 1990: 277-279, 311-312, 315, 317; Археалогія, 2000: 38-40; Михайлина, 2007: 70-74, 227-233; Славяне, 2016: 92; Духовна культура, 2020: 280-281, 323-324, 335-352).

Особую группу составляют т.н. курганы типа Головно, известные в VIII-IX вв. в основном на севере волынского Побужья. Отдельные могильники с курганами этого типа есть вверх по Бугу до его истоков и западнее, в верховьях Стыри и Горыни, что позволило считать их характерной чертой «волынян». Здесь в ритуал входило рассыпание останков с погребального костра вперемешку с золой и разбитой керамикой в основании кургана на большой площади. Иногда сожжение совершалось на месте. Перед захоронением основание кургана «очищалось» большим ритуальным костром. В ряде могильников малые курганы (8-10 м в диаметре, около полуметра в высоту) соседствуют с большими (до 20 м в диаметре, 1,2—1,5 м в высоту). В раскопанных больших курганах больше обломков ранней гончарной посуды. Первоначальное кострище в них окружали кольцеобразной или прямоугольной стеной из столбиков-стояков и положенных на них бревен (см.: Кухаренко, 1961: 10-11; Русанова, 1973: 45; Седов, 1982: 96; Славяне, 1990: 312; Михайлина, 2007: 71-72).

Некоторые особенности имеют также курганы бассейна Березины, оставленные славянами, расселявшимися с Припяти. Здесь встречаются сожжения на месте, в том числе в четырехугольных деревянных домовинах. Домовины такого типа, аналогичные боршевским, отмечены также на ряде могильников Южного Полесья и Волыни (см.: Седов, 1982: 116-117; Михайлина, 2007: 72, 230-231). Курганы Алчедара в Пруто-Днестровском междуречье (с конца IX в.) отличаются крупными размерами, — средняя высота 0,6 м, диаметр до 11 м, — и большим количеством захоронений в насыпи, до нескольких десятков. Эти курганы, судя по всему, служили семейными усыпальницами на протяжении долгого времени (см.: Тельнов, 2003: 219-220, 244).

Датировка памятников культуры Луки-Райковецкой в более узких, чем VIII—X вв., пределах, основана на вещевой хронологии и соотнесении типов керамики. В силу этого многие вопросы остаются дискуссионными. VIII—IX или IX в. на тех или иных основаниях датируются довольно многие поселения: Киев, Канев, Монастырёк, Сахновка в Среднем Поднепровье; Коростень, Малин, Райки, Шумск, Тетеревка, Буки в бассейнах Ужа и Тетерева; Гульск в бассейне Случи; Хотомель и Городок на Ясельде в Припятском Полесье; Кисели-Дымокуры в Оршанском Поднепровье; Бабка, Головно, Волынь, Плеснеск, Рипнев на Волыни; Ревно, Добриновское (Добрынивцы), Грозинцы, Рашков I и ряд других поселений на Буковине; Григоровка, Скок, Калфа, Ханска, Одая, Рудь, Глинжены, Дурлешты, Шабо и ряд других поселений в Поднестровье и Пруто-Днестровском междуречье; многие поселения типа Хлинча западнее Прута (Додешти, Спиноаса, Фунду-Херций, Дэнешти и др.); Червенево, Ужгород-Радванка и, возможно, ряд других поселений Закарпатья; Пеньковка (Луг II, Макаров Остров) в бассейне Тясмина (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 112, 118; Русанова, 1973: 9, 18-22; Федоров, Полевой, 1973: 300, 302; Repertoriul, 1976: 383. 386; Седов, 1982: 123, 240, 242; Славяне, 1990: 303-304, 313, 315; Тимощук, 1990: 144-183; Тельнов, 2003: 207, 235-242; Михайлина, 2007: 10-43; Русь, 2012: 450-451; Козлов, 2015: 247-248)[318]. Датировка не связанных с изученными поселениями могильников в основном базируется на керамическом материале. VIII-IX вв. по наличию керамики типа Луки-Райковецкой и отсутствию гончарной датированы некоторые курганы Мирополя в верховьях Случи. IX в. датируется крупный могильник Великая Андрусовка в бассейне Тясмина (см.: Русанова, 1973: 30; Русь, 2012: 450-451). Не позднее IX в. датируется ряд могильников и отдельных погребений западнее Прута (см.: Luca, Mändescu, 2001: 77-88).

Поселения культуры Луки-Райковецкой располагались вдоль рек, реже у озер или прудов, на местах, часто обжитых еще с пражского периода. В северном субрегионе наиболее плотно заселены были центральная и южная часть бассейна Припяти. Здесь большинство поселений расположено на невысоких коренных берегах рек, с удобным выходом к воде. Севернее, среди болот Припятского Полесья, поселения располагались на отдельных более сухих и возвышенных участках поречья Припяти и ее притоков. В южном субрегионе наибольшее количество поселений выявлено в Поднестровье и в землях между Днестром и Карпатами. Среди них тоже преобладают приречные, в том числе на берегах основных речных артерий, встречаются мысовые поселения. Располагаться они могли вдоль берега или перпендикулярно ему над лощинами или оврагами. Очень редко поселения находились на плоских возвышенностях в стороне от рек, но всё равно близ их истоков или ключей. Поселения этого времени существуют дольше и больше размером, чем поселения пражской культуры. Крупные достигают нескольких гектаров, хотя крайне редко более 10, обычно до 3. В Прикарпатье и реже в других местах выявлены единичные поселения с десятками или даже более чем сотней домов. Впрочем, не все эти жилища существовали одновременно. Количество домов на наиболее крупных поселениях в реальности не превышало 30 с небольшим. На большинстве же раскопанных поселений обнаружено не более двух десятков жилищ. Поселения нередко образуют «гнезда» по 3-4 поселения, иногда до 6-10. В верхней части Пруто-Днестровского двуречья выявлено 36 «гнезд» площадью до 70-80 км^2. Население одного «гнезда» здесь обычно могло насчитывать до 400 человек. Рост размеров поселений и времени постоянной жизни на них, образование устойчивых больших «гнезд» начались уже с VIII в. и получили новый импульс ко второй половине IX в. С другой стороны, для того же периода характерно и возникновение совсем небольших поселений, не более чем с 5-6 жилищами. Известны случаи, когда отдельные поселения-выселки такого типа, — видимо, основанные родственниками, — образуют сплошную обжитую зону, в то же время оставаясь обособлены друг от друга. В основном поселения не укреплены, но по всей территории региона есть и городища. Планировка поселений могла быть различной, встречается, в частности, наряду с кучной рядовая застройка, распространенная на этой территории и ранее. Там, где жилищ достаточно много, они часто располагались группами, что может быть связано с родовым делением поселений. При постройке новых домов в таких группах использовалось пространство, занятое ранее хозяйственными сооружениями, и места даже заброшенных домов старались не застраивать. Это можно связать с религиозными представлениями. Встречаются свободные от жилой застройки площади в центре поселения или «гнезд» домов, служившие хозяйственными зонами. Иногда таких площадок несколько, что может отражать разницу в структуре поселений, основанных одним или несколькими семейно-родовыми коллективами. В отдельных случаях заметно выделение дворов с хозяйственными пристройками к жилым домам (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 112113, 117-118, 120; Русанова, 1973: 8-9, 24; Федоров, Полевой, 1973: 300; Русанова, Тимощук, 1981: 37; Славяне, 1990: 261-263, 425; Тимощук, 1990: 20-24, 66, 75, 86, 104; Давня історія, 1998: 150-151; Археалогія, 2000: 112113; Тельнов, 2003: 156-173, 243; Михайлина, 2007: 45-57, 159-163, 167168, 193; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 58, 92; Козлов, 2015: 53-57, 64, 6768).

Основным занятием «райковчан» являлось земледелие, что следует и из их расселения. Плохо пригодные для пахоты земли в низовьях правых притоков Припяти были заселены намного менее плотно. Расселившись в Прикарпатье и Закарпатье, славяне в то же время не оседали непосредственно в Карпатских горах. Отмечается рост расстояний между поселениями в «гнездах», отражающий увеличение размеров сельскохозяйственных угодий. В некоторых областях (в частности, на лесостепном юго-западе) заметна нехватка пригодной для обработки земли. Это, в свою очередь, приводило к дальнейшему разрастанию поселений, неспособных производить выселки на свободную территорию. Крупным поселениям приходилось использовать для обработки часто довольно отдаленные от них земли (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 114-117; Русанова, 1973: 8; Славяне, 1990: 369; Давня історія, 1998: 109; Михайлина, 2007: 46, 48; Горбаненко, Пашкевич: 58-61, 92, 97-98, 264).

Железные сельскохозяйственные орудия VIII—X вв. найдены на селище у городища Хотомель и на поселении Макаров Остров. Среди них — наральники, мотыги и серпы, а также черешковое чересло. Основным орудием обработки земли служило рало с полозом. Наральники, вообще типичные для юга восточнославянского ареала, помимо Хотомеля и Макарова Острова, найдены в Сахновке, Рашкове, Ревно, Григоровке, серпы — в Сахновке, Каневе, Добриновском, Ревно, Дурлешты, Ханской. В Пруто-Днестровском междуречье (Одая, Бранешты, Скок) встречаются роговые мотыги. Чересла, кроме Хотомеля, найдены в Рашкове (втульчатое) и Лопатне. Их появление, скорее всего, связано с волынцевско-роменским или салтовским влиянием. На внешнее воздействие указывает и близость одного наральника из Хотомеля к плужному лемеху. В Каневе найдена также мотыжка салтовского типа, там же и в Монастырьке — косы, аналогичные наиболее распространенным в волынцевской и роменской культурах. VIII—X вв. к западу от Днепра, как и к востоку от него, датируется переход к двуполью и далее к трехполью. Об уровне развития земледелия косвенно свидетельствуют явный рост населения в этот период, а также появление специализированных ремесленных поселений. В то же время продолжали активно использоваться и подсека либо простой перелог, в некоторых случаях обеспечивавшие половину и более площадей. В Монастырьке основной сельскохозяйственной культурой являлась пшеница-полба. Наряду с ней возделывали другие сорта пшеницы, просо, ячмень, овес, лен, найдены отдельные семена ржи и гороха. Материалы VIII—IX вв. соседней Григоровки на Днепре показывают выращивание прежде всего пшеницы (полбы и мягкой), а также ячменя, ржи, проса и льна, тогда как к X в. здесь стало преобладать просо. В Стадниках на Волыни пшеницы дают большую часть зернового материала (но в основном голозерная — 78%), есть также ячмень, рожь и овес. Судя по распространению предназначенных, видимо, для сушки именно полбы глиняных жаровен, ее преобладание было в VIII—IX вв. типично. Но в Рашкове I среди находок зерен безусловно господствует просо (в согласии с *Анонимной запиской), за ним в намного меньшем количестве следуют рожь, мягкая пшеница, ячмень. В Ревно тогда же основной культурой стала рожь, в том числе озимая, за ней следует просо, далее — пшеница, ячмень, овес, горох, чечевица, лен, конопля. Хранили урожай либо в специальных сооружениях и ямах-погребах, либо прямо в жилищах. Для помола зерна служили каменные жернова, найденные на многих поселениях Поднепровья, Полесья и юго-запада. Изредка встречаются зернотерки (Стецовка близ Пеньковки, Ужгород). На Каневском поселении обнаружена «мельничная» постройка, где массивными жерновами размалывали зерно (см.: Кухаренко, 1961: 8-9, 24; Ляпушкин, 1968: 33, 35, 42, 45-46; Русанова, 1973: 43; Русанова, Тимощук, 1981: 37; Седов, 1982: 90, 236; Славяне, 1990: 275, 291-292, 297, 366, 374-375, 426; Тимощук, 1990: 39, 88, 9091; Давня історія, 1998: 109-110, 113; Археалогія, 2000: 140-141, 146; Михайлина, 2007: 106-117, 244; Posticä, 2007: 150-151; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 106-114, 117, 121, 127-130, 158-161, 163-164, 187-188, 190, 193-199, 201-204, 211-212, 215-216, 219-222, 226, 230, 236-237, 239, 248-252, 260, 267-268, 270-276; Козлов, 2015: 202-203; Славяне, 2016: 76-77; Колода, Горбаненко, 2018: 126-130, 132, 134).

О скотоводстве свидетельствуют находки костей животных, конской сбруи, ножниц для стрижки овец. В стаде преобладал крупный рогатый скот, который держали и как тягловый, и специально на убой. По материалам Хотомеля, сопоставимы по поголовью были свиньи, дальше следовали лошади, а мелкий рогатый скот имелся в небольшом количестве. Сходная картина наблюдается в Сахновке (с лошадьми на втором месте по поголовью), и в Монастырьке (напротив, с меньшей значимостью коневодства и большим количеством мелкого скота)[319]. На обоих поселениях коневодство было развито в том числе как источник пищи, что можно связать с кочевническим влиянием. Находки с поселения Хренники на Волыни показывают, что стадо здесь состояло из свиней (на первом месте), крупного и мелкого рогатого скота, лошадей. Преобладание или сопоставимое с разведением быков значение свиноводства отмечено еще на ряде западных и юго-западных поселений (Рипнев, Незвиско, Рашков). На материалах поселений «гнезда» Ревно в верховьях Прута прослеживается увеличение поголовья крупного рогатого скота и разведение его на мясо. Высокий уровень скотоводства здесь подтверждается наличием (в отличие от других поселений, где их нет или они не отмечены) только комолых быков. Однако сохраняет значение преобладавшее еще в VIII в. свиноводство. Сопоставимое место в стаде занимали овцы и козы, отмечено разведение лошадей. На юге Пруто-Днестровского междуречья (Калфа, Шабо) количество свиней в стаде практически равно крупному рогатому скоту. В Шабо немногим больше того и другого совокупная численность овец и коз, имелись немногочисленные лошади и ослы. Появление последних связано с сосуществованием здесь райковецкой и болгарской балкано-дунайской культур. Но в центральной части междуречья (Глинжены, Ханска) основу стада составлял крупный рогатый скот, со свиньями или мелким скотом на втором месте и большой долей лошадей. В целом по культуре значение крупного и мелкого рогатого скота и свиноводства сопоставимо по поголовью особей, хотя крупный скот давал основную часть мясного рациона. Держали «райков-чане» и домашнюю птицу, как минимум кур. Помимо частых находок костей собак, на юго-западе (Рипнев, Глинжены), отмечен домашний кот. На поселениях выявлены сооружения, которые могли служить хлевами (см.: Кухаренко, 1961: 24, 27, 36; Ляпушкин, 1968: 46; Русанова, 1973: 19-20, 37, 42-43; Кирпичников, 1973: 23, 117; Седов, 1982: 90; Славяне, 1990: 304, 369-370, 375; Тимощук, 1990: 89, 91; Давня історія, 1998: 114; Археалогія, 2000: 156-157; Михайлина, 2007: 117-125; Posticä, 2007: 155; Козлов, 2015: 203, 205; Козак, 2016: 105; Колода, Горбаненко, 2018: 140-144; Горбаненко, Журавльов, 2021: 31-46, 66-79). Характерные именно для культуры Луки-Райковецкой миски-цедилки со специальными отверстиями предназначались для приготовления творога. Это говорит о хорошо развитом молочном скотоводстве (см.: Славяне, 1990: 286, 370; Тимощук, 1990: 91; Михайлина, 2007: 123).

Определенную роль в хозяйстве, как и у всех восточных славян, играла охота. Особенно заметна эта роль в приднепровских поселениях (Монастырёк — 36,6% костей диких животных, Сахновка — от 55 до 63%). Однако в последнем случае подсчет по особям дает иное соотношение (28,6% особей и не более половины мясного рациона). Жители Монастырька охотились на косулю, оленя, кабана, бобра, лося, тура и других животных (всего 12 видов). Кабан, лось и олень были главной добычей охотников Сахновки. В расположенном в глубине лесной зоны Хотомеле роль охоты оказывается, тем не менее, существенно скромнее. Здесь добывали лося, косулю, кабана, зубра, медведя. Лось — основная охотничья добыча и единственное животное, кости которого найдены не только на селище Хотомель, но и на городище. Доля костей диких животных на поселении — всего 10%. Еще меньшее значение имела охота на юго-западе. На днестровском поселении Рашков I доля костей диких животных ограничена 3% (олень, косуля, заяц, бобр и др.). На поселениях прутского «гнезда» Ревно VIII—IX вв. их вообще почти нет — кабан, косуля, заяц, олень представлены примерно десятком костей из порядка 2000 исследованных. В Шабо выявлены кости 41 особи домашних животных и всего 4 - диких (олени, косуля, лиса), а также, возможно, 2 диких птиц (гусей или лебедей). Судя по находкам в Глинженах, где подсчет по различным видам удалось провести, основной добычей охотников Пруто-Днестровского междуречья являлся олень (см.: Кухаренко, 1961: 24, 27; Тимощук, 1990: 91; Археалогія, 2000: 156; Михайлина, 2007: 121, 125, 129-130; Posticä, 2007: 174; Козлов, 2015: 205-206; Горбаненко, Журавльов, 2021: 79-98).

На селище в Хотомеле найдены 4 железных рыболовных остроги, в Каневе крючки для рыбной ловли. По материалам Монастырька, Канева и Сахновки, добывали щуку, леща, язя, плотву, в бассейнах Днестра и Дуная — карпа, лосося, щуку, окуня, а иногда и моллюсков. В пищу употребляли как рыбу, так и икру (см.: Кухаренко, 1961: 24; Ляпушкин, 1968: 35, 46; Русанова, 1973: 43; Михайлина, 2007: 130; Posticä, 2007: 176; Славяне, 2016:

Находка в Монастырьке в одном из жилищ обломков обгоревшего древесного дупла с медовыми сотами — свидетельство простейшей формы бортничества. Такой промысел фактически был собирательством и сводился к поискам жилищ диких пчел в лесу (см.: Славяне, 1990: 376; Давня історія, 1998: 116; Михайлина, 2007: 130). Нельзя не отметить, что *Анонимная записка говорит о гораздо более развитом бортничестве у восточных славян. Но неясно, не имеются ли в виду культуры юго-востока, конкретно вятичи.

Дома на поселениях райковецкой культуры — полуземляночные или углубленные, часто менее чем на полметра, реже до метра и более. Некоторые дома углублены очень незначительно и фактически являются наземными, как жилище, раскопанное в Шумске. Дома квадратной, реже прямоугольной (преобладает только в Закарпатье и в Каневе) формы, часто углами ориентированы по сторонам света. Площадь жилищ — 9-24 м^2 (чаще до 18), но попадаются и небольшие, с площадью от 5-7,5 (иногда даже от 3,5) м^2, и крайне редко крупные, до 30 м^2. Самые большие жилища могли иметь внутренние перегородки. Двухкамерные дома иногда строили в Закарпатье. Распространена каркасно-столбовая техника, при которой 4, 6 или 8 столбов по углам и между ними закрепляли горизонтальные стены из плах. Плахи держались на пазах в столбах или, что менее вероятно, притискивались ими к стенам котлована. Еще один столб, по центру, мог поддерживать деревянную крышу с земляным покрытием Дома столбовой конструкции характерны для Волыни и Пруто-Днестровского междуречья. В последнем, в контактной зоне с балкано-дунайской культурой, отмечена также «ящичная» фахверковая конструкция, при которой каркас представлял собой раму из горизонтальных бревен и опирающихся на них столбов. Есть столбовые дома и в других областях, в силу чего численно за весь райковецкий период преобладают. Столбовая конструкция широко известна в пеньковской культуре и часто встречалась в пражской. Но к IX в. характерная для пражской культуры срубная конструкция стен начинает вытеснять столбовую. Иногда срубы сочетались с 2-4 столбами посередине стен, основной функцией которых была поддержка крыши. «Наземные» дома были только срубными. Иногда, чаще всего в Прикарпатье и Закарпатье, стены обмазывали глиной. Глиной заполнялось и пространство между деревянными и земляными стенами полуземлянки. Пол могли стелить деревом, но чаще он утрамбованный земляной или покрытый глиной. Иногда встречаются небольшие ямы-погреба. В Пруто-Днестровском междуречье отмечен ритуал «захоронения» в небольших ямках в полу жилища золы или растрескавшихся камней печи. Вход в жилье обустраивался земляными ступеньками, кое-где отмечен дверными столбами. В углу, в единичных случаях у стены, напротив входа (в большинстве случаев справа), намного реже рядом с ним, располагалась печь, обычно каменка. Она необязательно стояла вплотную к стене и могла в ином случае поддерживаться деревянной столбовой опорой. На поселениях с нехваткой природного камня, как в северном Полесье, делали глинобитные печи на каркасе из палок и хвороста. В IX—X вв. глиняные печи шире распространились южнее, особенно на западе Волыни и в карпатских областях. Они могли встречаться и на одном и том же поселении с каменными. Каменно-глиняные печи найдены на поселениях Поднепровья (Монастырёк, Сахновка) и Пруто-Днестровского междуречья. На некоторых поселениях выявлены предпечные ямы, в том числе со вкопанными в них сосудами. На печь устанавливалась глиняная жаровня, которая могла использоваться для сушки зерна. Печь играла не только хозяйственную, но и ритуальную роль. Помимо обряда «захоронения» золы, о том же говорит сокрытие в печах недорогих, но магически нагруженных предметов — чаще всего ножей. Очень редко дома, особенно небольшие, отапливались каменными очагами (относительно часто они встречаются лишь в Среднем Поднестровье и Закарпатье), которые еще реже имелись в одном доме с печью. В последнем случае речь идет о хозяйственных нуждах, как и в случаях с находками подбойных печей, использовавшихся как гончарные или специальные хлебные. В Поднестровье встречаются очаги, использовавшиеся специально для сушки зерна. Из иной внутренней обстановки кое-где выявлены земляные «приступки» с деревянной облицовкой вдоль стен, служившие сиденьями-лежанками и(ли) рабочими столами-полками (см.: Кухаренко, 1961: 8, 24-26, 36-37; Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 112-113, 118; Русанова, 1973: 24-25, 35-37, 40-41; Федоров, Полевой, 1973: 302; Раппопорт, 1975: 27-36, 117-121, 139, 146-149; Русанова, Тимощук, 1981: 24; Седов, 1982: 90; Древняя Русь, 1985: 136-138; Славяне, 1990: 266-274, 310-317; Давня історія, 1998: 170; Археалогія, 2000: 113; Тельнов, 2003: 193-210, 243-244; Войнаровський, 2007: 95-106; Михайлина, 2007: 75-105, 191-197; Posticä, 2007: 133, 153; Козлов, 2015: 116, 118, 122-123, 215).

Есть мнение об отличающейся конструкции жилых домов поселения Хотомель, также углубленных в землю и прямоугольных. По этой гипотезе, стены их делались из двойного ряда плетня на опорных столбиках, обмазанного глиной. Отапливались они глинобитными печами (см.: Русанова, 1973: 25; Славяне, 2016: 71). Общепринятой данная реконструкция не является (ср.: Кухаренко, 1961: 24-26; Раппопорт, 1975: 46; Седов, 1982: 90; Славяне, 1990: 317). Единственная воссозданная здесь надежно постройка типа «шалаша» невелика и содержала выносную надворную печь, совершенно аналогичную печам в домах. Однако выявлены следы полуземлянок овальной формы неясной конструкции и наземных столбовых построек. Некоторые из полуземлянок городища вытянутой формы, до 3,5 м в ширину и до 7 м в длину (см.: Кухаренко, 1961: 24-26; Археалогія, 2000: 113, 122).

Каркасно-плетневые стены встречаются на поселениях Закарпатья и Нижнего Поднестровья. В низовьях Днестра это, а также появление в домах «тамбурных» входов, связано с влиянием балкано-дунайской культуры. В Закарпатье отмечены дома овальной формы, встречающиеся чаще квадратных, хотя реже прямоугольных. В Монастырьке раскопано жилищеземлянка глубиной около 1,8 м, в остальном напоминающее обычные полуземлянки. Ближайший и почти точный аналог ей известен только в Волынцеве. На ряде городищ Буковины обнаружены жилые помещения, встроенные в деревянные стены укреплений. Они служили временными жилищами во время опасности. На Добриновском городище, вероятно, они использовались на более постоянной основе. Также для Буковины (Добриновское, Горишны Шеривцы, Ломачинцы, Била, Ревно, Червона Диброва) характерны пристроенные к стенам длинные «общественные» дома, с большими очагами. Они служили для совершения религиозных обрядов, пиров, собраний, хранения припасов. Площадь самых небольших из них — 84-120 м^2, но у других площадь достигает 500 м^2 и более. Стены этих домов обычно на столбовой основе, из горизонтальных бревен или плетня. Два длинных дома из Ревно имеют площадь 185 и 425 м^2, при одинаковой ширине в 5 м. Оба имели обмазанные глиной деревянные стены, в обоих велась интенсивная хозяйственная деятельность. Самый большой включал 9 одинаковых подбойных печей, очаг и хозяйственную яму (см.: Русанова, Тимощук, 1981: 40; Славяне, 1990: 267, 269, 273-275, 315-316; Тимощук, 1990: 34-35, 37; Михайлина, 2007: 66-67, 168-169; Козлов, 2015: 123, 215).

На поселениях культуры Луки-Райковецкой выявлено довольно много и хозяйственных построек, в том числе крупных. Среди них встречаются как углубления и ямы, иногда крытые, так и целиком наземные сооружения. Отмечены надворные печи, часть которых могла служить «летними кухнями», разного рода хранилища, включая выносные погреба, и мастерские. Для хранения зерна использовались ямы, иногда с покрытием в виде шалаша (Монастырёк), и наземные постройки с каркасно-столбовыми или глинобитными стенами. Гончарная мастерская в Шумске представляла собой крупную (54,6 м^2) постройку, внутри которой в специальной обложенной бревнами полуземлянке с земляной лестницей располагалась печь для обжига. Само строение углублено в землю не более чем на 8 см. Мастерская служила хранилищем как сосудов и глиняного сырья, так и других вещей (найдены салтовский перстень IX в. и обломки обруча от ведра). Незначительно углублен и «амбар» длиной до 2,5 м, раскопанный в Сахновке. В одном из концов помещения находилась зерновая яма, использовавшаяся также как хранилище орудий и место для помола зерна. В Хреновке сменявшие друг друга мастерские гончаров располагались в больших полуземлянках. В первой из них располагалась одна угловая, во второй три врезанные в стену печи. Поздняя мастерская имела перекрытие на столбах. Самая большая из гончарных мастерских на поселении Скок представляла собой полуземлянку площадью 6,6 м, метровой глубины. На склонах ее котлована располагались 4 печи для обжига. В Ханской наряду с находившимися в полуземлянках имелись наземные мастерские гончаров и кузнецов, представлявшие собой рабочие площадки с печами под легкими навесами. На Добриновском городище мастерские находились рядом с жилыми домами и являлись такими же полуземлянками. Здесь открыта мастерская дубильщика (и, возможно, костореза по совместительству) с тремя очагами. Лучше всего исследованная кузница представляла собой помещение общей площадью 16,65 м^2 с каменной рабочей площадкой в 3,6 м^2. Большие плиты по углам площадки служили наковальнями. Из трех каменных очагов два располагались непосредственно рядом с площадкой и еще один у земляного «прилавка». Другие похожие кузницы располагались в срубах при стене городища, наряду с жилыми помещениями. Кузницей служила и одна из клетей в стене городища Ломачинцы. Это продолговатое сооружение с расположенным в углу каменным горном. На поселении Рипнев I найдена мастерская металлурга — строение площадью 5 м^2 с плавильной печью в углу. Железоделательная мастерская с печью посередине полуземляночного строения и продуманной системой вентиляции обнаружена в Додешти. Стены наземных построек обычно не углублялись в землю, а клались на ее поверхность и поддерживались столбами. Иногда в качестве подкладки для стен использовались камни, как в «сараях» в Шумске. Углубленные хозяйственные постройки (например, в Плеснеске и Каневе) внешне похожи на жилые дома или даже почти не отличаются от них. Такова «мельничная» постройка для помола зерна в Каневе. Аналогичная найдена и в Сахновке. Вместе с тем на материалах с Каневского поселения прослеживается, что при строительстве обычно небольших, порядка 5 м^2, хозяйственных сооружений меньше внимания уделялось их форме и ориентировке. В Тетеревке полуземляночные хозяйственные сооружения являлись пристройками к домам, отделенными, возможно, земляной стенкой. На поселении Кидрина из «гнезда» Ревно изучена усадьба площадью 490 м^2. Она включала небольшую (11,9 м^2) глубокую полуземлянку, наземный «амбар» площадью 15 м^2 и отделенную от жилой части ручьем хозяйственную зону. В последней выявлено две наземных постройки из дерева, с обмазанными глиной плетеными конструкциями, площадью 26,25 и 7,5 м^2, где найдены многочисленные обломки лепной и гончарной керамики. Вероятно, это были хлева со стойлами для скота. Рядом с ними имеются хозяйственные ямы, видимо, для хранения кормов (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 112-113; Русанова, 1973: 24-25, 35-37; Федоров, Полевой, 1973: 302; Раппопорт, 1975: 27, 3132, 34; Седов, 1982: 90, 242; Славяне, 1990: 274-275, 375, 381, 399, 425; Тимощук, 1990: 28, 42, 44, 89, 92, 103-104; Teodor, 1996: 18-19; Давня історія, 1998: 171-172; Археалогія, 2000: 113; Тельнов, 2003: 214-219; Михайлина, 2007: 123, 141; Posticä, 2007: 160; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 219-222; Паньков, 2012: 179).

Из глины, помимо кухонной посуды, изготавливали пряслица биконической или округлой формы, которые являются самой распространенной находкой на поселениях культуры Луки-Райковецкой. Они часто орнаментированы геометрическими символами (кресты, свастики, ромбы и т.д.), которые могут иметь охранительный смысл (см.: Русанова, 1973: 17; Федоров, Полевой, 1973: 302; Седов, 1982: 90; Археалогія, 2000: 122; Войнаровський, 2007: 118-119; Михайлина, 2007: 239-240). В VIII — первых десятилетиях IX в., еще встречаются характерные для пражской эпохи ритуальные глиняные «хлебцы». Они найдены в Тетеревке с ранней райковецкой керамикой (см.: Русанова, 1973: 36). Местной чертой культуры Пруто-Днестровского междуречья являлись глиняные статуэтки людей и животных (быков, лошадей, кабанов, собак, петухов). Такие изображения найдены на ряде поселений VIII—IX вв. — Рашков, Лопатна, Бранешты, Глинжены, Скок, Дурлешты, Ханска. Скорее всего, они тоже связаны с языческим культом. За пределами междуречья Днестра и Прута две аналогичных статуэтки найдены в Хреновке на Южном Буге (см.: Posticä, 2007: 155, 191; Горбаненко, Журавльов, 2021: 79).

Довольно часто находят на райковецких памятниках орудия деревообработки: долота (Канев, селище Хотомель, Коржевка, ряд поселений типа Хлинча I), тесла (Монастырёк, «клад» орудий с Макарова Острова), ложкорез (Канев), сверло (Одая) (см.: Кухаренко, 1961: 24; Ляпушкин, 1968: 33; Русанова, 1973: 43; Федоров, Полевой, 1973: 302; Славяне, 1990: 294, 426; Teodor, 1996: 64; Археалогія, 2000: 122; Posticä, 2007: 168). Из дерева изготовляли, в первую очередь, столовую посуду, ложки и тару. Деревянных изделий не сохранилось, но есть находки (Шумск, Хотомель, Черновка I, Макаров Остров) дужек и ушек от деревянных ведер. В двух жилищах Черновки I VIII—IX вв. найдены железные пластинки, которые могли служить обивкой деревянных ларчиков (см.: Ляпушкин, 1968: 40, 46; Терехова, 1997: 212; Войнаровський, 2007: 114).

Из камня делали уже упомянутые ручные мельницы-жернова, а также точильные бруски. Изготовление пряслиц из камня началось на западе региона и в Полесье не позже IX в. (Рипнев, Добрынивцы, Хотомель), и они служили средством обмена на обширной территории. Западом региона ограничивается распространение каменных бус. На многих поселениях встречаются изделия из кости — скребки, наконечники охотничьих стрел, проколки, иголки, лопаточки. В райковецкой культуре изредка встречаются костяные амулеты-астрагалы, связанные происхождением с кочевым миром, а также амулеты из клыков и когтей животных (волка, медведя, кабана и др.). Западнее Днестра изготавливали простые костяные гребни (Ханска, Скок, Машкауцы). В Додешти выявлена мастерская по обработке кости и рога (см.: Ляпушкин, 1968: 40, 46; Федоров, Полевой, 1973: 302; Славяне, 1990: 276, 297, 401; Teodor, 1996: 105; Археалогія, 2000: 122; Войнаровський, 2007: 116-118; Михайлина, 2007: 147-149, 153, 196; Posticä, 2007: 172, 191, 209, 215; Горбаненко, Журавльов, 2021: 93-94).

Из дерева вырезали большую часть столбовых идолов, следы которых в виде ям обычны на райковецких капищах. Но четырехгранный идол без изображений с городища-святилища в Ржавинском лесу в Прикарпатье (см.: Седов, 1982: 262; Русанова, Тимощук, 2007: 34) подтверждает, что кумиры могли делать и из камня. Облик ржавинского идола говорит о простоте этого искусства на раннем этапе. Спорной является датировка нескольких идолов, в том числе более выразительных, найденных в Верхнем Поросье и в Подолии, которые будут особо упомянуты ниже.

На Буковине и в Поднестровье в VIII—IX вв. происходит смена вертикального ткацкого станка с глиняными грузилами более совершенным горизонтальным. Деталь последнего — цилиндр-юрок для сплетения нитей — найдена на поселении Бранешты II (см.: Славяне, 1990: 402; Давня історія, 1998: 135). Обнаружение отпечатков ткани на обломках керамики в Пруто-Днестровском междуречье позволило восстановить некоторые детали ткацкого дела. Материалом для одежды в регионе на всём протяжении VI—IX вв. служило тонкое полотно с прямым переплетением (см.: Седов, 1982: 240).

В Монастырьке и Каневе найдены железные шилья, аналогичные левобережным (см.: Славяне, 1990: 295). Из других железных предметов универсального назначения, которые могли использоваться при изготовлении одежды, встречаются ножницы (см.: Терехова и др., 1997: 212). В Додешти и Ханской найдены ножи для обработки кожи (см.: Teodor, 1996: 48; Posticä, 2007: 172, 209). О начале специализации кожевенного дела в IX в. свидетельствует кожевенная мастерская с Добриновского городища — единственный такой пример. В ней обнаружены исключительно костяные орудия труда — скребла из оленьего рога и проколки (см.: Славяне, 1990: 264; Тимощук, 1990: 92).

Профессиональное ремесло у райковецких племен развивалось очень неравномерно в пределах обширного региона их расселения. Черная металлургия была развита прежде всего в юго-западных областях, соседствовавших с Болгарией и Моравией. Здесь объемы выплавки железа в этот период значительно возрастают в сравнении с предшествующим. Выше упоминались железоделательные мастерские с печами из Рипнева I и Додешти. На поселении Рашков I железоделательный горн расположен рядом с кузницей. Многочисленны находки железоделательных печей и горнов разных типов на поселениях Пруто-Днестровского междуречья (Рудь, Ханска, Петруха, Глинжены, Скок). На поселении Рудь XX обнаружено 5 сыродутных горнов и подбойная печь, на поселении Ханска — 6 горнов, на поселении Петруха — 2 горна и печь. Есть поселения, выделяющиеся и на этом фоне. 17 печей, наряду с мастерскими, открыты на поселении Черновка II в верховьях Прута. В Григоровке выявлено от 25 до 30 горнов и печей, как для обогащения руды, так и для выплавки железа. 17 сыродутных горнов, 3 купольные железоделательные печи и 2 ямных горна открыты на поселении Скок. В Бранешты I обнаружены многочисленные сопла. Следы железоделательного производства встречены и на других поселениях в бассейнах Днестра, Прута и Сирета (Калфа, Лопатна, Бырново, Борниш, Валя Маре). Наземная шахтная печь для выплавки железа найдена в Семенках на Южном Буге, есть следы аналогичных занятий и в соседней Коржевке. Из поселений VIII—IX или IX в. горны и железоделательные печи имелись также в Добриновском, Хреновке, Червеневе, Ходосовке, Монастырьке. Ремесленное производство железа являлось дорогостоящим и трудоемким процессом, притом что используемые горны были рассчитаны не более чем на 7 плавок. Во многих местах отмечено применение архаичного метода выплавки железа в глиняных горшках. С другой стороны, недостатка в сырье, — болотной и дерновой руде, — регион никогда не испытывал, и отходы плавки железа встречаются и на других поселениях. Общее количество железных изделий в райковецкий период заметно растет. Кузницы, видимо, ориентированные на обширный рынок, превышающий потребности своего «гнезда», выявлены на буковинском Добриновском городище. Кузницы имелись и на других городищах того же района (Ломачинцы, Ревно). Южнее они обнаружены в Ханской (среди находок там — деталь клещей), Шабо, Додешти и Борнише. Следы металлообработки выявлены на городище Горишны Шеривцы, в Черновке, а также в Каневе, где найден пробойник для рубки металла, аналогичный роменско-боршевским (см.: Ляпуш-кин, 1968: 33, 37; Русанова, Тимощук, 1981: 42-45; Седов, 1982: 90, 240, 242; Славяне, 1990: 274-275, 294, 381-382, 391, 393, 431; Тимощук, 1990: 28, 42, 44, 94; Teodor, 1996: 18-20, 26, 102; Давня історія, 1998: 119, 124; Тельнов, 2003: 157, 163, 210-214; Михайлина, 2007: 131-141, 167-168; Posticä, 2007: 116, 158, 160; Русь, 2012: 305; Паньков, 2012: 59-61, 85-87, 91-96, 179).

Технология кузнечного дела к IX в. претерпела мало перемен в сравнении с пражским периодом. На некоторые указывает, в частности, увеличение длины железных ножей. В райковецкий период для повышения качества обычно используется простейшее пакетирование-расслаивание железной заготовки. Оно часто применялось при изготовлении ножей и в целом дает до пятой части продукции. Довольно распространенным (до десятой части кузнечной продукции) методом усовершенствования изделий оставалась цементация. Примерно вдвое реже, в единичных известных случаях, использовалась наварка стального лезвия на основу из кричного железа. Оба последних метода применялись и к ножам, и к сельскохозяйственным орудиям уже в пражский период, причем цементация теперь встречается чаще. Один нож сварен из двух полос. Большая часть изделий по-прежнему изготавливается из цельного железа (почти половина) или сырцовой стали. Термообработке, ввиду низкого качества металла, подвергалось не более трети изделий. Для ножей она использовалась несколько чаще, поскольку они иногда ковались из углеродистой стали (см.: Русанова, 1973: 17; Славяне, 1990: 387, 391-392; Тимощук, 1990: 94; Терехова и др., 1997: 200, 206-207, 212-213[320]; Михайлина, 2007: 140-141; Паньков, 2012: 117121, 123-125).

Собственное ювелирное дело развилось весьма слабо и, вероятно, не отделилось от кузнечного. Ювелирным делом занимались кузнецы Добриновского городища, мастера из Додешти и Борниша. Бронзолитейная ювелирная мастерская, где изготовляли серьги с подвесками салтовского типа, обнаружена также в Каневе. Украшения могли изготавливать и в Монастырьке (если град не пользовался услугами каневских ювелиров). В Хотомеле найден обломок формочки для бронзовых браслетов с плоскими концами. Развитию данного ремесла препятствовал недостаток сырья, поступавшего в небольших количествах предположительно в медных слитках из Трансильвании (см.: Седов, 1982: 241-242; Славяне, 1990: 299, 304, 391; Teodor, 1996: 30, 61; Археалогія, 2000: 122, 124; Михайлина, 2007: 141-143).

Металлические украшения VIII—IX вв., обнаруживаемые на поселениях, очень немногочисленны, единичны по типам и все имеют внешние параллели. Те из них, что произведены в Восточной Европе, заметно более распространены на Левобережье Днепра. Это относится и к редким еще до X в. височным кольцам с гроздевой привеской т.н. «волынского» типа. На месте делали небольшие височные кольца из бронзовой проволоки, известные по находкам из могильника Великая Андрусовка, на ряде поселений и широко представленные уже с X в. При этом характерный для X в. новый тип височных колец с небольшим S-видным завитком на конце — изначально среднедунайского происхождения. Уникальные для региона наборы престижных ценностей VIII—IX вв. с Каневского поселения и городища Хотомель имеют в основном привозное происхождение. Впрочем, учитывая левобережное влияние на ювелиров Канева, часть найденных здесь украшений, в том числе браслеты разных типов, могла быть их продукцией. Это может относиться и к единичным находкам из Монастырька (браслет, перстень, височное кольцо, бубенчик). Браслеты, изготавливавшиеся в Хотомеле, на самом поселении не найдены. Местными изделиями могли являться еще отдельные поясные детали (пряжки некоторых форм, ременные обоймы, — впрочем, тоже имеющие внешние параллели, в основном в регионе КСДК). Среди находок из Канева — железные пряжки, в том числе круглая нагрудная и две прямоугольных поясных, подковки для сапог. Все они имеют соответствие в левобережных культурах, но нагрудные пряжки того же типа встречаются и на поселениях Пруто-Днестровского междуречья. Железная прямоугольная пряжка найдена в могильнике Радость в Среднем Побужье; бронзовые пряжки — в закарпатском могильнике Червенево; височное кольцо и браслет с утолщенными концами — в Коржевке на Южном Буге. Западнее Прута, на памятниках типа Хлинча I, находили железные кольца, а среди следов ювелирного дела в Додешти имеются глиняные формы для изготовления серег-лунниц (см.: Кухаренко, 1961: 8-9, 24; Ляпушкин, 1968: 33, 35, 46; Русанова, 1973: 18-20, 45; Федоров, Полевой, 1973: 302; Седов, 1982: 90, 260; 1995: 363; 2005: 321-323, 540-541, 543-544, 671, 811-814; Славяне, 1990: 276, 295, 298; Археалогія, 2000: 122; Рябцева, 2005: 34-35; Михайлина, 2007: 142-143; Кенько, 2012: 28, 32; Духовная культура, 2020: 348).

К числу престижных ценностей несомненно местного хотя бы для части региона изготовления относились жреческие ритуальные ножи с волютообразной рукоятью. Пруто-Днестровское междуречье, включая поселения, существовавшие и в райковецкий период (Бранешты и др.), входило в VI—VIII вв. в зону их первоначального распространения. В VIII-X вв. они бытовали и производились в бассейне нижнего Дуная. Из земель между Дунаем, Днестром и Карпатами эти ножи или навык их изготовления широко расходились по восточнославянскому ареалу. В райковецкой культуре они за пределами указанной территории отмечены в верховьях Прута (Ревно), на водоразделе Днестра и Западного Буга (Плеснеск) и в Поднепровье (Канев). Впрочем, и в данном случае нельзя не отметить, что на Левобережье Днепра находки более многочисленны. В отличие от первых двух, каневский экземпляр географически ближе именно к этой восточной группе распространения (см.: Седов, 2005: 550, 825; Славяне, 2016: 334-337).

При всем том, наличие престижных ценностей тем более подчеркивает значимость отдельных поселений на общем фоне. Свои экономические центры, если и не «протогородские» в принятом смысле слова, в регионе культуры Луки-Райковецкой имелись. Так, из городищ с предградьями имеют следы ремесленного производства Хотомель, Добриновское, Ломачинцы, Горишны Шеривцы, Ревно, Рудь, Калфа. Среди них Хотомель, со своими заметными внешними связями, приближается к определениям «протогорода». К богатым, вовлеченным в торговлю и обмен поселениям относится и городище Монастырёк. Канев, Рипнев, Григоровка, Скок, Бранешты I могут быть отнесены к неукрепленным ремесленным центрам. Отличаются от большинства и иные поселения с собственными ремесленными мастерскими (Рашков I, Семенки II, Хреновка и др.). Ремесло быстрее и разнообразнее специализировалось на крайнем западе под влиянием контактов с Дунайской Болгарией и Великой Моравией. При всем том, ни одно райковецкое селище, кроме, возможно, Каневского, нельзя даже близко сопоставить с открытыми торгово-ремесленными поселениями других регионов.

В первых десятилетиях IX в., как уже говорилось, райковецкие племена расселяются до Днепра в его среднем течении, использовав крушение волынцевской культуры, а возможно, и внеся в него свой вклад. В ряде случаев они ассимилировали «волынцевцев» или как минимум селились на обжитых теми местах. Это касается в первую очередь Киева, а также Ходосовки. В последней райковецкое поселение возникло на склоне горы выше заброшенного перед этим волынцевского и датируется второй половиной IX — началом X в. Население его, в основном или исключительно пришлое, занималось железоделательным промыслом (обнаружено 3 горна). Важность прилегающей к Киеву Ходосовки как ремесленного центра отчасти может объяснить скудость следов раннего ремесла в самой киевской «агломерации». Вероятно, Старокиевское городище обслуживалось этим ремесленным поселком (см.: Русь, 2012: 304-305; Паньков, 2012: 86). Большей частью правобережные волынцевские поселения погибли или были брошены в 810-х—820-х гг. В большинстве случаев пришельцы основывали собственные.

Таково поселение в Стайках ниже по Днепру, в 3 км к югу от древнерусского Витичева. Оно возникло примерно в конце IX в. на холме над рекой, укреплений не имело. В населении, по крайней мере женской части, возможно, присутствовал волынцевский по происхождению элемент — лепная керамика Стаек близка сахновской того же времени. Исследовано одно жилище IX—X вв. (см.: Русь, 2012: 305-306, 325). Ниже по Днепру, южнее древнерусского Чучина и напротив Переяславля, раскопано неукрепленное поселение Григоровка, занятое насельниками нескольких сменявших друг друга культур с середины I тыс. н.э. К волынцевскому (до первой трети IX в.) и райковецкому периоду на поселении четко относятся три из открытых жилищ, датируемые VIII—IX, IX—X и X вв. Поселение продолжало существовать в древнерусскую эпоху. Оно связано с райковецким городищем Монастырёк, отстоящим на юг на 6 км (см.: Горбаненко, Пашкевич, 2010: 58, 158, 187; Русь, 2012: 306; Горбаненко, Журавльов, 2021: 165).

Городище у бывшего хутора Монастырёк на высоком мысу правого берега Днепра против впадения Трубежа являлось, видимо, важнейшим центром райковецкой культуры южнее Киева. Град (Западное городище), основанный на занятом «райковчанами» поселении зарубинецкой культуры начала н.э., был в IX в. заново укреплен валом и рвом. Основатели его по культуре были близки основателям райковецкого Старокиевского городища и жителям восточного Полесья (летописных «Дерев»). В отличие от Стаек и лежащей южнее Сахновки, волынцевский или роменский элементы в культуре Монастырька отсутствуют. Планировка поселения определяется как «уличная» — жилища располагались в три ряда, обособленно друг от друга, образуя отдельные «дворы». Большое число раскопанных жилищ (24) позволяет относить их к двум разным строительным горизонтам и говорить о долгом существовании поселения. На поселении найдены предметы, говорящие о широких внешних связях. Это североевропейский гребень фризского типа, моравские серьги-лунницы с привесками (впрочем, то и другое, последнее с большей вероятностью, может относиться уже к первой половине X в.). Ранний этап истории поселения датируется благодаря арабским монетам 742/3, 761/2 и 814 гг., найденным в разных жилищах. Монетные находки в целом современны киевским волынцевского этапа, причем монета 742/3 г. — старшая в Среднем Поднепровье, хотя найдена в позднем жилище X в. В жилище с монетой 761/2 г. имелось небольшое количество гончарной посуды, что позволяет отнести его к IX в. Вероятно, Монастырёк был вовлечен в международную торговлю уже при основании. Время последнего определяется по-разному — от конца VIII — первых десятилетий IX в. (что более соответствует диапазону монетных находок) до второй половины IX в. Интересно, что монета 814 г. — превращенный в подвеску бронзовый фельс, что уникально для Восточной Европы этого времени. Ее хранение могло иметь только «сувенирный» или суеверный смысл и может быть связано с человеком, ездившим на Восток. Единый комплекс с Монастырьком составляло соседнее городище Зарубинцы (средневековый Заруб)[321]. Оно беднее находками IX в., хотя тоже являлось жилым градом, и здесь также найден дирхем (814/5 г.). Весь комплекс занимал площадь в 4 га, половину которой составлял открытый «посад». На городищах и селище одинаково выделяются 2 горизонта — VIII(?)—IX и первой половины X вв. (см.: Ляпушкин, 1968: 34; Приходнюк, 1980: 132; Славяне, 1990: 263, 299, 303-304, 421; Гавритухин, Обломский, 1996: 138; Давня історія, 1998: 92, 150-151; Кучера, 1999: 30, 100, 145, 200; Тельнов, 2003: 239, 241; Седов, 2005: 541; Рябцева, 2005: 34-35; Михайлина, 2007: 19, 39, 153; Звіздецький, 2008: 40; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 58, 92; Русь, 2012: 305-306, 331; Горбаненко, Журавльов, 2021: 166).

Монастырёк, прекративший существование в середине X в., располагался на берегу Днепра практически напротив Переяславля, история которого начинается к концу того же столетия. Это, а также относительное богатство находок, в том числе указывающих на ранние связи с русью и Киевом, делает городище наиболее вероятным кандидатом на роль Переяславля начала X в. Во всяком случае, левобережный град конца X в. явно унаследовал и развил роль Монастырька как важного торгового и политического центра ниже Киева по Днепру. В случае, если это верно, то Переяслав, основатель Переяславля-Монастырька, должен быть вождем «райковчан», обосновавшимся на Днепре скорее не позже 810-х гг. Ко времени Олега градом, вероятно, правили его наследники, сохранявшие власть и некоторое время позднее[322].

В 25 км ниже и южнее Монастырька на второй террасе правого берега Днепра близ Канева открыто крупное неукрепленное поселение культуры Луки-Райковецкой. Здесь на площади 17 га найдено около 30 жилищ VIII—X вв. и 17 хозяйственных построек, а также 42 хозяйственных ямы. Высказывалось предположение о существовании поселения еще в VII в., но определенно его возникновение к середине IX в. Среди жилищ Каневского поселения — резко выделяющийся на фоне стандартно небольших, до 16 м^2, большой дом площадью более 29,5 м^2. Здесь прослежена, что вряд ли случайно, та же застройка, что и в Монастырьке, — дома располагались в четыре ряда вдоль Днепра, так же обособленными «дворами». В IX в. в Каневе возникло под салтовским влиянием собственное ювелирное дело. Связи с Левобережьем подчеркиваются и присутствием лепной керамики волынцевских типов. На первом этапе истории Каневского поселения заметнее близость с райковецкой культурой Поросья и Потясминья. Позднее культура его сближается с культурой Старокиевского городища и Монастырька, что связывают с притоком населения с севера или с запада. Здесь найдены многочисленные украшения, включая привозные разного — дунайского, североевропейского, восточного, — происхождения. Есть и следы пребывания профессиональных воинов в виде находок оружия, в том числе элитного (обломок меча). Найден также ритуальный нож, что можно сопоставить с расположенным неподалеку капищем. Поселение продолжало существовать до первой половины X в., когда погибло от вражеского нападения (см.: Ляпушкин, 1968: 34-35; Раппопорт, 1975: 33-34; Приходнюк, 1980: 133; Седов, 1982: 241; 2005: 825; Славяне, 1990: 261, 263, 295, 302, 304; Давня історія, 1998: 150-151; Рябцева, 2005: 34; Михайлина, 2007: 33, 51, 53; Русь, 2012: 304, 306; Горбаненко, Журавльов, 2021: 166).

С Каневским поселением могло быть связано упомянутое предполагаемое святилище на плоской вершине горы Пластунка. В то же время оно отделено от Канева поселением на Княжой Горе (предположительно летописный Родень) севернее устья Роси, непосредственно к последнему примыкая. В центре каменистой площадки выявлена круглая яма, возможно, служившая основанием деревянного столбового идола. Следов укреплений не отмечено, хотя иногда святилище сопоставляли с примерно современными ему «городищами-святилищами» Буковины (см.: Седов, 1982: 262; Славяне, 1990: 433, 441; Давня історія, 1998: 283-284; Русанова, Тимощук, 2007: 195). Что касается Княжой Горы, то, возможно, это место уже в IX в. было населено или как-то связано с Каневским поселением (как удобная временная торговая стоянка?). У подножия Горы в Пекарях открыто райковецкое селище VIII—X вв. На городище и селище есть находки, датирующиеся скорее IX или даже VIII в. Это райковецкая лепная керамика, а также дирхем 811/2 г. из Пекарей, хронологически вписывающийся в группу среднеднепровских находок куфических монет (см.: Славяне, 1990: 421; Кучера, 1999: 145, 200; Михайлина, 2007: 153)[323].

Хронология поселения у села Сахновка в Нижнем Поросье является предметом научных споров в связи с уже затронутым вопросом о происхождении волынцевской и райковецкой культур. Здесь, к северу от Роси, раскопаны две группы по 2-3 жилища или два небольших поселения — между горами Девичья и Дегтярная и поблизости в урочище Гончариха. Это характерные для культуры Луки-Райковецкой полуземлянки, но все с глиняными (в одном случае глиняно-каменной) печами. Рядом с одним из них расположен небольшой амбар с ямным зернохранилищем. Археомагнитные даты Сахновки (Девичья) относят поселение к концу VII — началу VIII в. При наличии оснований для датировки поселения VIII в., эта точка зрения была очень рано подвергнута сомнению. Почвой для него являются находки в жилищах гончарной керамики типа Луки-Райковецкой IX—X вв. Возможно, поселение существовало долгое время, хотя, как отмечалось, совсем не исключена и поздняя его дата. В таком случае его материалы отражают синтез волынцевской культуры времени ее гибели с пришлым, вероятнее всего, с Тясмина райковецким населением. Более определенно, судя по вещевым находкам (подковообразная фибула не старше второй половины IX в., бусы), относится к IX в. поселение Сахновка-Гончариха (см.: Ляпушкин, 1968: 44; Раппопорт, 1975: 33; Приходнюк, 1980: 138; Гавритухин, Обломский, 1996: 138; Михайлина, 2007: 15, 19; Русь, 2012: 304, 306; Горбаненко, Журавльов, 2021: 168).

На запад от Сахновки, в среднем течении Роси, имеется мысовое городище-убежище райковецкой культуры Момоты. Оно не имело постоянного населения и застройки, служа только для защиты жителей близлежащего неукрепленного поселения. Укрепление площадью 5000 м^2 защищали с напольной стороны три линии валов и рвов. Урочище, где оно находилось, в Новое время носило, помимо типичного «Городок», второе название «Святилище». Высказывалось предположение, что в центре городища располагался идол. На памятнике найдено некоторое количество лепной и примитивной гончарной керамики. Четкой датировки городище не имеет. Его относят как к VIII—IX или VIII—X вв., так и к более позднему времени[324](см.: Ляпушкин, 1968: 38; Приходнюк, 1980: 135-136; Славяне, 1990: 264; Кучера, 1999: 145; Михайлина, 2007: 217-218).

На левом притоке Роси Раставице, у села Ягнятина открыто несколько славянских памятников Раннего Средневековья, в том числе поселение пражского периода и могильник, использовавшийся по IX в. С ними связано культовое место, возникновение которого датируется, вероятно, гораздо более ранним временем. Капище располагалось рядом с водопадом на высоком склоне над правым берегом реки. Объектами поклонения служили пять гранитных идолов, из которых сохранился один, самый крупный (1,68 м в высоту, 57 см в ширину) и располагавшийся посередине. В четырехгранном блоке схематически высечены очертания человеческой фигуры — шея и плечи, глаза, очертания лица, головной убор конической формы. Судя по облику идола, датируется он III-V вв. (впрочем, ряд похожих идо-лов-стел относили и к райковецкому периоду). Во всяком случае святилище, видимо, использовалось до утверждения христианства, когда идолы и были намеренно закопаны в землю (см.: Славяне, 1990: 437-438; Михайлина, 2007: 205; Русанова, Тимощук, 2007: 34).

IX в. датируется основание нескольких укрепленных поселений с керамикой типа Луки-Райковецкой на севере Среднего Поднепровья. Это Белгород-Киевский (городище Белгородка с предградьем) и Плесецкое городище на Ирпени, Городок III в низовьях Тетерева. В Плесецком, как и в Киеве и Вышгороде, найдена лепная керамика роменского типа (см.: Ляпушкин, 1968: 32-33, 40; Приходнюк, 1980: 127, 137; Седов, 1982: 90). В то же время появление укреплений в Белгороде и Плесецком может относиться и к более позднему времени (см.: Кучера, 1999: 198). В любом случае, крепости на Ирпени были ориентированы на Киев, являясь частью складывающейся с рубежа IX-X вв. его оборонительной и наблюдательной системы. Их основание логично связывать с закреплением в Среднем Поднепровье руси.

В верховьях Ирпени славяне в VIII или IX в. поселились на возведенном в скифское время городище Грубское. При этом, подобно прежним насельникам, они заняли только отделенную ручьем восточную часть этого огромного (75 га) защищенного валом комплекса. На юго-востоке поселения находилось Малое городище, укрепления которого — кольцевой вал и ров — сохранились лучше (в т. ч. до XX в.), а форма и площадь (8000 м^2) были более типичны для славян. В итоге в IX в. поселение обрело характерный славянский облик — цитадель в Малом городище и примыкающее неукрепленное предградье (см.: Звіздецький, 2008: 61-63, 117-118).

Датировка большинства памятников райковецкой культуры в бассейне реки Уж неясна, некоторые определенно относятся уже к X в. Не позднее второй половины IX в. возникли поселения по берегам Ужа в его верхнем течении у Коростеня. Здесь известно четыре городища (одно, городище IV на высоком мысу левого берега, раннего железного века, но, видимо, использовавшееся славянами). Один из этих градов являлся «Искоростенем»[325] — стольным градом древлян в середине X в., согласно летописным преданиям. По убедительному заключению исследователей, это было городище I, раскопки которого дали наиболее яркие материалы первой половины X в. В этот период первоначальная площадка площадью 4500 м^2 на скальном останце правого берега была защищена тремя рядами укреплений и имела открытое предградье. Высказывалась гипотеза о возникновении града в VIII в., но надежных материалов ранее второй половины IX в. нет. Останец городища с двух сторон ограничен ручьями, за южным из которых расположено городище II. Городище III находится в 1,5 км южнее по тому же правому берегу. Оба они возникли не ранее конца IX в. Рядом с городищами исследуется большой курганный некрополь из 6 могильников (наиболее исследован могильник №2 подле древнего городища IV). Среди более чем 300 насыпей есть погребения с кремациями, но раскопанные курганы (около 40) не старше первой половины X в. Укрепления славянских градов возведены, вероятнее всего, не ранее рубежа IX—X вв. Материалы предшествующего времени ограничиваются райковецкой керамикой городища I и, прежде всего, его предградья. Найденный на городище превращенный в подвеску солид 869/79 гг. вписывается в богатый набор престижных ценностей Коростеня первой половины X в. и в землю попал, видимо, не раньше этого времени (см.: Ляпушкин, 1968: 36; Русанова, 1973: 9, 39; Кучера, 1999: 143; Звіздецький, 2008: 58-59, 70-71, 119-121; Русь, 2012: 327-331).

В ряде случаев дали несколько более выразительный ранний материал памятники райковецкой культуры на юге Деревской земли, в бассейне Тетерева. В VIII — начале IX или в IX в. (оценки различаются) на мысу левого берега правого северного притока Тетерева Ирши возникло поселение Малин (Городище на Ирше). Ко времени основания относится архаичная лепная керамика из постройки, остатки которой выявлены на юго-западе поселения. Естественную защиту Малину обеспечивали глубокие овраги по обоим бокам и высота над рекой (около 15 м), с напольной стороны в поселение вел только узкий въезд. Площадь поселения — 3300 м^2. К концу IX в. Малин становится укрепленным градом, обзаведясь эскарпами на склонах и заграждением поперек перемычки-въезда. Первоначальные укрепления были выровнены в Средневековье и достоверно не выявляются. Около этого времени рядом с городищем появляется новое селище (см.: Ляпушкин, 1968: 37; Русанова, 1973: 9, 38; Седов, 1982: 90; Кучера, 1999: 143; Звіздецький, 2008: 42-45, 53-54, 69-70, 122; Русь, 2012: 331). Средневековое название укрепления неизвестно, но интересна связь сохранившегося с именем, титулом или прозвищем древлянского князя X в. Мала.

Наиболее значительные и сравнительно богатые находками поселения бассейна Тетерева расположены в его верховьях и по левому притоку Гнилопяти, поблизости от древнего «гнезда» поселений в Корчаке и современного Житомира. Существование славянского града на Замковой горе Житомира в VIII—IX вв. гипотетично, хотя наличие поселения этого времени на горе и Замковой площади подтверждается находками райковецкой керамики (см.: Древлянські старожитності, 2018: 12, 106-107, 186; ср.: Звіздецький, 2008: 118, 130). Непосредственно западнее города, в Тетеревке на Тетереве, на песчаном возвышении над заболоченной низиной, найден в разрушенном состоянии грунтовый могильник. Он включал единственное известное урновое, относящееся к пражской культуре, и, видимо, безурновые ямные захоронения. Часть их может относиться уже к райковецкому периоду (см.: Ляпушкин, 1968: 44; Русанова, 1973: 27, 37).

Выше по течению, за Корчаком, недалеко от впадения в Тетерев реки Бобривки по ее берегам напротив друг друга у села Буки расположены два селища райковецкой культуры. Лучше изученное правобережное селище, протянувшееся вдоль реки, — довольно крупное, более 1,2 га площадью. Здесь исследованы жилой дом и несколько хозяйственных ям. Найдены различные предметы, в том числе фрагменты престижных украшений (обломок браслета, бусина), свидетельствующие о некоторых внешних связях поселения. Поселение существовало в IX в. и погибло в пожаре (см.: Русанова, 1973: 18, 20, 35; Раппопорт, 1975: 31; Славяне, 1990: 303; Рябцева, 2005: 34).

Центр округи, насколько можно судить, располагался в нижнем и среднем течении реки Гнилопяти, южнее нынешнего Житомира. Здесь находятся поселение Тетеревка с жилищами пражского и райковецкого периодов и, выше по течению, Шумск, рассматриваемый как святилище и общинный центр.

Поселение Тетеревка занимало обжитую с пражского времени территорию, на 7-10 м возвышавшуюся над рекой, а со стороны суши ограниченную крутыми склонами второй террасы. Общая площадь селища, протянувшегося вдоль берега на 1,5 км, превышает 6 га. Из 13 раскопанных жилищ два (№№2, 4) относятся к раннему периоду культуры Луки-Райковецкой в пределах VIII или VIII-IX вв., три (№№6, 7, 8) уже включают гончарную керамику. Ранние райковецкие жилища отличаются маленькими размерами. Они располагались к западу и к востоку от первоначального ядра поселения, разделенного на отдельные участки оврагами и лощинами. Поздние жилища, образующие компактную группу на крайнем западе поселения, крупнее, хотя в общем невелики. Они типичны для райковецкой культуры — углубленные прямоугольные дома с печами-каменками в углу. Прослеживается складывание на позднем этапе истории поселения дворовой планировки, при которой вокруг жилищ группировались хозяйственные пристройки. Выделяется 8 или 9 дворов, некоторые с двумя усадьбами. Общее число проживавших на поселении семей оценивается в 10-15. Между домами найдено грунтовое погребение в яме, огороженное полукругом столбиков и содержавшее две погребальные урны. Вещевые находки, помимо керамики, ограничиваются пряслицами и «хлебцами», но в одной из урн найдены сплавившиеся зеленые бусы (см.: Русанова, 1973: 13, 20, 24, 27-28, 35-36; Раппопорт, 1975: 32; Славяне, 1990: 425; Давня історія, 1998: 151; Горбаненко, Журавльов, 2021: 63-64).

Расположенный немного южнее и выше по Гнилопяти Шумск является важным памятником, свидетельствующим о политической организации племен Луки-Райковецкой. Этот очень своеобразный жилой и хозяйственный комплекс составлял фактически единое целое с Тетеревкой. Комплекс расположен в полукольце соседних поселений, являясь их естественным центром. Основная часть комплекса, общая площадь которого 2800 м^2, занимает два отрога правого берега реки почти напротив окраин Тетеревки. Северный отрог занят жилым домом — едва углубленным квадратным срубом площадью почти 13 м^2, к которому примыкали погреб-хранилище и гончарная мастерская-кладовая, намного превышавшая площадью дом. Кроме этого, на дворище («дом старейшины») располагались небольшие наземные «сараи»-хранилища. На втором отроге расположено святилище, представлявшее собой полуметровое углубление в форме креста, 14,2 м с севера на юг и 11 с запада на восток, где в центре и на трех концах зажигались ритуальные костры. Высказывалась гипотеза, что «крест» представлял собой схематическую женскую фигуру. В центре, в южном и северном выступах размещались деревянные столбовые идолы, окруженные камнями-опорами. Центральный столб был самым крупным, до метра в диаметре. Перед ним располагалось большое и обильно используемое кострище. В северном выступе находился каменный жертвенник. Найдены следы различных подношений — кости быка и петуха, обломки посуды, пряслица, ножи, кремневый наконечник стрелы. Животных приносили в жертву в южном, без сожжения, и северном, с сожжением, выступах капища, возлияния совершались в восточном. Западный выступ был занят группой небольших столбов, поставленных полукругами, но не крытой постройкой. Вход в святилище располагался на юге и тоже отмечен небольшими столбами, — возможно, от какого-то заграждения. К святилищу в 2 м севернее примыкал грунтовый могильник, включавший порядка 20 ямных погребений (выявлено 11). Юго-восточнее капища находилось окруженное рвом большое кострище, где совершались трупосожжения. Остатки грунтовых урновых могильников находили у Шумска на левом берегу реки. По салтовскому перстню, найденному в мастерской-кладовой, и немногочисленной, порядка 6% от общего числа фрагментов, гончарной керамике памятник датируется IX в. Святилище функционировало на протяжении последних десятилетий IX — X в. (см.: Ляпушкин, 1968: 47; Русанова, 1973: 15, 18, 20, 24, 27-28, 36-37; Раппопорт, 1975: 31, 118; Седов, 1982: 263-264; Славяне, 1990: 304, 426, 434-435; Рябцева, 2005: 34; Михайлина, 2007: 33, 70, 202-203; Русанова, Тимощук, 2007: 43, 202; Славяне, 2016: 368).

Шумск — наиболее изученный и во многих отношениях «эталонный», ввиду отделенности от подвластной общины, центр власти восточнославянского вождя-«жреца», князя или ‘владыки’ IX в. Обитатели жилого дома обладали солидным по мерке округи имуществом, включая единичные престижные ценности. При этом зиждилось богатство не только на религиозном авторитете, но и на освоении (будь то семьей владельца или зависимыми от него людьми) еще редкого и в силу того не менее престижного гончарного дела. Религиозный же источник силы домовладельца очевиден из соседства его большого двора с крупным общинным капищем и могильником. Поскольку сопоставимые памятники в этом районе неизвестны, можно допустить, что влияние хозяина Шумска распространялось не только на Тетеревку, но и на более обширную территорию. Шумск даже не может быть определен как городище. Но он показывает, как на самом деле могли выглядеть многочисленные «города», помещаемые в регионе райковецкой культуры Баварским географом.

Эпонимное поселение культуры Райки (Лука-Райковецкая) расположено в верховьях Гнилопяти на приречной дюне высотой 4-4,5 м и площадью около 3 га. Лука-Райковецкая принадлежит к «гнезду» из четырех поселений, два из которых существовали одновременно с ним. Керамика поселения указывает на довольно длительное его существование или на возвращение сюда жителей после перерыва. Наряду с местонахождениями пражской керамики, имеющимися только на юге и западе селища, раскопаны 6 полуземлянок с райковецкой лепной и гончарной посудой, 5 из которых датируются IX в. Еще два дома VIII-X вв. раскопаны на селище в урочище Запасека, и один — на древнерусском городище Райки, средневековом административном центре округи. Первые укрепления — вал и ров — на Райковецком городище появились, видимо, уже в IX в. (см.: Ляпушкин, 1968: 41-42; Русанова, 1973: 20, 37; Раппопорт, 1975: 31; Седов, 1982: 90; Давня історія, 1998: 92; Михайлина, 2007: 33, 51; Звіздецький, 2008: 127).

Ряд райковецких памятников, относимых к IX или VIII—IX вв., расположены в пограничье средневековых Киевской и Волынской земель, на реке Случь. «Гнездо» неукрепленных поселений в Гульске занимало разделенные и ограниченные ручьями мысы пологого правого берега Случи (3-8 м над водой) в ее среднем течении. На одном из мысов имелось довольно большое (1,85 га) городище раннего железного века с тремя линиями валов, которое служило обитателям убежищем, — средневековое Гольско. Как минимум два из четырех поселений существовали одновременно примерно в VIII-IX вв. Самое исследованное из селищ, Гульск I, включает постройки пражского и райковецкого периода, когда поселение было перепланировано и на месте одного из прежних жилищ вырыли хозяйственную яму. Раскопанное жилище райковецкого времени в Гульске I — самое крупное в комплексе и один из самых больших домов райковецкой культуры (24,91 м^2). Одновременно с его постройкой почти параллельно прежнему ряду домов были вырыты ямы-хранилища. Вещевые находки ограничиваются многочисленными обломками керамики, пряслицами и ножами. Поселение Гульск I погибло в пожаре ранее распространения гончарной посуды в IX в., Гульск II просуществовал дольше (см.: Русанова, 1973: 14, 20, 40-41; Раппопорт, 1975: 32; Кучера, 1999: 143; Звіздецький, 2008: 118; Горбаненко, Журавльов, 2021: 165).

Крупнейший могильник пражской и райковецкой культур открыт в верховьях Случи между селами Мирополь и Ульха. Здесь сохранялось от 15 до 24 отдельных группы курганов, включавшие не менее чем 464 насыпи VI/VIII—XI вв., 50 из которых раскопано. Пять ранних групп VI—IX вв. находились ближе к реке на невысоком пологом или ровном прибрежье, отделенном от использовавшихся позже возвышенностей болотами. Инвентарь курганов с кремациями очень скуден, урновое погребение найдено только одно. Встречаются погребения в домовинах. Из 30 раскопанных в разное время курганов с трупосожжениями большинство остаются недатированными. По типам керамики к райковецкому периоду были отнесены два кургана. Но интенсивность использования могильника подсказывает, что их было гораздо больше, — не исключено, что большинство ранних. Могильник находится неподалеку от Миропольского городища с сохранившимися укреплениями скифского и более раннего времени. Не позднее VIII—IX вв. городище заселили славяне (см.: Ляпушкин, 1968: 37; Русанова, 1973: 9, 2830, 40; Михайлина, 2007: 230-231; Звіздецький, 2008: 63-65, 122-123).

Наиболее ранние, конца VII—VIII в., райковецкие поселения на севере Припятского Полесья в основном сосредоточены в восточной его части, более плотно заселенной славянами и в пражский период. Из них в IX в., вероятно, продолжало существовать многослойное поселение Снядин III, где есть и материалы древнерусского времени. Песчаная гряда у Припяти, на которой оно расположено, была населена еще в раннем железном веке. В пражский период, на который приходится большая часть материалов поселения, на селище имелось святилище (см.: Славяне, 2016: 64, 327).

Центральные области земли дреговичей на образуемом реками и болотами «острове» между низовьями Ствиги и Стыри были неплотно, но постоянно заселены славянами с пражского периода. Делящая «остров» примерно пополам Горынь являлась здесь, наряду с самой Припятью, основной речной магистралью и путем для пополнения населения с юга. Поселения райковецкого периода размещаются на ней или в междуречье ее и Ствиги.

Самое яркое и богатое находками поселение райковецкой культуры — городище с селищем Хотомель — располагается на правом берегу Горыни в нижнем ее течении. Поселение, возникшее в пражский период, заняло вытянувшуюся над рекой с востока на запад песчаную дюну, окруженную болотами с севера и с юга, где склоны довольно круты, а с запада прикрытую старицей ручья. Овальная площадка на наиболее высокой (около 7 м над поймой) западной оконечности дюны на том этапе представляла собой убежище и, возможно, святилище для жителей поселения. В VII в. его защитили кольцевыми укреплениями[326]. Первоначально считалось, что именно тогда был возведен первый кольцевой вал, но в настоящее время установлено, что первый град был защищен деревянной стеной. В VIII в. городище было уничтожено пожаром, а затем (возможно, уже в IX — к X в.) отстроено заново. При этом в дополнение к кольцевому валу диаметром 3040 м были возведены дугообразные внешние валы с рвами с востока и с запада. От прежнего града на самом высоком его месте сохранилась чистая от застройки площадка, возвышавшаяся даже над валом и служившая, вероятно, капищем. Располагавшиеся здесь несколько ям могли являться частью последнего. У внутреннего вала располагался ряд наземных столбовых построек с очагами и полуземлянки — последние для проживания обитателей града, первые для ищущих в нём убежища. Предполагается, что часть этих сооружений представляла собой один «общественный» длинный дом. Часть жилищ неукрепленного поселения у подножия площадки были разрушены, а восточный вал стал границей между градом и предградьем. Последнее заметно разрослось в сторону от валов. Жилища на селище располагались двумя рядами примерно параллельно валу. Всего раскопано 16 жилищ IX-X вв. к востоку и западу от городища, в том числе уникально больших — до 30 м^2. Расстояние между ранним и поздним рядами жилищ не превышало 2 м, тогда как между жилищами в одном ряду могло достигать 5 м. В этом виде Хотомель просуществовал X в. или даже до XI в. Для периода после пожара выделялось 4 горизонта находок на городище. Во всех них лепная райковецкая керамика и пережиточные пражские типы соседствуют с гончарной, число которой постепенно возрастает. В настоящее время преобладает точка зрения о невозможности достоверного членения верхнего слоя Хотомеля. В 200 м юго-восточнее поселения располагался грунтовый могильник, одно захоронение обнаружено на юге селища. На городище найдены различные свидетельства внешних связей его обитателей — обломки роменских лепных сосудов, привозные украшения. Здесь же работал мастер-литейщик и, возможно, кузнец. В этот период град имел уже постоянное население, уровень и образ жизни которого разительно отличался от обитателей селища за валом. Оружие и изделия из серебра (среди которых семилучевое височное кольцо IX или конца IX — X в.) встречаются только здесь, в том числе в длинном доме. Характерно и то, что среди костных останков животных на городище второе место занимает конь, тогда как на селище — свинья. Жители городища, в отличие от жителей селища, почти не промышляли охотой, будучи хорошо обеспечены за счет скотоводства. По всем признакам, град являлся местом постоянного пребывания отряда богатых конников, управлявших округой. Сравнительно недалеко, примерно в 4 км севернее и в 8 км на юго-восток от поселения, находились еще два не датируемые городища-убежища (см.: Кухаренко, 1961: 8-10, 24-27; Кирпичников, 1966б: 13, 74; Ляпушкин, 1968: 45-47; Русанова, 1973: 9, 14-15, 19-21, 24, 42-43; Раппопорт, 1975: 46; Седов, 1982: 90; Древняя Русь, 1985: 94-95; Славяне, 1990: 263-264, 303-304, 425, 431; Гавритухин, Обломский, 1996: 137, 139; Кучера, 1999: 136, 138-139; Археалогія, 2000: 113, 118, 122, 124, 156-157; Рябцева, 2005: 34; Русанова, Тимощук, 2007: 48, 50-51, 201; Звіздецький, 2008: 39, 85; Славяне, 2016: 64, 68-79, 93-94, 341-345).

Находки в Хотомеле служат выразительной иллюстрацией к свидетельству *Анонимной записки о славянском религиозном и политическом «главе», у которого есть «верховые животные» и «хорошие драгоценные кольчуги». Здесь пребывала очень хорошо по меркам региона вооруженная и хотя бы частично конная дружина. Продовольствием ее обеспечивали, видимо, жители неукрепленного поселения. При этом очень вероятно, что после разгрома прежнего укрепления дружина стала разноплеменной. Это хорошо объяснило бы исключительный облик Хотомеля в сравнении с большинством других райковецких городищ VIII—IX вв. Находки отдельных фрагментов роменской керамики и возможные особенности домостроительства указывают на присутствие здесь выходцев с Левобережья Днепра. Из-за Днепра происходит и заметная доля престижных ценностей, конской сбруи и оружия, отличающих городище от других райковецких поселений. При этом заметны и связи с западом, территорией Аварского каганата и Великой Моравией, характерные для Волыни и Прикарпатья, с одной стороны, и для Левобережья, с другой. Не исключено, что Хотомель именно в силу особых связей с востоком стал перевалочным пунктом на «трансъевропейском пути» со следованием по Горыни — Припяти.

В земли за Припятью славяне через северную полосу полесских болот проникали вдоль левых притоков. Несколько выше впадения Ясельды на краю и склоне первой надпойменной террасы северного левого берега Припяти открыто поселение Курадово I. Это крупное селище (4-4,5 га), возникшее в VIII(?)—IX в. на обжитом с бронзового века месте. Культура Курадова наиболее близка Городищу, находящемуся выше по Ясельде. Здесь найдены отдельные привозные ценности, свидетельствующие о довольно оживленной торговле по Припяти и нерядовом характере самого поселения (см.: Славяне, 2016: 67, 89-94).

Не позднее конца VIII в. в образуемом нижним течением Ясельды небольшом «окне» между массивами топей, на высоком берегу озера строится Городок (Городище) — град с неукрепленным предградьем. Ранее на этом месте уже имелось поселение культур первых веков н.э. Град находился на высоком (до 14 м) мысу над Городищенским озером, занимая небольшую площадь в 594 м^2. Он был защищен небольшим (до 1,8 м) валом с деревянной стеной из уложенных на столбах-стояках горизонтальных бревен. Площадь прилегающего с трех сторон селища-предградья — 4 га. На городище открыта лепная керамика VIII—IX вв., керамика, подправленная на круге, и гончарная IX—X вв. Среди подавляющего большинства керамических фрагментов типа Луки-Райковецкой имеются также волынцевские и роменские, что подтверждает восточные связи славян Полесья. С другой стороны, на городище обнаружена и керамика КСДК, наряду с деталями характерного для этой культуры головного убора. Скорее всего, население Городка было разноплеменным. Среди найденных на поселении престижных ценностей, наряду с женскими украшениями, есть наконечник пояса салтовского происхождения. Отсюда тоже видны тесные связи как с севером, так и с востоком. Основная масса находок датируется уже X—XI вв., на которые приходится расцвет поселения как торгово-ремесленного центра (см.: Ляпушкин, 1968: 33; Русанова, 1973: 45; Седов, 1982: 90; Дубицкая, 2007: 46, 132-170; Славяне, 2016: 79-89, 93-94).

Курганы IX в. выявлены в могильниках верховий Северной Случи (Огородники) и притока Птичи Орессы (Нежаровские хутора) (см.: Седов, 1982: 116). По северным притокам Припяти и по Свислочи от Березины «райковчане» в IX в. достигали верхней части бассейна Немана. О взаимодействии их с кривичами на Вилии (могильник Сосенка) и возможной причастности к возникновению поселения на Менке уже говорилось ранее в связи с южными памятниками КСДК. Южнее к ранним славянским могильникам Верхнего Понеманья VIII—IX вв. относятся курганные группы Заборье и Задворье (см.: Штыхау, 1992: 82).

Из славянских поселений Понеманья достаточно ранним временем может датироваться городище у села Радогоща на мысу реки Невды, притока Немана, к югу от современного Новогрудка. Мыс высокий, с крутыми склонами (17-18 м), обеспечившими прикрытие с южной и западной стороны града. Место было населено со времен неолита, но заброшено задолго до прихода славян. Площадка в 4400 м^2 защищена с напольной северо-восточной стороны двумя валами со рвом между ними, при этом внутренний вал не превышает полуметра. Примерно посреди валов находился въезд. На площади городища имелись валообразное возвышение с восточной стороны, со следами хозяйственных или ритуальных действий, и длинный (не менее 21 м) наземный дом на юге — юго-востоке. На городище преобладает райковецкая лепная керамика VIII-X вв., с небольшим включением гончарной. В пределах VIII-X вв. датируется и вещевой клад, включающий 7 целых и 3 ломанных браслета культуры восточнолитовских курганов. Памятник оценивается как городище-святилище (см.: Славяне, 2016: 322, 347-350).

Другое направление переселений от Припяти шло на северо-восток, в обход пояса болот по Днепру и Березине. На правом берегу Днепра выше впадения Березины оно отмечено могильником в Левашах (Казаков сад), а на самой Березине и в ее бассейне — в довольно большом числе пунктов. Могильники с курганами предположительно IX в. есть как в нижней (Волосовичи, Любоничи, Большая Ольса, Красный Берег), так и в средней (Прибор, Староселье, Точилище) части бассейна Березины. Примерно к этому времени относятся наиболее ранние, по обряду кремации, погребения использовавшегося еще и в древнерусское время крупного могильника Оздятичи у правого берега Березины в среднем течении (см.: Ляпушкин, 1968: 105; Седов, 1982: 116-117; Штыхау, 1992: 82-83). На Березине «райков-чане» вступали в контакт с племенами КСДК.

Наиболее изученным памятником этих ранних контактов является археологический комплекс у деревень Новоселки и Гливин. Он расположен выше Оздятичей по противоположному берегу Березины, южнее средневекового и современного Борисова. Крупное поселение Гливин, возникшее на месте заброшенных селищ культур железного века, занимало 3 га площади по правому берегу Березины. Оно продолжало существовать и в древнерусское время. Начало истории славянского села по керамике датируется VIII—IX вв. Рядом с поселением открыт курганный могильник Гливин I, заложенный на месте поселения раннего железного века. Он включает 55 круглых и овальных песчаных насыпей (исследовано 18). По редкой в захоронениях современной им керамике могильник датирован IX в. Его в целом однотипный обряд при этом сочетает черты райковецкой культуры и КСДК. Прах умерших после сожжения на стороне закапывали в ямках или просто помещали на метровой-полутораметровой подсыпке, по которой предварительно рассыпали пепел и угли с погребального костра. Затем подсыпка покрывалась землей до полной высоты насыпи. Могли останки и оставлять на поверхности кургана — во многих случаях захоронения найдены прямо под дерном или отсутствуют. В одном кургане могло быть до трех захоронений. Значительная часть курганов могильника очень высока для райковецких — метр и более. Есть несколько очень высоких курганов — 2—2,5 м, в большинстве овальных. У них более высокие подсыпки, а в одном случае курган досыпался дважды. В одном из самых высоких курганов, овальной формы, обнаружен помещенный намеренно валун. При всех этих «северных» чертах, погребения, в соответствии с райковецкой традицией, очень бедны. В них не только нет инвентаря, но и керамика встречается в единичных случаях. Только в одном погребении с останками (видимо, не одной кремации), смешаны обломки трех сосудов. К Гливинскому некрополю относится также небольшой могильник из 4 курганов (Гливин II), расположенный в 1 км от первого. Курганы, круглые и один удлиненный, содержавший валун, были 1,5 м в высоту. Погребений в них не найдено (см.: Штыхау, 1992: 160, 162—165).

Севернее Борисова на левом берегу Березины у деревни Малый Стахов исследован еще один похожий могильник VIII—IX вв. Он состоял из не менее чем 40 округлых курганов, среди которых тоже встречались высокие до 2,5 м в высоту. Могильник был заложен на месте предположительно банцеровского поселения. Из исследованных 4 курганов погребение найдено только в одном, и оно богатое (сосуд-приставка, бусы, фрагменты бронзовых украшений). В одном из «пустых» курганов обнаружена керамика, в том числе гончарная (см.: Штыхау, 1992: 83, 165).

К северо-востоку от Борисова по направлению к Лукомлю, у дороги к селу Погодица имеется крупный славянский могильник, датируемый более широко (VII—IX вв.). Он включал не менее 50 курганов, располагавшихся отдельными группами и тянувшихся широкой полосой вдоль дороги. Два длинных валообразных кургана (высота 1,5 и 1,8 м, длина 15 и 13 м) относятся к самым южным курганам КСДК. Более длинный из них входит в группу из 8 курганов в центре могильника. Западную часть могильника занимали 22 круглых кургана, среди которых были высокие, до 1,5 м, и один удлиненный. В исследованных курганах захоронений не найдено. В одном овальном перед возведением был установлен большой валун, и в основании найдена железная пряжка. Могильник Погодица уже частично может быть отнесен собственно к КСДК и наглядно показывает ход слияния двух культур (см.: Штыхау, 1992: 160).

Наиболее северные городища райковецкой культуры расположены в бассейне Друти. IX — началом X в. датируется верхний слой многослойного поселения у деревни Кисели (Кисели-Дымокуры), где славяне обосновались на занятом с раннего железного века месте. Городище расположено на высоком, до 15 м, холме между реками Соколянкой (приток Ардова, притока Днепра) и Кривой (приток Друти). Площадь его 1344 м^2. Кольцевой вал колочинского городища VI—VIII вв. был новыми насельниками частично снесен. Вместо него соорудили подковообразный, более мощный и охватывавший большую площадью. В центральной части он очень высок, достигая 8,2 м, хотя по краям не превышает полутора. Еще два низких (1,2-1,5 м) вала дополнительно прикрывали град с напольной стороны. Часть укреплений возведена уже в древнерусский период. На городище найдена подправленная на круге райковецкая керамика IX в. Восточнее града располагалось неукрепленное поселение, отделенное от него оврагом. Пришлые с юга славяне сменили «колочинцев» и на расположенном южнее, в окрестностях Друцка, городище Багриново. Возможно, были заняты в это время и некоторые другие близлежащие городища (Вежки, Соколино, Усвиж-Бук). В X в. (могильники Синчуки, Арава, Дроздово и др.), а скорее и ранее, в округе распространены захоронения в круглых курганах, в том числе с деревянными оградками или в срубах. «Райковчане», по всей вероятности, были причастны к основанию Друцка (возможно, и Лукомля), о чем говорилось выше. Кисели и Багриново контролировали Друцкий волок до появления нового града (см.: Левко, 2004: 43-45, 180; Полоцк, 2012: 38-39; Друцк, 2014: 40-51, 60-61; Славяне, 2016: 386).

Юго-западная часть лесного субрегиона культуры Луки-Райковецкой отделена от поселений на средней Припяти полесскими болотами, а от бассейна Ужа и Тетерева — лесными пространствами по Случи. В целом территория Волыни в IX—X вв. была заселена славянами достаточно плотно. Это позволило выделить ее, наряду с припятской, «деревской» и днепровской, в одну из локальных групп культуры, соотносимых с летописными племенами (см.: Седов, 2005: 672-673). С другой стороны, в ее рамках на карте столь же ясно выделяются отдельные тяготеющие к основным рекам группы памятников. Сведения же Баварского географа, как уже отмечалось, позволяют сделать вывод о различных территориальных объединениях славян на землях Волыни в IX в.

В предполагаемой области луколан Баварского географа, на Стыри выше пояса полесских болот открыто несколько райковецких поселений, среди которых относительно четко датируется городище Бабка. Оно расположено в среднем течении Стыри, непосредственно южнее болотной полосы. По своему устройству Бабка практически «копирует» Хотомель и Городок на Ясельде. Предполагается, что укрепление, построенное как убежище, служило также и святилищем. Град на площадке диаметром около 30 м, окольцованный двумя линиями валов и рвов, построен на оконечности уходящей в болота песчаной дюны. Вдоль внутреннего вала располагалось 13 вытянутых углублений, в трех случаях с каменными очагами. Самое крупное из них, на западе поселения, имело площадь 43 м^2 и включало 3 очага, один двухметрового диаметра, в две трети ширины ямы. Углубления образуют как бы ровик, окружающий площадку с внутренней стороны. В центре на пустой площадке находился глубоко вкопанный деревянный столб полуметрового диаметра в полукруге из меньших — вероятно, идол. На внутреннем валу, в его мелком рву, во внутреннем ровике и на площади града перед центральным столбом разжигали ритуальные костры. На юге града обнаружено захоронение в урне, ранее предположительно установленной на валу. Пространство дюны севернее вала занимало предградье. Здесь раскопано две полуземлянки IX или первой половины X в. с глинобитными печами. Судя по находкам гончарной керамики, поселение существовало в IX в. и позднее. В то же время по времени возникновения оно относится к ранним райковецким городищам VIII в. и возникло на месте бывшего пражского поселения (см.: Кухаренко, 1961: 8, 10, 34-37; Ляпушкин, 1968: 31; Русанова, 1973: 9, 20, 28, 43; Раппопорт, 1975: 46; Седов, 1982: 90; Славяне, 1990: 263-264; Кучера, 1999: 136, 138-139; Михайлина, 2007: 70, 216-217; Русанова, Тимощук, 2007: 47-48, 50-51, 180).

На более южных городищах по Стыри и ее притокам, включая Луцк и иногда относимый к VIII—IX вв. Кременец в верховьях Иквы, найдена только гончарная керамика. В то же время эта территория была довольно плотно заселена славянами уже в пражский период, и здесь есть многочисленные райковецкие поселения. Расположенное по соседству с Кременцом городище на горе Униас (Малая Иловица II), а также находящееся неподалеку к северо-западу селище Птичье определенно существовали в IX в. На них найдена лощеная салтовская керамика VIII—IX вв., что свидетельствует о дальних торговых связях. Такая же керамика обнаружена дальше на север, в бассейне верхней Горыни, на городище средневекового Дорогобужа, расположенном к востоку от современного Ровно (см.: Кучера, 1999: 140, 191— 192; Коваль, 2010: 185). На средней Горыни в пределах VIII—IX вв. датируется райковецкий слой неукрепленного поселения Стадники (см.: Горбаненко, Пашкевич, 2010: 61, 159).

Также VIII—IX вв. датируются райковецкие материалы (жилой дом и более ранняя хозяйственная постройка) на многослойном поселении Хренники (Шанков Яр) на Стыри к северо-западу от Птичьего. Жилище довольно крупное (18,4 м^2) и принадлежало состоятельному человеку, о чем свидетельствуют находки серебряных и бронзовых изделий. Среди них — привозные украшения (лунница моравского типа, серебряная фибула). Керамический набор включает лепную, подправленную на круге посуду и гончарный горшок (см.: Козак, 2016: 8, 64-74)

На правом притоке Припяти Стоходе лучше всего исследованным памятником райковецкой культуры является поселение Подрижье, где присутствуют и слои предшествующего времени. Имеющаяся радиоуглеродная датировка первых райковецких или позднейших пражских жилищ поселения дает диапазон 660-760 гг. Это соответствует и находкам исключительно лепной керамики ранних типов. Но жизнь здесь, видимо, продолжалась и позже. Одно раскопанное жилище может быть отнесено и к VIII-IX вв. (см.: Русанова, 1973: 20-21, 44; Раппопорт, 1975: 46; Гавритухин, Обломский, 1996: 137; Тельнов, 2003: 239).

В верховьях Припяти, между ней и ее правым притоком Турьей, на севере земель бужан-волынян, расположено райковецкое городище Головно. Это укрепление на лугу среди болот бассейна Турьи. Круглая площадка стандартного размера, около 30 м в диаметре, окружена метровым кольцевым валом, возведенным на основе из деревянных колод, и рвом. Перед возведением основание вала выжигали, возможно, в ритуальных целях (то же отмечено в Хотомеле). Поверху вала предположительно находились деревянные клети, заполненные песком и глиной. Около вала имелась застройка и располагались скоплениями валуны, у которых, возможно, совершались ритуалы с сожжением жертв. Время основания града по материалам соседних памятников можно отнести к IX в., но на нём почти отсутствует лепная керамика. Постоянного населения на городище не было, оно служило убежищем и, видимо, святилищем для жителей расположенного за валом поселения. Керамика предградья исключительно гончарная X в. С градом соседствует курганный могильник из 4 насыпей с кремациями. Эти курганы дали название курганному типу Головно. 2 из них — обычные малые, и 2 относятся к числу больших. Раскопаны один большой, в котором выявлена кольцеобразная деревянная стенка вокруг первоначального кострища, и один малый. Известно, что в прошлом могильник был больше, и весь состоял из таких попарно расположенных курганов (см.: Кухаренко, 1961: 10-11, 31-32; Русанова, 1973: 9, 45; Седов, 1982: 96; Кучера, 1999: 132-133; Михайлина, 2007: 71-72, 217; Русанов, Тимощук, 2007: 51, 186). Два кургана типа Головно раскопаны юго-восточнее, в могильнике у села Перевалы (см.: Русанова, 1973: 44; Седов, 1982: 96).

Славяне, хоронившие умерших в курганах этого типа, в VIII—IX вв. продвинулись вверх по Бугу до среднего его течения. В Брестском Побужье известно несколько могильников, относимых к данной культурной группе. Есть здесь и поселения культуры Луки-Райковецкой, возникшие в VIII-IX вв. и продолжавшие существовать позднее (Радость, Скорбичи, Кустичи, Демьянчицы). Основное население этой территории в тот период составляли балты-ятвяги, погребавшие своих покойников в каменных курганах. На западе восточные славяне к X в. проникали за Буг и по Бугу в Подляшье и Мазовию. Здесь они селились чересполосно со славянами западными (см.: Седов, 1982: 96, 120; Археалогія, 2000: 55; Славяне, 2016: 322).

Из ранних славянских могильников исследована группа курганов у села Радость, включающая 8 насыпей (раскопано 3, две малых и одна большая). Поблизости имеется райковецкое селище. Большой курган из могильника Радость отличался особо тщательным приготовлением к возведению. Место для него первоначально было окольцовано ровиком, вдоль которого развели девять ритуальных костров. Золу с них рассыпали по дну ровика и по основанию будущего кургана, затем покрыли его песком, и внутри построенной деревянной ограды развели большой костер. На его кострище совершено первое захоронение. Затем, после возведения невысокой, ниже метра, насыпи, ее поверхность, выровняв в той же прямоугольной форме, выжгли второй раз и совершили новое погребение. После этого курган досыпали. Остальные два кургана относятся к числу малых и вполне типичны для этой группы (см.: Русанова, 1973: 44; Седов, 982: 96; Славяне, 2016: 64, 92). Вероятно, большие волынские курганы, возводившиеся в окружении малых, отражали особую значимость погребенных в них лиц в обществе.

К юго-западу от Радости на той же реке Лесной, притоке Буга, расположено поселение Скорбичи (Дружба) II. Основная часть материалов селища относится к X—XI вв. В то же время имеется небольшое количество лепной славянской керамики и райковецкой гончарной керамики IX в., позволяющее отнести возникновение поселения к этому времени. К IX—X вв. могут быть отнесены 3 постройки, в том числе 2 жилых дома, с находками лепной и гончарной керамики (см.: Русанова, 1973: 45-46; Славяне, 2016: 67).

В междуречье Буга и Нарева райковецким памятником VIII-IX вв. является городище с селищем Гачки (Замок). В VIII в. на селище, существовавшем в пражскую эпоху, появилась райковецкая лепная керамика. Пражское городище, служившее в предшествующий период местом совершения погребальных и иных обрядов, в это время не использовалось. К концу VIII в. заброшенное городище вновь становится святилищем. На нём выявлены крупные огнища и жертвенная (?) яма с какими-то деревянными конструкциями (см.: Славяне, 2016: 340).

Давшее название племени и(ли) племенному объединению волынян поселение Волынь (Грудек Надбужный, городище Замчиско) расположено на мысу при впадении в Западный Буг его левого притока Гучвы. Первоначальное поселение на овальной площадке мыса (около 4400 м^2) датируется VII/VIII-IX вв. Большую часть этого времени оно еще не было укреплено валами, но в течение IX в. первые укрепления предположительно появились (см.: Седов, 1982: 94; Кучера, 1999: 132-133, 190). Происхождение распространенного у славян названия «Волынь» остается спорным, но, видимо, связано со свойствами местности — так, предлагались варианты истолкования ‘холм, гора’ или ‘водное, сырое место’ (см.: ЕСЛГН, 1985: 34; Аникин, 8, 2014: 200-201). Фрагменты лепной райковецкой керамики найдены при раскопках позднейшей столицы Волыни — Владимира-Волынского на правом притоке Буга Луге. Время появления здесь первых укреплений неясно, но оно, видимо, предшествовало основанию древнерусского города в конце X в. (см.: Кучера, 1999: 132-133). Выше по реке немногим западнее нее в округе средневекового Бужска открыт курганный могильник с захоронениями IX в. у Новосёлок (см.: Духовна культура, 2020: 281).

К VIII—IX вв. относится и возникновение Плеснеска (городище Подгорцы) между соседними истоками Западного Буга, Стыри и притока Днестра Серета, на правом берегу речки Западный Бужок. Плеснеск располагался на древней сухопутной дороге, ведшей с востока на запад, к Бугу и Сану. Высказывалось предположение, что поселение на этом месте существовало еще в пражский период. Однако распределение находок гончарной керамики указывает скорее на райковецкую принадлежность раннего Плеснеска. В настоящее время ранний слой расширительно датируется VII—VIII вв., а последующий - IX—X вв. Городище уже было в это время укреплено. Первоначально славяне использовали сохранившиеся укрепления скифского времени. Из раскопанных на городище жилищ и хозяйственных построек (около 90) в пределах VIII-IX вв. определенно датируются 2 полуземлянки. Среди ранних престижных ценностей следует отметить находку ритуального ножа. Наиболее ранние находки оружия и сбруи датируются широко VIII—X вв. (см.: Ляпушкин, 1968: 40-41; Русанова, 1973: 19-20; Раппопорт, 1975: 27-28; Седов, 2005: 825; Кучера, 1999: 91, 129-130, 189; Горбаненко, Журавльов, 2021: 167).

Сравнительно неподалеку, близ впадения в Западный Буг его левого притока Рудки располагалось «гнездо» неукрепленных поселений у села Рипнев, возникшее в пражский период. Селище Рипнев II, основанное тогда, существовало и в райковецкий период (VIII в.). Соседнее Рипнев I, расположенное на пологом приречном мысу, датируется второй половиной VIII — X в., в том числе по наличию гончарной керамики. Находки на этом поселении аварской шпоры и украшений VIII — начала IX в. позволяют говорить о контактах со Средним Подунавьем. На поселении работала железоделательная мастерская (см.: Ляпушкин, 1968: 42-43; Русанова, 1973: 20-21, 46-47; Раппопорт, 1975: 27; Славяне, 1990: 381; Михайлина, 2007: 46; Горбаненко, Журавльов, 2021: 167).

В связях Побужья и Верхнего Поднестровья со среднедунайскими землями, вероятно, важную роль играл Перемышль, расположенный на берегу Сана в его верхнем течении. Предположительно к концу IX — началу X в. относится постройка здесь белокаменного христианского храма-ротонды того же типа, что строились в конце IX в. в центральных областях Великой Моравии. С христианским влиянием, идущим через Перемышль, может быть связано распространение с первой половины X в. ритуала ингумации в Западной Волыни и Прикарпатье. Концом IX—X в. датируется открытый в Перемышле мадьярский воинский могильник, связанный либо с переселением мадьяр, либо с их позднейшими завоеваниями. С рубежа IX—X вв. Перемышль был вовлечен в торговлю с Востоком, и к началу X в. здесь относится крупный монетный клад (см.: Моця, 1993: 87-93, 130-131; Давня історія, 1998: 283-285; Кучера, 1999: 130). Название древнерусского города произведено от восточнославянской формы имени, которое носил легендарный основатель чешской династии Пржемысловичей.

В Поднестровье и междуречье Днестра и Прута открыто множество поселений со слоями и отдельными жилищами райковецкой культуры, причем по сравнению с пражским периодом их количество резко возрастает. Севернее верхнего течения реки расположены Ремеловцы к югу от истоков Буга, Бакота I (VIII в.) на левом берегу Днестра. На правом, обращенном здесь к югу берегу Днестра, на давно обжитом, в том числе славянами предшествующего периода, месте расположено поселение Незвиско, продолжавшее существовать и позднее. В верхнем течении Прута, на первой надпойменной террасе его правобережья, обнаружено поселение VIII—IX вв. Великоселье. Все перечисленные и, как будет видно далее, многие другие поселения были населены и раньше — либо в пражский и пеньковский, либо в более древний период (см.: Ляпушкин, 1968: 38; Раппопорт, 1975: 2829; Славяне, 1990: 303; Тимощук, 1990: 17; Михайлина, 2007: 49-50, 53; Горбаненко, Журавльов, 2021: 165-166).

В верхней части Пруто-Днестровского двуречья имеется довольно много городищ VIII—IX или IX в. (некоторые относятся расширительно и к IX—X или VIII—X вв.). Это выделяет данный район относительно всей территории культуры Луки Райковецкой. Неясно время первоначального заселения городища Крылос, цитадели средневекового Галича. Здесь обнаружена только раннегончарная керамика, но с городищем связан клад серебряных изделий, датирующихся VII—VIII вв. Это позволяет соотнести его раннюю историю с торговым путем, шедшим в то время по Днестру, и относить зарождение Галича к VIII—IX вв. Ниже по тому же правому берегу Днестра расположена целая группа городищ с находками райковецкой лепной и раннегончарной керамики IX в. — Городница на Днестре, Копачинцы, Подвербцы (см.: Кучера, 1999: 127, 129-130, 204).

Не датирован интересный культовый комплекс у села Бубнище на Сукели, притоке Свича, правого притока Днестра. Он представляет собой округлое городище 40 м в диаметре, между скал, с единственно открытой стороны защищенное валом и широким (10 м) рвом. Религиозное назначение этого укрепления следует из наличия не доведенного до воды искусственного скального колодца, к которому, тем не менее, вели высеченные ступени. Очевидно, это был символический культовый объект (известны и иные такие примеры). В пределах городища имелись также три искусственных пещеры в окружающих скалах, с бревенчатыми конструкциями. На скалах открыты изображения личин, солярные знаки, а также выбитое углубление в форме ладони. Рядом с городищем располагался славянский курганный могильник (см.: Русанова, Тимощук, 2007: 122, 184)

К рубежу IX-X вв. может относиться возникновение религиозного и политического центра на реке Збруч, левом притоке Днестра, в районе древнерусского Звенигорода Галицкого. Этим временем иногда датируют основание городища-святилища Богит — крупнейшего среди группы аналогичных памятников. Капище было построено на господствующей над обширной местностью горе, использовавшейся как сакральное место еще в скифское время (см.: Михайлина, 2007: 221). Однако достоверных артефактов старше X, точнее X—XI вв., на капище нет (см.: Русанова, Тимощук, 2007: 180-183).

Между устьями Серета и Збруча на противолежащем правом берегу Днестра расположены по соседству друг с другом несколько «гнезд» райковецких поселений IX в. с центрами-городищами. Самое западное из них — «гнездо» в районе села Баламутовка с центром в городище Таборище. Городище площадью 1800 м^2 расположено на высоком мысу над Днестром. В IX в. его защищали деревянные стены, сгоревшие ранее сооружения вала и рва в X в. Дома-полуземлянки на городище, как и окружающие его 4 селища, включая предградье, датированы в пределах IX—X вв. (см: Тимощук, 1990: 144, 146).

К юго-западу, вглубь двуречья, с этим «гнездом» граничило более крупное в районе села Горошевцы, включавшее 9 селищ VIII—X вв. разного размера. Центр «гнезда» — мысовое городище Червоный Горб между двумя небольшими речками. Славяне в IX в. использовали городище раннего железного века с напольным валом, возведя дополнительный вал, охвативший значительную площадь — 1,3 га. Основой вала служила деревянная стена из горизонтальных бревен с выложенной камнями глиняной присыпкой с внешней стороны. Въезд был устроен по хребту мыса с северо-запада града.

С внутренней стороны стены располагался длинный «общественный дом» 5,4 м в ширину. На площади городища располагалось 15 жилищ-полуземлянок IX—X вв. (см.: Тимощук, 1990: 154).

К востоку от Баламутовского в большой излучине Днестра расположено «гнездо», к которому относят разбросанные поселения в районе села Перебыковцы. В IX в. здесь еще нет следов общей политической организации — относимые к «гнезду» городище в урочище Городище и святилище датируются не ранее X в. Вместе с тем, сам район был уже обжит. Возникновение будущего предградья Городища датируется VIII в., как и одно из двух других относимых к «гнезду» селищ; второе расширительно датируется VIII—X вв. (см.: Тимощук, 1990: 169-170).

Добриновское городище (Добрынивцы, Толока) площадью 1,6 га расположено у реки Раменцы. Возглавляемое им «гнездо» поселений граничило на севере с Баламутовским, на западе с Горошевским и на северовостоке с Перебыковским. Град защищен стеной, включавшей не менее 17 срубов, вкопанных в землю и соединенных между собой горизонтально уложенными бревнами. Естественную защиту обеспечивали большой овраг с востока от града, ручьи и болота. Некоторые из срубов, помимо того, что укрепляли стену, использовались как жилища, мастерские или кладовые. Одна постройка, выступавшая вперед из стены по краю эскарпированного оврага (где вообще срубы расположены реже), являлась защитной башней, возможно, двухярусной. Там, где бревна стены не были врублены в срубы, они держались на столпах-стояках. Деревянные стены без валов, иногда укрепленные камнями, характерны для ранних городищ Буковины, что также отличает ее от других восточнославянских областей. Вдоль западной стены Добриновского городища располагались пристроенные к ее внутренней стороне длинные, около 20 м каждый, «общественные дома» со стенами из покрытого глиной плетня. В одном из них найдено ямное погребение по обряду трупоположения, древнейшее датируемое в регионе. Пожилой мужчина небольшого роста был погребен в сидячем положении на деревянном «троне» в более чем метровой яме. Засыпали ее землей, смешанной с золой ритуального костра, перемешанной с обломками керамики и костями животных. Особость этого погребения очевидна. Объяснения могут варьироваться от почетного захоронения «старейшины» (в таком случае абсолютно уникального) до «строительной жертвы». Рядом с длинными домами находились большие ямы-хранилища. Добриновское выделялось не только размерами, но и своим уникальным для региона значением ремесленного центра. Здесь выявлено 28 жилых домов и 15 мастерских, расположенных как при стене, так и на площади городища. 6 или 7 мастерских — кузницы, в некоторых из которых занимались работой не только по железу, но и по цветным металлам. Кроме того, на поселении имелись гончарные (видимо, не менее трех), железоплавильные мастерские и одна кожевенная. На площади поселения исследован «двор» со сплошной каменной вымосткой, на котором располагалось 2 жилища, 2 мастерских и 2 ямных хранилища. Очевидно, здесь проживали две родственные между собой семьи, занимавшиеся ремеслом. Выявлено и еще две группы по 3-4 дома с примыкающими хозяйственными сооружениями (одна также включала мастерскую). Град служил пребыванием состоятельных всадников и имел предградье площадью 10 га. На последнем открыто более 20 разбросанно расположенных жилищ с хозяйственными ямами подле них. Погибло поселение в IX в. в результате пожара, как и ряд других градов этого района (см.: Русанова, Тимощук, 1981: 44-45; Седов, 1982: 123, 242; Славяне, 1990: 264, 266, 275, 304, 315, 393, 431; Тимошук, 1990: 27, 34-35, 37, 40-44, 92, 94, 99, 156-157; Давня історія, 1998: 124, 158-159; Кучера, 1999: 80-81, 123, 125-126, 206; Тельнов, 2003: 172; Михайлина, 2007: 33, 64, 66-67, 163, 169).

Добриновское городище являлось административным и экономическим центром крупного «гнезда», включавшего 7 неукрепленных поселений. Наряду с этим в 2,5 км к северу существовал и религиозный центр. Это городище-святилище на холме Хринова у ключей в Ржавинском лесу, расположенное строго в центре «гнезда». На вершине двух кольцевых окопанных рвами валов примерно полутораметровой высоты имелись площадки для ритуальных костров, на внутреннем валу выложенные камнем. На валы вели земляные ступеньки, тоже использовавшиеся для костров. Очаги для ритуальных костров находились и на дне широких, но неглубоких рвов с пологими склонами. Перед постройкой внутреннего вала его место было ритуально очищено специально принесенной золой с остывших очагов. Между валами находились длинные постройки 4 м в ширину, площадью 80-100 м^2, где найдены обломки керамики и раздробленные кости животных — вероятно, остатки ритуальных трапез. При раскопках обнаружен четырехгранный сужающийся кверху каменный столб без изображений высотой 2,5 м. Это был идол, вероятно, размещенный в древности в центре капища. Ключ в северной части святилища был обложен каменными плитами и тоже, видимо, служил объектом поклонения, — скорее всего, это и обусловило выбор места. Общая площадь комплекса составляла более 2800 м^2. Святилище датируется IX или расширительно VIII—X вв. Рядом с ним расположено селище-предградье IX—X вв., занимающее территорию городища раннего железного века. Еще одно селище, из более чем 30 жилищ, находилось на некотором расстоянии к северо-востоку у берега ручья. На Ржавинское ориентированы и другие селища «гнезда», причем место некоторых из них явно выбиралось именно относительно святилища, а не из хозяйственных соображений — в частности, в стороне от воды. Возможно и альтернативное толкование памятника как «цитадели»-убежища, выстроенного посреди не подновлявшихся славянами древних укреплений. Но и в этом случае его использование в религиозных целях более чем вероятно. На внутренней площадке городища нет никаких следов даже временной хозяйственной деятельности (см.: Седов, 1982: 262; Славяне, 1990: 433; Тимощук, 1990: 52, 55, 99, 156; Кучера, 1999: 127; Михайлина, 2007: 170, 211, 213-214, 227; Русанова, Тимощук, 2007: 34, 45-46, 199).

В междуречье над небольшой рекой Толок, к югу от Горошевского «гнезда» расположено городище VIII—IX вв. Горишны Шеривцы I, занимающее площадь 1,2 га. Возведенное на мысу над глубоким оврагом, оно защищено с напольной стороны широким подковообразным рвом и деревянной стеной без вала из уложенных на столбах-стояках бревен. К стене примыкают небольшие срубы, иногда со следами жизни в них, служили непосредственной частью укрепленной линии. Наряду с ними с внутренней стороны стены располагался большой «общественный» дом (возможно, более одного). В глубине града находились жилища-полуземлянки, два из которых раскопаны (одно большое, более 20 м^2, и с очагом), и хозяйственные сооружения. И на этом городище выявлены следы ремесленного производства. Городище служило центром для крупного «гнезда» из семи расположенных в его окрестностях райковецких селищ. Среди них — три крупных (Долина, Чоботарка, Церикова). Севернее селища в урочище Чоботарка открыт райковецкий курганный могильник (сохранились 3 кургана, раскопан один с двумя кремациями). В IX в. Горишны Шеривцы и примыкающее к ним открытое поселение разделили судьбу Добриновского — погибли в пожаре и не были восстановлены (см.: Русанова, Тимощук, 1981: 44; Седов, 1982: 123; Славяне, 1990: 431; Тимощук, 1990: 40-41, 149-152; Кучера, 1999: 123, 125; Михайлина, 2007: 64, 66).

Хорошо исследованным «гнездом» райковецких поселений является расположенная восточнее группа памятников у села Черновка. С северовостока она почти граничит с Добриновским «гнездом». Первоначальное поселение пражского периода, Черновка II, с VIII в. увеличивается в размерах (до 7,5 га). Всего здесь выявлено 150-160 жилищ в числе до 200 разновременных построек, в том числе ремесленных мастерских. На поселении открыто 17 железоплавильных и обогатительных печей. По соседству в рай-ковецкий период появилось еще 7 поселений, для которых Черновка II, жители которой занимались выплавкой и обработкой железа, служила естественным центром. Они гораздо меньше (от 15 до 39 разновременных жилищ). Позднее рядом с поселением на прикрывающих его с юга холмах было построено укрепление. Выявлены башни-срубы, возможно, первоначально отдельные. Одна из них со временем стала жилой. Наиболее исследованное поселение «гнезда» Черновка I датируется концом VII — первыми десятилетиями IX в. Возникнув в конце пражского периода на месте древнего черняховского селища, оно просуществовало до появления райковецкой гончарной керамики. К IX в. жизнь на поселении постепенно прекращается ввиду, вероятно, хозяйственных причин. К заключительному этапу его истории относится только одно или два из раскопанных жилищ и 2 хозяйственные ямы, образующие усадебный комплекс с самым поздним из жилищ. В лесу у реки Мошков располагался могильник IX—X вв., включавший более 100 курганов (сохранилось около 80). В нём открыты погребения с кремациями, с обычным для райковецкой культуры редким и бедным инвентарем — разбитыми сосудами, в т.ч. с погребального костра (в 4 из 10 раскопанных курганов), единичными вещами (камень, железный предмет). На речном мысу найдены предполагаемые остатки местного святилища — столбовая яма и обломки райковецкой керамики (см.: Русанова, Тимощук, 1981: 26, 42-43; Славяне, 1990: 261, 278, 425; Тимощук, 1990: 78, 95-96, 179-180; Тельнов, 2003: 169; Войнаровський, 2007: 5-10, 23-24 64-69, 7176, 95-130; Михайлина, 2007: 50, 70-71, 135, 167-168, 228-230).

IX в. датируются Грозинцы на правобережье Днестра. существовавшие и в X в. Это укрепление является центром поселенческого «гнезда», соседствующего на северо-западе с Добриновским. Грозинцы — одно из самых крупных среди ранних городищ. Его площадь достигает 7-8,4 га, а площадь неукрепленного поселения рядом — 10 га. Первоначально град был укреплен валом-откосом и частоколом со срубными деревянными пристройками с внутренней стороны. а также. Застроена, в т.ч. жилыми домами, была и площадь городища. У стены находились «длинные» дома или дом. Помимо предградья, в «гнездо» входило еще три близлежащих селища, одно из которых возникло не позже VIII в. В IX в. укрепления погибли в пожаре, но, в отличие от Добриновского, Грозинцы были на рубеже IX-X вв. отстроены заново. При этом поверх срубов насыпали земляной вал с закрепляющей его и стену каменной конструкцией (см.: Раппопорт, 1975: 29; Седов, 1982: 123; Тимощук, 1990: 34, 40, 154, 156; Кучера, 1999: 123, 126; Михайлина, 2007: 62, 66).

Центром расположенного севернее «гнезда» поселений являлось обнаруженное в урочище Замчище у села Рухотин, недалеко от берега Днестра культовое место. Оно включает невысокий дугообразный вал, построенный на крутом склоне холма, и жертвенную яму, в которой среди угля найдена керамика VIII—X вв. На валу также многократно разжигали костры. Жертвенником, видимо, служила небольшая каменная плита округлой формы со следами огня, найденная рядом с ямой. На городище найдены три полуземлянки. Узких датировок городище и окружающие его 8 райковецких селищ не имеют, однако им предшествовало небольшое пражское поселение у Днестра. Восточнее его и северо-восточнее святилища на площадке городища раннего железного века располагалось основное, вероятно, поселение VIII—X вв. — селище Старые Скалы, где выявлено 58 жилищ (см.: Тимощук, 1990: 174-175; Русанова, Тимощук, 2007: 199; Горбаненко, Журавльов, 2021: 167-168).

В начале IX в., согласно археомагнитной датировке одного из жилищ, продолжало существовать поселение Рашков I, расположенное на правом берегу Днестра немногим восточнее Рухотина. Поселение естественно укреплено, будучи ограничено с севера рекой, а с юга крутым склоном приречной возвышенности. Это наиболее ранний датированный памятник с гончарной керамикой. Последняя производилась на месте — в поселении найден гончарный горн. Работал здесь и кузнец-металлург. Рашков I — одно из самых крупных по числу жилищ среди известных райковецких поселений (80 домов и более 100 хозяйственных ям). Вместе с тем, из них одновременно на поселении существовало в разные периоды его долгой истории от 15 (в пражский период) до 31 (этап В, поздний райковецкий). Они группируются гнездами, в райковецкий период числом до 10, насчитывавшими на позднем этапе от 2 до 5 жилых домов. Новые дома строились рядом с заброшенными старыми, соответственно изначальному делению поселка по родовым группам. Численность тогдашнего населения оценивается в 124155 человек. Поселение тянулось вдоль берега примерно на 250 м, полосой от 15 до 30 м на разных участках в ширину. Наиболее поздняя археомагнитная дата относится уже к середине X в., что позволяет предположить существование поселка весь IX в. На мысу над поселением какое-то время находилось городище-убежище с примыкающим предградьем, где выявлено 13 домов. В укреплении раскопан длинный дом шириной до 3 м, пристроенный к деревянной стене городища. Рашков — крупное «гнездо» поселений еще пеньковской культуры, расположенных одно за другим на первой надпойменной террасе Днестра. Общая длительность его истории — порядка 400 лет. В райковецкий период Рашков I поглотил соседние поселения, кроме недатированного, но скорее всего связанного с ремесленным центром в Рашкове I городища (см.: Раппопорт, 1975: 28; Славяне, 1990: 261, 303, 381, 425; Тимощук, 1990: 91, 171; Гавритухин, Обломский, 1996: 138; Давня історія, 1998: 150-151, 159-160; Михайлина, 2007: 32, 45, 53, 160-162; Горбаненко, Пашкевич, 2010: 58-61, 92, 97-98; Горбаненко, Журавльов, 2021: 59-63, 167).

Еще два вероятных святилища, датирующихся IX-X вв., открыты дальше, на восток от Рашкова и современного Хотина, по течению Днестра и тому же правому берегу. Городище Бабин представляло собой капище как для примыкающего к его валу крупного селища, так и для других поселений окрестного «гнезда», которых насчитывается девять. Оборонительные качества града сомнительны, в то же время во рву в IX-X вв. разжигались ритуальные костры. Городище устроено на холме-останце, очень невелико (немногим более 176 м^2) и защищено только эскарпами по напольным склонам и уступчатым, не очень широким (2 м) рвом. Относящееся к тому же «гнезду» селище Бузовица служило центром для группы непосредственных выселков — небольших поселений из 3-6 жилищ. Самое раннее и большое из них расположено в 150 м от основного и датировано в пределах IX в. Поселения такого рода являются характерным примером, показывающим механизм разрастания «гнезд» (см. Тимощук, 1990: 24, 144; Русанова, Тимощук, 2007: 145, 178-179).

К тому же времени относится расположенное еще восточнее мысовое городище Нагоряны, которое, правда, укреплено намного лучше, — четырьмя валами и эскарпом, и над рекой, и с напольной стороны. Оно также крупнее (более 314 м^2) и не имеет столь ярких следов ритуальных действий. Однако на нём найдены вероятные идолы — камни человекообразной формы. На склонах городищенского мыса находится селище VIII—XII вв. Городище Нагоряны, вероятно, сосуществовало с относящимся к тому же «гнезду» мысовым городищем-убежищем VIII—X вв. в Ленковцах. К его защищенной валом площадке в 1,4 га примыкает предградье. Помимо обоих предградий, в «гнездо» входило еще 4 селища райковецкого периода (см.: Тимощук, 1990: 162; Русанова, Тимощук, 2007: 197).

Ряд райковецких поселений по Пруту открывает на южном его берегу группа памятников, расположенных в бассейне его правого притока, реки Коростовата. Здешнее «гнездо» начало складываться с единственного и позже заброшенного поселения пражского периода и продолжало расширяться в X в. Центром его в VIII(?)—IX вв. являлось городище-убежище Замчище, сооруженное в черте укреплений местной голиградской культуры раннего железного века у реки Владычина. Славянский град занимал лишь часть (9600 м^2) древнего поселения, и валы последнего, не подновлявшиеся, в то же время обеспечивали дополнительную внешнюю защиту. Городище опоясывала стена из обмазанных глиной горизонтальных бревен с валом-откосом и сравнительно широким, но неглубоким рвом. С внутренней стороны к ней был пристроен длинный дом. Еще одна стена с более широким рвом прикрывала град с запада, где располагался въезд. Вокруг града располагалось обширное предградье, где выявлено более 80 разновременных, до XI в., жилищ, расположенных разрозненными группами. В IX в. городище Замчище пострадало от пожара, и было перестроено в X в. Помимо предградья Замчища, VIII—X вв. датируется еще одно селище «гнезда», основное расширение которого относится уже к позднейшему времени (см.: Тимощук, 1990: 30, 33, 159-160).

Ниже Коростоватовского «гнезда» на высоком мысу того же правого берега Прута, в IX в. строится городище Ревно с огромной по тому времени (24 га) укрепленной площадью, часть которой занимал могильник. Град укреплен эскарпами и деревянной стеной, к которой с внутренней стороны пристроены два больших «общественных» дома и срубные полуземлянки. Стена была сложена из бревен, крепящихся в пазах вкопанных в землю на расстоянии 2,2 м друг от друга столбов-стояков. Длинные дома располагались в северной и в восточной частях града. Один из них, меньший, датируется уже X в. Более раннее и крупное здание служило «общественной пекарней» и, возможно, имело также культовое назначение. С внешней стороны к стене был пристроен наземный сруб-«сторожка» с очагом. При городище вдоль стены расположено небольшое в сравнении с ним селище площадью 3,75 га. Здесь раскопано 12 жилищ IX в., из которых 10 просуществовали до гибели поселения. Некоторые вещевые находки (шпора, оружие) позволили определить жителей селища как «воинов-земледельцев».

Земляные валы были возведены уже в начале X в. при строительстве нового града (Ревно 1б), перекрыв часть разрушенных домов селища. Этому и здесь предшествовал пожар, уничтоживший более ранние укрепления. Ревно после разгрома было отстроено, как и Грозинцы, и с тем же изменением фортификации — вал на срубно-каменной основе. Заселена в Ревно была обширная территория до 3 км в диаметре. IX в. датируется целый ряд поселений округи, в том числе селище Кидрина с ярко выраженной усадебной планировкой. Всего «гнездо» составляли 9 райковецких селищ — 7 на правом и 2 на левом берегу Прута. К IX в. могут относиться и ранние захоронения близлежащего бескурганного могильника, находившегося у западного въезда на городище Ревно 1а в его стенах. Могильник включает не менее 56 ямных погребений и место для трупосожжений на северо-восточной окраине. Тела умерших сжигали в большой неглубокой яме вместе с остатками тризны, а затем погребали на могильнике. Неподалеку расположено святилище с наземным домом, вероятно, принадлежавшим духовному главе общины. Выявлена жертвенная яма, напоминающая формой место кремаций, но большая размером (около 5 м в диаметре), с обломками керамики и костями свиней. В центре ее находился деревянный столбовой идол, и еще три небольших столба стояли полукругом за ним к северу. В целом это очень напоминает топографию Шумска. В связи с этим стоит отметить факт находки на соседнем городище Ревно II жреческого ножа с волютообразной рукоятью. Ревно II (Царина) располагалось на небольшом мысу юго-западнее Ревно I. Это тоже очень крупное городище (20 га), защищенное в IX в. деревянным тыном. Ревно II было плотнее населено в сравнении с Ревно и являлось ремесленным центром округи. Оно не погибло вместе с главным градом «гнезда» и в основном датируется X в., продолжая сосуществовать с Ревно I6. Судя по находкам отдельных престижных ценностей, Ревно уже на раннем этапе имело торговые контакты как с западом, так и с востоком, служа перевалочным пунктом на трансъевропейском пути (см.: Русанова, Тимощук, 1981: 26, 41; 2007: 39, 50, 145, 199; Седов, 1982: 123; 2005; 825; Славяне, 1990: 274, 276-277, 304, 315, 426, 431; Тимощук, 1990: 37-39, 42, 77, 89, 99, 103-104, 171-173; Моця, 1993: 32; Кучера, 1999: 123, 125, 209; Тельнов, 2003: 240; Михайлина, 2007: 32, 39, 41, 50, 62-70, 73-74, 123, 154, 168-169, 200, 210, 232-233).

Ниже Ревно по Пруту в урочище Царина расположено еще одно городище IX в. — Била (Белая), центр соседнего поселенческого «гнезда». Расположенное на мысу поселение тоже выделяется гигантскими по меркам региона IX в. размерами. 14,5 га занимает укрепленная площадка городища на вершине и 15 га — селище-предградье. Впрочем, как и в ряде других случаев, это объяснимо тем, что поселения существовали и позднее IX в. Городище защищено деревянной стеной на столбах-стояках и валом с каменной подпоркой. На поселении открыты как обычные жилые дома, так и длинные «общественные» шириной 3,8 м, пристроенные к стене городища.

В одном из них обнаружены два ямных погребения с останками кремаций и остатками с погребального костра (обломки керамики, осколки кремня, сплавленный железный предмет). Они датируются IX в., и такое же погребение X в. известно в длинном доме с городища Ревно. Оба случая являются параллелью к захоронению в длинном доме с Добриновского, хотя и отличаются ритуалом. Жизнь на городище продолжалась до XI в. В состав «гнезда» входят всего 5 селищ по обоим берегам Прута, минимум одно из которых датируется не ранее X в. (см.: Тимощук, 1990: 96, 99, 146; Кучера, 1999: 123; Михайлина, 2007: 64, 66, 169, 210).

Два отдельных небольших «гнезда» поселений райковецкой культуры выявлено южнее Прута в черте города Черновцы. Оба района — на юго-западе современного города у реки Клокучки и на востоке Черновцов — были заселены уже в пражский период, к которому относится по одному селищу. Жизнь на них к райковецкой эпохе прекратилась, и центрами «гнезд» стали основанные (и, видимо, покинутые) в IX в. грады. Городище Турецкая Поляна в верховье Клокучки занимало площадь в 1520 м^2 на месте укрепления раннего железного века, не имело постоянного населения и жилых построек. Защищенное деревянной стеной и валом-откосом, оно служило убежищем для расположенного севернее селища-предградья. К этому «гнезду» относилось еще два райковецких селища, одно из которых (раскопано 7 домов-полуземлянок) датируется относительно узко VIII—IX вв. Центром восточного «гнезда» было населенное мысовое городище, на площади которого открыто 2 полуземлянки IX в. «Гнездо» включало еще два селища VIII-X вв., из которых одно, более крупное и возникшее в IX в., являлось предградьем (см.: Тимощук, 1990: 178-179).

На левом берегу Прута, непосредственно к югу от Черновки, располагалось «гнездо» поселений в районе села Магала. Его центр имел сложную структуру, сопоставляемую с Ревнянским «гнездом». IX в. датируется городище Круглая Канава, имевшее традиционный для этого периода облик. Площадь града (8075 м^2) защищала деревянная стена из горизонтальных бревен с валом-откосом снаружи и пристроенными с внутренней стороны длинными домами. Вал был дополнительно укреплен каменными плитами и имел въезд с востока, со стороны ручья, за которым располагалось крупное поселение Кожушна. На нём выявлено более 200 жилищ VIII-X вв. Небольшое неукрепленное предградье имелось и на плато рядом с самим городищем, где открыто 6 жилищ, и еще 2 полуземлянки (возможно, нежилых) обнаружено у въезда. Юго-восточнее Кожушны открыто поселение Буда, жители которого, видимо, специализировались на металлургии и железообработке. Вдоль склона оврага, у которого расположено поселение, обнаружены остатки срубных построек, — возможно, сторожевых укреплений. В состав «гнезда» входило еще не менее 5 райковецких поселений, одно из которых, Думбрава, южнее городища, немногим уступает Кожушне (120 выявленных жилищ того же отрезка времени) и занимает площадь в 7 га (см.: Тимощук, 1990: 99, 162-165).

До рубежа VIII—IX вв. продолжалась жизнь на многослойном (с V в.) славянском селище Кодын I на Дерелуе, правом притоке Прута. К IX в. центр здешней округи предположительно переместился в большое поселение Окопы у впадающего в Дерелуй ручья близ современного села Острица. Оно располагалось рядом с отделенным от него ручьем городищем раннего железного века, которое славяне, возможно, использовали как убежище. В Острицкое «гнездо», включавшее несколько поселений уже в пражский период, входило еще два расположенных у Дерелуя селища VIII—IX вв. — Багна и Левада (см.: Славяне, 1990: 303; Тимощук, 1990: 17, 167-168; Михайлина, 2007: 53).

Южнее Острицы, в верховьях Дерелуя располагалось «гнездо» поселений с центром в городище Червона Диброва, основание которого датируется VIII—IX вв. Град был построен на высоком холме с крутыми склонами, с двух сторон защищен рвами, глиняно-каменными валами и деревянной стеной. С внутренней стороны стены располагался «длинный дом», а три жилых дома-полуземлянки обнаружены с внешней стороны на холме. Предградье, датируемое VIII—X вв., занимало пространство у южных и западных подножий. Неподалеку в лесу находилось мысовое городище раннего железного века Замчище, с внешней стороны валов которого славяне построили «длинные дома». Замчище, возможно, служило культовым центром «гнезда». В 200 м южнее в заболоченной местности у ручья открыто селище Широкий Дуб. Оно включало не менее 18 домов группами по 2-4 дома, отграниченными друг от друга топью (см.: Русанова, Тимощук, 1981: 40-41; Тимощук, 1990: 25, 178).

С Ржавинским сходно датируемое IX-X вв. святилище в Горбове (Горбовске) на высоком мысу у Прута ниже Острицы. Это округлая площадка (немногим более 700 м^2), окруженная относительно широким, но низким валом. По бокам на крутом склоне мыса были устроены две дополнительных защищенных валами площадки. На вершине вала находились ритуальные очаги. Остатки кострищ ссыпались после завершения обряда на широкий уступ с внутренней стороны вала. Костры разжигали также на боковых валах. Так же подобно Ржавинскому, Горбовское городище служило сакральным центром собственного «гнезда» при наличии административного центра на расстоянии километра, в населенном городище Маморница. Другая версия толкования Горбова предполагает, что остатки кострищ связаны с гибелью укреплений. Следов ведения хозяйства на городище нет. Вокруг него находилось неукрепленное поселение. Наиболее вероятно, что подобные укрепления сочетали функции святилищ и краткосрочных убежищ (см.: Седов, 1982: 262; Славяне, 1990: 433; Тимошук, 1990: 166; Давня історія, 1998: 183; Кучера, 1999: 126; Михайлина, 2007: 214; Русанова, Тимощук, 2007: 186).

В верховьях Сирета IX в. датируется «гнездо» райковецких поселений в районе села Карапчов на левом берегу реки. На холме недалеко от Сирета расположено городище (Городок) площадью около 6600 м^2. Подобно большинству других градов этого периода, Городок был защищен деревянной стеной, рвом и валом-откосом. Ширина последнего позволила выстроить на нём дополнительный частокол. Городище IX в. было населено — выявлено 18 небольших домов обычного для райковецкой культуры облика, еще 3 обнаружены в предградье на плато к северу. К стене был пристроен также типичный для региона длинный дом шириной 3,2 м. Помимо городища с небольшим предградьем, в «гнездо» входили еще два селища. Городок погиб в пожаре, вероятно, где-то на протяжении IX—X вв. (см.: Тимощук, 1990: 157).

Ниже по Днестру от основной группы буковинских городищ, также южнее реки, расположено основанное в VIII или IX в. городище Ломачинцы с примыкающим селищем. Это укрепление, возведенное на высоком приречном мысу, было тоже защищено деревянными, в данном случае дубовыми, стенами. Стена состояла из столбов-стояков, горизонтальных плах или бревен и подкрепляющих столбов между стояками с обеих сторон стены. В стене чередовались засыпанные и отгороженные внутренними стенками свободные клети. Последние использовались как временные жилища и мастерские. С внешней стороны стену прикрывали вал-откос высотой около метра и широкий глубокий ров. С внутренней стороны стены располагался длинный «общественный» дом шириной 2,5 м с кузницей и примыкающими погребами. Постоянное население града было невелико. После пожара и разрушения укреплений в конце IX в., которые, вероятно, связаны с теми же событиями, что и на западных городищах, град был отстроен заново. Помимо обширного предградья, в «гнездо» с центром в Ломачинцах входило еще два селища VIII-X вв. (см.: Седов, 1982: 123; Славяне, 1990: 274; Тимощук, 1990: 32, 37, 162; Кучера, 1999: 123, 125).

На левобережье Днестра в Подолии найдено несколько каменных идолов-стел, датировка которых спорна. В Иванковцах на Днестре, где на селище есть слои черняховского и райковецкого периодов, обнаружено три идола, на одном из которых нанесены три схематичных лица, глядящих в разные стороны. Идолы датируются или II—V вв., или райковецкой эпохой. В Ставчанах севернее Днестра обнаружено два идола, один из которых представлял собой обычный камень, тогда как другой — скульптуру с высеченными головой и руками. В правой руке у него - рог для питья, на голове шапка или округлый шлем кочевнического типа, на спину спускается коса, что также указывает на тюркское влияние. По этим признакам статую относят к VIII—X вв. или позднее. В то же время она была установлена на черняховском поселении, где нет позднейших слоев. Соответственно, и это культовое место может датироваться II—V вв. (ср.: Славяне, 1990: 435-437; Русанова, Тимощук, 2007: 32-34).

На юге Подолии славяне к IX в. (вероятно, во второй половине VIII в.) обжили древнее скифское городище Григоровка, расположенное на левом, восточном берегу Днестра. Новых укреплений не возводилось. К этому времени относятся три раскопанных на поселении жилища. Население Григоровки, судя по большому количеству найденных здесь железоплавильных печей разного назначения, специализировалось на черной металлургии. Своей продукцией, должно быть, жители обслуживали большую округу. Прослеживаются контакты Григоровки с кочевыми мадьярами и, более того, восприятие последними к концу IX в. здешней техники выплавки железа. Сопоставление горнов из Григоровки с печами более раннего аналогичного центра VII—VIII в. в Гайвороне на Южном Буге показывает значительное технологическое развитие. Одна печь в Григоровке давала около 13 кг железа за плавку, что превосходило показатели Гайворона более чем в полтора раза. Григоровка представляет довольно редкий для юга восточнославянских земель тип открытого ремесленного поселения. Среди находок на нём есть перстень, характерный для мадьярской культуры (см.: Ляпушкин, 1968: 33; Раппопорт, 1975: 29-30; Седов, 1982: 240, 242; Славяне, 1990: 300301, 304, 382, 391; Давня історія, 1998: 119; Кучера, 1999: 126; Михайлина, 2007: 33, 135-137; Паньков, 2012: 85-86, 95-96).

Хорошая археологическая изученность средней и нижней части Пруто-Днестровского междуречья, прежде всего бассейна Днестра, соответствует и его роли как одной из густонаселенных и развитых областей райковецкой культуры. На протяжении IX в., особенно во второй его половине, здесь отмечается существенный рост населения. На территории современной Молдавии известны многие десятки славянских поселений с достоверно или предположительно выявленными слоями IX в. (см. каталоги: Тельнов, 2003: 158-161; Posticä, 2007: 423-444). Это сближает ее с верхней частью междуречья. Однако здесь очень мало городищ, что скорее напоминает земли западнее Прута и восточнее Днестра, где славянские грады этого времени отсутствуют или почти отсутствуют. Из имеющихся градов большая часть основаны или укреплены не ранее конца IX в. На протяжении IX в. для этой территории характерно как давление со стороны степных кочевников, так и растущее влияние Дунайской Болгарии. Влияние это не ограничивалось только культурой и могло сдерживать развитие собственных политических центров. В то же время на экономическое развитие внешние связи, как и в Прикарпатье, оказывали благотворное воздействие. Двуречье (с учетом Григоровки, но не только) выделяется множественными следами железоплавильного дела. Здесь имелись крупные металлургические центры, не имеющие равных во всем регионе райковецкой культуры. Обнаружение на ряде ранних поселений гончарных мастерских говорит о том, что изготовление глиняной посуды превращалось в ремесло еще до распространения гончарного круга к концу IX в. Поднестровскую, к югу от Прикарпатья, часть региона культуры Луки-Райковецкой, как уже говорилось, следует связывать с племенами тиверцев.

В районе верховий Реута на крайнем севере современной Молдавии, близ села Бырново на образуемом оврагами мысу открыто поселение Бырново VI. При общей бедности находок на нем, наряду с керамикой VIII—IX вв. обнаружены сопла и железный шлак (см.: Тельнов, 2003: 163). Как уже сказано и будет видно далее, находки такого рода для Пруто-Днестровского региона довольно типичны. Бырново расположено не очень далеко от Григоровки, от которой отделено Днестром и небольшим пространством между ним и северными истоками Реута. Фактически речь об одной «железоделательной провинции» по обе стороны Днестра и ниже по нему.

Крупное «гнездо» славянских поселений находилось в излучине по правому берегу Днестра у села Рудь. Центром его являлось городище Рудь, расположенное у ручья на пологом берегу реки северо-восточнее современного села. Место на ровном плато, с небольшой плоской возвышенностью напротив въезда было выбрано вопреки соседству примерно в 300 м вверх крутого высокого мыса. Это древнейшее, возникшее в VIII(?)—IX вв., городище Среднего и Нижнего Поднестровья, относящееся к типу «кольцевых», расположенных на плоскости. Их появление, как отмечалось ранее, может быть связано с западнославянским влиянием[327]. Площадка (4200 м^2) окружена кольцевым валом высотой 4-6 м с каменным панцирным покрытием и, прямо под ним, широким и глубоким, не менее 2 м, рвом. На валу стояли срубные стены. На северо-востоке городища располагался колодец — единственное выявленное на нём сооружение. Град служил убежищем для жителей крупного, не менее 4,5 га, поселения Рудь I, на котором найдены десятки домов и построек, в том числе два жилища VIII—IX вв. и обогатительная металлургическая печь. Поселение находилось ниже града, спускаясь в пойму реки. Первоначально укрепление служило простым убежищем, но к X в. на нём появляются следы постоянного или длительного пребывания, выплавки железа и кузнечного дела (см.: Кучера, 1999: 123, 125-126; Тельнов, 2003: 169, 172, 175-176, 184, 189, 192, 207, 210-211; Михайлина, 2007: 62).

К юго-западу от Руди I, южнее Днестра располагалось еще одно большое (около 2 га) селище Рудь XX. Оно находилось на пологом склоне идущего к реке плато, по соседству с окружающим возвышенность лесом и родниками. Из двух раскопанных здесь домов один датирован VIII-IX вв. Об активном занятии жителей выплавкой железа свидетельствует открытие на площади поселения пяти горнов и обогатительной печи. Они образовывали единые производственные комплексы с жилищами и хозяйственными ямами. Еще одно входившее в «гнездо» поселение — Рудь XXI — находилось в 500 м юго-восточнее современного села. Оно тянулось неровной полосой по кромке оврага, над впадающим в Днестр ручьем. Рудь XXI была самым малым поселением «гнезда» из всех трех, не считая городища, — площадь его не превышала гектара. От соседних оно отличалось рядовой застройкой в два ряда «в шахматном порядке» (см.: Тельнов, 2003: 157, 163— 164, 172, 207, 240; Posticä, 2007: 116, 158).

Находящееся достаточно далеко на север от главных внешних угроз руднянское «гнездо» по структуре близко «гнездам» поселений Прикарпатья. В то же время политически оно носило, вероятно, гораздо более простой характер. Центральное и крупнейшее поселение явно наиболее влиятельно и имеет городище, которое могло использоваться всей округой. В то же время ни городище, ни даже селище-предградье Рудь I на раннем этапе не проявлены как политический и экономический центр. В экономическом плане более активным в основном ремесле округи показывает себя Рудь XX, хотя и в предградье железо плавили. Здесь мы вновь видим небольшое «племя», лидерство в котором обусловлено скорее традицией, чем военнополитическими или экономическими причинами.

Ниже и южнее «гнезда» у Руди по Днестру располагался ряд отдельных неукрепленных поселений. Среди них в пределах VIII—IX вв. датируется небольшое (5000 м^2) селище Слободзея-Воронково, находящееся в пойме на берегу Днестра (см. Тельнов, 2003: 157). Следующее крупное «гнездо» поселений расположено близ впадения в Днестр реки Черны, в округе Алчедара.

Алчедарское городище (средневековый Черн) на возвышенности над правым берегом Днестра к юго-востоку от современного села Алчедар длительное время являлось центром славянского расселения в Поднестровье. Валы городища были возведены отчасти поверх более раннего райковецкого неукрепленного поселения, существовавшего, видимо в VIII—IX вв. Под валом найдена одна полуземлянка. Возможно, к этому же времени относится древнейший колодец с каркасом из горизонтальных плах, обеспечивавший крепость питьевой водой до сооружения нового в X или XI в. Само укрепление, включающее кольцевой вал высотой до 3,5 м с очень широким (до 7 м) и глубоким (до 3 м) рвом, было возведено не ранее рубежа IX-X вв. Оно охватило овальную наклонную площадку (5600 м^2) на пологом склоне над ручьем. В основании вала находилась «подушка» из продольных и скрепляющих поперечных бревен, аналогичная известным у западных славян. Возможно, вал имел каменный «панцирь», а на валу первоначально стоял частокол, позже замененный срубными стенами. Вокруг града в X в. располагалось обширное предградье. Курганный могильник, связанный с городищем, заложен в конце IX в. (см.: Ляпушкин, 1968: 30; Раппопорт, 1975: 30; Кучера, 1999: 121-122; Тельнов, 2003: 175, 184, 188, 191, 219-220; Posticä, 2007: 115, 178).

Первоначальное поселение в Алчедаре, вероятно, было небольшим и вряд ли являлось центром «гнезда». Больше на эту роль подходят другие поселения, уже довольно крупные и долго существующие к IX в. Особенно выделяется группа поселений в районе села Глинжены, зародившаяся еще в пражский период. Прежде всего, здесь имелось два освоенных славянами древних гетских городища — Глинжены I и II. Из них Глинжены II, мысовое, укрепленное валом и рвом с напольной стороны, более раннее, VIII—IX вв., тогда как «кольцевое» Глинжены I было занято только в X в. В обоих случаях укрепления не подновлялись, но сохранились в неплохом состоянии и убежищами для славян служить могли (см.: Тельнов, 2003: 158, 174-175). По соседству с городищами расположены поселения Глинжены III и Глинжены V. Глинжены III, — одно из крупнейших поселений региона, занимавшее не менее 17,5 га на надпойменной террасе Черны. Оно, видимо, возникло еще ранее VIII в. Глинжены V — поселение райковецкой культуры, возникшее не позже VIII в. и продолжавшее существовать в X в. Из раскопанных на нём и в целом расположенных кучно жилищ к концу VIII-IX вв. относятся 6, 4 из которых выделяются в «гнездо». На поселении открыто много хозяйственных ям, расположение которых ярко отражает сочетание разных видов собственности. Наряду с ямами-хранилищами, расположенными рядами (до 4-5) около домов, открыто скопление из 41 ямы VIII—X вв., находящееся отдельно и служившее, видимо, для припасов всего поселения. На селище обнаружен также сыродутный горн (см. Ляпушкин, 1968: 32-33; Тельнов, 2003: 171, 207, 212, 240; Posticä, 2007: 115, 148, 155, 158, 174, 191).

Если Глинжены V возникли уже в райковецкий период рядом с более ранним пражским, то поселение Одая, крупное и самое старшее в «гнезде» на IX в., существовало с пражского периода непрерывно. Оно расположено к западу от городища, протянувшись на 300 м по пологому склону над ручьем. Площадь поселения — порядка 2,4 га. Из раскопанных жилищ концом VIII—IX в. датируются 5. Как и Глинжены V, поселение продолжило существовать в X в. (см.: Тельнов, 2003: 157, 167, 207, 240; Posticä, 2007: 150-151, 168). К алчедарской группе может относиться также поселение Пояны II, датируемое VIII—IX вв. и расположенное на надпойменной террасе Днестра ниже городища. С ним соседствует находящееся на мысу террасы другое неукрепленное поселение, Пояны I, датируемое несколько более поздним временем, IX-X вв. В Поянах также выявлены следы железоделательного ремесла (см.: Ляпушкин, 1968: 41; Тельнов, 2003: 157; Паньков, 2012: 94).

С юга к Алчедарскому «гнезду» примыкает городище Екимауцы, расположенное немного западнее Днестра на пологом склоне богатой природными водами лощины. Наклонная овальная площадка городища (5160 м^2) окружена сравнительно высоким, до 2,5 м, кольцевым валом и глубоким рвом. По вершине вала, видимо, при постройке града поставили частокол. На площади городища выявлен колодец у истока ручья. В целом планировка и укрепления Екимауц почти точно воспроизводят Алчедарское городище. Построены они тоже были одновременно в конце IX в. (см.: Ляпушкин, 1968: 34; Кучера, 1999: 121-122; Тельнов, 2003: 175, 182, 188).

С учетом того, что однотипные укрепления в Алчедаре и Екимау-цах построены в одно и то же время, можно заключить, что они принадлежали одной и той же политии. Первым был укреплен населенный и ранее Алчедар, ставший новым центром округи, а затем южнее была построена прикрывающая всё «гнездо» дополнительная крепость. Хронологически их строительство соответствует мадьярскому нашествию и экспансии Болгарского княжества.

Дальше по Днестру и к западу от него ниже Екимауц находилось еще несколько отдельных неукрепленных поселений. Среди них — поселение Лопатна, располагавшееся на высоких надпойменных террасах Днестра. Поселение существовало с VI—VII вв., и подобно ряду других старых поселенческих центров, сохранилось и после IX в. Общая площадь его могла достигать 40 га, что делает его одним из двух-трех крупнейших поселений райковецкой культуры. Здесь также обнаружены следы выплавки железа, в том числе ремесленный комплекс с двумя сыродутными горнами (см.: Ляпушкин, 1968: 37; Тельнов, 2003: 157, 210; Михайлина, 2007: 51; Posticä, 2007: 148, 158, 191; Паньков, 2012: 87).

Следующая после алчедарской большая группа славянских поселений сложилась в VIII-IX вв. в низовьях Реута, самого большого из правых притоков Днестра. Центром или одним из центров ее являлось селище Скок (Требужены), — один из наиболее выразительных и детально изученных райковецких памятников Пруто-Днестровского междуречья. Селище расположено недалеко от устья Реута на пологом выступе его правого берега, при повороте реки к югу в направлении Днестра. Поселение занимало площадь в 4,5 га и существовало с пражского периода непрерывно. На нём раскопаны десятки кучно расположенных домов-полуземлянок, разнообразные хозяйственные постройки, железоделательные горны и печи. При долгой истории поселения не все строения существовали одновременно. Тем не менее, концом VIII — IX в., третьей фазой истории селища, датируются 20-26 домов, — больше, чем в другие периоды. Дома VIII—IX вв. группируются в 10-12 «гнезд». Помимо домов, в них входили многочисленные (всего 142) хозяйственные ямы, часто расположенные рядами около жилищ. Хорошая изученность поселка позволила уточнить на его керамических материалах хронологию райковецких поселений Пруто-Днестровского междуречья и культуры в целом. На поселении выявлено 17 сыродутных горнов и до 5 железоделательных печей иных конструкций, что может быть сопоставлено только с Григоровкой. Кроме того, здесь открыты строения, которые могли служить как общественными «пекарнями», так и мастерскими горшечников, в том числе нежилая полуземлянка с 4 купольными печами. Всего здесь найдено 34 постройки с 47 такими печами. Производственные сооружения располагались по краям поселения (часть железоделательных) или на свободных пространствах между домами. Можно заключить, что Скок являлся важным ремесленным центром. На достаток отдельных семей поселения указывает редкая для райковецкой культуры и единственная в Пруто-Днестровском междуречье находка в одном из жилищ удил IX в. (см.: Ляпушкин, 1968: 44-45; Тельнов, 2003: 157, 165, 167, 171, 207, 212, 214-216, 235-242; Михайлина, 2007: 46, 51, 136; Posticä, 2007: 115-116, 150-151, 158, 215).

Скок чрезвычайно близок по характеру находок к Григоровке и может быть охарактеризован как поселение такого же типа — открытый ремесленный поселок, чьи жители специализируются на выплавке железа и работают на рынок. Кроме железоделательного ремесла, в Скоке, по всей видимости, изготовляли для обширной территории сначала лепную, затем гончарную посуду. Количество и характер соответствующих находок красноречиво свидетельствует о масштабах и интенсивности работ. При этом связи и Григоровки, и Скока не ограничивались близлежащими и даже более отдаленными внешними поселениями. На направление внешних связей указывают единичные находки престижных ценностей, — мадьярского перстня в Григоровке, удил в Скоке. Связи с кочевниками могли гарантировать безопасность открытых поселений. Характерно, что в реутском «гнезде» нет ни одного городища. Обогащали эти контакты, однако, лишь отдельные семьи и лишь по местным меркам, о чем свидетельствует единичность и уникальность находок. Удила из Скока, — судя по *Анонимной записке, элемент княжеского быта в представлении славян, — могли принадлежать главе поселения или всего «гнезда». Однако жилище, в котором они найдены, ничем иным не выделяется из остальных.

Севернее Скока и выше его по Реуту, на склонах идущего к реке оврага, находится селище Петруха. Здесь раскопаны два жилища конца VIII-IX в. Связь поселения со Скоком подтверждается не только географической близостью, но и аналогичной специализацией жителей. На селище найдены два сыродутных горна и одна обогатительная печь. При этом поселение намного превышало Скок размерами, охватывая около 40 га — наряду с Лопатной крупнейшее поселение райковецкой культуры (см.: Ляпушкин, 1968: 40; Тельнов, 2003: 157, 167, 207, 211; Михайлина, 2007: 51). Немногим южнее Скока расположено селище Машкауцы, где VIII-IX вв. датируется 7 жилищ и ряд вещевых находок (см.: Posticä, 2007: 133, 176, 178, 215).

Западнее Скока по берегам впадающего в Реут ручья Иванчи располагалось малое «гнездо» у села Бранешты. VIII—IX вв. датируются 4 жилища на поселении Бранешты I и наиболее раннее жилище на древнерусском в дальнейшем поселении Бранешты III. Селище Бранешты I, наиболее исследованное, возникло в пражский период на мысу между Иванчей и двумя примыкающими оврагами и занимало площадь около 6 га. В VIII—IX вв. оно являлось важным железоделательным центром, о чем свидетельствует находка более 500 сопел. Поскольку один горн, по данным других поселений, использовал 4-6 сопел, находки показывают значительный масштаб и интенсивность производства. На поселении за время его существования могли работать, сменяя друг друга, около сотни железоплавильных печей. Из престижных ценностей на поселении найдена трехрогая лунница, аналогия которой есть среди литейных форм середины IX в. из Ладоги. В начале X в. селище было уничтожено пожаром. С поселениями связан грунтовый могильник, заложенный на рубеже IX—X вв. В нём преобладают ингумации, одна из которых может быть отнесена еще к этому времени. Возможно связать это с влиянием христианства, шедшим из Болгарии. Не исключено и воздействие кочевых культур (см.: Раппопорт, 1975: 30; Седов, 1982: 240; Тельнов, 2003: 163, 165, 167, 207, 210, 220-224, 244-245; Рябцева, 2005: 34, 43; Михайлина, 2007: 51; Posticä, 2007: 150-151, 191; Козлов, 2015: 214). Недалеко к западу от группы Бранешты расположено поселение Иванча II, где также открыто жилище VIII-IX вв. (см. Тельнов, 2003: 207).

Поселение Бранешты I выглядит не менее вероятным кандидатом на роль центра «гнезда», чем Скок. Оно тоже существовало на протяжении веков и, кроме того, имеет вокруг группу очевидных выселков, в отличие от Скока. Соотношение между двумя центрами трудно восстановить. Можно вспомнить, что в Бранештах I был найден нож с волютообразной рукоятью, датируемый не позже VIII в. К IX же столетию относится явно привозная, причем, возможно, не из Моравии, а с далекого севера, лунница. Здесь или в окрестностях мог располагаться сакральный центр «гнезда», — с чем может быть связано и возникновение позднее крупного могильника. В экономической конкуренции, однако, эффективнее оказался в IX в. скорее Скок, куда мог в связи с этим переместиться политический центр местного племени. Но свидетельства слишком скудны для уверенности в этой гипотезе, как бы ни отражала она процессы, происходившие в славянском обществе.

Ряд славянских поселений VIII—X вв. имеется западнее и юго-западнее низовий Реута, между ним и вторым по размеру притоком Днестра Быком, в том числе в глубине Пруто-Днестровского междуречья. В верховьях притока Днестра Икели расположено одно из редких на данной территории четко датируемых IX в. городищ — у села Речула в урочище Четэцуя. Это характерное мысовое укрепление, основанное на полого спускающемся на север к Икели, с юга окруженному лесом мысу между двумя оврагами. Три линии валов с очень широкими и довольно глубокими рвами делили мыс на отдельные укрепленные площадки. Последняя из них, на стрелке, была защищена еще и четвертой укрепленной линией — валом, насыпанным на севере над эскарпированной оконечностью мыса. Искусственно сглажен был и склон балки на востоке града. Въезд на поселение имелся с напольной стороны посреди первого вала. В Четэцуя имелось постоянное население. Раскопаны два полуземляночных жилища, хозяйственные ямы, найдена райковецкая лепная и гончарная керамика. Источником воды служил расположенный рядом с городищем и сохранившийся колодец. Несколько жилищ располагались на открытом склоне за пределами укреплений. На рубеже IX—X вв. в Четэцуя появилась гончарная керамика древнерусских типов. Вскоре после этого, не позднее начала X в., поселение погибло в пожаре, разрушившем все его укрепления (см.: Тельнов, 2003: 176-178, 188-190, 192).

Немногим выше впадения Быка в Днестр, на мысу притока, располагалось городище Калфа, относящееся к тому же типу постоянно населенных сложно-мысовых городищ, что и городище у Речулы, и современное ему. Городище в целом занимает огромную площадь в 30 га. Здесь раскопано 10 жилищ VIII—IX вв., хозяйственные постройки и железоделательные сооружения. В 8 км ниже по Днестру имеется старинная переправа, которую, видимо, и была призвана контролировать крепость. Град служил центром «гнезда» поселений, расположенных в радиусе 10 км, из которых старшим являлось Гура-Быкулуй V (Калфа VI) на северном берегу озера Бык. В пределах VIII-IX вв. датируются еще три поселения (Калфа IX, XII, XIII). Все они расположены в плодородной местности в излучине Днестра вокруг озера. Селища намного уступают городищу размерами — площадь Калфы VI всего полгектара. Первоначальные укрепления града были воздвигнуты в VIII или IX в. и состояли из двух линий глубоко вкопанного в землю дубового тына с расположенными в 4-5 м от них широкими и очень глубокими, до 4,5 м, рвами. Каждый тын состоял из двух рядов дубовых бревен, служивших опорами квадратных клетей, которые обшивались плахами и заполнялись землей. Первая стена защищала поселение с напольной стороны, вторая находилась на стрелке, отделяя самую оконечность мыса. Предположительно в конце IX в. городище было разрушено и сожжено. После этого его укрепили заново, возведя перед первыми новые оборонительные линии из валов, с наклоненным вперед деревянным частоколом в основе, и рвов. К двум так обновленным прежним линиям укреплений добавили третью. При этом внешний ров отделялся от нового вала обширным пространством. И форма рвов, и наличие берм — черты болгарской, заимствованной из Византии, фортификации. Одновременно, с рубежа IX—X вв., без смены основного населения, в Калфе появляется гончарная керамика балкано-дунайской культуры. Культурные изменения, вкупе с новыми строительными приемами, — свидетельство распространения сюда власти Дунайской Болгарии. Будучи единственной крепостью севернее болгарских оборонительных валов междуречья, Калфа играла роль передового форпоста (см.: Ляпушкин, 1968: 34; Чеботаренко, 1973; Раппопорт, 1975: 30; Тельнов, 2003: 158-159; 179-180, 182, 184-185, 188-189, 207, 210, 252; Козлов, 2015: 53, 65-68, 84, 86-88, 118, 175, 177, 179-180, 198-199, 215-217, 235-236, 252, 255).

Довольно много славянских поселений райковецкого периода в среднем течении Быка, в районе современного Кишинева. Материалы VIII—IX вв. имеются, в частности, на поселениях, открытых в западном пригороде Кишинева Дурлешты. Из них селище Дурлешты-Валя-Бабей по керамическому набору может быть датировано концом VIII—IX вв. Здесь определено 15 полуземлянок, относимых к этому времени. Это одно из больших поселений культуры Луки-Райковецкой — его общая площадь равнялась 18 га. Последнее, однако, может быть связано и с продолжением его существования в X-XI вв. (см.: Тельнов, 2003: 165, 207, 240; Posticä, 2007: 151, 191). На окраине многослойного селища Старая Кобуска восточнее Кишинева открыт грунтовый могильник, датированный на основании форм и орнаментации керамики VIII—IX вв. Могильник включал 13 или 14 урновых захоронений. Урны размещались на трех специально выложенных в земле квадратных глиняных площадках (см.: Posticä, 2007: 116, 198, 203).

Южную часть той же зоны плотного славянского заселения составляли поселения южнее Быка, между ним и Когильником, в том числе в верховьях притока Днестра Ботны. Севернее Ботны выделяется еще одно «гнездо» селищ, у села Ганск. Поселения VIII—IX вв. Ханска I и Ханска II, разделенные всего несколькими десятками метров, образуют фактически единое заселенное пространство. Поселение Ханска (Ханска-Лимбарь-Кэпрерия) расположено по склонам пологой лощины, у берега пересекаемого ей ручья Большой Каникаш, притока Ботны. Это еще одно из крупных райковецких поселений, с общей площадью 10 га, что также может относиться к следующему этапу его истории. История эта была, как и у ряда других райковецких центров, весьма долгой, включала пражский период и продолжалась в X в. Как и для иных подобных поселений, для Ханска характерна бессистемная кучевая застройка. К концу VIII—IX в. относится от 17 до 20 полуземляночных домов, группирующихся в 9 «гнезд», 8 из которых существовали в VIII в., а большинство и ранее. Они состояли из жилых домов и примыкавших к ним (иногда в ряд) ямных хранилищ. Притом что в 5 «гнездах» на этом отрезке времени было по 1 жилому дому, самое крупное (и самое новое) «гнездо» включало 6 домов. Причиной этого (а подобный факт отмечен и для VIII в.) предполагается либо основание жителями выселка на незанятой прежде территории, либо приход новых поселенцев со стороны. Большинство домов отапливались каменными печами, но в 4 случаях (четверть жилищ этого периода) использовались открытые очаги, а в одном глиняная печь. В VIII или IX в. на поселении был сооружен колодец, затем использовавшийся вплоть до XIV в. О роли ремесла в жизни поселения говорит открытие 8 сыродутных горнов, 6 из которых располагались комплексами по 2 по границе поселения. Найдены, тоже на окраинах поселения, и отдельно стоящие группы из 3 и 4 гончарных печей, а также аналогичные печи на площади селища. Из большого количества очагов и печей, найденных на площади, некоторые использовались для кузнечного дела. Выявлены также вероятные мастерские (гончарные или кузницы) с 2-3 купольными печами, в одном случае в жилом доме. Некоторые комплексы можно отождествить с «пекарнями». О широких внешних связях и богатстве поселения говорят находки здесь византийской посуды VIII—IX в., в том числе стеклянной. Византийская керамика составляет в IX в. 6-12% всей посуды поселения, встречаясь в каждом третьем жилище, что уникально для всего райковецкого региона восточнее Прута. К концу IX в. здесь, как и в Калфе, появилась болгарская гончарная керамика, и в X в. Ханска, без смены населения, является памятником балкано-дунайской культуры. Балкано-дунайская керамика отмечена и на намного меньшем (1,5 га), но многослойном поселении Ханска III, датируемом серединой IX(?)—X в. С учетом значительной неисследованной площади, предполагалось, что всё поселенческое «гнездо» на Каникаше могло включать до 50-70 или немногим более семей-домохозяйств (см.: Ляпушкин, 1968: 45; Раппопорт, 1975: 30; Posticä, 1994[328]; 2007: 114-116, 133, 148, 153, 158, 160, 172, 176, 178, 182, 191, 209, 215, 221; Тельнов, 2003: 157, 161, 165, 167-168, 171, 207, 211-212, 215-216, 240, 252; Михайлина, 2007: 46, 51; Козлов, 2015: 83, 181, 236, 247).

К «гнезду» Ханска относили еще ряд поселений, в том числе датируемое VIII—IX вв., но расположенное в 10 км к северо-востоку поселение Бардар. Принадлежность всей группы к одному «гнезду» основательно оспаривается (см. Тельнов, 2003: 168). Юго-восточнее, на притоке Ботны Ботнишоаре, располагалось еще одно небольшое (7500 м^2) райковецкое поселение IX—X вв. — Чигирляны. В культурном отношении Чигирляны подобны поселению Ханска III — это многослойный памятник с небольшим количеством балкано-дунайской керамики (см.: Тельнов, 2003: 161; Козлов, 2015: 83, 236, 247). При всём том Ханска действительно представляла собой значимый поселенческий, экономический и, видимо, политический центр, существовавший несколько веков. Сохранило (или даже укрепило) главное поселение свою роль и после вхождения в сферу влияния Дунайской Болгарии к концу IX в.

Райковецкие поселения в междуречье встречались до самой границы степи и отчасти за ней. По правому берегу Днестра славяне жили почти до самого его впадения в Черное море. Вместе с тем, эта территория в течение IX в. входит в сферу влияния Болгарского ханства, затем княжества, и в Нижнем Поднестровье представлена балкано-дунайская культура этого времени. Создателями балкано-дунайской культуры являлись осевшие на землю болгары и смешивающиеся с ними дунайские славяне. Ее древности встречаются чересполосно с райковецкими, а зачастую на одних и тех же поселениях.

Северную границу болгарской сферы влияния на каком-то этапе отмечал Верхний «Траянов» (Бессарабский) вал, к римскому императору Траяну отношения не имеющий. Вал представлял собой прерываемую лишь реками укрепленную линию протяженностью 138 км между средними течениями Прута и Днестра. Укрепления вала обращены на север, сохранившаяся высота очень невелика (до 0,75 м). На востоке вал оканчивался у заболоченного озера немногим выше устья Ботны, которая незадолго до этого поворачивает к Днестру на север. Датировка вала по археологическим данным не установлена. С одной стороны, он пролегает заметно южнее Калфы, с другой — очевидно связан с Нижним «Траяновым» валом, построенным в VII-VIII вв. (см.: Козлов, 2015: 53, 67, 84). Наиболее логичным временем построения оборонительной линии можно считать период со второй половины VIII в. до 837 г. При возведении вал, отмечающий северную границу Болгарского ханства, препятствовал бесконтрольным переселениям (может, и набегам) восточных славян[329]. К 839 г. в приднестровских степях появились потенциально более опасные мадьяры, и построение вала позднее не имело бы смысла. После разгрома мадьяр печенегами и болгарами в конце IX в. граница владений Симеона прошла уже севернее, у Калфы. К тому же поселения по Нижнему Днестру вскоре были заброшены.

Валом при его построении, вероятно, сознательно был прикрыт участок в нижнем течении Ботны, где южнее реки расположено небольшое «гнездо» из двух поселений IX-X вв. у поселка Старые Каушаны. Оно состоит из крупного (5 га) балкано-дунайского поселения Старые Каушаны I и намного меньшего (7500 м^2), но, видимо, более древнего поселения Старые Каушаны II. На последнем, наряду с безусловно преобладающей балкано-дунайской, отмечена и райковецкая керамика. Поселения продолжали существовать и в древнерусский период (см.: Тельнов, 2003: 159; Козлов, 2015: 236, 247). Возможно, изначально они были призваны обслуживать строительство и обеспечение вала.

Райковецкие и болгарские (балкано-дунайские) поселения ниже устья Ботны расположены в основном цепочкой по правому берегу Днестра и далее по западной стороне Днестровского лимана. Появление здесь «райковчан» может относиться еще к VIII в., распространение балкано-дунайской культуры датируется серединой IX в. Уже в начале X в. земледельческие поселения в степном Поднестровье были опустошены кочевниками или заброшены (см.: Седов, 1982: 130; Тельнов, 2003: 160; Козлов, 2015: 67, 199, 247-248).

Самые северные в этой группе поселений образуют «гнездо» у села Раскаецы. Здесь выявлены следы райковецкого поселения (или поселений) VIII—X вв. и три поселения балкано-дунайской культуры второй половины IX — начала X в. (Раскаецы I-III). Памятники сохранились плохо и исследованы ограниченно, как и расположенное к юго-востоку на значительном расстоянии от них «чисто» болгарское поселение Пуркары (Пуркарь). Юго-восточнее последнего вдоль реки следуют также обособленные поселения Оланешты и Коркмаз I. В отличие от Раскаец (I-III) и Пуркар, здесь болгары или болгаро-славяне осели непосредственно на райковецких поселениях. Большая часть поселений этой группы ориентирована на Днестр, располагаясь на берегу реки или у впадающих мелких потоков. Площадь поселений определяется в диапазоне от 1 до 1,5 га. Замыкает эту цепочку «гнездо» у села Тудорово, состоящее из двух болгарских поселений — Тудорово и Тудорово III. Последнее, занимавшее площадь около 20 га, возможно, являлось административным центром всей округи. Помимо поселений на северо-западе до Старых Каушан, к нему тяготеет также болгарское поселение Капланы в верховьях реки Капланы на западе (см.: Ляпушкин, 1968: 42; Седов, 1982: 130; Тельнов, 2003: 160; Козлов, 2015: 54, 65, 236-237, 247-248). Показательно, что Тудорово III, явно важный центр болгарского расселения, замыкает начавшийся от вала ряд поселений именно с юга, со стороны степи.

К тудоровской группе могло относиться и самое северное из поселений на западном берегу Днестровского лимана — Семеновка. Как и все поселения южнее Тудорова, оно возникло как райковецкое, а в середине IX — начале X в. принадлежит балкано-дунайской культуре. Поселение площадью около 1,5 га находится на склоне выходящего в лиман оврага (см.: Козлов, 2015: 248).

Естественным центром для группы поселений на берегах Днестровского и Будакского лиманов служило поселение на месте античной Тиры и современного Белгорода-Днестровского. Оно отождествляется с упоминаемой Константином Багрянородным заброшенной к середине X в. крепостью Аспрон. Укрепления античного времени были уже разрушены, а раннесредневековые не сохранились. Славяне и болгары обосновались на развалинах древнего города. На поселении найдена райковецкая и, в большем количестве, балкано-дунайская керамика второй половины IX — начала X в. (см.: Козлов, 2015: 67, 237, 248).

Наиболее исследованным среди поселений Нижнего Поднестровья является селище Шабо на берегу лимана южнее Белгорода, близ заброшенного к моменту его возникновения античного поселения. Селище занимает площадь чуть больше гектара и образует «гнездо» с расположенным менее чем в километре к северу, тоже на берегу, меньшим (6000 м^2) поселением Шабо I. Возможно, что в реальности поселений в этом районе, ныне подверженном размыванию и песчаным заносам, было больше. На поселении раскопано от 5 до 7 жилищ глубиной 1-1,5 м, площадью 9,5-13 м^2, датированных второй половиной IX — началом X в. В течение этих десятилетий основавшие поселение «райковчане» и пришедшие позже болгаро-славяне сосуществовали. Прослеживается овладение восточнославянскими мастерами гончарным кругом, восприятие балкано-дунайских приемов обработки керамики. На поселении работала кузница. В двух ранних жилищах (оба с печами-каменками) райковецкая керамика однозначно преобладает, в наиболее позднем (с каменкой и очагом) составляет около половины. Еще два жилища принадлежат к нетипичным для славян типам. Помимо того, найдены остатки предположительно жилого наземного строения. На поселении обнаружено культовое место, имеющее соответствия в балкано-дунайской культуре. Это расположенная рядом с жилищем продолговатая яма с костями животных, фрагментами керамики и следами костров. Расположенный недалеко от моря поселок был вовлечен прямо или опосредованно в торговлю с Византией. Об этом свидетельствуют фрагменты поливной керамики и находка синей стеклянной бусины, изготовленной в балканских провинциях империи. В целом материалы поселения рисуют картину мирного и довольно благополучного сосуществования славян и славянизирующихся болгар. В начале X в., в пору передвижений кочевников и одновременно с Белгородом, поселение было оставлено жителями (см.: Posticä, 2007: 133, 160; Козлов, 2015: 54-56, 65, 67, 88, 118, 125, 175, 177, 179-180, 199-201, 212, 215-217, 237, 248, 252, 255, 263).

Географически и, возможно, административно к Аспрону-Белгороду и Шабо примыкало поселение Беленькое I, расположенное юго-западнее, у ручья, впадающего в Будакский лиман. Это селище площадью более гектара с находками балкано-дунайской и в меньшем количестве райковецкой керамики. В культурном отношении совершенно подобны ему расположенные дальше на запад вдоль моря Приморское и Большая Балабанка. Последнее селище, непосредственно на берегу Черного моря, является самым южным поселением как райковецкой культуры восточнее Прута, так и днестровской группы балкано-дунайской культуры (см.: Козлов, 2015: 237-238, 247).

К северу от дельты Дуная с VIII в. складывалась особая группа балкано-дунайской культуры. По своим основным чертам она не отличалась от распространившейся в тот же период к югу от реки культуры Болгарского ханства. Принадлежность этой территории ему отмечает и Нижний «Траянов» вал, возведенный не позднее VIII в. между Прутом и озером Сасык, с дополнительными укреплениями между Прутом и Сиретом ниже по течению. Почти все поселения придунайской группы балкано-дунайской культуры расположены южнее вала. При значительном болгарском («салтоидном») компоненте, существенную или даже большую часть жителей этих поселений могли составлять к концу IX в. смешивавшиеся с оседлыми болгарами славяне. На это указывает, в первую очередь, распространение приемов славянского домостроительства. Однако речь скорее должна идти о южных славянах, тогда как связи с восточными были здесь довольно ограничены. Единственным надежным их свидетельством является находка в жилище IX в. на поселении Этулия VI целого райковецкого сосуда (см.: Славяне, 1990: 334; Козлов, 2015: 58-62, 84, 123, 177-178, 192-193, 238-246, 248-251).

В междуречье Прута и Сирета, а также в бассейне последнего, в этот период распространена т.н. «культура Хлинча I». Она получила название по одному из поселений у современных Ясс. Фактически это обозначение в румынской археологии культуры Луки-Райковецкой. Основной район ее распространения здесь — округа Ясс и примыкающие прикарпатские земли (всего более 20 поселений только вокруг Ясс). Севернее и западнее плотность населения была несколько меньшей. Расположение поселений отражает основные направления движения славян на запад по лесостепным долинам правого притока Прута Жижии, ее притока Бахлуя и далее бассейна Сирета. В южной Молдове и Мунтении до Дуная встречаются отдельные поселения[330]. Предполагалось и проникновение на запад от Карпат, в верховья Муреша, хотя скорее славянские древности Трансильвании связаны с западными славянами. Датировка поселений в основном широкая и охватывает VIII—IX вв., некоторые существовали вероятнее в VIII в. С наибольшей уверенностью к IX в. могут быть отнесены те поселения, на которых выделяются и фаза «чистой» райковецкой культуры, и постепенная смена ее балкано-дунайской. Близкие райковецким поселения на южном берегу Дуная, на основной территории Болгарского ханства, вряд ли отделимы от культурно-родственных южнославянских. Наиболее исследованное поселение Джеджови-Лозя (VII—VIII вв.) старше райковецкого периода[331]. На нём прослежен процесс смены традиционной славянской культуры балканодунайской. Почти все поселения типа Хлинча I неукрепленные, часто с усадебной «гнездовой» застройкой. Некоторые из них, впрочем, существовали на протяжении нескольких столетий. Нередко славяне занимали места, заселенные еще с III—IV вв. (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 100, ПО-118, Федоров, Полевой, 1973: 300, 302; Давня історія, 1998: 193-194; Федоров, 1999: 28; Седов, 2005: 433; Тельнов, 2003: 172; Козлов, 2015: 87, 217219).

Судя по Баварскому географу, славянское население между Дунаем, Прутом и Карпатами состояло из разных племен или племенных общностей. Здесь жили те же север(ц)ы и «семиродичи», что составили основное население Болгарского ханства. В то же время здесь же, вероятно, следует помещать житичей и стадичей — племена иначе не известные. Их и можно соотнести с восточнославянским, райковецким элементом, притом что культурные отличия между восточными и южными славянами были еще не очень велики.

Славянские памятники типа Хлинча I продолжают в основном более раннюю культуру Ипотешти-Кындешти, родственную пражской. По IX в. включительно происходило тесное взаимодействие местного населения с восточными соседями. В IX в. здесь появилась орнаментированная лепная керамика роменского типа, что объясняется новыми переселениями с востока. С другой стороны, с IX в. проявляются и местные особенности. Они заключались в тесных контактах с Дунайской Болгарией и, возможно, с расселяющимися из-за Дуная и с Карпат романцами-«влахами». Гончарная керамика здесь быстрее вытесняла лепную и появилась, вероятно, уже в VIII в. Встречается византийская тонкостенная посуда. Наряду со славянскими грунтовыми могильниками с кремациями в VIII—IX вв. появились могильники с ингумациями. В то же время среди ингумаций есть и христианские захоронения, в том числе, очевидно, и славянские, что естественно после принятия христианства Болгарией[332]. Не позднее второй половины IX в. по территории памятников типа Хлинча I до реки Жижия распространилась балкано-дунайская культура. Судя по таким памятникам, как Дриду и Буков в Мунтении[333], Спиноаса в Молдове, по всему региону шла постепенная ассимиляция. Она была связана, в том числе, и с притоком нового населения из-за Дуная (см.: Zaharia, 1967: 141-144, 151; Zaharia, Petrescu-Dimbovila, 1970: 100, 111-114, 118-121; Федоров, Полевой, 1973: 300, 302, 317; Com§a, 1978: 99-101, 115, 143-145, 148-150; Седов, 1995: 105-106; 2005: 433-434; Федоров, 1999: 28-64; Козлов, 2015: 217-219).

Наибольшее количество памятников типа Хлинча I, относимых к IX в., обнаружено в основном их очаге — в бассейнах Бахлуя и Жижии. Встречаются они также на лесостепных нагорьях бассейна Сирета. В правобережье нижнего и среднего течения Прута к обеим культурным фазам IX в. относится только селище Шулетя в районе водораздела Прута и Сирета[334]. При этом переходных и ранних балкано-дунайских поселений IX — первой половины X в. не менее полутора десятков (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovila, 1970: 114, 119, 355). Среди них выделяется и датируется ранним временем, в пределах IX в., поселение Додешти северо-западнее Шулети. Подобно последней, оно возникло на месте древнего черняховского селища. Как и для ряда других поселений переходного периода, для Додешти характерны только гончарная керамика с преобладанием райковецких типов и традиционные для райковецкой культуры дома-полуземлянки. На поселении имелись железоплавильная мастерская и кузница, изготавливались металлические украшения, включая серьги-лунницы моравского типа. Стоит заметить, что выплавкой и обработкой металлов занимались здесь и в черняховский период. Особый характер поселения подтверждают и найденные здесь костяные псалии (изготовленные, скорее всего, в местной косторезной мастерской). На чисто райковецких памятниках, в том числе и в Молдове, такие предметы не отмечены, хотя встречаются здесь в VI-VII вв. Недалеко от поселения на склоне холма находился грунтовый могильник. Он состоял из урновых погребений и датируется (условно[335]) VIII-IX вв. Поселение IX в. в Додешти погибло от пожара (см.: Ibid.: 119-120, 343; Teodor, 1996: 18-19, 26, 30, 45, 61, 102, 105, 110; Luca, Mändescu, 2001: 11, 15, 19, 20, 31, 33, 42, 81).

В бассейне Жижии — Бахлуя ряд поселений рассматриваемого времени открывается селищем Осой ниже впадения Бахлуя в Жижию, на террасе Прута (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovila, 1970: 114, 119, 327). В черте города Яссы гончарная балкано-дунайская керамика, датированная не позднее IX в., найдена у памятника «Крест Ференца» наряду с ранней славянской и более поздней средневековой (см.: Ibid.: 119-120, 202).

Несколько поселений располагались севернее и южнее будущих Ясс, в долинах левых и правых притоков Бахлуя. В пределах IX в. датируется поселение переходного культурного типа Редиу Алдей на крайнем севере бассейна Бахлуя, у самой Жижии (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovila, 1970: 119, 214). Несколько лучше этих местонахождений исследовано расположенное восточнее, на притоке левого притока Бахлуя Нягры, селище Куза Водэ. Установлено, в частности, что керамический набор поселения оставался типичным для «культуры Хлинча», с преобладанием райковецкой гончарной керамики, и на поздней стадии (см.: Ibid.: 119-120, 187). В Шорогари, у левого притока Бахлуя Какайны, где обнаружены следы двух райковецких селищ VIII—IX вв., в одном из местонахождений выявлены остатки двух жилищ. Одно из них относится к балкано-дунайской культуре X—XI вв., тогда как другое, намного хуже сохранившееся, — к предшествующему периоду (см.: Ibid.: 114, 119, 220). Райковецкая и балкано-дунайская керамика обнаружена и при раскопках намного более древнего по большинству находок селища Вынетори, расположенного выше по Какайне, в низовьях ее притока Брязу (см.: Ibid.: 114, 119, 225).

На эпонимном селище «культуры Хлинча» (западный склон горы Четэцуя, к юго-западу от средневековой черты Ясс) определена керамика обоих ее основных периодов. Еще одно райковецкое поселение, с керамикой ранних типов, существовавшее, возможно, и в IX в. открыто на северозападной окраине деревни Хлинча (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovila, 1970: 110-112, 114, 119, 195-196). К тому же «гнезду», видимо, принадлежали селища, открытые непосредственно южнее, в деревне Чуря и окрестностях. В округе было не менее двух поселений в каждой из фаз «культуры Хлинча», но поселения переходного периода возникли на новых местах. Одно из них, неподалеку от Хлинчи, датируется не позже IX в. (см.: Ibid.: 114, 119, 177). Керамика и предметы обеих фаз обнаружены на крупном многослойном поселении Валя Урсулуй к юго-западу от Ясс (см.: Ibid.: 114, 119, 224).

Поселения района Ясс образуют крупную группу, сложившуюся уже на раннем этапе развития райковецкой культуры. По крайней мере южная их часть могла представлять собой единое «гнездо». Плотность населения здесь объяснялась и тем, что это с древнейших времен был густонаселенный район. Большинство перечисленных мест было заселено, если и не непрерывно, с каменного века. В то же время можно заметить, что в течение IX в., с появлением балкано-дунайских культурных признаков, многие поселения прекращают свое существование и начинают появляться новые, подчас недалеко от прежних. Это отмечает приток нового населения, отток части прежнего и, вероятно, распространение политической власти Дунайской Болгарии. Можно связывать гибель поселений (например, Додешти) и с мадьярским нашествием конца IX в.

Выше по Бахлую поселения встречаются заметно реже. Поселения обеих фаз открыты в среднем течении близ Коджаска Вече и южнее реки в Попешти (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovila, 1970: 114, 119, 180, 212). Один из наиболее изученных памятников — селище Спиноаса севернее Бахлуя. Следы более раннего поселения, с характерной райковецкой керамикой и менее заметными следами балкано-дунайской, обнаружены в местонахождении «Железный мост». Примерно в километре к северо-западу, у подножия горы Катарг, исследовано основное селище. Это крупное поселение стало эталонным при выделении переходной фазы от райковецкой («Хлинча I») к балкано-дунайской («Дриду») культуре. Оно возникло на месте, населенном с палеолита до раннего железного века. Для славянского периода прослежены два этапа проживания, на позднейшем из которых начинает преобладать керамика балкано-дунайских типов и появляются наземные жилища. В то же время для обоих этапов характерны жилища-полуземлянки, и наряду с гончарной в очень небольшом количестве встречается лепная керамика. Отмечалась ее близость не только к райковецкой, но и к роменской. Заметен постепенный процесс смешения культур — от изменения форм орнамента круговой посуды до полного преобладания балкано-дунайской традиции (см.: Ibid.: 114, 118-119, 121, 217-218; Федоров, Полевой, 1973: 304, 317; Федоров, 1999: 38).

Еще два поселения, которые могут быть отнесены к IX в., расположены в бассейне Бахлуйца, правого притока Бахлуя, близ водораздела с Сиретом. Раннее поселение балкано-дунайской культуры VIII(?)—IX в. выявлено в Бэйчени близ Кукутени, притока Бахлуйца. Помимо керамики, здесь найдены костяные орнаментированные псалии наподобие обнаруженных в Додешти (Zaharia, Petrescu-Dimbovila, 1970: 119, 186-187; Teodor, 1996: 45). Южнее, на берегу другого притока Бахлуйца Кривы, открыто райковецкое поселение в Кривешти, продолжавшее существовать в переходный период (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 114, 119, 185).

На террасе правого берега Жижии выше слияния с Бахлуем открыто райковецкое поселение в Поприканьи. Еще одно поселение VIII—IX вв. на этом участке бассейна Прута обнаружено к востоку от Жижии в Периени. Оба, особенно последнее, относятся к достаточно типичным в культурном отношении райковецким памятникам (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 114, 119-120, 255, 258). Они примыкают с северо-востока к группе поселений в районе Ясс. Вверх по Жижии на северо-запад от них поселения этого времени почти отсутствуют до самых верховий. Исключением является широко датируемое в пределах VII—IX вв. селище Кимпени (Додоля) у Миле-тина, правого притока Жижии. Оно примыкает к той же Ясской группе с севера (см.: Ibid.: 250-251; Repertoriul, 1976: 206-207). Одно жилище VIII—X вв. раскопано на многослойном поселении в Ионэшени на средней Жижии (см.: Repertoriul, 1976: 277).

Связующими звеньями с очагом в верховьях Жижии, с одной стороны, и с плотно заселенным верхним двуречьем Днестра и Прута, с другой, служит цепочка поселений, расположенных вверх по Пруту вдоль реки. Они образуют естественное единство с поселениями на том же участке левого берега Прута, которых несколько больше. Некоторые из последних (Пырж-ота, Тацканы, Перерыта, Слободзея) могут быть отнесены к VIII—IX вв. (см.: Тельнов, 2003: 158-162). Территории восточнее и северо-восточнее Жижии в IX в. оставались не затронуты балкано-дунайской культурным и, видимо, болгарским политическим влиянием (см.: Федоров, 1999: 30).

Датируемое VIII—IX вв. поселение в Бобулешти находилось между устьями правых притоков Прута Короги и Башеу, на обжитом с каменного века холме Вилор, подножия которого изобилуют водными источниками. Селище, вероятно заселялось людьми разных культур почти непрерывно с III—IV вв., с VI в. — славянами, и занимало площадь до 4-5 га. Другое, меньшее и шире датируемое VIII—X вв. поселение у Бобулешти располагалось севернее первого, на первой террасе Башеу, и возникло только в это время на почти не обжитом участке (Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 114, 119, 270; Repertoriul, 1976: 260-261). К западу от Бобулешти, между верховьями Короги и ее притока Поноары, на склонах долины Бырназ у Бирсанешти открыты два явно связанных поселения (или одно разделенное долом), датируемые в пределах VIII—IX и VII—IX вв. (см.: Repertoriul, 1976: 125).

Между устьями Башеу и Воловэта следы поселения VIII—IX вв. обнаружены на первой террасе Прута в Рипичени (Извор). Здесь на протяжении веков вплоть до средневековья сменяли друг друга насельники на месте хорошо изученной палеолитической стоянки (см.: Repertoriul, 1976: 227). Еще одно селище VIII—IX вв. по правому берегу Прута открыто в Миоркани, немногим ниже поворота реки на юг (см.: Ibid.: 211). Несколько далее на северо-запад начинается полоса плотного славянского расселения в верховьях Прута и Днестра, описанная выше.

В верховьях Жижии и ее правого притока Ситны находится довольно большая, хотя очень рассредоточенная группа райковецких поселений VIII—IX вв., к которой к тому же с севера примыкает мысовое городище Фунду-Херций. Оно расположено в непосредственном соседстве с буковинскими (Горбово, Червона Диброва) — на крайнем севере Молдовы в верховьях реки Герцы, правого притока Прута. Крепость балкано-дунайской культуры второй половины IX - X в. располагалась на плато высотой 80-90 м, господствуя над Герцей и окружающей равниной, защищенная с трех сторон крутыми склонами мыса. Площадку окружал невысокий вал по краю склонов, укрепленный камнями. Юго-восточный напольный склон, где узкий въезд соединял площадку городища (1-2 га) с долиной, пересекали укрепления — три ряда более высоких, возведенных на выжженной поверхности валов с тыном поверху и рвами у подножий. В них располагались проходы с запирающимися воротами. Еще один дополнительный ров с забором над ним появился позже вдоль подножий мыса. Полуземлянки на площадке (дома и превышающие их числом неотапливаемые постройки) располагались вдоль валов, и те служили опорами крышам. Сохранившаяся крепость возникла как часть болгарской оборонительной системы в верхнем междуречье Прута и Сирета. Будучи расположена близ верховий Жижии, крепость отмечает северный предел болгарского влияния. Но ей предшествовало райковецкое поселение или скорее городище-убежище VIII(?) — первой половины IX в. К этому времени могли относиться первые два поперечных вала и примыкающие к ним рвы, возведенные ранее третьей линии. Фунду-Херций напоминает Добриновское, Ревно и Калфу наличием постоянного или долговременного населения, типом укреплений и застройки (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 120, 287; Федоров, Полевой, 1973: 372; Repertoriul, 1976: 33, 98-99; Teodor, 1996: 87-88, 111-112; Федоров, 1999: 30; Тельнов, 2003: 182, 243).

На Жижии, к югу от Фунду-Херций, раннее балкано-дунайское селище VIII или VIII-X вв. открыто в Дорохое (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 119-120, 238; Repertoriul, 1976: 118). Недалеко к западу от Дорохоя расположено городище Сендричени, датируемое расширительно VII—IX вв. Этот град был возведен на возвышенности над речкой Лозна. Площадка городища (3-7 тыс. м^2) была защищена широким валом и рвом с трех сторон. У восточного подножия находилось неукрепленное предградье, современное городищу (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 265; Repertoriul, 1976: 252).

К северо-западу от Сендричени, между верховьями Жижии и Сиретом, расположено мысовое городище Дерска. Оно было возведено на приречном холме с крутыми склонами. Въезд с напольной южной стороны защищали две линии валов, с тыном на вершине одного из них и с глубокими рвами. Городище датируется расширительно VIII—X вв., но неукрепленное селище, расположенное в 200 м к юго-востоку, четче относится к VIII-IX вв. Укрепления городища погибли в огне (см.: Repertoriul, 1976: 107-108; Teodor, 1996: 64, 89, 112).

Особое «гнездо», возможно, образуют два поселения в верховьях Ситны севернее Ботошан. К северо-западу от современного города располагается селище VIII—IX вв. Кэтэмарешти-Дял (в ранних работах Ботошани-Сэлиште). Стоит отметить, что рядом в Кэтэмарешти находилось более раннее славянское селище, датируемое VII—VIII вв. Оба разделяют чисто райковецкий («Хлинча») культурный облик. Следы еще одного поселения VIII-IX вв. предположительно найдены у истоков Ситны в Браешти (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovila, 1970: 114, 231, 233; Repertoriul, 1976: 58, 170171).

Скопление райковецких поселений в верховьях Жижии явно примыкает к находящимся в том же междуречье Прута и Сирета севернее «гнездам» с городищами. Никаких естественных границ между ними нет. Уровень политической организации здесь иной, чем на остальной территории «культуры Хлинча I», что подчеркивает условность ее отграничения. В то же время к концу IX в. эти поселения разделили судьбу более южных (и юго-восточных), попав в сферу культурного и политического влияния Дунайской Болгарии. Время этого определить трудно, но с учетом того, что известно о переселении мадьяр на запад в конце IX в., эти земли не могли не пострадать от нашествия. Если болгарское господство не установилось вследствие этого, то, по меньшей мере, после вытеснения мадьяр должно было закрепиться. Балкано-дунайский облик раннего селища в Дорохое указывает скорее на последнее, показывая, что проникновение с юга могло начаться еще с VIII в. Одну из стадий этого процесса отражает возведение новых укреплений в Фунду Херций. Дальше же на северо-запад междуречья следов болгарского влияния нет.

Северные райковецкие поселения на левобережье Сирета близко примыкают к поселениям верховий Жижии и, возможно, образовывали одно с ними «гнездо». В нескольких километрах к югу от городища и селища Дерска находится хорошо исследованная группа разновременных поселений у поселка Лозна. Наиболее богатое находками из них относится к пражской и раннему этапу райковецкой культуры и датируется не позднее VIII в. Но одно из близлежащих отнесено к VIII—IX вв. (см.: Repertoriul, 1976: 109110). Далее на юг на примерно таком же расстоянии, на первой террасе Сирета, открыто селище VII—IX вв. в Вирфу Чимпулуй (см.: Ibid.: 290). Это последнее, в свою очередь, находится недалеко от поселений в верховьях Ситны.

На более значительном расстоянии вниз по Сирету, в верховьях его притока Плесу (непосредственно к западу от истоков Бахлуя) находится городище Тудора. Град был построен на высоком крутом холме между ис-токами Плесу, естественно защищенном с севера и с юга. По периметру городище (площадь не менее 6000 м^2) защищали высокие валы, которые с востока и запада были усилены рвами. Восточный вал, обращенный в противоположную реке сторону, был частично выложен каменными плитами. На его вершине сохранились следы огня. Вещевые находки в городище, датируемом в целом VII-IX вв., немногочисленны и относятся в основном к предшествующему и последующему периоду. Это может объясняться как тем, что здесь находилось убежище без постоянного населения, так и «неавторизованными» раскопками Нового времени (см.: Repertoriul, 1976: 278). Географически Тудора явно примыкает к памятникам по Бахлую и отмечает границу между ними и жителями правобережья служившего естественным пределом Сирета. Довольно раннее, возможно, строительство городища и его уникальность для этого района может говорить о напряженных взаимоотношениях разделенных рекой общин. Впрочем, именно уникальность наводит на мысль о том, что это могло быть и общее убежище на пограничной ничейной территории для очень обширной округи.

Далее на юг по левобережью Сирета расположено еще три селища, которые могут быть отнесены к IX в.: Думбрава, Оборочени (найдены единичные фрагменты керамики VIII—IX вв.), Должешти. Всё это отдельные поселения, расположенные вдоль течения на некотором расстоянии от реки и на значительном, но почти равном друг от друга. Географически они, как и Тудора, тяготеют на восток, к бассейну Бахлуя. На всех поселениях, как и на многих тамошних, прослеживается балкано-дунайское влияние (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovila, 1970: 114, 119, 287, 292, 299). Южнее названных поселений, в Нэнешти, найдено одно урновое безынвентарное захоронение VIII или IX в. (см.: Luca, Mändescu, 2001: 13, 16, 20, 33, 42, 84).

На правобережье Сирета славянских поселений намного меньше как в предшествующий, так и в этот период. Они разбросаны поодиночке на большом пространстве, в основном на заметном расстоянии от Сирета, в бассейнах Сучавы, Молдовы и других его правых притоков. При этом, как и поселения левобережья, они образуют разреженную цепь с севера на юг. Интересно, что определяемые расстояния примерно равны дневному переходу.

Район современного города Сучава, наряду с районом Ясс, являлся одним из старейших центров славянского расселения в Молдове. Раскопки в местонахождении Сучава-Шоссе (Drumul National) выявили три сменявших друг друга горизонта поселения VII-X вв. Если нижний уровень соответствует переходному периоду от пражской к райковецкой культуре, то следующие два позволили выделить две основные фазы «культуры Хлинча» - VIII—IX и IX—X вв. Горизонт VIII — первой половины IX в. имеет все характерные черты райковецкой культуры. Гончарная керамика верхнего уровня, датируемого второй половиной IX — первой половиной X в., сделана на быстром круге и приобретает балкано-дунайский облик (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 100, 110-112, 120).

Обе фазы выделены так же и на поселении Контешти, расположенном более чем в 60 км на юго-восток от Сучавы недалеко от впадения в Сирет реки Контяска (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 114, 119, 285). Примерно в 50 км южнее Контешти, на правобережье Молдовы, находится селище Борниш, датируемое IX в. Примерно на таком же расстоянии к юго-востоку от Борниша — относимое к VIII—IX вв. поселение Алдешти. Борниш представляется значимым ремесленным центром. Здесь имеются следы железоплавильного, кузнечного и ювелирного дела. В Алдешти найдены псалии, аналогичные находкам в Додешти и Бэйчени (см.: Teodor: 20, 26, 30, 37, 45, 103). Более чем в 80 км юго-западнее Алдешти, в молдовских предгорьях Карпат на притоке Сирета Тротуше открыто поселение VIII—IX вв. Гура Вэйи (Рэпиле). Здесь также выявлены обе фазы «культуры Хлинча» (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 114, 119, 367).

Немногочисленны поселения и на Центрально-Молдовской возвышенности, в бассейне среднего и верхнего Бырлада. Среднее течение реки с современным городом Бырлад (средневековый Берлад) являлось заметным центром славянского расселения и до, и позднее IX в. Однако IX в., скорее второй половиной, датируется только крупное селище переходной фазы западнее города, в Поду Пьетрис на правом притоке реки Бырлад Тутове (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 119, 329).

В то же время на севере бассейна Бырлада, в верховьях реки Ферешти, впадающей в его левый приток Васлуй, имеется четко выделенное «гнездо» райковецких поселений переходного периода. К нему с севера (примерно в 30 км) примыкает городище с предградьем. Территориально эта группа соседствует с Ясской, с чем, очевидно, и связано ее появление.

Городище Пояна ку Четате находится у истоков реки Куцинья, правого притока Васлуя, не более чем в 14 км к югу от Чури, ближайшего поселения Ясской группы. Треугольная площадка (около 0,5 га) на огражденной с двух сторон оврагами возвышенности была еще в неолитическую эпоху защищена с напольной стороны довольно высоким валом и рвом. Судя по единичным фрагментам керамики, укрепление трипольской культуры вновь стало использоваться в VIII—IX вв. славянами, в качестве городища-убежища. Возможно, были подновлены укрепления, — тогда же или скорее уже в балкано-дунайский период IX—X вв. В 200 м севернее городища располагалось поселение, жители которого им и пользовались. Здесь в больших количествах найдена аналогичная керамика обоих фаз, в основном райковецкая, наряду с балкано-дунайской. Стоит отметить, что и для неукрепленного поселения был выбран естественно защищенный, самый высокий участок лесистого нагорья (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 114, 119-120, 329-330). Интересно, что размещение Пояны относительно Ясской группы, с одной стороны, и ближайших поселений бассейна Васлуя — с другой напоминает географическое положение Тудоры на западе.

«Гнездо» поселений на Ферешти составляют три близко, в диаметре 2-3 км соседствующих селища — два у деревни Дэнешти (Ла Мери, Златарешти I) и Беряса. Поселения у Дэнешти — в числе эталонных при выделении переходной фазы между райковецкой и балкано-дунайской культурой в Молдове. В Златарешти и Ла Мере выделен слой VIII—IX вв., предшествующий в Златарешти слою балкано-дунайской культуры X—XI вв. Находка в Дэнешти мадьярских серебряных подвесок второй половины IX — первой половины X в. способствовала уточнению хронологии поздней фазы «культуры Хлинча» в целом. И для Дэнешти, и для Берясы характерно сохранение в этой фазе райковецких культурных традиций. В Дэнешти наряду с гончарной райковецкой и балкано-дунайской на позднем этапе встречается в небольших количествах и лепная керамика. В то же время там обнаружены остатки «летней кухни» с очагом, нехарактерной по конструкции для других райковецких поселений (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovita, 1970: 110-112, 114, 118-121, 312, 319-320; Федоров, Полевой, 1973: 317; Федоров, 1999: 38). На раннее проникновение сюда болгар или романцев может указывать случайно найденное в Дэнешти отдельное погребение по обряду ингумации. Оно включает детали поясного набора и предположительно датируется VIII в. (Luca, Mändescu, 2001: 13, 15, 20, 33, 36, 39, 41, 81). Западнее Дэнешти и Берясы, близ притока Бырлада Албешти, открыто еще одно славянское селище, Валя Маре, датируемое VII—IX вв. Это, вероятно, был местный центр железоделательного производства (см.: Teodor,1996: 20, 103).

На юго-восток от Дэнешти, восточнее современного города Васлуй, находился часто упоминаемый в связи с «культурой Хлинча» крупный могильник Винецешти-Кордени. Он насчитывал около 100 урновых захоронений, расположенных рядами с севера на юг вдоль склона холма, возможно, содержал наряду с урнами сосуды-приставки. Могильник был уничтожен при сельхозработах прежде профессионального исследования. Ранее он был отнесен к VIII—IX вв., но в последнее время на основании сохранившихся фрагментов орнаментированной керамики датируется скорее X-XI в. (см.: Федоров, Полевой, 1973: 302; Федоров, 1999: 29; Luca, Mändescu, 2001: 12, 16, 19-20, 31, 42, 88).

Географически обособленная группа райковецких памятников сложилась в верхней части бассейна Тисы, в Закарпатье. К ней, в частности, относятся курганный могильник у села Червенево, включающий погребения VII—VIII и IX или IX—X вв. (всего 40 курганов, раскопаны 19 и место кремации), а также остатки (2 захоронения) грунтового могильника в Ужгороде. Оба могильника связаны с поселениями (Червенево, Ужгород-Радванка). Ужгородское поселение располагалось на надпойменной террасе левого берега Ужа, занимая площадь около 2 га. Оно отличается сравнительно богатым ассортиментом вещевых находок и датируется VIII—IX вв. К IX в., возможно, относится строительство первых укреплений Ужгородского городища, хотя его ранняя история, а также этническая принадлежность (мадьярская или славянская) — предмет дискуссий. К VIII—IX вв. могут относиться и еще несколько поселений Закарпатья (Федорово, Оросиево и др.). VII—IX вв. датируется курганный могильник в Зняцеве. Эта территория также принадлежала к числу обжитых славянами уже в предшествующий период. Культура Закарпатья имеет общие черты с соседними областями западнославянского расселения в Верхнем Потисье, но и заметные отличия. В первую очередь, здесь в IX в. отсутствуют заметные следы моравского религиозного и культурного влияния (см.: Ляпушкин, 1968: 45; Седов, 1982: 126; Славяне, 1990: 315; Кучера, 1999: 144; Духовна культура, 2020: 323-324, 335-346).

В среднем течении Южного Буга к VIII-IX вв. относятся неукрепленные поселения Коржевка (Грабовец) и Семенки II. Они расположены поблизости друг от друга по правому берегу реки. Коржевка занимала площадь более 2 га на надпойменной террасе Буга. Здесь раскопаны 7 жилищ и хозяйственные постройки. У одного из жилищ найдена железная руда, что свидетельствует о занятиях обитателей. На поселении обнаружены отдельные ювелирные изделия (в том числе браслет, сокрытый в горшке под железной рудой), а также орудия труда. Семенки — одно из райковецких поселений, на которых прослежено складывание дворовой застройки с хозяйственными сооружениями вокруг домов. На поселении имелось 12 жилищ, а также плавильная печь. VIII—IX вв. на правом берегу Буга датированы также поселения Захарашевка, Кошаринец, Ладыжин, Пятничаны. Городищ здесь нет (см.: Ляпушкин, 1968: 33-34, 36, 41, 44; Раппопорт, 1975: 30-31; Славяне, 1990: 314, 425; Давня історія, 1998: 151).

На левобережье Буга, у его левого притока реки Соб, VIII-IX вв. датируется поселение Хреновка. Оно в IX в. стало местным центром гончарного дела и металлургии, видимо, снабжая своей продукцией округу. В это время одна за другой работали две гончарных мастерские. После прекращения работы первой из них она была целенаправленно засыпана землей, а новая возведена поблизости. В этой второй мастерской работало три печи против одной прежней, и производительность явно была выше (см.: Славяне, 1990: 288, 399; Давня історія, 1998: 119, 132-133).

Как уже отмечалось, поселения в бассейне Южного Буга могут соотноситься с расположенными между угличами и тиверцами Nerivani Баварского географа. Наиболее же значительная группа памятников IX в., которую можно связать с угличами, находится на севере нижнеднепровской лесостепи, в низовьях Тясмина.

В Потясминье продолжало существовать древнейшее «гнездо» славянских поселений в районе села Пеньковка, давшее название предшествующей пеньковской культуре. Они расположены на возвышениях и останцах речной террасы. К райковецкому периоду, не позднее IX в., относятся два поселения — Луг II и Макаров Остров. На обоих вместе открыто 26 жилищ культуры Луки-Райковецкой. Из датируемых в пределах VII—IX вв. в пеньковское «гнездо» входили также поселения Луг I и Стецовка. Хронологически Луг I рассматривается как более раннее поселение, чем Луг II, а Макаров Остров — как наиболее позднее из этих трех. Оно же — крупнейшее и одно из самых больших в райковецкой культуре (19 га, при площади поселения Луг I более 8 га). Первоначально поселение Луг I датировано концом VII — первой половиной VIII в., а Луг II — VIII в. Но характерный для IX в. керамический набор с долей гончарной посуды отмечен в 4 жилищах поселения Луг I и в 2 — поселения Луг II. Он же характерен для поселения Макаров Остров (10 раскопанных жилищ), в целом датируемого VIII — первой половиной IX в. Таким образом, все три поселения какое-то время существовали одновременно или почти одновременно в конце VIII(?)—IX в. На Макаровом Острове обнаружен «клад», состоящий из железных орудий и оружия (вероятно, охотничьего). Он включает наральник, мотыги, серпы, тесла, топоры, наконечники копий и ручки от ведер. «Клад» был сокрыт в жилище 1, где обнаружены также точильный камень, два пряслица и 7 проколок[336]. Находки на всех трех поселениях амфор крымского производства говорят о том, что здешние жители играли определенную роль в днепровской торговле (см.: Кирпичников, 1966б: 6, 27-28; Ляпушкин, 1968: 38-40; Раппопорт, 1975: 36; Приходнюк, 1980: 137; Славяне, 1990: 313, 426; Тимощук, 1990: 20; Терехова и др., 1997: 212; Михайлина, 2007: 33, 45, 51, 151, 162).

IX в. датируется часть погребений крупного некрополя, открытого в селе Великая Андрусовка на Тясмине выше Макарова Острова (могильник №1, заложенный не позднее VIII в.). Вероятно, он связан с пеньковским поселенческим «гнездом», непосредственно же поблизости находятся два раннесредневековых поселения с находками лепной керамики. Грунтовый могильник №1 включает ямные и урновые погребения с кремацией на стороне. На площади свыше 1000 м^2 раскопано 29 урновых и 14 ямных захоронений, некоторые с небогатым инвентарем. Общая площадь могильника — 1,5 га (см.: Приходнюк, 1980: 128; Славяне, 1990: 276-277, 313; Седов, 1995: 75; Михайлина, 2007: 70).

Южнее Потясминья очаг славянского расселения в VIII-IX вв. сохранялся в районе днепровских порогов. Этим временем (скорее IX в., с учетом находок гончарной керамики) датируется могильник с трупосожжениями к северу от луки Днепра на левом берегу у села Петрово-Свистуново. Неподалеку выявлены остатки славянского поселения того же или позднейшего времени. Еще южнее, в Запорожье на левом берегу Днепра, до IX в. могло существовать славянское поселение с находками VII—VIII вв. у села Орлово (см.: Приходнюк, 1980: 136-137). Вероятнее всего, граница между угличами и кочевниками, насколько о ней уместно говорить в принципе, проходила где-то близ порогов, скорее севернее.

В этническом плане вся обширная территория райковецкой культуры в целом однородна. Она занята родственными и мало отличающимися по материальной культуре славянами, потомками людей, живших в регионе, нередко на тех же или почти на тех же местах, уже несколько столетий. Иноплеменное присутствие ощущается вдоль границ со степью, особенно в низовьях Прута, Днестра и Дуная, где славянские и кочевнические земли теснее всего смыкались. Смешение славянского и неславянского населения происходило также в крайних западных областях — между Прутом, Карпатами и Дунаем и, возможно, в Закарпатье. Взаимная ассимиляция «райков-чан» с южными славянами имела место в тех же областях бассейна Дуная и Днестра, с соседними восточными славянами — в Среднем Поднепровье и севернее Припяти. Но основная территория культуры всеми этими явлениями совершенно не затронута.

Имущественное расслоение массы общинников в регионе райковецкой культуры, как уже отмечалось, едва заметно. Можно отметить лишь отдельные его признаки — в частности, разницу в размере домов или курганов в одних и тех же комплексах. Тем резче выделяется крайне небольшая и сосредоточенная в немногих пунктах прослойка лиц, владевших престижным оружием и привозными предметами. Это в целом соответствует сведениям *Анонимной записки о вождях славян (в этом случае хорватов) и их дружинниках, стоящих над подавляющим большинством соплеменников. Неравенство же в среде последних, в основном обусловленное хозяйственными причинами, археологически почти неуловимо.

При этом сразу следует отметить многочисленные в сравнении с другими восточнославянскими регионами находки культовых мест, в том числе крупных святилищ. Религия определенно играла в жизни райковецких общин и племен очень заметную роль. Святилища являлись средоточием не только языческого культа, но и власти традиционной, жреческой по природе элиты. Именно райковецкая культура дает ясную археологическую иллюстрацию этнографических параллелей, которые можно найти для древнеславянской культуры и общества. Мы наблюдаем общественно -политическую структуру «нуристанского» типа — многочисленные общинно-племенные группы, возглавляемые вождями-жрецами. На то же указывают и сведения Баварского географа о многочисленных «городах». Притом, что в ряде случаев мы можем разглядеть «гнезда»-племена, очень часто «главы» *Анонимной записки, духовные и военные, являлись князьями или воеводами отдельных общин или общинных групп.

Как показывает пример самого Нуристана и ряда других архаичных обществ, такого рода структура могла существовать и веками, и тысячелетиями. Обеспечивая определенный уровень политической организации и культурного развития, она в то же время являлась сильным тормозом на пути политогенеза. Для последнего нужны были элита и политическая структура нового типа. Этнография дает возможность наблюдать ее складывание на различных, довольно многочисленных примерах. Материалы о восточнославянском юго-западе IX в., как письменные (*Анонимная записка), так и археологические, позволяют видеть этот процесс и здесь, в самой начальной и сложно протекающей его стадии.

Основное местонахождение оружия, которое может быть датировано IX в., — Хотомель. Использовавшееся местными воинами вооружение традиционно для славян — луки со стрелами и копья. Среди наконечников стрел, наряду с типами, распространенными у восточных славян повсеместно, встречаются и кочевнические. Одни из них западного аваро-славянского, другие восточного происхождения. Имеются и наконечники, более типичные для Северной или Северо-Восточной Европы (см.: Кухаренко, 1961: 8, 24; Медведев, 1966: 56-57, 60, 65-66, 70; Ляпушкин, 1968: 46; Русанова, 1973: 19; Археалогія, 2000: 122; Славяне, 2016: 73, 75). Наконечники копий — волжско-финского или с меньшей вероятностью прибалтийского изготовления. Они являются редким, но не единичным свидетельством северных связей Хотомеля, которое, впрочем, может датироваться как IX, так и уже X в. (см.: Кирпичников, 1966б: 13, 74; Ляпушкин, 1968: 46; Русанова, 1973: 19; Славяне, 2016: 75).

Характерные для культур Восточной Европы наконечники стрел VIII—IX вв., использовавшихся и в бою, и на охоте, найдены и на других райковецких поселениях — в Каневе, Городке на Ясельде, Плеснеске, Рипневе, Ревно, Алчедаре, Калфе, Семенках. Часто, хотя не всегда, они представляют типы, известные и в Хотомеле. Набор стрел из Канева ближе к левобережным культурам (см.: Медведев, 1966: 56, 64-67, 71; Славяне, 1990: 301-302; Тимощук, 1990: 39; Козлов, 2015: 198; Славяне, 2016: 80-82; Горбаненко, Журавльов, 2021: 89-93).

В Каневе же сделаны две уникальные для региона оружейные находки. Это, во-первых, крупный боевой нож, аналогичный левобережным, и, во-вторых, обломок меча, тоже имеющий точное соответствие в Новотроицком (см.: Славяне, 1990: 295, 302). Как и многие другие находки из Канева, это указывает на тесные связи его жителей с Левобережьем и, возможно, с обосновывающейся там и в Киеве русью. Впрочем, детали ножен боевых ножей обнаружены также на селище Ревно (см.: Тимощук, 1990: 39).

Три наконечника небольших пригодных для метания копий VIII—IX вв. найдены на поселении Макаров Остров. Там же, а также на Райковецком городище обнаружены топоры-колуны с узким лезвием. И копья, и топоры принадлежат к салтовским типам, хотя изготовлены могли быть и славянами. Топоры аналогичны волынцевским и роменским (см.: Кирпичников, 19666: 6, 27-28; Славяне, 1990: 292, 304, 426). То и другое, возможно, относительно типичное для райковецких племен вооружение изготовлялось одновременно и в хозяйственных, и в военных целях. В отличие от оружия из Хотомеля и Канева, его нельзя признать оружием профессиональных воинов. В Пеньковке оно входит в «клад» сельскохозяйственных орудий.

В отличие от всех остальных восточнославянских регионов, где известны в это время находки доспехов, на юго-западе отмечены только панцири, а не кольчуги. Пластинки от панцирей найдены в Хотомеле и Плеснеске. Находка из Хотомеля, аварского типа, однако, скорее относится к первоначальному городищу VII—VIII вв. Заимствование панциря произошло, вероятно, напрямую у кочевников (см.: Кухаренко, 1961: 8, 24; Ляпушкин, 1968: 46; Кирпичников, 1971: 16; Гавритухин, Обломский, 1996: 137; Археалогія, 2000: 122). Единичные находки панцирных деталей — единственное подходящее соответствие «кольчугам» славянского вождя из *Анонимной записки.

Столь же редки и тоже ограничены отдельными пунктами на севере и западе региона находки деталей конской сбруи. Аварская шпора из Рипнева датируется VIII — началом IX в. Аналогичная шпора, возможно, более поздняя, найдена и в соседнем Плеснеске. Шпоры IX в. обнаружены также на Добриновском городище (две, более раннего и более позднего типа) и на селище Ревно. На западе восточнославянского ареала похожие шпоры бытовали и позднее, изготавливаясь уже на месте. Удила найдены в одном из жилищ IX в. на поселении Скок. Они относятся к тому же распространенному в Восточной Европе, кочевническому по происхождению типу, что и удила из Федяшева и «Чернавинской» сопки. Западнее Прута костяные псалии VIII—IX вв. найдены в Додешти, Бэйчени и Алдешти. Широкую дату в пределах IX—X вв. имеют двусоставные удила с подвижными кольцами, найденные в Хотомеле. Единственное современное им соответствие известно по муромским могильникам. Еще шире, IX—XI вв., датируются фрагменты упряжи и стремени из Городка на Ясельде (см.: Кухаренко, 1961: 8, 24; Ляпушкин, 1968: 43, 46; Русанова, 1973: 19-20; Кирпичников, 1973: 12, 23, 57; Седов, 1982: 90; Славяне, 1990: 304; Тимощук, 1990: 39; ; Teodor, 1996: 45; Археалогія, 2000: 122; Тельнов, 2003: 239-240; Михайлина, 2007: 32-33; Славяне, 2016: 75, 82).

Таким образом, следов сколько-то развитого военного дела и воинской профессиональной культуры в регионе райковецкой культуры почти нет. Это сближает его с другим западным восточнославянским регионом — зоной распространения КДК. Однако, в отличие от последней, здесь всё-таки имеются возникшие на местной основе, хотя не без внешних влияний, отдельные пункты с находками качественного вооружения, доспехов и сбруи — Хотомель и Плеснеск. Эти укрепления являлись средоточиями складывающихся княжеских дружин и политическими центрами для округи. В отсутствие настоящей конкуренции для хорошо вооруженных воинов эта округа оказывалась бы весьма обширной.

Внешнеторговые связи райковецких племен довольно ограничены. Уже письменные свидетельства подсказывают, что шедший через их земли трансъевропейский путь не имел основной целью торговлю с ними. Распределение импортов свидетельствует о том, что северная ветка этого пути шла после Волыни по Припяти, в обход или в основном в обход Деревской земли. Может быть, исключение представлял маршрут по Жереву и Ужу (ср. упоминание Seravici у Баварского географа). Южная ветка пути шла где-то вдоль границ со Степью и тоже не имела в виду активной торговли со славянами по пути. Количество западных импортов в целом очень невелико в сравнении с привозными ценностями с Левобережья Днепра. Для доставки последних мог использоваться тот же наезженный маршрут — но с востока на запад. Стоит отметить, что в заключительной части Баварского географа трансъевропейский путь намечается именно как обратный из Хазарии в Западную Европу для прибывших в Хазарию по Волжскому пути. Это любопытным образом совпадает с происхождением ряда импортов райковецкого региона, в том числе волжско-финских оружия и сбруи из Хотомеля.

Находки бус в райковецком регионе, в отличие от большинства восточнославянских областей, сравнительно редки. Византийские и ближневосточные бусы поступали через салтовское и дунайско-болгарское посредство либо кружным путем с севера. Стеклянные и пастовые попадаются среди украшений из Монастырька, Хотомеля, Курадова и Канева, а также в Сахновке, Рипневе, Ревно, Скоке, Шабо, на Макаровом Острове. Наибольшая коллекция (41 экземпляр), в том числе датирующиеся не позднее IX в., происходит из Городка на Ясельде. Сирийская позолоченная бусина известного в Ладоге типа обнаружена в Буках. Бусы иногда встречаются и в погребениях (Тетеревка на Гнилопяти, Малый Стахов, Великая Андру совка) (см.: Кухаренко, 1961: 8-9, 24; Ляпушкин, 1968: 40; Русанова, 1973: 18, 27; Седов, 1982: 90, 260; Славяне, 1990: 276; Штыхау, 1992: 165; Археалогія, 2000: 122; Рябцева, 2005: 34; Михайлина, 2007: 152; Козлов, 2015: 212; Славяне, 2016: 75, 82, 92). Попадание бус в регион, вероятно, было случайным. Они могли быть престижной ценностью, но здесь не являлись «валютой», с ролью которой вполне справлялись меха и ткани («платья» *Анонимной записки). Не позже конца IX в. к ним добавились каменные (шиферные) пряслица, о чем упоминалось выше.

Привозных западных изделий мало, и их находки ограничены несколькими разрозненными пунктами. Аварский поясной набор, современный найденной там же шпоре, имеется среди находок из Рипнева. Кресала моравского происхождения обнаружены в Хотомеле. Две моравских бронзовых серьги-лунницы конца IX — первой половины X в. с ложной зернью и гроздевидными подвесками «волынского типа» найдены в Монастырьке. Есть серьги-лунницы с ложной зернью и среди находок на Каневском поселении. Еще одна лунница, IX — начала X в., найдена в Хренниках (см.: Кухаренко, 1961: 8, 24; Ляпушкин, 1968: 35; Русанова, 1973: 18-19; Славяне, 1990: 299, 303; Археалогія, 2000: 122; Седов, 2005: 541-544; Рябцева, 2005: 34-35; Михайлина, 2007: 152; Славяне, 2016: 76; Козак, 2016: 68). Перстень с жуковиной из Григоровки имеет мадьярское происхождение, как и серебряные подвески из Дэнешти (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovila, 1970: 119; Славяне, 1990: 300-301, 304).

Более заметны связи с Левобережьем Днепра, отражающиеся и на местном ремесле, что видно на примере Канева. Среди найденных здесь украшений (браслеты, перстни), видимо, были как произведенные на месте, так и привезенные из-за Днепра. Браслет с утолщенными концами салтовского типа есть среди украшений из Монастырька. В Шумске найден салтовский бронзовый перстень со щитком, в Буках — бронзовый браслет с заходящими концами, типичный для волынцевских и роменских древностей (см.: Русанова, 1973: 18; Славяне, 1990: 300, 303-304; Рябцева, 2005: 34; Михайлина, 2007: 152). Салтовское происхождение имеют бронзовый бубенчик из Курадова и бронзовый поясной наконечник из Городка на Ясельде (см.: Славяне, 2016: 94). Выделяются сразу два украшения из Хотомеля — семилучевое височное кольцо раннего типа и обломок серебряного проволочного браслета с утолщенным концом. Эти изделия более не встречаются в райковецких материалах, зато на памятниках юго-востока не только не единичны, но и встречаются в комплекте (Полтава, Железницы) (см.: Кухаренко, 1961: 9, 24; Русанова, 1973: 19; Седов, 1982: 90, 260; 2005: 544, 814; Славяне, 1990: 298, 303; Археалогія, 2000: 122; Рябцева, 2005: 34; Славяне, 2016: 75, 94). Таким образом, и они с наибольшей вероятностью были изготовлены за Днепром.

Как прямые, так и опосредованные через Левобережье связи с Крымом отражаются находками амфор крымского производства. Амфоры VIII-IX вв. найдены в отдельных пунктах бассейна Днепра (Пеньковка, Стецовка, Сахновка, Канев), Днестра (Добриновское городище, Ханска), Прута (Ревно). На вероятность их происхождения с Левобережья Днепра даже на западе указывают находки лощеных сосудов салтовского типа как в Пеньковке и Стецовке, так на юго-западе Полесья (Униас, Дорогобуж, Птичье). Однако лощеные сосуды, фрагменты которых найдены в Ревно, скорее дунайско-болгарского происхождения и датируются IX-X вв. В Шабо найдены фрагменты поливной столовой керамики византийского производства, в Ханской — стеклянных чаш. Распространение византийской посуды на юго-западе совпадает с зоной влияния балкано-дунайской культуры (см.: Михайлина, 2007: 151; Posticä, 2007: 182; Коваль, 2010: 149, 167, 185; Козлов, 2015: 179-180).

В Монастырьке найден костяной орнаментированный гребень фризского типа (см.: Славяне, 1990: 304), что указывает на контакт приднепровского поселения с русью. В богатый набор украшений из Канева, помимо широко распространенных в Восточной и Северной Европе подвесок-бубенчиков, входит подковообразная фибула. Аналогичная найдена в Сахновке-Гончарихе. Как уже говорилось, северное происхождение может иметь и лунница из Бранешты раннего для Подунавья, подражающего эмалированным, типа. Подковообразные фибулы, скорее X в., обнаружены и в Хотомеле (см.: Кухаренко, 1961: 8, 24; Рябцева, 2005: 34, 43; Славяне, 2016: 75). Северные связи Хотомеля, помимо находок оружия и конской сбруи волжско-финского происхождения, характеризуют и типичные для региона КСДК и балтских культур прямоугольные пряжки с вогнутыми сторонами (см.: Кухаренко, 1961: 8, 24; Русанова, 1973: 19; Славяне, 1990: 303; Кенько, 2012: 28; Славяне, 2016: 75). Последнее связано с контактами через посредство северных райковецких поселений за Припятью. Характерные для КСДК и балтов трапециевидные и колпачковидные подвески найдены в Курадове и Городке на Ясельде. В последнем случае это сочетается с находками керамики КСДК. Пряжка же, аналогичная хотомельским, найдена и в Киселях (см.: Кенько, 2012: 27; Славяне, 2016: 93-94).

Монетного обращения регион не знал, и достоверных монетных кладов IX в. здесь почти нет, — впрочем, как и вещевых (не считая «клада» хозяйственных предметов с Макарова Острова и широко датируемого клада из Радогощи). Восточные монеты с райковецких поселений Поднепровья (Монастырёк, Зарубинцы, Канев) синхронны находкам в волынцевском Киеве. После начала IX в. поступление арабского серебра сюда надолго прекратилось.

К этому же промежутку времени относятся и монеты — 7 целых дирхемов — из денежно-вещевого клада, найденного близ Ясс (Редукенень). Монетная часть клада сложилась после 805/6 г., но сокрыт он был намного позже. Дорогие византийские украшения, входящие в него, относятся к последней четверти IX в. и уникальны для местных культур. Клад мог быть связан и с болгарами, и со степными кочевниками — мадьярами или печенегами (см.: Teodor, 1980). Но нельзя исключить, что его монетная часть попала в регион действительно в начале IX в., возможно, в результате первых разведок русью торговых путей Причерноморья.

Рубежом VIII—IX вв. датируется и византийская золотая монета, найденная в регионе, — солид императрицы Ирины, обнаруженный в Тернополе. Он был частью «разошедшегося по рукам» монетного клада неизвестного времени, закопанного в «горшке» (см.: Кропоткин, 1962: 11; Михайлина, 2007: 153)[337]. Если клад относился к IX в., то, вероятнее всего, был транзитным и отражал постепенно сходящую на нет с переселением мадьяр торговлю по Днестру. Со славянской стороны ее мог поддерживать Рипнев, в VIII — начале IX в. связанный и со Средним Подунавьем.

При сравнительно небольшом количестве находок оружия, конской сбруи, престижных импортов разного рода, количество памятников, на которых они найдены, довольно велико. Это позволяет составить достаточно полное представление о характере и распределении элиты различных областей. То, что чаще всего находки единичны, позволяет выстроить здесь определенную иерархию, выделив немногие наиболее выразительные памятники.

Четко выделяются, в первую очередь, поселения, на которых как минимум к концу IX в. развивалась воинская культура, сопоставимая с другими регионами восточнославянского ареала. Здесь отмечено пребывание хорошо снаряженных дружин, соответствующее сведениям *Анонимной записки. Это три городища, — Хотомель, Плеснеск, в какой-то степени Ревно, — и одно открытое торгово-ремесленное поселение — Канев. Все четыре поселения при этом являлись и культовыми центрами: Хотомель — городище-святилище; в черте Ревно I и рядом с Каневом имелись капища; в Каневе, Плеснеске и Ревно II найдены ритуальные ножи. Хотомель, Плеснеск и Ревно, при всех внешних влияниях на их становление, являлись вместе с тем результатом консолидации местной власти. В случае с Каневом речь идет не столько о сопоставимости с дружинной культурой руси, сколько о прямом влиянии или частичной принадлежности к ней.

В то же время для большинства городищ с престижными ценностями (Монастырёк, Зарубинцы, Городок на Ясельде, Добриновское; имеет смысл добавить также ранний Коростень) находки элитного оружия нехарактерны. При этом в некоторых случаях (Городок, Добриновское) найдена конская сбруя. Эти характерные черты пребывания традиционной знати, власть которой опиралась на религиозную роль и накопление престижных богатств, выше отмечались и для других восточнославянских регионов. Ревно само являлось городищем-святилищем. Добриновское было административно-экономическим центром наряду с религиозным центром в Ржавинском. Часты городища-святилища, на которых находок престижных ценностей нет вовсе (например, Бабка).

Существенно отметить, что местопребывание традиционной знати далеко не обязательно являлось городищем. Раскопано достаточное количество «общинных центров» и даже обычных в иных отношениях селищ без городищ-спутников, где также найдены разного рода престижные импорты. Наиболее яркий в этом отношении памятник — комплекс Шумска-Тетеревки, где Шумск выступает в качестве резиденции общинного или племенного князя-жреца. Пребывание «духовных лиц» языческого культа зафиксировано в Лопатне и Бранешты I находками ритуальных ножей. Отдельные находки деталей конской сбруи (Рипнев, Скок, Додешти, Бэйчени, Алдешти) полностью уравнивают списки городищ и селищ — мест пребывания состоятельной знати. Среди селищ с находками импортов и сбруи встречаются открытые ремесленные поселения (Григоровка, Бранешты, Скок, Ханска, Додешти). Но другие (Сахновка, Буки, Хренники, Бэйчени, Алдешти) не выделяются ничем иным, кроме подобных находок, иногда в заметном количестве. Таким образом, центрами влияния традиционной знати неукрепленные поселения могли являться в той же степени, что и городища.

С другой стороны, населенные или имевшие предградье городища практически наверняка служили политическими, экономическими и(ли) религиозными центрами округи. Собственно, именно в этих видах они и возводились. Археологически, помимо святилищ, четко выделяются городища и комплексы с предградьями, являвшиеся центрами ремесла, подчас сравнительно богатыми. Таковы, за вычетом ряда уже названных, Ломачинцы, Горишны Шеривцы, Рашков, Рудь, Калфа. Все они не просто снабжали округу продукцией и служили местом торга, но и являлись средоточиями местной власти. Подобную роль могли играть отдельные крупные открытые поселения с торговыми связями — например, в Пеньковском «гнезде».

В целом всё это подтверждает мозаичную политическую структуру региона, состоявшего из множества общинно-племенных территорий с собственным «княжьем». Центрами таких территорий могли являться и грады, где они имелись, и неукрепленные поселения или «дворища» наподобие Шумского, и святилища. Немногочисленность престижных предметов указывает, скорее всего, на то, что чаще всего элита малого «рода» состояла из единственной семьи или небольшого числа связанных семей — собственно князей в изначальном смысле. Общая же численность таких «родов» и их вождей-жрецов может вполне соответствовать данным *Баварского географа о «городах».

На протяжении IX в. шли связанные процессы укрепления власти знати (выраженные в строительстве населенных крепостей, накоплении ценностей) и консолидации племенных общностей. В последних случаях могли возникать ранние дружинные центры наподобие Хотомеля и Плеснеска, сразу получавшие преимущество над соседями. При этом на огромной территории распространения райковецкой культуры описываемые процессы шли очень неравномерно. Явно выделяются многочисленные городища, ремесленные и просто относительное богатые поселения крайнего юго-запада — Поднестровья и прилегающих областей. В бассейнах среднего Днепра и средней — верхней Припяти подобные тенденции прослеживаются уже не столь ярко. Что же касается южного Полесья и Волыни, то здесь они в основном проявились уже в следующий период.

В связи с социальным развитием стоит остановиться и на таком характерном для райковецкой культуры явлении, как специализированные ремесленные поселения. Лишь некоторые из них, названные выше, отличаются находками престижных предметов. Селища с собственным ремеслом особенно характерны опять же для юго-запада, включая Приднестровье и Пруто-Днестровское междуречье (Григоровка, Петруха, Ханска, Глинжены, Лопатна, Скок, Бранешты), Молдову (Додешти, Борниш, Валя Маре), Закарпатье (Червенево), бассейн Южного Буга (Семенки, Хреновка). В Поднепровье этот тип представлен райковецким поселением в Ходосовке. Степень специализации во всех случаях разная, иногда речь скорее идет о «сельском ремесле». Но некоторые поселения определенно снабжали продукцией большую округу. Иногда, как уже говорилось, на открытых ремесленных поселениях отмечено присутствие состоятельных семей, местной элиты. В других случаях очень вероятно, что ремесленники поселения работали в пользу соседних племенных центров, — как Ходосовка в пользу Старокиевского городища. С учетом, в том числе, сопоставительных данных о статусе ремесленников в архаических индоевропейских обществах, такая картина может казаться типичной. Но статус этот развивался, и в том, что касается мастеров по железу, особенно кузнецов, в сторону повышения. Таким образом, сам факт выделения открытых ремесленных поселений с точки зрения их социального статуса поддается разным истолкованиям.

В отличие от остального восточнославянского ареала, на юго-западе мы не видим никаких признаков постоянного присутствия руси в IX в. Более того, и проникновение руси в регион райковецкой культуры едва прослеживается. Следы даже контактов с ней отсутствуют на большей части территории. Исключение представляет только Поднепровье. Отдельные находки в Монастырьке и Каневе позволяют допустить, что этот район, близкий по культуре к Левобережью, в той или иной степени подпал под влияние руси на протяжении IX в. Возможно, «киевская» русь использовала данные пункты как перевалочные для торговли и военных походов. Возможно даже, что на каком-то этапе здешние поселения были для руси важнее ставшего к концу IX в. ее центром Киева. Канев, довольно богатое торгово-ремесленное поселение, как бы повторяет в миниатюре северные центры руси. Выше по Днепру знакомство и контакты с русью наблюдаются в зоне чересполосного проживания с кривичами в бассейне Березины. Появление здесь на райковецких и смешанных могильниках курганов с валунами и сопкообразных насыпей типично и для КСДК. Оно отражает и непосредственное присутствие руси, и восприятие ее обряда как престижного.

Итак, следов проникновения руси в юго-западные восточнославянские земли на протяжении большей части IX в. фактически нет. В то же время с конца IX — рубежа IX—X вв. почти по всей территории райковецкой культуры наряду с местной начинает распространяться древнерусская гончарная керамика. Это свидетельствует об активизации торговой (а косвенно и об активизации политической) деятельности руси на юге после закрепления Олега в Киеве. Но в целом политогенез в регионе протекал пока независимо от ее активности.

Первое, что следует сделать, восстанавливая ход политической истории региона в IX в., как и в случае с левобережным юго-востоком, — отказаться от переноса в это время политической карты X в. и тем более преданий XI—XII вв. Деление райковецкого региона в VIII-IX вв. было намного более дробным, чем это рисуют источники X в. — даже если иметь в виду только племенные общности, «народы» в терминах Баварского географа. Мы с высокой долей вероятности можем говорить о сосуществовании в IX в. бужан и лучан, а по всей видимости также дреговичей и брезичей, древлян и жеревичей. Не ясно соотношение свирян первой половины IX в. с «большим» хорватским союзом под предводительством «главы глав» из *Анонимной записки конца столетия. Целый ряд «народов» (в частности, Nerivani) помещаются на землях между известными нам из позднейших источников и к ним не относятся. При этом степень единства «народов», кроме хорватов к концу века, остается неизвестной. Не исключено, что они представляли собой просто конгломераты «родов» (племен и общин) с собственными «главами»-князьями, объединенные в основном самосознанием. Князей же, «всякого княжья» разного статуса в понятиях X в., могли действительно насчитываться многие сотни или даже тысячи.

Процесс складывания «летописных» племенных союзов вроде хорватского скорее не предварял складывание Руси, а шел параллельно, в тот же самый период. Показательно, что уточняемая хронология райковецких «племенных столиц» Полесья и Приднепровья ведет к выводу об их расцвете вероятнее в конце IX — первой половине X в., чем в более раннее время. Это касается не только Искоростеня, но и Монастырька, и Хотомеля, и Городка на Ясельде. Иными словами, их становление в качестве политических и экономических центров шло одновременно со становлением в этом качестве Киева, ставшего столицей Руси. Другое дело, — и на это со всей определенностью указывают материалы Прикарпатья, — что процессы эти развивались параллельно и независимо друг от друга, с известным «опережением» в одних местностях и «отставанием» в других.

Ввиду недостатка сведений письменных источников и абсолютных археологических дат реконструкция «конкретной» истории региона сталкивается со значительными трудностями. Более или менее определенно выделяются и датируются события в контактной зоне с левобережными культурами — на киевском Правобережье Днепра. Отчасти они были уже описаны в предыдущей главе. К 810-м и последующим годам относятся масштабные миграции райковецких племен с юга и с запада на Киевщину. Они затронули и Левобережье, где «райковчане» в какой-то степени повлияли на складывание культур роменского типа.

В настоящее время выделяется два этапа этих переселений, положивших конец развитию на Правобережье волынцевской культуры. На первом этапе движение преимущественно шло с юга, из бассейна Тясмина, т.е. с племенной территории угличей. Для данного этапа (вероятно, 810-е—830-е гг.) характерна ассимиляция волынцевского населения. На втором этапе, ближе к середине IX в., когда волынцевское население на Правобережье уже почти полностью растворилось или исчезло, сюда расселяются выходцы с запада, из летописных «Дерев». Они занимают прежде волынцевский Киев, подселяются на ряд возникших ранее райковецких поселений. С ними связывается и основание Монастырька. Последнее указывает на условность хронологического деления, поскольку по монетным находкам возникновение городища едва ли может датироваться позже 820-х гг. В любом случае, складывается картина завоевания территории более (пришельцы с запада) и менее (южане-угличи) враждебными прежним насельникам людьми. Вероятнее всего, переселению предшествовали серии столкновений и набегов.

Оказавшись в Киевском Поднепровье, «райковчане» неизбежно вступили в первые контакты с пользовавшейся Днепровским путем и действовавшей на Левобережье русью. Контакты эти, будь то враждебные или взаимовыгодные, ограничивались поречьем Днепра. По мере укрепления политического влияния руси обосновавшиеся на среднем Днепре райковецкие племена должны были или вступать в конфликт, или подчиняться. Неизбежным сделался такой выбор во второй половине IX в. после установления русью контроля над Киевом. Скорее всего, Монастырёк и особенно Канев в это время превращаются наряду с Киевом в перевалочные стоянки руси. Не исключено, что как временные местопребывания они на первых порах были для руси важнее Киева. Если Монастырёк, — действительно первоначальный Переяславль, то к началу X в. местная знать во главе с князем уже отождествляла себя с русью. Вероятно, райковецкие насельники этого района приняли участие в военно-дипломатических действиях руси на византийском направлении в 860-х—870-х гг. В то же время южнее Канева, в бассейнах Роси и Тясмина, никаких черт, которые указывали бы на связи с русью, в это время не наблюдается.

То же самое еще с большей уверенностью можно сказать обо всей центральной и западной части региона культуры Луки-Райковецкой. Русь могла разведать какие-то земли западнее Днепра еще при первом появлении в Причерноморье, в 800-х гг. Но эта разведка только убедила бы в бесполезности западных рек бассейна Черного моря для связей с Северной Европой, — по крайне мере в сравнении с Доном и Днепром. В силу этого русь не «визитировала» этих земель в дальнейшем, и их развитие на протяжении IX в. протекало совершенно без ее участия. Некоторые центры Полесья и Волыни, впрочем, поддерживали торговые контакты с Левобережьем Днепра и получали определенную выгоду от торговли по трансъевропейскому пути.

Наиболее интенсивным в IX в. выглядит развитие юго-запада. Племенные территории хорватов, тиверцев и их точно нам не известных соседей в ту пору оказались на перекрестке влияний и столкновений соседних политических сил. Первым определяющим фактором здесь являлась экспансия Болгарского ханства. В состав Болгарского ханства изначально входила юго-западная степная область Пруто-Днестровского междуречья. Подчинение дунайскими болгарами славянских племен западнее Прута можно отнести уже к VIII и самым первым десятилетиям IX в. Проникновение на восток от Прута усилилось в период междоусобной войны в Хазарском каганате. Одной из побудительных причин являлось увеличение болгарского населения ханства в результате откочевок черных болгар с востока. Между 815—831 гг. хан Омуртаг предпринял поход до Днепра. Экспансия болгар этого времени затронула райковецкие племена бассейнов Прута, Днестра и, видимо, Южного Буга. Некоторые из них вошли в сферу влияния Болгарского ханства, северную границу которого отметил Верхний «Траянов» вал между Прутом и Днестром.

В 830-х гг. из-за Днепра в Северо-Западное Причерноморье переселяются мадьяры. Болгары, как ранее их противники хазары, вынуждены были смириться с их расселением, в том числе, в степном междуречье Прута и Днестра. В 839 г. болгарский хан использовал мадьяр в борьбе против ромеев. Отношения мадьяр со славянами не следует представлять исключительно в контексте *Анонимной записки. В последней изображена ситуация начала их миграции на запад через славянские земли в конце IX в., предшествуемой разорительными набегами. В более ранний период набеги могли чередоваться с длительными периодами мирного взаимодействия, следы которого предоставлены, в частности, исследованиями Григоровки. Однако и такое взаимодействие вряд ли представляло собой идиллию. Чаще всего речь должна идти о каких-то формах даннической зависимости под очевидной военной угрозой. В военно-политическом отношении мадьяры определенно были организованы намного лучше сопредельных райковецких племен. Показательно, что в пограничной с ними зоне последние почти не имеют городищ. Только земли непосредственно по Днестру в среднем его течении отчасти были защищены, — возможно, местами не без участия болгар.

Иной характер носило влияние на восточных славян Великой Моравии. Для всей южной части восточнославянского ареала она являлась торговым партнером на трансъевропейском пути. Но для хорватов и бужан как минимум во второй половине IX в. Моравская держава стала непосредственным западным соседом. В целом, подобно всем ранним государствам, Моравия была склонна к постоянной территориальной экспансии. Однако на восточном направлении далее Западного Буга эта экспансия практически не прослеживается ни по письменным, ни по археологическим источникам. Кажется, крайним восточным пунктом моравского присутствия являлся Пе-ремышль. Если какие-либо соседние восточнославянские племена попали в зависимость от моравских князей, то этой зависимости оказалось недостаточно для заметных политических или религиозных изменений.

С другой стороны, само присутствие Моравии на границах региона послужило решающим фактором при политической консолидации хорватского и, возможно, бужанского племенного союза. Первым этапом ее выглядит строительство, преимущественно в течение IX в., ряда крепостей-градов по Днестру и Пруту, в меньшей степени в Верхнем Побужье. К концу же IX в. *Анонимная записка описывает «страну» с центром в «городе Хорват», управляемую в качестве «главы глав» «светлым князем». Как уже не раз отмечалось, степень политической консолидации хорватского союза не надо переоценивать. Это следует из самого факта существования иных «глав» наряду со «светлым князем», едва ли существенно пораженных в своих прежних правах. Однако всё-таки консолидация имела место.

«Город Хорват» точно не отождествляется. Наиболее привлекательным в этом отношении выглядит Плеснеск. Однако следует учитывать, что он находился далеко на северной периферии племенной территории хорватов, и неясно даже, принадлежал он хорватам или бужанам. Впрочем, это может и соответствовать «середине страны славян» *Анонимной записки. Другой вероятный кандидат — Ревно, военно-административная и торгово-ремесленная «агломерация» из двух крупнейших городищ с предградьями. Нельзя полностью сбрасывать со счетов и Добриновское городище, еще один из наиболее ярких райковецких памятников Прикарпатья, с развитым ремеслом и всаднической знатью[338]. Итак, на нынешнем (и весьма содержательном) уровне знаний о территории хорватов IX в. «город Хорват» действительно не может быть уверенно отождествлен с тем или другим известным памятником.

Еще один сложный, с учетом археологических данных, вопрос — соотношение упоминаемых в первом перечне Баварского географа свирян с хорватами времен *Анонимной записки. Как отмечалось в первой части работы, письменные источники допускают предположение, что свиряне являлись лидирующим племенем хорватского племенного союза, его создателями. Однако на Свири, хотя она является одним из наиболее удобных маршрутов между бассейнами Днестра и Буга, практически нет выразительных археологических памятников IX в. Вероятнее всего, название свирян является «историческим», связано с историей их расселения. К первой половине IX в. их центры могли располагаться уже не на реке, а в иных местах. Стоит отметить, что важнейшие поселения водораздела — Рипнев и Плеснеск — находятся не очень далеко от верховий Свири и достижимы с нее. В свою очередь, упоминание свирян как замещающего обозначения хорватов свидетельствует о сложении вокруг них племенного союза уже к середине IX в. Он включал, как минимум, насельников Верхнего Поднестровья и, возможно, самых верховий Западного Буга и Стыри.

Катастрофические изменения в бассейнах Днестра и Прута принесло мадьярское нашествие конца IX в., последовавшее за разведывательными и грабительскими набегами, описанными в *Анонимной записке. Сведения письменных источников позволяют точно датировать события 889—896 гг. В этот период практически все крупные центры Верхнего Поднестровья, включая Добриновское городище, гибнут. Некоторые, и Добриновское в том числе, не восстанавливаются. «За спиной» ушедшего на запад нашествия хорваты заново укрепляют сохранившие население центры (Ревно 1б и др.). Но мадьяры не ушли далеко. Они завоевали Закарпатье и часть левобережья Западного Буга в верхнем течении. В первых десятилетиях X в. Ужгород и Перемышль являются опорными пунктами мадьяр на границе восточнославянских земель или в их пределах.

Иначе сложилась ситуация на юге, у дельты Дуная, где мадьяры были разгромлены болгарским князем Симеоном. В среднем течении Днестра и за Прутом тоже есть следы разрушений, но они существенно меньше. Кроме того, они могут быть связаны и с новым этапом экспансии Болгарского княжества, затем царства. После победы над мадьярами, в условиях появления в Пруто-Днестровской степи пока союзных печенегов Симеон стремился укрепить северные рубежи. Раздвинутую им границу болгарского влияния отмечают перестроенные в балканских традициях крепости Фунду-Херций в Молдове и Калфа на среднем Днестре. Новый этап сопровождался болгаро-южнославянской земледельческой колонизацией, более всего заметной западнее Прута. Её археологическим отражением стало распространение балкано-дунайской культуры, уже и прежде представленной в этих землях чересполосно с райковецкой.

На этом же отрезке времени импульс к консолидации получают племена Полесья между Днепром и Западным Бугом. До того социальнополитическая ситуация здесь, за возможным исключением Хотомеля с его левобережными связями, выглядит стабильной или скорее стагнирующей. Самым заметным археологически процессом IX в. видится расселение райковецких племен на север от Припяти, шедшее силами отдельных, чаще всего разрозненных общин. Возникавшие на новых местах политические структуры (вокруг Городка на Ясельде, вокруг Киселей-Дымокур) были столь же невелики, как и на основной территории. Однако в конце IX в. в Киеве появляется «русь Олега», сразу превратившая его в мощный военнополитический центр и завязавшая широкие связи как с сопредельными, так и с отдаленными племенами юго-запада. Археологически эта условная сфера контактов уже в течение одного-двух десятилетий рубежа веков прослеживается до Приднестровья. Едва ли во всех случаях связи устанавливались мирно, хотя и центров военного присутствия руси западнее окрестностей Киева пока не появилось.

Мы не можем, или не всегда можем судить о том, насколько превращение «руси Олега» в Русь повлияло на объединительные процессы у соседних райковецких племен. Точно так же трудно сказать, являлись подобные объединения объединениями против Руси или уже, хотя бы условно, в ее составе. Но фактом является выделение на рубеже IX—X вв. целого ряда центров с «протогородскими» чертами, доминирующих над более или менее обширными землями. Самый яркий пример здесь — Коростень (Городище I), намного превзошедший иные укрепленные центры «Дерев» именно в этот период. В том же контексте можно рассматривать и начавшийся в ту же пору расцвет Монастырька. Если городище является первоначальным правобережным Переяславлем, то этот расцвет связан с включением местного княжеского рода в «русь Олега». Монастырёк какое-то время оставался вторым после Киева и более связанным с райковецким западом центром Правобережья. Аналогичные процессы в Центральном Полесье, выразившиеся в укреплении, обогащении и росте значения Хотомеля, а возможно, и Городка на Ясельде, совпадают по времени. Были ли они прямо связаны с событиями в Киеве или протекали параллельно — точно сказать нельзя. В любом случае, к середине X в. западнее Киева мы видим не неясную пестроту «народов» *Баварского географа, а два племенных союза — древлян и дреговичей.

Культура Луки-Райковецкой представляет определенную альтернативу тому пути политогенеза, который осуществлялся на остальной восточнославянской территории при участии, а в итоге под водительством руси. Этот путь был реализован в той или иной степени в ряде других областей славянского мира и характеризуется длительным сохранением черт архаики. Для него характерны высокий уровень децентрализации, сохранение племенных институтов, сложность объединительных процессов, прочность традиционных верований. Наиболее «последовательный» пример данного пути — полабско-поморские племена, завоеванные в XII—XIII вв. западноевропейскими крестоносцами. Судьба юго-западных восточнославянских племен была иной. В течение X в. они были включены в состав Древнерусского государства, и их территория стала одним из наиболее развитых политически и экономически его регионов. В то же время сопротивление вхождению в состав Руси тут было весьма упорным, и борьба с западными соседями сыграла немалую роль в истории Киева X столетия.

Богатый, хотя далекий от однозначности, археологический материал позволяет существенно расширить наши представления об истории восточных славян и руси в IX в. При объективном, не страдающем ни переоценкой, ни недооценкой подходе, он не только иллюстрирует, но и многократно дополняет отрывочные сведения синхронных письменных источников.

Прежде всего, объективной информацией, предоставляемой в распоряжение исследователя данными археологии, являются сведения об экономической истории. Устанавливается общий хозяйственный тип населения восточнославянского ареала. Восточные славяне этого времени предстают как земледельцы и скотоводы, переходящие или уже перешедшие к передовым формам возделывания почв. Большая роль охоты сравнительно со скотоводством являлась исключением из правил и отмечена только на отдельных поселениях. Поселения, преимущественно неукрепленные, расположенные у источников воды, в это время повсеместно разрастаются и существуют более долгое время. Встречаются, хотя не очень часто, поселения, возраст которых насчитывает сотни лет. В целом IX в. предстает как время бурного развития сельского хозяйства и роста населения всего ареала.

Наблюдения за распределением импортов и особенно восточной монеты, включая картографирование кладов, позволяют воссоздать в достаточной полноте структуру восточноевропейской торговли. Устанавливается, в частности, что Восточная Европа и Скандинавия являлись непосредственными приобретателями восточного серебра, при транзитной роли степной зоны. Это прямо и безусловно подтверждает сведения мусульманских авторов о прямых поездках купцов руси на Восток. Далее, изучение соотношения кладов Скандинавии и Восточной Европы, а также отдельных восточноевропейских регионов позволяет сделать важные выводы об их политических и экономических взаимоотношениях.

В первых десятилетиях IX в. ключевыми получателями восточного серебра в Европе являлись, с одной стороны, западнославянское Поморье, с другой — волынцевский регион. Заметная часть серебра оседала в Волго-Окском междуречье, регионах КСДК и сопок, а также, в меньшем объеме, вывозилась на Готланд и в Пруссию. На следующем отрезке времени, в 820-х—830-х гг., происходит сокращение серебряных поступлений. Основными (но на уровне «второго ряда» прежних) получателями их становятся Готланд и регион КСДК. Очевидно, последнее отражало не только и, может быть, даже не столько экономические, сколько политические изменения в Восточной Европе. Клады этого времени в других регионах единичны, если иногда и велики.

В 840-х—850-х гг. при сохраняющемся лидерстве региона КСДК и (теперь за ним) Готланда, к ним в качестве сопоставимых добавляются Свеаланд и Волго-Окский регион. Это создает основу для ситуации следующего периода 860-х—870-х гг., когда серебро вновь начинает поступать в больших количествах и вновь появляются исключительно богатые ключевые регионы. В этой роли оказываются — занимая места друг за другом — Готланд, Волго-Окский регион и регион сопок. К регионам «второго ряда», важным получателям серебра, в то время относятся Свеаланд, регионы КСДК и культур роменского типа. Однако в обогащении Восточной Европы наступает еще более резкий, чем в предыдущий раз, перерыв в 880-х—890-х гг. В это время только Готланд сохраняет положение ключевого, хотя в намного меньших объемах, получателя серебра. Через Восточную Европу монета вывозится туда, а также в Свеаланд и отчасти бассейн Вислы. Накопление серебра в восточнославянском ареале вновь становится заметно с начала X в.

Археология подтверждает и определяющую или исключительную роль руси в восточной торговле. Там, где не отмечено ее присутствие, — в первую очередь, на юго-западе, — нет и кладов арабской монеты IX в. При этом периоды массового вывоза серебра за море кратковременны и не захватывали обычно всю восточнославянскую территорию. Наиболее «зависимым» выглядит регион сопок, откуда монета вывозилась сначала в Поморье, затем в Скандинавию в объемах, превышающих местное накопление. Характерно, что в начальный период серебряной торговли вывоз монеты в Скандинавию несопоставим с вывозом в Южную Прибалтику. Это само по себе не является свидетельством этнической природы древнейшей руси, но о направлении ее экономических интересов говорит ясно. Почти в каждый из выделенных отрезков времени в Восточной Европе находились регионы, вполне сопоставимые со Скандинавией по объему получаемой монеты и количеству кладов. Регион КСДК и Волго-Окское междуречье предстают, не всегда одновременно, как основные зоны интересов руси, места ее более или менее постоянных баз. Юго-восток же после крушения волынцевской культуры в основном уступает им.

Другой существенный аспект экономической истории, который позволяет проанализировать археология, — развитие ремесла. Здесь заметна неравномерность по отдельным регионам. Специализация ремесел, появление новых и развитие старых форм изделий, освоение новых методов шли быстрее в регионах с более развитыми внешними связями. Это относится к региону сопок и юго-восточным культурам. Напротив, для КДК и особенно для культуры Луки-Райковецкой характерны более архаичные ремесленные формы и приемы, а кое в чем можно увидеть даже регресс по сравнению с предшествующим периодом. Выделяются элементы «моды» в области престижных украшений и ремесленные методы, связанные конкретно с русью и ее передвижениями. В массовом ремесле речь идет прежде всего о методе трехслойного пакета в кузнечном деле.

Конкретные сведения о развитии ремесел и торговли позволяют выделить целый ряд торгово-ремесленных поселений, в разной степени отвечающих характеристикам «протогорода». Наиболее очевидными примерами укрепленных и богатых торгово-ремесленных поселений IX в. являются «Рюриково» Городище, Изборск, Камно, Сарское городище, Супруты, Новотроицкое, Киев, Монастырёк. К списку можно добавить городища (Любша, Титчиха), отличающиеся только отсутствием монетных находок при наличии множественных следов внешнеторговых связей. Большая часть «протогородов» либо возникла, либо обрела «протогородские» черты на протяжении IX в. Большинство же, впрочем, — кроме Киева и Изборска, — так и не стало древнерусскими городами.

Вторым источником для складывания последних являлись открытые торгово-ремесленные поселения, распространившиеся на Русской равнине в том же столетии. Это Ладога, Псков, раннее Гнёздово, Тимерёво, Михайловка, частичные аналогии есть и в других регионах (Торхово, Канев и др.). Возникновение открытых поселков этого рода или приобретение ими соответствующих характеристик почти во всех случаях связаны с деятельностью руси. Но среди укрепленных «протогородов», являвшихся реальными политическими центрами, лишь часть («Рюриково», городище Гнёздово, Супруты) однозначно связана с русью. Другое дело, что практически все они в той или иной степени попали в орбиту ее влияния, что способствовало их экономическому процветанию. Политически и экономически значимые грады (например, Хотомель), остававшиеся вне этой орбиты, в описываемый период не достигают того же уровня «протогородского» развития, хотя и близки к нему.

При всём сказанном следует признать, что сама почти стандартная уже у исследователей предгосударственной эпохи постановка вопроса о «протогороде» весьма субъективна. Древность не знала понятия «протогород», едва ли таковой можно с уверенностью указать и в современном обществе, так что критерии выделяются исследователями по-разному. При этом нарушается понимание реального общественного пространства, в котором сосуществовали реально известные его обитателям разновидности поселений — грады и села (или веси), имеющие как раз четко выделяемые археологические соответствия. Выделяются и будущие свободы — неукрепленные торговые и ремесленные поселки, минимум к XI в. уже носившие это название[339]. Какие-то грады или поселения иных видов могли служить средоточиями жизни элиты, торговли или ремесла, но насколько велики основания объединять их в одну и особую разновидность? В конечном счете, подлинным «протогородом» оказывается только то поселение данного периода, которое стало городом в следующий. А таких насчитываются единицы.

Еще одна сфера, о которой сведения письменных источников ограничены, тогда как археологические позволяют представить ее достаточно рельефно, — культура и религия. Вместе с тем, здесь сильнее дают себя знать пределы информативности археологического материала. Например, объективно судить о развитии восточнославянского искусства в IX в. при почти полном отсутствии деревянных изделий того времени невозможно. Создающаяся у нас картина в большей степени касается развития художественного ремесла и орнамента, соответствуя данным о развитии ремесла как такового. Исключение составляет, в силу своих природных особенностей, регион новгородских сопок, — и именно его искусство, включающее и резные образцы, выглядит наиболее богатым и развитым. С другой стороны, заметны отличия между регионами. Север (регион сопок и КДК) характеризуется многообразием и художественным изяществом работы по кости, юго-восток — глиняной миниатюрой. В то же время для юго-запада (кроме Пруто-Днестровского междуречья) малые художественные формы собственного изготовления, кажется, почти нехарактерны. Известные памятники местного искусства — в основном статуи-идолы.

Археологический материал не дает достаточных оснований для реконструкций языческого пантеона, которая может основываться только на письменных и языковых данных. Однако он демонстрирует и наличие достаточно развитой системы культа, и его большое влияние на общественную жизнь, и в то же время существенные региональные различия. Единой «языческой религии» в пределах восточнославянского ареала не наблюдается — обрядность, устройство и частота обнаружения культовых мест существенно отличаются по регионам. Хорошо исследованный и непосредственно связанный с религиозными представлениями погребальный обряд кардинально отличается в регионе сопок, в КДК и на юге. Действительно общими чертами являлись поклонение столбовым идолам, огню, кремация умерших и многообразие форм жертвоприношений — вещевых, пищевых, животных. Предполагаемые следы человеческих жертвоприношений (за исключением ритуальных убийств при погребении) единичны. Они отмечены только на юге, преимущественно на юго-западе, где роль традиционных верований в общественной жизни предстает наиболее значительной. Видимо, во всех редких случаях речь о «строительных жертвах»[340]. Впрочем, *Анонимная записка говорит о форме человеческой и животной жертвы у руси, не прослеживаемой археологически.

Археология предоставляет достаточно богатый материал и для реконструкции социальной структуры. Однако интерпретировать его следует с осторожностью, опираясь на данные письменных источников, сколь бы ограничены они ни были, и сравнительной этнографии. При этом, как уже отмечалось, отбирать для сопоставления имеет смысл только индоевропейские архаические общества, разделявшие исходный культурно -исторический тип со славянами. При соблюдении этих правил оказывается, что археологические данные только подтверждают выводы о природе общественных отношений, сделанные в этой работе ранее. Мы видим мозаичную территориальную структуру, состоящую из массы малых общин «родового» или иного характера. Часто, но не всегда, они объединяются в племена (включая структуры кланового типа). При незначительном, хотя имеющемся, уровне имущественного расслоения, четко и повсеместно выделяется традиционная элита. Она была немногочисленна, возможно, в большинстве случаев сводясь только к княжеским семьям. При этом самих «княжений», племенных и общинных, в восточнославянском ареале могли насчитываться тысячи. Традиционная власть зиждилась на религиозной функции и проистекающем отсюда авторитете, способствуя и обогащению — в том числе в виде накопления престижных ценностей. Только в отдельных центрах складывается новая элита, состоящая из хорошо вооруженных дружинников наиболее сильных князей.

Именно элитную группу дружинного типа, но не связанную с традиционной властью, представляло собой военно-торговое сообщество русь, сложившееся в регионе сопок. На протяжении IX в. оно распространяет свое влияние на юг и на восток, вступая в разнообразные отношения с местными племенными структурами и племенной властью. В итоге в одних местах общинно-племенная власть уничтожается и замещается русью, в других — ставится в зависимость, в третьих — вступает в симбиоз и входит в ее состав. Сама русь, однако, видится как крайне децентрализованная, хотя и хорошо организованная на местах сила, совокупность многих независимых дружин, — в согласии с письменными источниками.

Как уже не раз отмечалось, черпаемые из археологических источников данные о «конкретной» политической истории в большинстве случаев не могут интерпретироваться однозначно. Более перспективна становится археологическая реконструкция политической истории при наличии абсолютных дат и хотя бы фрагментарных сведений письменных источников. Не все регионы восточнославянского ареала в достаточной степени отвечают этому запросу. Поэтому предложенная в настоящей работе реконструкция, конечно, во многих пунктах остается гипотетичной. Тем более, что она исходит из наличного, по определению неокончательного состояния материала.

Важнейший, наверное, вывод из анализа археологических данных, — неравномерность и различия в политическом, социально-экономическом и культурном развитии отдельных регионов восточнославянского ареала. Эта картина разнообразия несколько затемняется как синхронными, так и вторичными письменными источниками, ориентированными на историю руси. Соответственно, и в науке нередки построения, оценивающие уровень развития племенного мира, противопоставляемого руси (или прямо норманнам), «в общем». Надо заметить, что переоценка и недооценка этого мифического «уровня» встречаются примерно в равных долях[341].

Наиболее значительное продвижение по пути политогенеза наблюдается в регионах с наиболее широкими и активными внешними связями, что вполне отвечает мировым закономерностям. Это, во-первых, регион новгородских сопок, во-вторых, волынцевский и далее населенный носителями культур роменского типа юго-восток. К ним примыкает и связывает их между собой вероятный «остров русов» на северо-востоке. Оба региона динамично развивались, в том числе за счет внешних контактов, уже в VIII в., и на севере именно это развитие породило феномен руси. В обоих случаях на протяжении VIII-IX вв. наметилась тенденция к образованию крупных надплеменных политий, сдерживаемая, однако, как неблагоприятными внешними факторами, так и консерватизмом общественных структур. Тем не менее, к концу IX в., под водительством не связанной традициями руси, именно в этих областях зарождаются очаги последующего государственного строительства.

Противоположным в большинстве отношений примером является регион КДК. Здесь, несмотря на местами интенсивное экономическое развитие и вовлеченность в международные торговые связи, дробная политическая структура без изменений господствует на протяжении всего столетия. Вмешательство руси в нее в основном ограничивается созданием военно-торговых форпостов и агрессией в отношении местных племен. Только в конце IX в. намечаются изменения, и регион частями, наиболее сильно подвергшимися влиянию руси, включается в общерусский процесс политогенеза.

Пример юго-запада, территории распространения райковецкой культуры, демонстрирует возможность существенных различий в темпах политогенеза даже внутри регионов, между близкородственными племенами. Основная его центральная часть в течение IX в. почти не демонстрирует сколько-нибудь глубоких социально-политических изменений. С другой стороны, на востоке, в Среднем Поднепровье, контактная зона с роменскими племенами к середине IX в. становится сферой действий и затем важнейшим центром руси. На западе же, в прикарпатских областях, после десятилетий интенсивного политического развития к концу IX в. складывается племенной союз хорватов. Это на тот момент, наряду с созданными русью, наиболее крупная полития восточнославянского ареала, о существовании которой можно говорить с уверенностью.

Насколько восточноевропейские «народы» Баварского географа являлись «союзами племен» в собственном смысле слова, сказать невозможно. Такого рода общности могли связываться самосознанием, включая легендарное родство, общим религиозным культом, но необязательно общими органами власти. Простое сопоставление данных источников IX и X вв. показывает относительную устойчивость одних и бесследное исчезновение других «народов». Поэтому рассматривать все будущие «летописные» племенные общности как уже существующие и более или менее единые к началу или середине IX в. нет оснований.

В то же время, как уже сказано, крупные надплеменные политии и в самом деле возникали параллельно с экспансией руси и независимо от нее. В VIII — первых десятилетиях IX в. существовало политическое объединение, отражаемое археологически волынцевской культурой. Притом что возникло оно в результате взаимодействия славян и кочевников, рассматривать его в качестве провинциальной структуры Хазарии никакие источники почвы не дают. Во второй половине IX в. существует племенное объединение хорватов, характеристику которого находим в *Анонимной записке. На рубеже IX—X вв. возникают или окончательно складываются уже и другие объединения племен юго-запада, включая «летописных» древлян и дреговичей. Итак, политогенез ряда «племенных» территорий шел параллельно со складыванием Руси, — не слишком опережая, но и без существенного отставания. Археологические материалы позволяют создать более полную и объективную картину этих процессов.

Создание относительно целостной картины политической истории IX в. позволяет сделать ряд промежуточных выводов относительно путей восточнославянского политогенеза. Определенная изоляция восточнославянского ареала от международных контактов в VII—VIII вв. несколько замедлила, но не остановила процесс складывания сложного общества. К IX в. наметилось несколько очагов и возможных вариантов развития протогосударственных образований к ранней государственности. Принципиально они не отличались от тех путей политогенеза на основе традиционных племенных структур, которые были реализованы у западных славян или в Адриатическом регионе. Наиболее вероятным исходом такого развития было бы образование государств, соответствующих прежним племенным общностям или группам близкородственных общностей.

Преимущество пути, «предложенного» русью, заключалось именно в независимости ее от традиционных общественных институтов и их норм. Это, наряду с мобильностью военно-торговых отрядов руси, позволило реализоваться ускоренной завоевательной модели собирания племенных территорий. В строгом смысле собирались даже не территории племен, а части их, расположенные по важнейшим для руси речным путям. Складывающиеся границы первоначальной Руси не соответствовали прежним племенным или соответствовали лишь отчасти. Отношения же с остававшимися «по берегам» племенами постепенно стали выстраиваться на основе привычного данничества — с той разницей, что никогда прежде оно не сводило в одну систему столь обширные земли. Создания в дальнейшем единого государства, охватившего весь восточнославянский ареал, в ином случае не произошло бы.

Часть третья.

Русь IX века в средневековом предании

Ранняя летописная традиция: общие замечания

Реконструкция исторических событий IX в. в Восточной Европе с опорой на летописные свидетельства — традиция гораздо более давняя, чем привлечение синхронных иностранных источников и данных археологии. Восходя к истокам отечественной историографии, она прошла через массу этапов интерпретации, то более критичной, то более «щадящей». Наверное, каждый из этих этапов как минимум с XIX столетия оставлял за собой научные направления разной степени влиятельности, в основном существующие и по сей день.

Как уже отмечалось во введении, основной объем информации о древнейшей истории Руси черпается из двух летописных памятников. Во-первых, это Новгородская первая летопись младшего извода (Н1Лм), отражающая, по мнению большинства исследователей с начала XX в., киевский Начальный свод (НС). Создание последнего датируется по-разному, но в пределах второй половины XI в. (повествование доведено до 1074 г.). Во-вторых, Повесть временных лет (ПВЛ), сохранившаяся в немного отличающихся редакциях в составе Ипатьевской, Лаврентьевской и Радзивиловской летописей. Создание ПВЛ, доведенной в Лавр. и Радз. до 1110 г. датируется началом XII в.[342]

НС анонимен, но позволяет представить многие черты автора и историю создания. Автор, чрезвычайно образованный человек, читавший в оригинале греческие хроники, начал делать летописные записи в 1050-х или даже 1040-х гг. в Киеве. Во всяком случае, первичную основу памятника составили, видимо, погодные записи, ведшиеся более или менее систематически с 1044 и почти ежегодно с 1049 г. В 1064 г. внимание автора смещается в Тмутаракань, и он панегирически описывает короткое княжение здесь Ростислава Владимировича. Затем, после его смерти, центром действия снова становится Киев. Последнее событие политической истории, отмеченное в дошедшем до нас тексте НС, — осуждаемый захват Киева князем Святославом Ярославичем в 1073 г. Далее следует статья 1074 г. о кончине преподобного Феодосия Печерского, написанная очевидцем. Текст получил окончательное оформление не ранее начала 1080-х гг.

Всё указывает как на автора НС на печерского подвижника Никона Великого (кроме сильно выделяющейся последней статьи, автором которой он быть не мог). Никон, первый печерский иеромонах, переводчик с греческого, при Ростиславе жил в Тмутаракани и пользовался его покровительством. После смерти князя он вернулся в Печеры, но после переворота 1073 г. не пожелал оставаться в Киеве. При этом он мог оставить свой труд кому-то из братии, дополнившему НС статьей о кончине настоятеля. В 1077 г. Никон вернулся в обитель и через год стал игуменом. После этого НС, видимо, был набело переписан.

Спорным является объем новгородских вставок в сохранившийся НС. Вопрос осложняется отсутствием полного текста Новгородской первой летописи старшего извода (Н1Лс), сохранившейся лишь начиная со статьи 1016 г. Вставными, бесспорно, являются списки князей и епископов в статье 988 г., старейший из которых доведен до 1167 г. Видимо, они были добавлены в протограф Н1Лм. В единственном списке первой части НС — т.н. Троицком списке Н1Лм, обрывающемся ранее окончания статьи 1015 г., эти перечни отсутствуют. Есть основания считать, что новгородский сводчик XII в. вставил в НС местную древнюю повесть о Любечской битве и отрывочные записи за 1017-1037 гг., тождественные тексту Н1Лс. В любом случае, текст НС, при очевидном единстве замысла и идеологии, четко распадается на две части. Первая, легендарно-историческая, охватывает времена первых князей до Владимира включительно. Вторая посвящена современным летописцу или летописцам событиям начиная с 1040-х гг.

Автор НС использовал в качестве источника византийские хроники Продолжателя Георгия и Симеона Логофета (возможно, в оригиналах). В числе предполагаемых русских письменных источников в науке назывались гипотетические «Древнейший свод» или сказание о крещении Руси, Кор-сунская легенда, древнейшие жития Ольги и Владимира. За исключением Корсунской легенды, отдельное существование которой в XI в. под вопросом, ни один из этих памятников реально науке неизвестен. Предлагавшиеся доказательства вычленения «Древнейшего свода» не могут считаться убедительными и окончательными. Напротив, все реальные хронологические приметы первой части НС (до 1016 г.) несут на себе черты второй половины XI в., которая и является для автора «сим днем»[343].

Присутствие в НС устных преданий сомнений не вызывает. Помимо многочисленных отсылок к сведениям, полученным в «сей день» о прошлом отдельных мест, к происхождению местных реалий, присловий и т.д., есть и прямые ссылки на устную традицию, на то, что «говорят». Такие ссылки встречаются там, где приводятся разные противоречивые варианты преданий: в связи с личностью Кия, смертью Олега, местом крещения Владимира. Для описания современных событий летописец также использовал устные рассказы. Под 1071 г. он приводит рассказ боярина Яня Вышатича, известного дружбой с печерскими монахами. Янь (1016?—1106), внук новгородского посадника Остромира и сын новгородского воеводы Вышаты, свойственник правящей династии, мог быть источником и ряда сведений о ранней истории. Позднее автор ПВЛ называет его и своим важным информатором.

В НС имеются отсылки к «избыточным» сведениям, отсутствующим и в нём, и в иных русских письменных источниках. Воевода Свенельд под 945 г. называется «отцом Мстишиным» — более ниоткуда не известного персонажа. Это можно трактовать как единственный ясный след существования «Древнейшего сказания», но след весьма зыбкий. Не менее вероятно, что Мстиша был персонажем хорошо известной в кругу летописца боярской генеалогии. Под 986 г., в рассказе о выборе вер, отказывая латинским послам, Владимир вспоминает, что «и отцы наши не приняли этого». Это единственное свидетельство сохранения на Руси исторической памяти о неудачной миссии Адальберта в 950-х гг.

Хронология первой части НС носит искусственный характер. Походы и деяния Святослава и, вероятно, Владимира распределены по годам из соображений сюжетной композиции, а не неизвестной летописцу их точной датировки. Так, события 969 г. разбиты по четырем погодным статьям 968971 гг. Последовательность языческих походов Владимира расходится с их перечнем в Памяти и похвале Владимиру Иакова Мниха. Еще более надуманный характер носит расстановка по годам известных летописцу из преданий событий ранее 945 г.

Текст НС, посвященный событиям IX—X вв., имеет ряд характерных черт, указывающих на его источник. Среди этих черт — особое внимание к Новгороду и происхождению новгородской знати (черта, привлекшая компилятора Свода 1167 г.), подчеркивание заслуг и мудрости княжеских воевод. Само первое появление имени «Рюрик» в княжеской родословной находит параллель в имени Рюрика Ростиславича — старшего сына тмутараканского князя Ростислава, воеводой которого был Вышата Остромирович, отец Яня. Вышата был сыном новгородского посадника Остромира и представителем одного из знатнейших, если не знатнейшего рода на Руси, состоявшего в свойстве с правящим домом. Есть все основания заключить, что основой для изложения древнейшей истории Руси в НС стало родовое предание Остромировичей. Возможно, Никон Великий (общавшийся и с Вышатой, и с Янем) дополнил полученную от них информацию местными киевскими преданиями. В то же время отметим, что Янь уже в 1070-х гг. обосновался в Киеве, был тесно связан с киевской знатью и хорошо должен был знать местную традицию. Корректнее заключить, что версия русской истории, отраженная в НС, родилась в контакте, в каком-то смысле в «соавторстве» летописца и Остромировичей.

НС содержит уникально большое для ранней славянской литературы число поэтических вставок (весьма разного качества воспроизведения и с разной степени явным авторским вкладом). В основном это сравнительно короткие отрывки, являющиеся скорее «конспектами» эпических песен или их фрагментами. Однако их число и тематика свидетельствует об использовании летописцем тесно связанного с родовым преданием дружинного эпоса. Один из таких фрагментов охватывает значительную часть повествования о «начале Русской земли» под 6362 (854) г. и включает первоначальные версии сказания о Кие и т.н. «варяжской легенды»[344].

Наиболее распространенная концепция истории текста ПВЛ была разработана А.А. Шахматовым и принята большинством исследователей. Согласно ей, первая редакция летописи была создана монахом Киево-Печерского монастыря, автором Жития Феодосия Печерского и Чтения о Борисе и Глебе Нестором. Датируется ее окончательное оформление временем около 1110—1113 гг. Имя Нестора сохранилось в надписании одной из редакций Ип., а упоминание о печерском «черноризце» без имени — во всех списках Ип. и Радз. В 1116 г. игуменом Выдубицкого монастыря Сильвестром для князя Владимира Мономаха составлена вторая редакция, прямо отразившаяся в Лавр. и Радз. В обоих летописях за статьей 1110 г. следует выходная запись Сильвестра. Около 1116—1118 гг., возможно, для княжившего в Новгороде Мстислава Великого, впоследствии великого князя Киевского, создана третья редакция ПВЛ, прямо отразившаяся в Ип.

В то же время эта теория принята не всеми, и в последнее время подвергается усиленной критике. Дискуссии об авторстве ПВЛ остаются в традиции российской науки. Следует еще раз отметить прямые свидетельства надписания текста, а также то, что «Летописцем» Нестора в Патерике может быть только ПВЛ (она прямо цитируется). Из содержания статей 1106—1110 гг. однозначно следует, что созданы они в Печерах, как и большая часть предшествующего текста. Гипотетически предполагалась принадлежность к печерской братии Сильвестра, но в источниках таких сведений нет. Никаких новых источников введено в научный оборот не было, и оснований для пересмотра позиции А.А. Шахматова в отношении Нестора и Сильвестра не хватает. Противоречия между ПВЛ и авторскими сочинениями Нестора объяснимы тем, что он не столько перерабатывал НС (кроме самого начала), сколько дополнял. В ряде случаев он мог изменить свою точку зрения под влиянием НС, который рассматривал как авторитетнейший источник. При этом в ПВЛ вошел ряд текстов 1090-х гг., не принадлежавших перу Нестора (Повесть об ослеплении Василька Теребовльского Василя, сказания о печерских монахах, связанные с древним Житием Антония Печерского, летопись 1075—1093 гг.).

Одним из источников ПВЛ являлся русский перевод Хроники Георгия Амартола. Автор позаимствовал из Хроники известия, относящиеся к обычаям различных народов. Из той же Хроники (Продолжателя Георгия, доведённой до 948 г.), в состав ПВЛ попал рассказ о нападении Руси на Царьград в 866 г. при Аскольде и Дире. В ПВЛ исправлена ошибочная в НС дата похода Игоря на Царьград (941 г.). Вероятно также, что текст Хроники лёг в основу рассказа летописца о разделении земли между сыновьями Ноя. Еще одним источником стал Летописец вкратце Константинопольского патриарха Никифора (806—815), который вместе с Хроникой Георгия Амартола послужил основой для составления хронологии событий IX—X вв. Среди оригинальных произведений, послуживших источниками для составления ПВЛ, можно назвать НС, а также договоры Олега, Игоря и Святослава с греками.

Помимо встречающихся отсылок к пословицам, присловьям и современным местным названиям, в ПВЛ имеются и прямые ссылки на использование устной традиции. На устные предания летописец ссылается, вводя дополнительную или отличную от источника информацию о походе Кия к Царьграду, о могиле Олега, о походе Игоря на греков. Отмечая под 1106 г. кончину Яня Вышатича, автор подчеркивает его возраст (90 лет) и сообщает, что много услышанного от него «вставил» в свое произведение. Эта единственная в своем роде фраза может относиться как к воспоминаниям Яня о его времени (начиная с эпохи Ярослава Мудрого), так и к родовому преданию. Под 1096 г. летописец называет еще одного своего знатного собеседника, новгородца Гюряту Роговича, и приводит рассказ о поездке его «отрока» в Югру. К Гюряте, род которого предположительно мог быть связан с Ладогой, может восходить включенное в ПВЛ предание об основании этого города Рюриком. Кроме того, летописец пополнял повествование НС некоторыми хорошо известными ему преданиями Киева и окрестностей (в том числе о проходе мадьяр мимо Киева и происхождении названия «Угорское»).

К целому ряду перенесенных из НС ритмических и поэтических отрывков в ПВЛ добавляется три новых. Можно отметить, что автор сравнительно менее следовал стихотворному размеру, но минимум в одном случае (известие о Кие) оформил им собственную речь. Один из этих фрагментов относится к событиям IX в. и посвящен походам князя Олега на радимичей и северян.

Сведения древнейших русских летописей о ранней истории Руси представляют собой сложный сплав родовых и локальных преданий, песенного эпоса, сформированных книжностью представлений летописцев. Литературное же единство эти повествования обретали только под пером самих авторов. Двухсотлетний в среднем период устного бытования информации между событиями IX в. и их летописным отражением сам по себе делает тщетным стремление найти в летописи «документальную» точность. Имеющийся же в нашем распоряжении летописный текст является не «записью» устного, а его сложносоставным литературным преломлением. С учетом этого к определению любой «исторической основы» древнерусских летописных преданий следует подходить с разумной осторожностью, хотя и без нигилизма.

Наличие стихотворных, песенных фрагментов (пусть даже в основе заведомо более древних, чем летописный текст) мало что изменяет в этом отношении. Такие фрагменты — явный след устной традиции, стоящей за текстом непосредственно, или как минимум близкого знакомства летописца с ней и ее приемами. Но устная традиция, в том числе эпическая, с каковой мы и имеем дело в таких случаях, не является гарантией «достоверности». Напротив, каждый жанр устной традиции имеет свое соотношение с исторической реальностью, и ни один не может воспроизводить ее буквально. Определенный уровень смещения фактов, обобщения, сознательного и несознательного «редактирования» при передаче всегда присутствует в устных источниках. Для песенного же эпоса характерно, как правило, более обобщенное и даже мифологизированное представление отражаемых им исторических фактов. С ростом временной дистанции (а в нашем случае она уже весьма значительна) эпическая «обобщенность» возрастает. Но в силу особенностей жанра (формульная речь, гиперболизация, большая роль сказительской импровизации) она, как правило, присутствует уже изначально. Нет оснований полагать, что та же «варяжская легенда», пусть даже в поэтической форме, сохранялась неизменной на протяжении хотя бы столетия. При всей относительной устойчивости «текста» эпической песни в сравнении с прозаическим преданием импровизация — неотъемлемая черта эпического творчества. В нашем же случае последнее «пересоздание» имело место непосредственно при «записи» летописцем и включении в новый контекст. Итак, в той же степени, в которой летопись — в первую очередь литературная обработка исторической традиции, эпическая песнь — так же источник более историко-культурный. Имей мы подлинную ее «запись» (невероятную в Средневековье), мы всё равно не могли бы воспринимать ее как буквальный «отчет» об историческом событии.

Племенное предание и предания о племенах

Ранние летописи называют около полутора десятков восточнославянских племенных общностей. Более «династоцентричный» НС упоминает их лишь в контексте тех или иных событий предыстории и истории «державы Рюриковичей». Так появляются на страницах летописи поляне-кияне (6362, 6429 гг.), древляне (6362, 6430, 6450, 6453-4, 6478, 6496), угличи (6362, 6430, 6448), словене (6362, 6429-30, 6488, 6496), кривичи (6362, 6429, 6488, 6496), вятичи (6472, 6474, 6489-90, 6496), радимичи (6492), хорваты (6501). При этом относительно некоторых племен сообщаются сведения об их расселении. Поляне — жители Киева и округи; древляне — их западные соседи, жители «Деревской земли» с центрами в Коростене и Овруче; угличи — южные соседи полян, в прежнее время «сидели по Днепру вниз» от Киева, а в X в. переселились в междуречье Днестра и Южного Буга (6420); словене — «новгородские люди»; к этой же категории отнесены как будто и кривичи (6362), во всяком случае, они соседи словен; вятичи помещаются на Оке (6472); радимичи — к северу от Киева, в бассейне Сожа, где есть река Пищана (6492); о местонахождении хорватов не говорится.

Кроме того, упоминаются и некоторые неславянские племена на территории Руси: меря, тоже как будто относимая к «новгородским людям» (6362), голядь (6566). «Чудь», соседняя «новгородским людям» и регулярно выступающая со словенами и кривичами вместе (6362, 6488, 6496, 6579), — в НС скорее собирательное наименование прибалтийских финнов, чем конкретно «эсты».

ПВЛ дает общий обзор расселения славянских племен во вводной части, сообщая при этом гораздо более детальные историко-географические сведения. Здесь названы: поляне, древляне, дреговичи (между Припятью и Двиной), бужане-волыняне (как преемники древних дулебов на Западном Буге), хорваты (также без локализации)[345], у(г)личи и тиверцы (по Южному Бугу, Днестру и в низовьях Дуная, а в прошлом по Бугу и Днепру до моря[346]), севера (на Десне, Сейме и Суле), вятичи (на Оке), радимичи (на Соже), полочане (в среднем течении Двины) и «от них» кривичи (в верховьях Двины, Днепра и Волги), словене (на озере Ильмень, центр — Новгород). Детальнее и информация о финских племенах северо-востока — помимо мери (на Ростове и Клещине озерах), называется весь (на Белом озере), а также мурома («первые насельники» Мурома).

Подавляющая часть перечисленных восточнославянских этнонимов фигурирует и в иностранных источниках IX—X вв., в основном, хотя не всегда, в узнаваемых формах: кривичи (Константин Багрянородный), вятичи (*Анонимная записка, царь Иосиф), севера (Баварский географ?, Константин Багрянородный, царь Иосиф), древляне (Константин Багрянородный, Лев Диакон[347]), дреговичи (Константин Багрянородный), бужане (Баварский географ), хорваты (*Анонимная записка), угличи (Баварский географ, Константин Багрянородный), волыняне (Масуди?), тиверцы (Баварский географ?). Общеславянский этноним «словене» применительно к конкретной племенной общности или территории выступает у царя Иосифа и у Истахри. В первом случае имеются в виду, видимо, донские славяне, во-втором — «самый отдаленный» «вид» руси, который можно отождествить со словенами ильменскими. Радимичи названы наряду с вятичами в древнейшем русском историко-агиографическом сочинении XI в. — Памяти и похвале Владимиру Иакова Мниха. Таким образом, из «летописных» племен не упоминаются синхронными или близкими к племенной эпохе источниками только киевские поляне.

Можно заключить, что дошедшая до летописцев XI—XII вв. информация была в целом достоверна относительно территориально-племенного деления X в., времен возвышения Киева и начала складывания Древнерусского государства. Само это деление оставалось актуальным в XII в. — этнонимы «кривичи» (до 1128 г.), «дреговичи» (до 1149 г.), «радимичи» (до 1169 г.), «вятичи» (до 1196 г.) продолжали употребляться. Вятичи долго сохраняли независимость и еще дольше широкую автономию, а в качестве кривичского прочно воспринималось Полоцкое княжество. Но больше как НС, так и ПВЛ называют этнонимов, вышедших или выходивших из употребления (бужане, волыняне, древляне, поляне, севера, словене, тиверцы, угличи, хорваты). Показательно, что из племенных общностей X в., известных иностранным авторам, в ПВЛ не упомянуты только исчезнувшие донские славяне[348]. С другой стороны, хотя ПВЛ относит появление перечисляемых общностей «родов» и их «княжений» к додинастической недатированной эпохе, реальная карта IX в. заметно отличалась. Как уже не раз отмечалось, Баварский географ называет в качестве отдельных «народов» целый ряд неизвестных летописцу племенных групп.

Следовательно, в летописях, — не только в НС, но и в ПВЛ, — запечатлелась именно та этнополитическая карта восточнославянского ареала, которая предстала перед вождями руси и их дружинниками в X в. Только предания о киевских полянах, достаточно естественным образом, являются исключением[349]. Это ставит вопрос о происхождении тех данных об отдельных племенных общностях и «княжениях», которые приводят летописцы. В первую очередь, содержатся они в ПВЛ и иногда производят впечатление пусть кратко изложенного или скорее названного, но собственно «племенного» предания.

В НС, не считая общих географических сведений, в основном косвенных, имеется только два известия, отражающих историю иных, кроме полян, племен до Рюрика. Одно из них, — упоминание о происхождении радимичей под 6492 г., — может быть классифицировано как миф происхождения; второе — рассказ о прежних и новых местах проживания угли-чей — как локальное предание. Оба сюжета были использованы, расширены и по-новому интерпретированы в ПВЛ.

Сведения о расселении угличей приводятся в НС в контексте рассказа о покорении их воеводой Свенельдом (Н1Лм, 6430). С одной стороны, это и часть родового предания возможных потомков Свенельда[350], и пролог к сказанию о гибели князя Игоря. Последнее отражено как в конце статьи 6430 г., так и в повторении ее сведений краткими известиями под 6448 и 6450 гг. Эти статьи датированы по законам «фольклорной хронологии» (на 3-й год / через 3 года), с обратным отсчетом от смерти Игоря в 6453-м. «Закон трех» соблюден и в самом рассказе о войне с угличами — Свенельд осаждает град угличей Пересечен три года. Однако или в летописный текст, или уже в само предание здесь инкорпорирован сюжет, с историей династии почти не связанный, а к Свенельду имеющий опосредованное отношение. Рассказывается, что угличи раньше жили вниз по Днепру, где и был их город Пересечен; после взятия Пересечена Свенельдом они ушли на запад и осели между Бугом и Днестром. Предание о Пересечене объясняет и происхождение самого городища, и уход угличей, некогда грозных врагов полян, на запад, в междуречье Буга и Днестра. Угличи выступают здесь в классической для местных преданий роли враждебных аборигенов, после ухода, изгнания или истребления которых остаются памятные места.

То, что такое объясняющее предание на самом деле не нуждалось в фигуре воеводы-победителя, доказывает ПВЛ. Здесь об угличах (уличах) и родственных им тиверцах рассказывается во вводной части. Текст заметно расходится в версиях ПВЛ, но может быть истолкован следующим образом: «а уличи, тиверцы сидели по Бугу и по Днестру, достигая Дуная (присѣдѦху къ Дунаеви). Было множество их, сидели ведь по Бугу и по Днепру вплоть до моря, есть грады их и до сего дня»[351]. Далее именно они отождествляются с называемой так греками «Великой Скифией». Очевидно, что и тут в основе местные предания — пребывание уличей (и объединенных у Нестора с ними тиверцев) в Поднепровье доказывается их «градами». Здесь, однако, о роли Свенельда ничего не сказано, — возможно, ввиду радикального изменения в ПВЛ представлений о временах Олега и Игоря. Возможно также, что в известных Нестору приднепровских преданиях причины отселения угличей не назывались, и он предпочел эту версию.

Исторически отождествлению угличей и тиверцев со славянами, населявшими соответственно юг Среднего Поднепровья и средне-нижнее Поднестровье с Пруто-Днестровским междуречьем, ничто не препятствует. Данные *Баварского географа и Константина Багрянородного подтверждают эту локализацию. Вместе с тем очевидно, что размеры территории племен, по крайней мере угличей, Нестор скорее переоценил. Пересечен на данный момент не отождествлен с уверенностью, — вероятнее всего, искать его следует среди городищ Поросья. Возможно, не случайна перекличка названий «Пересечен — Переяславль». В Потясминье и южнее городищ IX-X вв. неизвестно, хотя в бассейне Южного Буга с X в. укрепленные поселения появляются. О тиверцах с некоторой натяжкой можно сказать, что они расселились не только до дельты Дуная, но и по Днестру до моря (причем в этой зоне тоже нет городищ). Но угличи, насколько можно судить и по письменным источникам, и по археологическому материалу, у моря не жили никогда. По меньшей мере с 830-х гг. степными землями от Днепра до Дуная владели мадьяры. Между тем, объяснение лежит на поверхности. Киевское предание связывало с угличами и тиверцами все заброшенные городища в нижнем течении южных рек, включая неплохо сохранившиеся «грады» скифской эпохи. Нестор, отождествив земли угличей и тиверцев с «Великой Скифией», неосознанно и указал на это, и в целом верно отождествил древние «грады».

Второй сюжет на «племенную» додинастическую тему, включенный в НС, — о происхождении радимичей. Под 6492 (984) г. в связи с разгромом радимичей на Пищане киевским воеводой Волчьим Хвостом отмечается: «Были же радимичи от рода ляхов; придя, тут вселились и платят дань Руси, повоз везут и до сего дня». Вся летописная статья этого года — предание, объясняющее происхождение присловья: «Русь корят Радимичей, говоря: “Пищанцы от волчьего хвоста бегали”». Это одновременно и «укор», оскорбительный племенной стереотип, и пословица о неожиданно легкой победе или позорной трусости. Летописец в конце статьи переключает внимание на происхождение радимичей, но лишь чтобы подчеркнуть, что они «повоз везут и до сего дня». Смысловая нагрузка сюжета всё равно остается на присловье, произведенном от имени центрального персонажа. В целом же предание, даже если имеет какие-то основания в традиции самих радимичей, совершенно киевское по точке зрения и характеру. Подчеркивается, что радимичи — чужеземцы, «вселившиеся» на землях Руси и платящие ей дань.

Насколько возможно в принципе подтвердить «ляшское» происхождение радимичей археологически — сложный вопрос. Посожье заселено славянами сколько-то плотно в IX в., и в дальнейшем радикальных смен населения не наблюдается, только расширение заселенной территории. Культурно радимичи принадлежат к роменскому типу, но для IX в. это видно преимущественно по лепной керамике древнейших поселений. Последнее может говорить как о «роменском» происхождении радимичей, так и о смешении и взаимодействии пришлой группы мужчин-переселенцев с южными или восточными соседями. С другой стороны, ни тогда, ни позднее ни одного достоверного признака именно «ляшского» происхождения радимичей археология не дает. Стоит заметить, что название радимичей могло происходить от совсем небольшого клана-племени, в какой-то момент IX-X вв. начавшего доминировать в Посожье.

В ПВЛ известное Нестору из НС предание оказалось скомпилировано с традицией о происхождении радимичей и вятичей от родных братьев. Здесь братья Радим и Вятко приходят из «Ляхов» и садятся с «родами своими» соответственно по Сожу и Оке; отсюда радимичи и вятичи (Лавр.: 12; Ип.: 9; Радз.: 14). Это краткое упоминание трудно назвать сюжетным повествованием. Единственная его особенность — сохранение мотива героев-эпонимов, типичного для мифов происхождения. Это, по всей видимости, должно указывать на то, что предание действительно является изначально «племенным». Но изложено из него лишь то, что могло быть хорошо известно и в Киеве. Для Нестора «братство» радимичей и вятичей являлось дополнительным объяснением их общих «зверских» языческих обычаев, которые он описывает в другом месте. В отличие от упомянутой там же северы, радимичи и вятичи, как уже отмечалось, сохраняли автономию или даже независимость во времена Нестора и отчасти в дальнейшем.

Вопрос об исторической основе предания о двух братьях неоднозначен. В полной мере мифическим этот сюжет считать нельзя, поскольку происхождение названия «радимичи» действительно отыменное. Оно происходит от славянского двусоставного имени Радим(ир), известного, кстати, в данной форме только у западных славян (ЭССЯ, 32, 2005: 149-150). Но на этом удостоверяемая составляющая в предании заканчивается.

Название вятичей уже не поддается столь же ясному отыменному толкованию — хотя имя «Вят(ко)» в реальности отмечено. Преобладающей точкой зрения, кажется, становится выведение племенного названия от корня *v§t-. Последний же связывается с древним этнонимом «венеды» (Аникин, 9, 2015: 257-260). Однако, сколь бы не была обоснована такая этимология лингвистически (а она остается предположительной), историческому истолкованию она совершенно не поддается. Когда и каким образом «потомки венедов» (смысл названия в этом случае) оказались в глубине Восточной Европы? Появление вятичей на Оке относится ко времени не ранее VIII в. Где их искать в более раннее время — в том числе археологически?

Наконец, никаких иных следов бытования у самих славян названия «венедов» в этой форме, кажется, нет. На сегодняшний день теория выглядит совершенно вне исторического и археологического контекста, что вселяет сомнения в ее обоснованности[352]. Вероятно, название вятичей следует признать «темным» по происхождению.

«Братство» вятичей и радимичей следует отнести к числу мифологических мотивов. Вятичи на Оке и радимичи на Соже появились в разное время и, видимо, имели несколько разное происхождение. Для вятичей «ляшские» корни выглядят уже абсолютно невероятно (что дополнительно внушает сомнения в уводящей в любом случае на запад «венедской» этимологии). Насколько их «братство» сложилось в племенную эпоху, — те и другие входят в роменский культурный круг, — сказать трудно. Исторические судьбы радимичей и вятичей в IX—X вв. видятся весьма сходно. Но особенно близки и отличны от соседей они стали к рубежу XI—XII вв. в связи с сохранением племенной автономии и языческих обычаев в окружении христианских княжеств. Не исключено, что представление об их «братстве» возникло или закрепилось именно в этот период, и тогда же в пару герою -эпониму радимичей появился аналогичный вятичский персонаж.

Древнее, долетописное происхождение в основе имеют встречающиеся в НС несколько раз с вариациями, начиная со статьи 6362 (854) г., перечни племен. Минимум один перечень входит в состав стихотворного фрагмента и органически встроен в него: «варяги, словене, чудь, кривичи» в статье 6488 г. о сватовстве Владимира к Рогнеде. Видимо, то же следует сказать и о перечне северных племен (словене, кривичи, меря, чудь), дважды повторяющемся в статье 6362 г. «Варяги, и поляне, и словене, и кривичи» фигурируют в статье 6429 г. в числе воинов Олега и Игоря. В статье 6496 г. из словен, кривичей, чуди и вятичей набирает воинов Владимир.

Во всех четырех перечнях называются по четыре названия, причем общими компонентами являются словене и кривичи. Обычно они называются друг за другом, а единственное исключение в статье 6488 г. явно объясняется метрикой фрагмента. Трижды включена чудь, дважды — варяги. Таким образом, все перечни ориентированы «по-новгородски» и отражают одну и ту же немного варьирующуюся формулу северного происхождения. Разовые включения мери, полян, вятичей имеют свои прозрачные объяснения. В статье 6362 г. описываются действия племен в отношении варягов, и их обычное место занимает меря, в дальнейшем ни разу в НС не упоминаемая. В конце статьи это вызвало путаницу, отраженную во всех списках НС/Н1Лм — Игорь назначает дань варягам со словен, варягов, кривичей и мери. В статье 6429 г. поляне должны были входить в войско киевского князя, и заместили собой необязательную здесь чудь. Участие вятичей в защите южных рубежей (6496 г.), очевидно, являлось исторической деталью, а ранее, в статье 6488 г., говорилось об отказе Владимира от помощи варягов. Характерно, однако, что во всех случаях сохраняется четырехсоставность перечня.

Вместе с тем, древность формулы-перечисления четырех северных племен, включавшей как обычные компоненты словен, кривичей, чудь и варягов, вероятно, не очень велика. Дело в том, что нет оснований считать слово «варяги» (древнерусское и заимствованное из древнерусского языка греческое[353]) старше второй половины X в. В договорах руси с Византией оно, например, ни разу не встречается. Древнейшее, но позднее по записи свидетельство бытования, — личное имя «Варяжко» в НС при описании событий 978 (в летописи 980) г. Первое достоверное синхронное упоминание — в древнейшей Правде Русской первой половины XI в. В греческих и восточных источниках варяги упоминаются с конца 1020-х — начала 1030-х гг. Скандинавский аналог vsringi тоже не встречается ранее XI в. — ни на рунических камнях, ни в ранней скальдической поэзии, ни даже при описании в поздних источниках более ранних событий[354]. Отсюда следует, что формула возникла не раньше конца X — начала XI в., в рамках складывания той новгородской традиции, которая включала «варяжскую легенду». Соответственно, отражение ею и тем более ее случайными вариантами некой политической ситуации полуторавековой давности не следует переоценивать. С другой стороны, формула отражала длительное соседство, сосуществование и политическое взаимодействие основных компонентов населения Новгородской земли. Среди них выделены, в первую очередь, сопоставленные и противопоставленные словене и кривичи, а также чудь (прибалтийские финны) и варяги (скандинавы). Все эти компоненты действительно находились «на месте» уже с VIII—IX вв. Интересно, что в данном случае этноним «словене», т. е. «славяне», вольно (скорее) или невольно подчеркивает неполное или ненастоящее славянство кривичей. Это лишний раз указывает на новгородское происхождение формулы.

Здесь имеет смысл отметить, что перечисления племен, плативших дань варягам и хазарам, в статье 6367 г. ПВЛ являются, судя по всему, плодом умозаключений летописца. О том, что поляне платили дань хазарам, он знал из НС, сам писал выше и ниже. О вятичах тоже сообщалось в НС в связи со Святославом. Из сказания об Олеге, включенного в летопись самим Нестором, он знал также, что хазарам платила дань севера. Перечень же плативших дань варягам племен взят из НС, как и приписанная тем и другим единица сбора дани («белая веверица от дыма»). В статьях 6370 и 6390 гг. к списку северных племен добавляется весь — поскольку во вводной части ПВЛ говорилось о принадлежности ей Белоозера.

В ПВЛ описание додинастической древности изобилует новыми сюжетами, в основном сосредоточенными в пространной вводной части. Она начинается с разделения мира между сыновьями Ноя и впервые вводит русскую историю в контекст мировой, описанной в Библии и византийских хрониках. Здесь подробно представлено расселение славянских племен, описаны легендарные и исторические события их древнейшей истории. Некоторые из них (прежде всего, описание нападений на славян кочевников, в т.ч. обров-авар) имеют ясную историческую основу в событиях VI—VIII вв. Древнейшие связи Приднепровья с византийским Крымом, включая первые знакомства с христианской проповедью, могут отражаться в летописной легенде о приходе апостола Андрея на Киевские горы.

При этом само описание расселения славян не очень «сюжетно». Связанные с происхождением отдельных племен и их названий предания скорее называются, чем пересказываются. В ПВЛ рассказывается, как славяне, изгнанные волохами с Дуная, «расходятся по земле», оседая в различных областях и «называясь своими именами» (Лавр: 5-6; Ип.: 5; Радз.: 12). В связи с этим стандартно повторяется встречающаяся в целом ряде памятников древнейшей славянской словесности схема-«тема» освоения пространства («пришли — сели — назвались/нареклись»). В НС она использована в сказании о призвании варягов, а частично — в рассказе о Кие (6362 г.), о Рогволоде и Туры (6488), о радимичах (6492). Нестору, очевидно, «тема» была хорошо известна, поскольку во вводной части он использует ее неоднократно и рефреном, причем почти без отклонений. Но сюжеты, стоящие за ней, остаются нам неизвестными. Исключение представляет только охарактеризованный выше фрагмент о радимичах и вятичах. Вся первая часть повествования о расселении славянских племен может рассматриваться в качестве большого этногеографического перечня. Последний является конструкцией самого летописца, не восходящей к предшествующей традиции. Большая часть же вошедших во вводную часть отдельных перечней племен восходят к собственным познаниям летописца, иногда политически актуальным. Использует Нестор во вводной части и литературные источники, в т.ч., прямо или опосредованно, иноязычные.

С другой стороны, надо отметить, что там, где он говорит о происхождении племенных названий восточных славян, летописец вполне точен. Следует сказать также, что делает это он крайне редко (поляне, древляне, полочане), в случаях, когда этимология представлялась ему — и была — бесспорна[355]. Корректно определяет он и происхождение днепровских кривичей от полочан. Это соответствует археологическим данным о распространении КСДК и отражает, видимо, устойчивые представления. Устойчивости их способствовало и то, что к началу XII в. кривичи и ассоциировались всё больше с обособленным от Киева и остальной Руси Полоцким княжеством.

С другой стороны, загадочным выглядит далее следующее замечание таже северъ от нихъ — тем более что выше севера уже упоминалась в ряду древнейших племен. По сути, если сглаживать видимое противоречие, летопись говорит здесь о смешанном происхождении северы. Исторических оснований выводить северу от кривичей не прослеживается, хотя культуры роменского типа на северной периферии имели довольно тесные связи с КСДК. Возможно, к кривичам возводили себя какие-то северские «роды», чьи предания могли стать известны киевскому летописцу. Но обращает на себя внимание и иное обстоятельство — далее летописец объединяет вятичей, радимичей, северу и кривичей в одну группу живущих «зверским образом» племен. Вятичи и радимичи имеют общий корень — если бы такой же имелся у северы и ее северо-западных соседей, это объяснило бы близость их обычаев.

Устное происхождение или по крайней мере принадлежность достаточно древней и устной в основе традиции можно предположить только для двух перечислений племен во вводной части. Одно из них вводится после перечня ряда финно-угорских племен (весь, меря, мурома, черемисы, мордва) с их локализацией, который, в свою очередь, подытоживает рассказ о расселении славян. Перечень финно-угров побуждает Нестора наряду с ними очертить круг славян «в Руси»: «Вот только славянский язык в Руси: поляне, древляне, новгородцы, полочане, дреговичи, север, бужане, что сидят по Бугу, после же волыняне»[356]. После этого на базе источника, близкого к Толковой Палее, с некоторыми разночтениями перечисляются финно-угорские и балтские племена — данники Руси в XI в.

Полученный список славянских племен вызывает недоумение. Ни в один известный период истории Руси именно таким состав подвластных племенных союзов не был. Прямая связь с перечнем расселявшихся племен в начале ПВЛ как будто опровергается присутствием бужан-волынян, там отсутствовавших. Эти заключения воплотились в гипотезе (см.: Рыбаков, 1982: 685; ср.: Лебедев, 2005: 415-423), что перечень отражает состав первоначальной, до-Рюриковой Руси. Но в ПВЛ перечень сочетается с концепцией появления Руси вместе с династией. Возможно, конечно, что за перечнем действительно стоит состав некой «истинной» Руси IX в., причем смысл такого причисления к началу XII в. вполне мог забыться. Однако более логично, исходя из реально имеющегося текста ПВЛ, заключить, что Нестор просто перебрал те из уже названных им славянских племен, которые входили в состав современной ему Руси. Обнаружив упущение бужан-волынян, он присовокупил и их (некоторая спешность и нелогичность этого дополнения очевидны). Упомянутых выше кривичей в перечне заменяет их корневое, по мысли Нестора, племя — полочане. Что касается вятичей и радимичей, то Нестор еще не ввел их в свое повествование — об их происхождении речь идет далее. В этом есть логика — они, особенно вятичи (которых ПВЛ связала с радимичами братскими узами) долго сохраняли обособленность от остальной Руси и племенную автономию.

Следует отметить, что этот перечень очень близок предшествующему ему перечню племенных «княжений», следующему за сказанием о Кие (поляне, древляне, дреговичи, словене «в Новгороде», полочане «на Полоте»). Перечень «княжений» еще более явно восходит к перечислению племен в начале ПВЛ — там упоминались уже и Новгород, и Полота. Единственным отличием является невключение в список северы. Это может быть связано с отсутствием у летописца каких-либо сведений о наличии у нее общего князя и древних княжеских градов. Далее, как уже говорилось, летописец включает северу наряду с вятичами и радимичами в группу наиболее «зверских» (даже в сравнении с древлянами) племен. Но уже сразу за перечнем «княжений» он вводит тему разноплеменного происхождения северы, выводя ее частично от кривичей.

Второй перечень неочевидного происхождения следует за рассказом о происхождении радимичей и вятичей. Нестор описывает некий «золотой век», когда славянские племена еще не враждовали друг с другом: «И жили в мире поляне, и древляне, и север, и радимичи, и вятичи, и хорваты»[357]. Для этого перечня можно предположить некое историческое основание. Отсутствие в нём бужан-волынян вроде бы соответствует реалиям VII—VIII в., когда еще существовал Аварский каганат (по ПВЛ же, владевший Волынью). Присутствие же вятичей указывает на период не ранее VIII в. Тогда в перечень вошли, с одной стороны, племена, испытывавшие угрозу из Степи, со стороны усиливавшейся Хазарии, с другой — вынужденные сдерживать авар. Радимичами Нестор мог дополнить традиционное перечисление, исходя из предания об одновременном их появлении и исконном «братстве» с вятичами.

Но даже если перечень «подлинен» в основе, он вовсе необязательно исторически достоверен. Скорее перед нами всё же несколько идеализированная картина содружества славян перед лицом внешней угрозы (об угнетении дулебов обрами и бедах дунайских славян говорилось в летописи прямо перед этим). Такой образ был весьма актуален для Руси рубежа XI—XII вв. Кроме того, если перечень — плод творчества летописца, он мог исключить волынян именно потому, что перед тем описал их угнетение «обрами»-аварами. Наконец, можно заметить, что перечень отчасти полемичен в отношении НС, где об обидах древлянами полян говорится сразу после сказания о Кие. В ПВЛ эта тема появляется далее, только в конце вводной части, хотя фраза о том, что «обиды» начались после смерти брать-ев-основателей Киева, в тексте сохранена.

Притом, что перечни славянских племен во вводной части ПВЛ в большей или меньшей степени являются плодом литературно -исторического творчества, они разделяют одну общую и традиционную по духу черту. В отличие от перечней НС, центр ориентации в новых перечнях ПВЛ — киевские поляне. В этом различии вместе с тем — и сходство. Перечни НС отражают традицию, переданную новгородскими боярами Остромировичами и ставящую в центр ранней истории Руси ильменских словен, а также кривичей. Перечни ПВЛ созданы знатоком и носителем киевской устной традиции. Поляне вместе со своими соседями и врагами древлянами — единственная и устойчивая пара, присутствующая во всех перечнях вводной части. Если же учесть летописные статьи 6415 и 6452 гг. с созданными Нестором оригинальными перечнями подвластных Руси племен, то поляне останутся в одиночестве — в перечне под 6452 г. древляне отсутствуют. С первых строк летопись ставит Киев и полян в центр предыстории Руси. Перечни поддерживают это ощущение, вполне отвечая если не неизвестной нам устной «букве», то духу местного предания.

Один из наиболее «устно-традиционных» (наряду со сказанием о Кие и преданием об обрах) фрагментов вводной части ПВЛ — рассказ о нравах восточнославянских племен. Это пример довольно близкой к фольклорным параллелям передачи эпической формулы вне поэтического текста. Фрагмент весьма часто используется как достоверный, хотя и субъективный этнографический источник. Исторические детали в описании, несомненно, есть, — прежде всего, описание свадебных и погребальных обрядов. В частности, отмечается, что у полян «не приходил жених за невестой, но приводили ее вечером» — что представляет собой характерное отличие южнорусско-украинской свадьбы Нового времени. Положительная оценка этого обычая — упрек в адрес не только перечисляемых далее племен, которым ставится в вину умыкание невест. Обычай, при котором жених «приходил за невестой» сам, свойственен северо- и среднерусской свадьбе (см.: Русские, 1999: 422) — вероятно, изначально новгородской. Свадебные ритуалы древлян в представлении летописца сводятся к умыканию девиц «у воды», тогда как радимичи, вятичи и севера устраивают «игрища между селами». На них и происходит, опять же, умыкание по предварительному сговору, причем «имеют и по две, и по три жены».

Ценным является перекликающееся с *Анонимной запиской описание погребальных обычаев, отнесенных вятичам, радимичам и севере, а далее и кривичам: И аще кто умрѦше, творѦху трызну надъ нимъ, и по семь творѦху кладу велику, и възложахуть на кладу мертвеца и сожигаху, и посемь, собравше кости, вложаху въ сосудъ малъ и поставлѦху на столпѣ на путехъ, иже творѦть вятичи и нынѣ. Си же обычаи творѦху и кривичи и прочии погании, не вѣдуще закона Божиа, но творѦху сами собѣ законъ. Описанный здесь ритуал отличается от описанного в *Анонимной записке в деталях, — не упоминается ритуальное убийство, установка урны на «столпе» оказывается последним этапом обряда. Это связано с тем, что Нестор пользовался конкретной и не обязательно обобщающей информацией о современных ему вятичах. Характерно, что автор Пер. в начале XIII в., хорошо осведомленный о сельских обычаях северо-востока, добавляет здесь как вариант погребение в кургане.

Даже на первый и сугубо «этнографический» взгляд очевидно, что летописец чересчур резко противопоставил полян соседям. На самом деле в Киеве были известны и кровная месть («убивали друг друга»), и многоженство (по крайней мере, в среде высшей знати). Тем более общим для всех восточных славян являлись тризна и трупосожжение — о погребальных обычаях полян-язычников летописец просто ничего не говорит. С другой стороны, умыкание, будучи всемирно известным явлением, едва ли было общепринято как единственная норма где бы то ни было. Вряд ли оно совершенно не практиковалось и у полян в пору язычества. Всё это не снижает ценности описания обычаев в ПВЛ — одного из древнейших свидетельств по этой теме. Описание полянских нравов, в частности, позволяет выделить местные черты этнографического облика жителей Киевщины как минимум для ранней древнерусской эпохи.

Однако у всего фрагмента в целом было два «внешних» источника. Один летописец называет, приводя следом обширные выдержки из Хроники Георгия Амартола о разных варварских народах. Она служит как некоторое оправдание диким нравам славянских племен, но и как образец для их описания. Что касается другого, более непосредственно повлиявшего образца, то он становится очевиден в сравнении. Вот летописный текст в интересующей нас части[358]:

ИмѦхуть бо обычаи свои, и законъ wтецъ своих и предания, кождо свои нравъ. ПолѦне бо своих wтець wбычаи имеаху тихъ и кротокъ, и стыдѣнье къ снохамъ своимъ и к сестрамъ, къ матеремъ и к родителемъ своимъ, и снохы къ свекровемъ и къ дѣеремъ велико стыденье имуще; и брачный wбычаи имѣяху... А древлѦне живѦху звѣрьскимъ wбразомъ, живоуще скотьскы, и оубиваху другъ друга, ядуще все нечисто, и брака оу нихъ не бываше, но оумыкиваху оу воды дѣвица. А радимичи, и ватичи, и северъ wдинь wбычаи имаху: живѦху в лѣсѣ, якоже всѦкии звѣрь, ядуще все нечисто, и срамословье в них предъ wтьци и предъ снохами, и браци не бываху въ них, но игрища междо селы...

«Негативная» часть чрезвычайно напоминает описание невиданных нравов дурных времен или стран в русском и южнославянском эпосе. Нравы чужих или прежних людей описываются как обратные норме. Обычно называются братоубийства, ненависть в семье, непочтение к старшим, кровосмешение:

Старицы по кельям — родильницы,

Чернецы по дорогам — разбойницы,

Сын с отцом на суд идет,

Брат на брата с боем идет,

Брат сестру за себя емлет.

Тамо ся с вера разверила,

Не почитат ни баща, ни майка,

Нито брата, нито мила сестра,

Баща имат връла душманина,

Майка имат клета робинчица,

Брато имат като измекяра,

Сестра зимат за своя си люба.

Татко имат като лудо дете,

Стара майка на нодзе изгазиле,

Сестри имат като измекярки,

Брато имат като душманина,

Своя снаха като първа люба,

Кум кърщеник на судба се терат

Тие, братко, не знаят

Ни кой е майка, ни кой е баща,

Ни кой е брата, ни кой е сестра,

Ни кой е малко, ни кой е големо.

(Цит. по: Смирнов, 1974: 75-77).

Особенно болгаро-македонские примеры смотрятся практически как поэтическая версия фрагмента ПВЛ, с сохранением основных компонентов и даже их последовательности. Сходство усиливается еще и тем, что в южнославянском эпосе тоже присутствует антитеза в виде описания прямо противоположных, правильных нравов. Как справедливо отмечал Ю.И. Смирнов, речь идет о своеобразном «моральном кодексе» (Там же: 76). ПВЛ дает его первую фиксацию. При этом можно видеть, что средневековый летописец, воспроизводя фольклорный «текст», кое-где смягчил его прямолинейность, сохранив все составные мотивы. Сам «текст», видимо, был хорошо известен у полян и представлял собой мифологизированное описание нравов своих и соседей. В центре его были общеславянские устные формулы, характеризующие правильные и неправильные обычаи.

Из позднейших летописных памятников для «племенной» истории наибольшее значение имеет дополнение, внесенное в «летописи Длугоша» (далее *ЛД). Она представляла собой в ранней части компиляцию НС с отдельными элементами ПВЛ и незначительными дополнениями. После заимствованного в источнике из ПВЛ (и интерпретированного Длугошем) рассказа о Радиме и Вятке польский хронист продолжает: «Те, которые сели на реке Буг, назвались дулебами, — от князя их Дулеба, после они стали зваться волынянами, а теперь лучанами» (Щавелева, 2004: 226).

Длугош бывал в Юго-Западной Руси сам и мог добавить пассаж о лучанах к своему источнику (как и предание о мифическом Дулебе[359]). Но неясно, почему польский историк не удовлетворился упоминанием волынян. Это слово в XV в. было не менее понятно, чем вполне употребляемое еще название «Волынь». Напротив, как раз название «лучане» нехарактерно для польских хроник и едва ли было сколько-нибудь известно в Польше. С другой стороны, в русских летописях слово «лучане» достаточно древнее. В ПВЛ оно обозначает жителей Луцка еще под 6593 (1085) г., притом что название «волыняне» там после вводной части не встречается. Итак, нет оснований полагать, что лучане не фигурировали еще в *ЛД. Вероятно, текст оригинала выглядел примерно так: «Дулеби живяху по Бугу, иже от Дулеба прозвашася, последи же волыняне, а теперь лучане». Два оборота в этом пассаже восходят к разным местам ПВЛ, но они поставлены в новый контекст, не говоря о том, что по новой аналогии расположены за преданием о предках радимичей и вятичей.

*ЛД противопоставляет далее, в рассказе об обычаях, киевских полян радимичам и вятичам, с одной стороны, и дулебам с другой. Этот рассказ хорошо согласуется с идентификацией автора летописи как киевского летописца 1237—1240 гг. В это время глава чернигово-северского дома Михаил Всеволодович и смоленский по происхождению князь Изяслав Мстиславич вели борьбу за Киев с волынским династом Даниилом Романовичем. Временно им удалось одержать победу над будущим «королем Руси». Тогда и была составлена рассматриваемая летопись. В ней из основанного на ПВЛ рассказа об обычаях «диких» племен изъяты севера и основавшие Смоленск кривичи (последние — со всем дискредитировавшим их фрагментом о погребальном обряде). Зато древляне были заменены дулебами, как ранее отметил летописец — предками волынян. Политическая тенденциозность этих изъятий и замены очевидна.

Вводя важный для своей концепции фрагмент из ПВЛ об обычаях, летописец заимствует оттуда же рассказ о происхождении упоминаемых далее племен. Из ПВЛ заимствован рассказ о радимичах и вятичах и основа фразы о дулебах-волынянах. В последнем случае автор *ЛД, однако, существенно переработал источник. Во-первых, бужане не упоминаются вовсе, а дулебы напрямую отождествляются с волынянами. Во-вторых, вводятся дополнительные подробности: происхождение названия дулебов от героя-эпонима, отождествление древних дулебов о нынешними лучанами. Эти дополнения должны представлять собой отрывки одного предания, очевидно, луцкого происхождения. В Киев 1230-х гг. оно могло быть принесено самыми разными путями.

Именование лучан прямыми потомками дулебов изначально не связано о приведенным в «летописи Длугоша» исключительно на основе ПВЛ (причем разных ее фрагментов) отождествлением дулебов и волынян. Историческую основу соотнесения «дулебы — лучане» определить довольно трудно. С одной стороны, лучане жили на изрядном расстоянии от важных центров пражской (корчакской — дулебской?) культуры в Побужье. Там же помещает дулебов и ПВЛ. С другой стороны, бужан/волынян она, кажется, рисует только как территориальных преемников побужских дулебов, но не как их прямых потомков и наследников. Как уже говорилось выше, именно лучан логичнее всего видеть в «луколанах» Баварского географа. Достаточно древний, восходящий к пражскому периоду, очаг расселения славян на реке Стырь — выше и ниже по течению современного Луцка, можно с уверенностью сопоставить с лучанами.

Следует отметить в этой связи, что этноним «лучане» не восходит к названию Луцка, а имеет с ним общий источник в слове *lpka с первоначальным значением ‘(прибрежный) луг’. Кроме того, «лучане» — этноним праславянской древности, отмеченный также в раннесредневековой Чехии и сербских землях (ЭССЯ, 16, 1990: 131). Это один из трех, наряду с «хорваты» и «дулебы», этнонимов юго-западной Руси, имеющих чешские соответствия. Велика вероятность того, что появление всех этих соответствий связано с нашествием авар в VI в, или с позднейшей переселенческой политикой Аварского каганата.

Сопоставляя данные иностранного источника с традицией, отраженной в ПВЛ и *ЛД, можно прийти к выводу, что на территории Волыни существовало две сильнейших племенных общности. Одна — бужане-волыняне, занимавшие Побужье, — владела основными в прошлом землями дулебского союза племен. Но при этом и другая, — лучане, — числила себя прямыми потомками и наследниками древних дулебов, хотя центр ее и находился восточнее. Историческую ситуацию, легшую в основу таких претензий, реконструировать с достоверностью невозможно. Но очень может быть, что ее корни — в обстоятельствах, приведших к распаду и гибели «дулебо-волынского» объединения под ударами авар и вследствие внутренних распрей в первой половине VII в.

Возвращаясь к данным НС и ПВЛ, можно сделать вывод, что отражение локальных «племенных» традиций в киевском летописании носило фрагментарный и случайный характер. В основном передавалась та традиция, которая либо сложилась, либо была известна в Киеве и Новгороде, отражала местные взгляды и представления. Те из «племенных» преданий, которые попали в древнейшие летописи (например, о происхождении радимичей и вятичей), относились к широко известным и пересказывались, конечно, «из Киева». Даже волынское предание об обрах сообщается летописцем как объяснение широко бытующей «в Руси» пословицы. Нестор, правда, использует предания славян-«дунайцев» и прямо на них ссылается — но в том числе в сказании о Кие, что уже подразумевает киевский источник информации. Таким образом, «племенная» история в летописях претерпела двойную интерпретацию — сначала в представлениях жителей центров Руси, затем под пером летописца. С другой стороны, даже в еще более поздних интерпретациях (как в *ЛД) можно найти свидетельства, имеющие отношение к древней истории восточных славян до возвышения Руси. Тем ценнее ранние свидетельства, отражающие состояние традиции в XI—XII вв.

Додинастический Киев и додинастическая русь

Единственный додинастический миф происхождения, сохранившийся в НС и ПВЛ в развернутой форме — повествование о Кие в двух отличающихся вариантах. Первоначальный сюжет, стоящий за рассказами о нем, нуждается в реконструкции. Но прежде чем перейти к ней, следует подробнее остановиться на проблеме источников текста НС, составившего летописную статью 6362 (854) г.[360] под названием «Начало Русской земли».

Кий впервые вводится уже в короткой вводной части НС, представляющей собой торжественный зачин летописного текста. Термин «зачин» вполне уместен ввиду поэтического оформления этого отрывка. Он является примером прямого включения в повествование свободного литургического или риторического стиха на грани прозы, характерного для гимнографии:

1 Якоже древле царь Римъ

2 Назвася и во имя его город Римъ;

3 И паки Антиохъ, и бысть Антиохиа великаа;

4 И паки Александра, и бысть въ имя его Александриа;

Ибо немногая места тако прозвани быша грады в имена царев техъ и кнезеи техъ: тако жъ и в нашеи странѣ званъ бысть градъ великимъ княземъ во имя Кия,

5 Его же нарицаютъ тако перевозника бывша;

6 Инеи же: ловы дѣяше около города.

7 И тако бо есть Промысл Божии,

8 Еже явѣ в последня:

Куда же древле погании жряху бѣсомъ на горах, ныне же паки туды святыя церкви златъверхия каменозданныя стоят...

(См.: Н1Лм: 103, 511-512)

Автор здесь использует хорошо знакомые ему приемы церковного стиха для торжественного начала повествования, славословия Киеву и победе христианства над язычеством. Поэтическая структура сама по себе значения не имеет, автор легко переходит к слабо ритмизованной прозе и обратно к свободному стиху. Конечно, к устной традиции этот фрагмент относится не формой, а только частью своего содержания, поскольку в нём использовано предание о Кие. Именно здесь отмечаются две версии предания — в одной Кий является перевозчиком, в другой охотником.

Статья 6362 г. состоит из нескольких внешне самостоятельных частей: предание о Кие и основании Киева; восходящая к византийским хроникам вставка о походе руси на Константинополь (860 г.); притча о дани хазарам; рассказ об Аскольде и Дире; рассказ о призвании варягов и далее об Олеге и Игоре. Сказание о Кие часто противопоставляется «варяжской легенде» ему как «народное». Но на самом деле оно параллельно и по содержанию, и по оформлению. Два сказания являются двумя смысловыми центрами единого повествования о «начале Русской земли». То, что они получены летописцем если не одновременно, то в тесной связи друг с другом, подчеркивается им самим: новгородцы платили дань варягам «во времена Кия, Щека и Хорива». Оба сказания повествуют о трех братьях, причем в обоих, что необычно для внимательной к родословиям традиции, у братьев не назван отец. Оба организованы ритмически, причем весьма сходно, со «строками» в 7-12 слогов, аллитерациями, ассонансами, внутренними рифмами и частыми «И» в начале «строк». Вот текст о Кие[361]:

1 Живяху кождо с родомъ своимъ

2 На своихъ странахѣ,

3 Владіюща кождо родомъ своимъ.

4 И быша три братия:

5 Единому имя Кии,

6 Второму же имя Щекъ,

7 Третьему же имя Хоривъ,

8 А сестра их Лыбедь.

9 И сѣдѦше Кии на горі,

10 Идѣже нынѣ увоз Боричевъ,

11 И бѣ с родомъ своимъ;

12 А братъ его Щек на друзии горѣ,

13 Wt него же прозвасѦ Щековица;

14 А третий Хоривъ,

15 Wt него же прозвасѦ Хоривица.

16 И сотвориша градокъ

17 Во имя брата своего старѣишаго

18 И нарекоша имя Киевъ.

19 И бѦше около их лесъ и боръ великъ,

20 И бѦху ловища звѣрье.

21 И бѣша мужие мудри и смысленѣ,

22 И нарицахусѦ полѦне,

23 И до сего дне от них же

24 Суть киянѣ [полѦне];

25 БѦху же поганѣ,

26 Жруще озером и кладязем, рощениемъ,

27 Якоже прочии погани.

Это не рука автора — его поэтическая манера совершенно иная, как можно было видеть выше. В то же время с высокой вероятностью, приведенный фрагмент вторичен. Смысловое единство обеих легенд о «начале Русской земли» подразумевает северный по происхождению источник информации НС. На новгородского боярина указывает и незнание традиции о том, что и до сея вратья бяху полѦне — то, с чего начинается коррекция рассказа НС в ПВЛ.

Построение обоих поэтических фрагментов в статье 6362 г. очень сходное. В них даже почти совпадает число строк. Фразы, вводящие братьев, близки фонетически, образуя род повторяющейся звуковой формулы: И быша три братия — ИзъбрашасѦ три брата. Перечисление братьев и их мест оседания строится по одной и той же схеме, хотя не без отличий. Структура повествования, прежде всего в финальной части, тоже идентична. В одной и той же последовательности описаны: размещение братьев, прозвание от них земли или племени, связь братьев с нынешним днем. Всё это делает почти несомненным принадлежность обеих песен одному певцу или по меньшей мере одной «школе»[362].

Информант, передавший сказания о Кие и Рюрике, не столько сопоставлял, сколько противопоставлял их. Кий — автохтон, а Рюрик — пришелец. Кий основывает город, Рюрик садится в существующий. Но после Кия его княжение приходит в упадок, его постигают «обиды», завоевания — пока из Новгорода не приходит сын Рюрика. От Кия «до сего дня» кияне просто называются полянами, от спутников Рюрика — «до нынешнего дня» тянутся родословные.

Так и всё повествование НС о ранней Руси последовательно и целостно, и целостность эта выражается, в том числе, в присутствии явной про-новгородской тенденции. НС проникнут подспудной идеей организующей и неценимой князьями роли Новгорода в истории Руси. Именно этим НС привлек новгородских летописцев. Раз за разом, от Рюрика до Ярослава, судьбы Руси решают новгородцы и их преданная князьям знать «от рода варяжска», потомки соратников Рюрика. В связи с последней сквозной темой нельзя не обратить внимание на образ воевод — верных соратников князей. Воеводы мудры (не всегда ко благу, но всегда мудрее князей), выступают как их советники и наставники. В этой роли один за другим — Олег, Свенельд, Добрыня. Все они — наиболее заметные после князей персонажи повествования. Свенельд — наиболее яркий из них — служит трем поколениям. Он назван в отношении Святослава (как раз в рассказе о мудром совете, который мог спасти жизнь князю) «воевода отчий» (Н1Лм, 6479). Именно «воеводой отчим» (и сыном воеводы) был для Ростислава Владимировича Вышата Остромирович. Последнее указывает нам на личность основного информанта Никона о древней истории.

Песенный фрагмент о Кие сложен самими Остромировичами или певшими для них певцами по образцу лучше выстроенного родового сказания «новгородцев от рода варяжска». Сама тема указывает на такую вторичность. Представленный в летописи текст — преобразование в эпическую песнь локального топонимического предания без (проговоренных) героического или генеалогического мотивов. При этом вмешательство самого летописца в текст неочевидно. Ему могут принадлежать некоторые нестандартные усечения и продления строк, естественные при записи по памяти и в «прозе». Конец о языческих обычаях полян развивает мысль, связанную с образом Кия и во введении. Он, кроме того, хорошо встроен в общую концепцию летописца (крещеные люди разделяют многие заблуждения предков и не обладают их воинскими добродетелями). Но, с другой стороны, песнь и могла породить идею привязать упоминание о смене язычества христианством к первому появлению Кия на страницах летописи. Книжное влияние на эпос, тем более в передаче знатного человека из образованной семьи, к этому времени уже естественно.

Хорошее знакомство с устной поэзией Нестора явствует уже из заглавия ПВЛ. Оно выстроено ритмически, причем с элементами стиха, хорошо известного по началу Слова о полку Игореве и фольклорным записям, особенно в последнем «двустишии»: Се Повести времѦньных лет // Откуду есть пошла Руская землѦ // Кто въ Киеве нача первѣе княжити // И откуду Руская земля стала есть. Он лучше предшественника знает предания Киевщины, включая топонимические. При этом его киевский «патриотизм» настолько заметен, что не вызывает сомнений в месте его рождения.

Большая часть добавленных им к ранней истории Руси сюжетов, несущих черты предания или эпоса, связаны с Киевской землей. Таков и сюжет о походе Кия на Дунай. Некоторое исключение представляет «притча» об обрах и жителях Волыни дулебах. Но Нестор, как уже говорилось, подчеркивает ее общеизвестность «в Руси».

В связи с этим можно отметить некоторые исправления, внесенные в текст НС при создании ПВЛ. Здесь исчезло обличение язычества полян, а «поляне» и «кияне» в тексте поменялись местами, благодаря чему изменился смысл: поляне прозвались киянами от Кия (так в Ип.). Сильвестр, вероятно, не поняв мысль Нестора и не видя его источника, в своей редакции изменил формулировку на От нихъ же суть полѦне Кыевѣ и до сего дни. В итоге в Радз. и Лавр., следующих этой редакции, смысл оказался потерян, и от НС они ушли дальше. Впрочем, та же ошибка (под влиянием ПВЛ?) проникла и в Троицкий список НС. Возражая упомянутой в НС традиции о Кие-перевозчике, Нестор оформляет свое рассуждение как вполне «былинный» стих:

1 Ини же, не вѣдущи, рекоша,

2 Яко Кии есть перевозникъ былъ.

3 У Киева бо бѦше перевозъ тогда

с wноя стороны Днепра, тѣмъ глаголаху: «На перевозъ на Киевъ».

4 Аще бо бы перевозникъ Кии,

5 То не бы ходилъ ко Царюгороду;

6 Но сеи Кии кнѦжаше в родѣ своемъ,

7 И приходившу ему к царю не свѣмы, но токмо о семъ вѣмы, яко

8 Велику честь приялъ есть от царѦ, котором не вѣм и

9 При которомъ приходи цари.

10 Идущу же ему wшѦть, приде к Дунаеви,

11 И возлюви мѣсто, и сруби городокъ малъ,

12 И хотѦше сести с родомъ своимъ,

13 И не даша ему ту близь живущии; еже и донынѣ наричють дунаицы городище Киевѣць.

(Лавр.: 9-10; Ип.: 7-8; Радз.: 13 — реконструкция с учетом разночтений, исходя из общего источника Лавр. и Радз., восходящего к общему источнику с Ип.).

Это не «запись» устного песенного фрагмента, какие можно угадывать в разных местах НС, — это именно собственное рассуждение автора.

В нём есть небольшие прозаические перебивки, первая из которых — отсылка к НС, с которой Нестор спорит. Есть длинные строки по 13-14 слогов, для поэзии домонгольского времени, видимо, еще не очень характерные. Еры в слабых позициях в ритмике ни разу не учитываются, что естественно для живой речи киевлянина начала XII в. Всё это указывает на человека, знающего эпический стих, относительно им владеющего, но не имеющего сказительского опыта.

Вряд ли именно такой текст когда-то пелся — хотя манера раннесредневекового сочинения, с вероятным проговариванием перед записью, отнюдь этого не исключает. Однако тем более характерно весьма четкое выдерживание «былинного» стиха. Можно предположить, что услышанная (или когда-то слышанная) песнь на соответствующий сюжет здесь повлияла на личное творчество Нестора. Это подтверждает, что о Кие действительно бытовали песни. Тогда и суховатая переработка предания об основании Киева в песнь из НС возникла не на пустом месте — может быть, как обработка фрагмента древнего повествования. Но фрагмент из ПВЛ — не топонимическое предание, а осколок именно героического эпоса[363].

Итак, оба рассказа о Кие представляют собой небольшие стихотворения в форме традиционной песни — но оба искусственного происхождения. В случае с НС это (в передаче летописца) творчество либо знатного любителя историко-генеалогической поэзии, либо близкого ему песнотворца. Эта песнь создана и в летописи отражена как пролог и противопоставление к сказанию о Рюрике. В ПВЛ перед нами собственное сознательное творчество летописца, перелагающего некогда слышанное на свой лад — скорее всего, по отдаленной памяти. Ясно, что Кий был хорошо известен в Киеве, что о нём сказывали и до второй половины XI в., — но не те сказания, которые включены в летописи, несмотря на их традиционный характер и устное происхождение.

В дошедшем до нас виде повествования о Кие — типичные топонимические предания, и только в версии ПВЛ добавляется некоторый героико-эпический элемент. Решен он при этом вполне «исторически» и рационально — настолько, что это подталкивало исследователей к конкретно-историческим гипотезам и реконструкциям похода Кия на Балканы. Все традиционные мотивы сюжета или типичны для локального предания (основание города героем-эпонимом, происхождение местных названий, названия племени, прежнее на месте нынешнего), или относятся к области универсальной «фольклорной арифметики» (три брата и сестра, только один брат из трех как важный для сюжета герой-предок). В то же время стоит заметить, что как минимум последний мотив в НС/ПВЛ, воспроизводится в отношении древних родоначальников династий[364]. Собственно, только он мог быть основанием того параллелизма, который позволил создателю включенных в НС стихотворных отрывков сопоставить и противопоставить Кия и Рюрика.

Для реконструкции долетописной устной традиции приходится привлекать к сопоставлению и языковые, и позднейшие фольклорные данные. Прежде всего, для анализа предания о Кие привлекаются мифологические предания о кузнеце-змееборце (Легенды, 1983: 82-83; Легенди, 1985: 165-167[365]). Основанием для этого является предполагаемая этимология его имени. Оно прямо толкуется как «кий, дубина, палица, молот(ок)», производное от праславянского *kovati (см.: ЕСЛГН, 1985: 80; ЭССЯ, 13, 1987: 257-258). На более глубоком семантическом уровне, это может быть еще индоевропейское или балто-славянское по происхождению «личное» имя божественного кузнеца, помогающего богу-громовержцу в битве со змеем (Славянская мифология, 1995: 222).

Обширный цикл преданий и сказок о «божьем ковале», кузнеце — победителе змея, известен (в том числе в переработках, привязанных к бога-тырю-кожемяке) всем восточным славянам. Герой хитростью или силой побеждает змея и пропахивает на нём межу до моря, отделяя Русь от враждебных земель. Наиболее распространена, независимо от места записи, версия, связанная с Днепром и Змиевыми валами Среднего Поднепровья. Но есть и иные приурочения. Так, оригинальный вариант, записанный на Гродненщине (Легенды, 1983: 82-83), именует героя князем Радаром и повествует о реке Западный Буг.

Судя по широкому распространению сюжета, он в сохранившемся виде ненамного моложе летописного повествования, восходя к домонгольскому периоду. Более того, к не менее давнему времени следует относить и перенос сюжета на эпического персонажа, богатыря-кожемяку, которого ПВЛ делает современником князя Владимира. В вариантах присутствуют исторические мотивы (Змей ассоциируется с враждебной степью или, в белорусском варианте, служит польскому князю Ляху). Но в основе противоборство кузнеца и змея — сюжет индоевропейский. С высокой долей вероятности «божий коваль» — тот же персонаж, что и летописный Кий.

В этом случае широко известное даже в Новое время древнее эпическое предание о битве со Змеем песнотворцы и летописцы XI в. не могли не знать. Тем не менее, в летописях этот чисто мифологический пласт отражения не нашел. Причины этого достаточно ясны — подобного рода фантастические сюжеты вообще нехарактерны для русского летописания, не соответствуя представлениям летописцев о реальности. Но, возможно, имеет смысл добавить и более глубокий контекст, в рамках которого божественный кузнец был тождествен языческому богу Сварогу. Кий для летописцев имел смысл лишь как исторический основатель Киева, а не как мифический герой и тем более не как ложное божество. Для последнего в реальной истории после крещения Руси места не осталось. Уже образованный информант летописца переосмысливал доставшуюся традицию с точки зрения разумной достоверности. Приводило это к двойственному результату. С одной стороны, из языческого предания вычленялась «историческая» основа. С другой — это производилось просто за счет отсева «мифологического». Путь к рациональному научному знанию прокладывался за века до постижения его метода.

Не следует игнорировать и предание о Лыбеди, единственно сохранившемся в устной памяти Нового времени персонаже летописных версий. Слова «а сестра их Лыбедь» во фрагменте о Кие совершенно излишни для повествования и никак не объяснены. Современный исследователь понимает, что речь об эпониме реки Лыбедь. Понимал это и средневековый киевлянин, подразумеваемый читатель летописи, — но столь же «понятно» назначение Щека и Хорива, которые, тем не менее, действуют дальше. Фраза имеет смысл в единственном случае — если о Лыбеди существовали общеизвестные и достаточно развернутые предания, которые, тем не менее, певец или летописец (вернее, что оба) не считали нужным воспроизводить. Применительно и к этому, и к следующему случаю следует помнить, что помимо подразумеваемой аудитории, у певца (непрофессионала) был вполне конкретный слушатель — интересующийся древностями летописец из Киева. Очевидно, он должен был знать что-то о Лыбеди по умолчанию.

Некоторый свет на это способно пролить действительно записанное, но в 60-х гг. XIX в., устное предание о княжне Лыбеди (Легенди, 1985: 170-171). В нём могут иметься некоторые древние элементы (например, помещение героини на Девич-горе), но сюжет скорее принадлежит позднейшему фольклору. Согласно преданию, Лыбедь протекла от слез дочери киевского князя, пролитых, когда отвергавшая женихов красавица была вынуждена доживать свои дни в одиночестве. Важно то, что Лыбедь действительно была известным персонажем — из всех действующих лиц летописного сказания она прожила в устной памяти дольше всего. Самые поздние и не вполне убедительные следы бытования местных преданий о самом Кие относятся ко времени создания Синопсиса Иннокентия (Гизеля) в XVII в. В дальнейшем Кий принадлежит лишь литературной традиции. Лыбедь же жила в предании совершенно независимо от книги, будучи в ней только бессюжетным именем. Если позднее предание сохранило черты более древнего, то в летописном (и предназначенном для летописи) «достоверном» предании места ему могло не найтись по разным причинам. Сюжет был бесполезен для «большой» истории, даже для Средневековья явно недостоверен. Лучшим выходом летописец счел умолчание с отсылкой к неприглянувшемуся ему, но известному его современникам сюжету. Заметим, что и автор ПВЛ не счел нужным что-либо здесь добавлять.

Ключевым здесь является вопрос, — летописец ли принимал решение о «фильтрации» мифологических элементов. Как мы видели, текст предания о Кие достался автору НС в виде песни, части историко-генеалогического эпоса, переданного, скорее всего, Вышатой Остромировичем или его сыном Янем. Для того, чтобы лучше понять изменения сюжета на пути к «записи», следует вспомнить о восстановленных выше цели и смысле песенного диптиха о Кие и Рюрике в НС. Кий не был для слагателей и хранителей новгородского в основе генеалогического сказания самостоятельной величиной. Сказание о нём обретало смысл только в сопоставлении и противопоставлении со сказанием о Рюрике — предке «настоящих» князей, с которым пришли предки знати. Ничего, кроме рационального образа Кия — героя-предка киевлян и основателя города, для этих целей не было нужно. Все компоненты сказания о Кие в летописи явно продуманы и последовательно, параллельно сопоставлены с компонентами сказания о предании варягов.

Но в то же время «ответственности» за рационализацию предания с летописца это вовсе не снимает. Как опять же было сказано выше, конкретный текст, «переданный» летописцу, рождался в диалоге с последним. «Исполнитель» — знатный боярин из набожной образованной семьи — работал на «аудиторию» из единственного человека, взгляды и интересы которого были ему достаточно хорошо известны. Будучи киевлянином или прожив в Киеве долгие годы, летописец знал содержание народных преданий о Кие. Приводимые им в начале текста варианты сказания (Кий-охотник, Кий-перевозчик) свидетельствуют о хорошем знакомстве с местной традицией. Но всё мифологическое осталось вне летописи — точнее, сознательно (и оправданно в рамках христианской картины мира) было оставлено вне ее.

В отличие от имеющего внешний по отношению к летописи песенный источник отрывка о Кие в НС, текст в ПВЛ — авторский, хотя сохраняющий, возможно, черты «оригинала» («оригиналов»). Насколько «рациональным» и «историчным» было содержание слышанных Нестором песен, — мы судить не можем. Тем более мы не можем судить, насколько верно оно было понято, запомнилось и воспроизведено в собственном стихотворении летописца. Сюжет о походе Кия на Дунай поддается как мифологическим, так и историческим толкованиям.

С одной стороны, Дунай в славянском сознании — одновременно легендарная мифологизированная прародина и граница «своего» мира. Земли «за Дунаем» в таком случае приобретают отчетливые черты мира иного. В то же время для славян VI и последующих веков, по крайней мере живущих в южной части славянского мира, эти земли, если даже не стали местом обитания, всё равно были уже достаточно известны. И для восточных, и отчасти для западных славян этого времени Византия уже стала и целью воинских набегов и походов, и торгово-политическим партнером. Образы реальной империи и мифологического иного мира в этих условиях неизбежно сливаются, и бессмысленным представляется их расчленять. Так, в русской былине о Волхе Всеславьевиче можно видеть и мифологический образ похода в иной мир, и припоминание о древних походах на богатые южные страны. Однако противопоставлять то и другое нет никакого основания. И героический эпос, и миф происхождения в разной, но сходной степени соединяют в себе историческое и мифологическое. Причем иногда эти составляющие ввиду мифопоэтического восприятия реальности присутствуют уже у самых истоков сюжета, прежде чем он обретает черты эпоса или мифа. В песнях о Кие, известных Нестору, поездка в «Царьград» и «к Дунаю» уже могла выглядеть внешне «рационально», что и привлекло летописца. В то же время не столь образованные слушатели воспринимали сюжет так, как подсказывали их картина мира и языковой регистр эпоса. В последнем Дунай определенно и в Новое время был границей «своего» обжитого пространства. Но иной мир за ним населен как сверхъестественными существами, так и реальными, но чужими людьми.

В летописное стихотворение вплетено предание «дунайцев» об основании и происхождении названия городища Киевец (до сих пор точно не идентифицированного). Это могло быть сделано или Нестором (знакомство его с «дунайской» традицией можно заподозрить и в иных местах), или слышанными им певцами. Для последних же «Киевец» на Дунае мог быть столь же легендарным и неведомым в реальности, как и сказочно -безымянный царь, принимавший Кия.

При анализе этого фрагмента следует иметь в виду и саму цель введения его в текст. Нестор доказывал княжеское достоинство Кия, который в НС ни разу прямо князем не назван (хотя в вводном фрагменте прямо сопоставлен с «царями и князьями»). При этом он особо опровергал предание о Кие-перевозчике, поскольку оно особенно противоречило как его концепции, так и истории основания Киева, изложенной в самом НС. Версия о Кие-охотнике, принимаемая фактически в стихотворном фрагменте НС (и, возможно, в силу этого в НС предпочтенная), скорее игнорируется. Нестор, очевидно, понимал, что в основе она не противоречит избранной им, — более того, известен целый ряд сюжетов о том, как правитель находит место для города во время охоты. Об основании Киева среди охотничьих урочищ, собственно, и говорилось как в НС, так и в его песенном источнике. Был ли Кий князем в устной традиции киевлян XI—XII вв., либо стал им под пером Нестора, с уверенностью сказать невозможно. Версия о перевозчике может быть «внешней», принижающей киевлян, — но может принадлежать и к местным преданиям. Версия об охотнике, как уже сказано, княжескому достоинству основателя города не противоречит. Мифологические ассоциации стоят и за тем, и за другим образом — но нет никаких оснований считать, что живая традиция нуждалась в их раскрытии.

Изучение генезиса предания о Кие осложняется отсутствием сколько-нибудь достоверных сведений о его исторической основе. Ясно, что она соотносится с расселением славян на Киевских горах в VI—VIII вв. и основанием Киева к концу этого отрезка времени. Царьградско-дунайский сюжет может рассматриваться как припоминание о задунайских походах и переселениях славян VI—VII вв. Название Киева действительно отыменное и происходит от имени «Кий» (Киев град — град Кия). При этом в славянском мире есть и другие аналогичные названия (см.: ЭССЯ, 13, 1987: 256257). Иными словами, за именем «Кий» уже в момент основания града стояла какая-то конкретная реальность. Мог ли это быть только мифологический образ? Названия, образованные от имен языческих богов, у славян известны, но крупных градов, древних племенных центров среди них как будто нет. Убедительной кажется версия о том, что «кий» являлось титулом племенных вождей, возводивших себя к божественному кузнецу. Предания о них естественно воспроизводили мифологические модели, связанные с их «предком», и по мере превращения в миф сливались с «образцом» воедино. Как минимум очевидно, что в образе летописного Кия соединились разновременные пласты, относящиеся к двум-трем столетиям.

Любопытно и неожиданно то, что название реки Лыбедь, скорее всего, действительно имеет отыменное происхождение (ЭССЯ, 17, 1990: 12-13). Можно лишь констатировать этот факт, поскольку ни для каких исторических реконструкций наши данные оснований не дают. Имена братьев Кия, напротив, сами образованы от названий киевских гор. Из них «Хоривица/Хоревица», вероятнее всего, иноязычного происхождения (возможно, от ветхозаветной горы Хорив/Хорев[366]) (ЕСЛГН, 1985: 169-170). Щековица — название славянское, связанное, скорее всего, с топографическими особенностями расположения горы (Там же: 176).

В то же время сведения НС и ПВЛ о правлении в Киеве «родов», идущих от трех братьев, могут иметь в основе исторические обстоятельства, объяснить которые и был призван миф происхождения. Традиции соправительства в Киеве, — правда, диархии, — отмечены летописным преданием и в «варяжский» период (Аскольд и Дир, Игорь и Олег). В основе эти традиции могут восходить к изначальному основанию города «фратриями» разного племенного происхождения, в т.ч. неславянского. Те же исторические факты VIII в., времен исторического основания Киева, могут отражаться и в предании о Кие-перевозчике «с той стороны Днепра». С ними же могут связаны и припоминания XVII в. о том, что основатели города пришли «от диких поль» (Гизель, 2013: 64).

Вероятнее всего, исторический элемент сосуществовал в предании с мифологическим неразрывно уже в XI-XII вв. Интересно и в то же время естественно, что в то время как литературная традиция превратила Кия в историческое лицо, устная сохранила как раз мифологический компонент преданий. С другой стороны, всё сказанное не исключает и исторической реконструкции, попытки воссоздать конкретные события, стоящие за преданием.

Уже ясно, что фигура Кия легко связывается с левобережным происхождением или левобережными связями насельников Киевских гор. «Кий» могло быть титулом вождя местных жителей волынцевского (но возможно, и более раннего) времени. При этом титул мог сохраняться по традиции и позднее, после смены населения, до закрепления в Киеве руси, а фигура Кия воплощает левобережную составляющую в населении города. Щек, с учетом заселения Щековицы в «райковецкий» период истории Киевских гор, тогда олицетворяет правобережное население. Хорив, эпоним горы с иноязычным, скорее всего, еврейско-хазарским по происхождению названием, соответствует выходцам из Степи, в раннем Киеве VIII—IX вв. присутствовавшим[367]. Места оседания трех братьев при этом находят соответствие в поселениях райковецкого периода на Старокиевской горе, Кудрявце и Детинке при «граде» на Замковой. В X — начале XI в. все три поселения являлись сами укрепленными градами, что должно было закрепить традицию об их основании тремя братьями (см.: Русь, 2012: 321). Из них Старокиевская гора была заселена с волынцевского времени. Тем не менее, ясно, что предание в настоящем виде сложилось столетия спустя после тех событий, которое оно отражает.

Если предание о Кие является во многом собирательным отражением событий VIII—IX вв. на Киевских горах, то следующие в НС притча о дани мечами и рассказ об Аскольде и Дире гораздо более насыщены исторической конкретикой. Здесь мы выходим из мира мифа в мир собственно исторического предания, хотя необязательно буквально отражающего реальность. Вместе с тем, сопоставление с другими источниками показывает, что это только фрагменты исторической традиции о раннем Киеве и додинастической руси. Другие ранние ее обрывки, сохранившиеся и в иноязычных, и в русских источниках, позволяют воссоздать более полную и сложную ее картину. Она притом оказывается и лучше согласована с данными ранних письменных и археологических источников.

Знаменитая притча о дани мечами из вводной части НС и ПВЛ представляет собой отдельный рассказ с использованием афористичной образности (в частности, элемента «загадки») и поучительным выводом. Рассказ в НС искусственно, хотя и логично (в отличие от соседствующего, о походе русов на Царьград), размещен в статье 6362 г. после сказания о Кие. В ПВЛ эти сюжеты существенно разнесены, и притчу находим в конце вводной части, однако и Нестор вслед за НС утверждает, что дело было по смерти Кия.

Древляне и другие соседи нападают на полян. Хазары, воспользовавшись этим, облагают полян данью. Поляне дают по мечу от «дыма». Хазарские «старейшины», «старцы», увидев это, говорят своему «князю»: Не добра дань, княже. Мы сѦ доискахомъ оружьемъ одиноя страны, рекше саблями, а сихъ же оружье обоямо остро, рекше мечи. Сии имуть и на насъ имати дань и на иныхъ странахъ. О перемене мнения «князя» не говорится, и предсказание «старейшин» в конечном счете сбывается. Эта историческая притча не могла быть сложена ранее походов Святослава на хазар и разгрома каганата, хотя и вобрала в себя, вероятно, более старые предания. В летописи она открывает не только хазарский сквозной сюжет (более выразительный в ПВЛ, чем в НС), но и древлянский, по-своему, но последовательно проведенный через историю ранней Руси в обоих памятниках.

Заметим, что описанный здесь сбор дани — первый и отнюдь не единственный. Летописец не только нигде не говорит, что дурное предзнаменование отвратило хазар от сбора дани, но прямо утверждает, что они «владели полянами». К тому же выводу ведет и приводимая в НС аналогия с Моисеем в египетском рабстве — апокрифическое предсказание египетских старцев о Моисее[368] относится ко времени задолго до Исхода. Еще четче говорит о сборе хазарами дани с полян на протяжении некоторого периода ПВЛ. Таким образом, рассматривать этот сбор дани как последний летопись не дает ни малейшего основания. Не видит летописец никакого сознательного вызова и в самой полянской дани мечами. Скорее в выдаче оружия с каждого «дыма»-хозяйства можно усмотреть капитуляцию[369]. В этом отношении летописное свидетельство достаточно недвусмысленно.

Прямо заявленная летописцем литературная аллюзия, естественно, не могла не привлечь внимания исследователей, анализирующих религиозную образность летописного повествования. Соотношение исторического, «фольклорного» и литературного при этом определяется весьма по-разному. Притча в дошедшем до нас виде — в любом случае творчество летописца. Он вполне мог заложить в нее идею торжества «обоюдоострого оружия» Ветхого и Нового Завета над исповедуемым хазарами иудаизмом. Мог он и просто добавить напрашивающуюся параллель с историей Исхода, — которой в поисках более глубоких аллюзий обычно уделяют непропорционально мало внимания.

В любом случае, историко-этнографические детали, а также малая актуальность отношений с хазарами в третьей четверти XI в., свидетельствуют о том, что летописец, какими бы ни были его намерения, сюжет не выдумал. Для своих историософских построений он использовал реально бытовавший устный рассказ. Чтобы установить время его сложения, интересно обратить внимание на исправления, внесенные в него в ПВЛ. В НС о военном успехе докладывает князь старейшинам. В ПВЛ же воины докладывают князю и состоящему при нём совету «старцев». Первая ситуация естественна для племенного строя или для Руси времен ее формирования, отраженная же в ПВЛ для Киевской Руси XI — начала XII в. (если иметь в виду боярский совет). Вероятно, в первоначальном виде притча возникла еще в X в. — хотя как именно тогда выглядел ее сюжет в деталях, установить нельзя.

Отношения руси, славян и хазар в центре внимания уникального сюжета, сохранившегося в составе персидского Собрания историй XII в. О его центральном персонаже, мифическом эпониме руси Русе (Росе), рассказывали уже в середине Х в., когда предание о нём воспроизвел греческий хронист. В глоссе из Хроники Псевдо-Симеона Логофета говорится следующее: «Росы, или еще дромиты, получили свое имя от некоего могущественного Роса, после того как им удалось избежать последствий того, что предсказывали о них оракулы, благодаря какому-то предостережению или божественному озарению того, кто господствовал над ними. Дромитами они называются потому, что могли быстро двигаться» (Бибиков, 2009: 270). Последнее — обычная «народная этимология». В реальности определение «дромиты»[370] связано с предполагаемым местопребыванием руси по «Ахиллову Бегу (Дрому)» в Северном Причерноморье («Тавроскифии»). Но сведения о «Росе», судя и по их содержанию, явно восходят к преданиям самой руси.

В начале XII в. гораздо более мифологичный, но и более насыщенный конкретикой вариант предания, где Рус предстает «братом» предков кочевников, дошел из Южной Руси до персидского автора Собрания историй. То, что источник «записи» связан именно с Южной Русью, следует из упомянутых тюркских этнонимов, — хазар и половцев-куманов. Упоминание последних указывает также и на то, что в приводимом виде предание не старше второй половины XI в. В Собрание историй оно внедрено отрывками в текст, восходящий в целом к версиям *Анонимной записки. Избыточная по отношению к * Записке информация следующая: «Рассказывают также, что Рус и Хазар были от одной матери и отца. Затем Рус вырос и, так как не имел места, которое ему пришлось бы по душе, написал письмо Хазару и попросил у того часть его страны, чтобы там обосноваться. Рус искал и нашел место себе... Рассказывают также, что у Руса был сын, которому в схватке с каким-то человеком разбили голову. Он пришел к отцу весь в крови. Тот ему сказал: “Иди и порази его!” Сын так и сделал. И остался такой обычай, что если кто-либо ранит, они не успокоятся, пока не отомстят. И Славянин пришел к Русу, чтобы там обосноваться. Рус ему ответил, что это место тесное. Такой же ответ дали Кимари и Хазар. Между ними начались ссора и сражение, и Славянин бежал и достиг того места, где ныне земля славян. Затем он сказал: “Здесь обоснуюсь и им легко отомщу”.» (Новосельцев, 2000: 306, 297-298).

В пограничной со Степью южнорусской зоне люди в конце XII—XIII в. называли себя «русичами», т.е. детьми «Руса», — что явствует из Слова о полку Игореве. Предание о Русе, противоречившее официальной летописи, в нее не вошло. Но оно было подхвачено (и искажено) в XIII в. автором Великопольской хроники, а в XVII в. в совсем уже искаженном виде перешло в новгородские сказания, где Рус тоже выступает как «брат» предков кочевников.

Традиция о Русе в той форме, в которой она существовала в X—XII вв., интересна не абсолютно мифическим именем персонажа, а именно своим противоречием традиции летописной, при не меньшей, чем та, древности. Во всех версиях предание увязывает появление руси на юге с чем-то иным (более ранним?), чем летописные князья — будь то Аскольд и Дир или Олег. Еще один след тех же представлений — странное новгородское предание о «варягах» как «первых насельниках» Киева, еще до Аскольда и Дира. Оно зафиксировано в начале XV в. в Новгородской Карамзинской летописи (далее НКЛ) и далее в общерусском Своде 1418 г. Составитель компиляции 1411 г. дополнил «варягами в Киеве» перечень племен, являвшихся «первыми насельниками» в древнейших городах времен Рюрика (см.: НКЛ, С1Лс, 6370 г.). Характерно, что ни один из последователей, списывавших и обрабатывавших текст компиляции и позднее Свода 1418 г., не увидел здесь недоразумения.

Что касается происхождения руси как такового, то здесь ранние источники едины, отражая, вероятно, устойчивую и на севере, и на юге (про)династическую традицию. В переводе Хроники Георгия Амартола времен Ярослава Мудрого уже утверждается, как позднее в НС и в ПВЛ, что русь — «от рода варяжского» (Истрин, 1920: 567). При этом переводчик отталкивался от оригинала Продолжателя Георгия, где речь шла о происхождении руси от «франков», т.е. из среды германских народов. Исправление, как показывает сопоставление уже с НС, основывалось на общеизвестном представлении. Впрочем, летописцы, не связанные формулировками греческого источника, уточняют, что от «варягов» произошла не столько русь, сколько ее название. Для Нестора «русь», в том числе, — воспринятое «от варягов» современное название киевских полян (статья 6406 г.).

Первое упоминание об Аскольде и Дире находим в том же переводе Хроники Амартола. Здесь при описании похода руси на Царьград 860 г. появилась следующая вставка: Роусь на КостѦнтинь град идоут, Асколдъ и Диръ (Истрин, 1920: 511). Позднее именно отсюда эти сведения перешли в статью 6374 г. ПВЛ. В НС поход не связывался с именами конкретных князей, и его описание (восходящее к тем же хроникам «семьи Симеона Логофета») искусственно вставлено между рассказами о Кие и о дани хазарам. Это интересно тем, что автор НС, похоже, разделял представление о появлении руси на юге раньше Аскольда и Дира. В то же время именно в НС, независимо от «русского Амартола», впервые появляются сведения о княжении Аскольда и Дира в Киеве. Они следуют непосредственно после притчи о хазарах:

И по сихъ же по братии тои, приидоста два варяга и нарекостася князема: одиному бѣ имя Асколдъ, а другому Диръ; и бѣста княжаща в Киевѣ, и владѣюща Полями; и бѣша ратнии съ древляны и съ угличѣ (Н1Лм, 6362, с учетом разночтений Троицкого списка).

Рассказ о приходе в Киев Аскольда и Дира в НС образует некоторую дополнительную (наряду с прямо и ясно сопоставленным преданием о Кие) параллель призванию Рюрика и братьев в Новгород. Аскольд и Дир тоже варяги и тоже братья, тоже появляются на будущем месте княжения извне. В композиции НС они появляются в городе до призвания варягов на севере или как минимум независимо от него, и «садятся» на княжение. Поскольку до этого киевлян обижали соседи, теперь Аскольд и Дир воюют с древлянами и угличами. Изначально сказание об Аскольде и Дире — скорее пролог к эпическим сказаниям об Олеге и Игоре. Братья являются естественными вводными антагонистами для героев. Но преобразование их в еще одну неудачливую параллель основателю династии могла произойти как в НС, так и в рассказах Остромировичей.

Имя Аскольда (Асколд, Осколд) довольно прозрачно. По мнению подавляющего большинства лингвистов, это древнерусская транскрипция скандинавского имени *HaskuldR (древнеисландское Hоskuldr, Хёскульд) (Аникин, 1, 2007: 315). При этом имя восходит к древнесеверной форме старше языка исландской средневековой литературы, что сближает его с именем «Дир», если германо-скандинавская этимология последнего верна. К тому же имя «Аскольд», как и «Дир», не употреблялось в дальнейшем на Руси. Всё это подтверждает древнее происхождение предания об этом киевском князе.

ПВЛ четче встраивает Аскольда и Дира в общий сюжет — возможно, что стараниями самого летописца. Они превращаются в бояр Рюрика, отпросившихся у него в Царьград (что оправдывает убийство их Олегом и объясняет фразу НС о том, что они «не князья и не рода княжеского»). Исчезает упоминание о древлянах и угличах, зато киевляне на момент прихода братьев платят дань хазарам (о чем шла речь в НС и ПВЛ до того). Весь рассказ о появлении их в Киеве оформлен более художественно, включает диалог, что может говорить о хотя бы частичном привлечении летописцем местных преданий. С другой стороны, вводимые в рассказ мотивировки, его явная связь с предшествующим перечислением данных Рюриком своим «мужам» (другим) городов, — скорее плод логических построений. С НС повествование в этом месте почти текстуально не связано:

И бѦста у него 2 мужа, не племени его, но боярина, и та испросистасѦ ко Царюгороду с родомъ своимъ. И поидоста по Днѣпру, идучи мимо, и оузрѣста на горѣ городокъ. И въпрошаста, рѣкучи: «Чии се городъ?» Они же рѣкоша: «Была суть 3 братья, Кии, Щекъ, Хоривъ, иже сдѣлаша градъ сеи и изгибоша, а мы сѣдимъ роды ихъ платяче дань козаромъ». Асколдъ же и Диръ wстаста въ градѣ семъ, и многи варѦги съвокуписта, и начаста владѣти Польскою землею (см.: Ип., Лавр., Радз., 6370).

В связи с традицией об Аскольде и Дире имеют значение и некоторые позднейшие источники. Прежде всего, это княжеский перечень, включенный переписчиком начала XV в. в ПВЛ по Ипатьевскому списку[371] (начало Ип.). Изначально он являлся самостоятельным произведением. Подобно всем ранним княжеским спискам, начиная со списка в ПВЛ под 6360 г., он построен по локальному, а не по генеалогическому признаку. Список включает киевских князей от Дира и Аскольда до взятия Киева Батуханом в 1240 г. Этот список интересен «неканоническим» первенством Дира перед Аскольдом: Первѣе начѦста кнѦжити в Киевѣ Дирдъ и Асколдъ одино кнѦженіе (Ип.: 1). Такая действительно совершенно нетипичная последовательность побуждает вспомнить об отдельном упоминании Дира у Масуди.

Сравнительно часто, особенно в контексте «варяжского вопроса», самостоятельное значение придавалось известию об Аскольде и Дире в Анналах Я. Длугоша: «По кончине Кия, Щека и Корева сыновья их и внуки по прямой линии наследовали власть над русскими много лет, пока не перешло наследство таким образом к двум братьям родным, именно Оскальду и Диру, которые владели Киевом»[372] (Absumptis deinde Kyg, Sczyek et Korew filii eorum et nepotes linea directa succedentes principabantur aput Ruthenos annis multis, donec successio huiusmodi ad duos fraters germanos, Oskald videlicet et Dir pervenit, quibus aput Kyoviam principantibus — оригинальный текст см.: Щавелева, 2004: 79).

Текст у Длугоша расположен перед рассказом о призвании варягов — в полном соответствии с расположением соответствующего фрагмента НС (правда, после восходящего к ПВЛ описания нравов племен). Он очевидно восходит к *ЛД. Отдельные летописные чтения угадываются, хотя прямых соответствий нет. В то же время, если сравнивать текст с соответствующим местом НС, обнаруживаем, что едва ли мы имеем дело с сокращением Длугоша. Объем текста у него приблизительно одинаковый, если не больший. Следовательно, фрагмент видоизменился еще в *ЛД.

Как уже отмечалось в науке (Лимонов, 1978: 18), здесь прямо не говорится о происхождении Аскольда и Дира от Кия. В потомков или «племянников» Кия братья превратились лишь в сочинениях польских хронистов XVI в. (Kronika, 1829: 127; Kronika, 1846: 112) и позднейших русских историков. Последние всецело основывались на названных польских авторах, иногда без особого успеха соединяя их точку зрения с версией ПВЛ. При этом уже у Бельского текст Длугоша заметно переосмыслен и искажен. Однако нельзя не признать, что он здесь вполне может быть понят именно в этом духе.

С другой стороны, отличия уже *ЛД от ПВЛ и НС налицо, и отличия эти сами по себе давали основания для подобных интерпретаций. Текст использованной летописи, должно быть, выглядел приблизительно так: «По сих летех Кыи, и Щек, и Хорив скончашася, и по сей братьи почаша держати роды их княжение в Полях, и владеша сынове и внуце их многии лета. И по сих нарекоста князема два брата, Оскалд и Дир, и беста княжаща в Киеве».

Отсутствие перед этим упоминаний о хазарской дани может быть связано с киевским патриотизмом автора XIII в., следы которого находим и в других местах этого памятника. Возможно, поэтому же исчезло содержавшееся в обоих его источниках указание на варяжское происхождение Аскольда и Дира. Последнее же, в свою очередь, породило родословные открытия польских историков и дискуссии в современной науке. Как бы то ни было, самостоятельного значения (может быть, за исключением четкого указания на соправительство в раннем Киеве трех родов, что может восходить к местной традиции) эта версия не имеет.

Прежде чем приступить к реконструкции исторических фактов, стоящих за приведенными данными, следует еще раз подчеркнуть их разнородность, разножанровую природу. Не менее важно и то, что они изначально никак не связаны друг с другом в единый сюжет. Предания о Русе, хотя и содержат (в более поздней версии) немало исторических реалий, на самом деле представляют собой типичный миф происхождения. Недаром с Русом связывается происхождение обычая мести за обиду[373]. Главный герой — фигура заведомо собирательная, и в более ранней версии его мифологическая природа более очевидна. Притча о хазарах, опять же при насыщенности фактической информацией, носит анекдотический характер и, что показательно, не содержит ни одного личного имени. В относительно логично расположенную часть единого исторического повествования она превратилась именно в составе НС. Наконец, сведения об Аскольде и Дире восходят к преданиям с реальными именами персонажей и прослеживаемой фактической основой. Вместе с тем в единственных связных версиях НС и ПВЛ они лишь примыкают к сказанию о захвате Киева Олегом и Игорем, объясняя происхождение их противников. Как минимум одним, если не единственным первоисточником летописной традиции были привязанные к местным названиям воспоминания о могилах убитых завоевателями князей.

В то же время бросается в глаза, что все эти разрозненные данные дают параллели к уже рассмотренным выше фактам реальной истории. Четко выделяются следующие вехи, сопоставимые с содержанием преданий: первое появление руси на юге Восточной Европы около рубежа VIII—IX вв.; ее контакт и вероятный союз с хазарами; гибель волынцевской культуры под давлением, в том числе, жителей Деревской земли; появление в Киеве «руси Дира» и позднее (?) выходцев с Левобережья и с севера; наконец, поход на Византию 860 г., который у переводчика Амартола были основания связать с именами Аскольда и Дира. В свете этого становятся заметны и некоторые внутренние «опорные точки», которые позволяют сопоставить несвязанные предания друг с другом. Наиболее очевидную параллель образуют: «обиды» полян от «древлян и других окольных» — неудачное посягательство «Славянина» на земли Руса — войны Аскольда и Дира с древлянами и угличами. Поражение, нанесенное Русом «Славянину» в Собрании историй, — вероятно, то же самое преодоление злой судьбы, о котором не очень внятно говорится в Хронике Псевдо-Симеона.

Роль хазар при этом выглядит различной. В притче о дани они подчиняют полян, воспользовавшись их тяжелым положением. В предании о Русе они (воплощенные своим столь же мифическим родоначальником) предоставляют ему для поселения часть своих земель, а затем помогают разгромить «Славянина». «Братство» Руса и Хазара подчеркивается — «от одного отца и одной матери». Но всё это легко объяснить изначальной разницей перспективы. Притча о дани наследовала «племенной» традиции полян, на что указывает всё ее содержание, тогда как предание о Русе по определению отражает историческую память руси. Едва ли во второй половине XI — начале XII в. это еще имело принципиальное значение, но для понимания возникновения и содержания традиции имеет. Интересно, что даже ПВЛ, введшая тему зависимости полян от хазар в рассказ об Аскольде и Дира, ничего не говорит о борьбе последних с хазарами[374]. В предании о них хазарская тема остается как бы фигурой умолчания.

В свете сказанного историческая основа преданий становится яснее, и реконструкция не очень многое добавит к уже произведенной на основе синхронных письменных и археологических источников. Притча о дани — отражение событий, приведших к гибели волынцевской культуры, и роли, сыгранной в них райковецкими племенами Правобережья. Из последних традиция выделила древлян как основных противников жителей Киевских гор. Ранее уже высказывалось предположение, что именно с кризисом и крахом, а не с возникновением волынцевской культуры следует связывать экспансию хазар в Поднепровье. Летописное предание скорее подтверждает данную гипотезу. Здесь хазары подчиняют себе полян именно тогда, когда их теснят, «обижают» древляне и другие соседи. В то же время привязать описываемые заведомо легендарные события к конкретному времени затруднительно. Шедшие с запада и отчасти с юга «обиды» могли начаться еще в последних десятилетиях VIII в., прошли кульминацию примерно в 810-х гг., и продолжались до ассимиляции «волынцевцев» к 830-м гг.(?). При этом и новые райковецкие насельники Киева подвергались давлению со стороны западных сородичей, что закрепило образ древлян в киевской традиции[375].

Столь же собирательно и легендарно отразились исторические факты и в преданиях о Русе. Первоосновой этого образа мог стать Бравлин как первый вождь руси, оказавшийся на юге и, вероятно, установивший политические связи с Хазарским каганатом. Возможно, за преданием о передаче земли стоит некое соглашение с хазарами, позволившее руси использовать волынцевский Киев как перевалочную базу и стать посредниками или откупщиками при сборе дани. Возможно также, что «русь Бравлина» утвердила свой авторитет в Среднем Поднепровье, нанеся поражение «обидчикам»-древлянам.

Но всё-таки по сравнению с неизвестными нам и лишь угадываемыми событиями рубежа веков, больше сходства у преданий о Русе намечается с реконструируемыми по прямым и косвенным данным действиями «руси Дира». Закрепившись в Киеве и окрестностях к середине IX в., она опиралась на союзные отношения с хазарами, что явствует из событий и 856/7, и 860 гг. Райковецкий на тот момент Киев в последующие десятилетия пополнился жителями как левобережного, так и северного происхождения. С соседними же райковецкими племенами, к 840-м гг. занявшими всю правобережную Киевщину, — древлянами и угличами, — Аскольд и Дир, согласно НС, вели войну. Победа в ней могла составить основу преданий о Русе точно так же, как появление в Поднепровье Бравлина, — или, что очень вероятно, слиться с ним в исторической памяти. Тогда традиция об одних и тех же событиях бытовала в X—XII вв. в двух формах — более исторической и более обобщенно-мифологизированной. Однако смутная память о том, что еще до Аскольда и Дира приходившие с севера «варяги» обосновывались в Киеве, долго сохранялась в Новгороде. Для тамошней знати, отчасти связывавшей свое происхождение с варягами Рюрика, такие припоминания, делавшие варягов «первыми насельниками» южной столицы, были лестны.

Событием, которое в киевской традиции связывалось исключительно с Аскольдом и Диром, был поход на Царьград. Нет причин полагать, что переводчик Амартола ошибся, отождествив его с походом 860 г., — иные походы руси на Константинополь до Олега (строго говоря, до Игоря) неизвестны. Действительно ли поход возглавляли оба вождя и вообще насколько основательны представления летописцев об их «братстве», нам неизвестно. Если Дир был вождем руси в 856/7 г., то он мог быть одним из предводителей похода. Менее вероятно, вместе с тем, в этом случае, что он же погиб от рук Олега или Игоря между 882—907 гг.

С другой стороны, отвлекаясь от летописного «братства», легко допустить, что Аскольд и участвовал в предприятии 860 г., и погиб в конце IX — начале X в. Известие Масуди и киевский княжеский список позволяют заподозрить в Дире предшественника Аскольда. Вместе с тем, вряд ли стоит сомневаться в том, что Аскольд был одним из вождей «руси Дира», а может, его ближайшим сородичем и какое-то время соправителем. Сведения НС и затем ПВЛ, что на его могиле была воздвигнута христианская церковь Святого Николая, позволяют отождествить Аскольда с «архонтом», принявшим крещение около 877—882 гг. О соправителе у «архонта» Константин Багрянородный ничего не говорит, но и его отделяла от событий временная дистанция в несколько десятков лет. Как бы то ни было, «братья» были погребены в разных местах. Могила Дира тоже отмечена, согласно летописи, церковью («за Святою Ириною»), но в данном случае не сказано, что церковь возведена на могиле.

Что касается «варяжского» происхождения «братьев», то скандинавское имя Аскольда подразумевает хотя бы отчасти скандинавское происхождение. Это, в свою очередь, подкрепляет древнесеверную этимологию имени «Дир». Но формы имен (особенно Дира) подсказывают, что реальную этническую принадлежность «братьев» определить вряд ли возможно.

С княжением Аскольда логично связать «ладожское» культурное воздействие в Киеве, прослеживаемое уже ранее 887 г., и развитие экономических связей юга с севером начиная с 860-х гг.

Вместе с тем, всё сказанное прежде относительно значимости и влияния «южной» руси в этот период остается в силе. Дир и Аскольд могли выступать в качестве важных посредников в торговых предприятиях, организаторов сулящих большую выгоду предприятий военных. Таковы были поход 860 г., объединивший дружины вождей руси в «безначальное» по мнению Фотия воинство, или несостоявшийся поход на Кавказ. Но сфера непосредственного контроля «руси Дира» была очень невелика, а основные базы сезонного пополнения находились довольно далеко на севере. Степень, в которой из Киева могли опираться на Левобережье, остается неясной. Эта двойственная ситуация превратилась в опасную после ослабившего связи с местной знатью крещения Аскольда, в условиях серебряного «голода», привлекшего к Киеву внимание «северной» руси. При всем том, в исторической памяти Руси именно «братья» остались в качестве единственных соперников первого поколения династии. Поход на Царьград и местонахождение в будущей столице Киеве видятся как основные причины этого. Но свою роль могла сыграть и память киевских христиан о «первом крещении Руси», не нашедшая отражения в династически ориентированной летописи.

То, что такая память существовала, подтверждает возникшая не позднее начала XIII в. Оленинская редакция Устава князя Владимира о десятинах. Здесь от имени Владимира сообщается: оуспрїалъ есмь крещенїе святое от греческых царей КостѦнтина и ВасильѦ и ФотѣѦ патрїарха, оузѦхъ перваго митрополита Михаила на Киевъ и на всю Роусь, иже крести всю землю Рускую (Древнерусские княжеские уставы, 1976: 14-16, 18-19, 21). В сохранившейся в списках с XIV в., но, вероятно, более ранней Варсонофьевской редакции Устава этого анахронизма нет, как нет и имен царей и первого митрополита (Там же: 62-63, 66). К Оленинской редакции восходят сильно измененная Волынская (1286 г.), где упоминается только Михаил, и Синодальная (не позднее XIV в.), в более ранних изводах которой имя Михаила заменено на «Леон(т)»[376], но патриархом тоже назван Фотий (Там же: 22, 30, 37). Утверждение, что Владимир взя у Фотия у патриарха Царягородского пръваго митрополита Киеву Леона, а к Новуграду архиепископа Акима Корсунянина, находится также в НКЛ и С1Лс под 6497 г.

Письменный источник, из которого древнерусские церковные юристы или историки могли почерпнуть сведения о причастности патриарха Фотия к крещению Руси, неизвестен. В доступных на Руси в домонгольскую пору хрониках «семьи Симеона Логофета» и в Летописце вкратце Никифора данных о крещении руси в IX в. нет. Окружное послание Фотия было переведено только к XVI в. Хроника Зонары появилась на Руси тоже поздно, и в ней говорилось о крещении при Василии I и Игнатии. Более того, любое обращение к византийским историческим сочинениям полностью исключило бы лежащую в основе русских известий хронологическую ошибку. Следовательно, в Уставе отразилось местное церковное предание, связывавшее появление христианства в Киеве с Фотием. Возможно, к той же памяти о «первом крещении» восходит и разнобой в имени первого митрополита, заметный в редакциях Устава. В позднейшем летописании противоречие было снято, и оба митрополита сочтены современниками Владимира. Но остается вероятным, что имя Михаила восходит к тому же преданию о крещении при Фотии и первоначальном основании Русской Церкви.

По итогам рассмотрения всех летописных сведений о ранней истории Киева имеет смысл вернуться к значениям названий «поляне» и «кияне». Из приведенных летописных текстов ясно следует, что эти этнонимы были взаимозаменяемы. Выделение «полян» как первоначального, вслед за Нестором, обусловлено более широким распространением этого слова, принадлежащего к ряду древнейших славянских этнических названий. В то же время жители именно киевских «Полей» (фактически, как следует из ПВЛ, в первую очередь Киевских гор) не названы так ни в одном синхронном источнике. В третьей четверти XI в., судя по НС, слово еще употреблялось как второе название киевлян. Но к началу XII в., о чем говорит Нестор в статье 6406 г., поляне «звались русью» («от варяг»), а прежнее название окончательно отошло в область преданий. Следовательно, точное его значение и связь с конкретными этническими группами не могли уже быть точно определены.

Разногласие между НС и ПВЛ здесь весьма показательно. В поэтической интерпретации киевских преданий кругом Остромировичей «поляне» было прозванием охотившихся около своего града братьев-основателей. Это близко фольклорному значению слова «полянин», которым в сказках и былинах называется человек, ищущий удачу в «поле»[377]. Согласно НС, именно по Кию с братьями «кияне», жители их града, стали называться полянами. Нестор на основе местной киевской традиции поправил предшественника, прямо подчеркнув, что «и до сей братии были поляне». Поляне, в его представлении, «жили особо», отдельными «родами», на Киевских горах еще с древнейших времен славянского расселения, а имя свое получили, «поскольку в поле сидели». Автор ПВЛ знал и отметил, что такое же имя носит большая часть «ляхов». Это должно было подкрепить его уверенность в древнейшем происхождении названия.

Из всего этого можно сделать вывод, что память о полянах жила прежде всего в Киеве и прочно связывалась с ним. Жители Киева, называя себя так еще в XI в., отделяли себя от соседей, в первую очередь от потомков древлян, в киевском предании основных и постоянных противников. Соответственно, происхождение названия должно ассоциироваться с тем (но не «варяжским») началом киевской истории, которое могло быть древлянам противопоставлено. И у восточных, и у западных славян название «поляне» возникало в приграничных зонах между различными, сильно отличающимися культурно славянскими группами. Здесь можно видеть точку соприкосновения фольклорного и этнического значений слова — «полянин» в фольклоре обычно чужак для мира героев, однако и этническим врагом не является. «Поле» понималось как окраина «своего» мира, «поляне» же — жители такой окраины, включающие и «внешнее» начало.

В исторических условиях VIII—IX вв. наиболее вероятно, что понятие «поляне» прилагалось к создателям волынцевской культуры (притом, что появиться для местных жителей оно могло еще раньше). К такому выводу ведут и летописные предания — как об основании Киева, так и о дани хазарам. С другой стороны, название «кияне», строго говоря, означающее исходно скорее ‘люди Кия’, чем ‘киевляне’, может быть тоже древнее града на Киевских горах. Распространение мифа-предания о «божьем ковале», за вычетом единственной волынской версии, весьма напоминает границы волынцевской культуры. Возможно, что титул «кий», восходящий к мифологическому персонажу, был распространен не менее широко. После гибели волынцевской культуры оба названия были восприняты новыми обитателями Киевских гор и «Полей», тем более что сравнительно быстро они заново пополнились выходцами с Левобережья. «Кияне» теперь прочно ассоциировалось с «гнездом» поселений вокруг града на Замковой, а «поляне» понималось как определение здешних же жителей в противовес «лесным» древлянам. В таком понимании названия дожили до XI в., хотя по мере становления государства «поляне» как самоназвание киевлян вытеснялось «русью». Жители столичного града были первой общинной группой, которая целиком стала восприниматься как «русь», — видимо, уже к концу X в.

Имеет смысл рассмотреть здесь еще два сюжета раннего летописания, которые могут иметь отношение к истории додинастической руси. Один из них обычно не рассматривается в этом контексте, тогда как другой, напротив, рассматривается необоснованно часто. Первый — летописное предание об основании Переяславля, помещенное в ПВЛ под 6501 (в Лавр. под 6500) г. Второй — новгородское предание о «старейшине» или «посаднике» Гостомысле, отраженное в списке посадников из Н1Лм и вводной части ПВЛ по НКЛ и Своду 1418 г.

Предание о богатыре-кожемяке и основании Переяславля — одно из двух дополнений ПВЛ к повествованию НС о князе Владимире, наряду с преданием о «белгородском киселе» под 6505 г. Оба дополнения с очевидностью носят устно-производный характер. Дата первого (6501 г.) обусловлена сведениями (находимыми у Иакова Мниха) об укреплении или строительстве Владимиром около этого времени Переяславля. Второе просто поставлено за окончанием подробного рассказа НС. Предание о кожемяке явно древнее и содержит больше типичных для эпоса мотивов. Оно, вероятно, привязано к эпохе Владимира вторично, а изначально связано как раз с основанием Переяславля. Сведения об основании города в 993 г., сообщаемые вставным преданием, противоречат приводившимся в ПВЛ на основе договоров с Византией данным о его существовании еще в начале X в.

Сюжет развивается следующим образом. На Левобережье Днепра появилась печенежская орда. Владимир встретил врага, и началось приречное стояние. Печенежский хан, наконец, сам подъехал к берегу и вызвал киевского князя: Выпусти ты свои мужь, а я свои, да сѦ борета. Да аще твои мужь оударить моимь, да не воюемъ за три лѣта. Аще ли нашь мужь оударить, да воюимъ за три лѣта. Вожди разъехались в свои станы. Владимир, вернувшись к себе, разослал по всему войску биричей с призывом: Нѣту лї такого мужа, иже бы сѦ ял с печенѣжином? Но ни одного добровольного охотника не нашлось во всем войске. Утром печенеги подъехали к берегу и привезли своего поединщика. Русь не могла никого выставить. Владимир «начал тужить» и вновь отправил биричей в войско, веля обойти всех воев. Наконец, к князю явился некий старик и сказал:КнѦжє, есть оу мене един сынъ меншеи дома, а с четырми есмь вышелъ, а онъ дома. Wт дѣтьства иго нѣ кто имъ оударилъ. Единою бо ми сварѦщу, и оному мьнущю оусние, и разгнѣвасѦ на мѦ преторже череви рукама. Владимир обрадовался и послал за молодым силачом.

Кожемяку привели к князю, и тот рассказал ему обо всем. Кожемяка сказал: КнѦжє, не вѣдѣ могу ли с него. Да искусите мѦ. Нѣту ли быка велика и силна? Такого быка нашли. Князь повелел раздразнить быка. Того прижгли железом и пустили на кожемяку. Силач отстранился, схватил пробегавшего быка за бок и выдрал ему кожу с мясом «сколько хватило в руку». Владимир подытожил: Можеши сѦ с нимъ вороти.

Утром печенеги вновь подъехали к броду. Нѣсть ли мужа? — с издевкой спросили они. — Се нашь доспѣлъ. Ночью русская рать вооружилась и изготовилась к бою. На призывы печенегов русский полк выступил из стана и встал против них у брода. Перед полком вышел силач-кожемяка. Печенежский поединщик был превеликъ зѣло и страшенъ. Он посмеялся над русином, который выглядел как середнии тѣломъ. Ровно посредине между выстроившимися войсками, у брода, поединщики сошлись. Они схватились врукопашную. Какое-то время ожесточенно боролись, а затем русин одолел. Он оудави печенѣзина в руку до смерти и оудари имь w землю. Печенеги в ужасе закричали и обратились в бегство. Русская рать перешла Трубеж и погналась за врагом. Бегущих печенегов рубили, пока не прогнали в Степь. Победителя, как и его отца, князь «великим мужем сотворил». После этого Владимир «возвратился в Киев с победой и славой великой».

Здесь присутствует большое количество мотивов, встречающихся и в эпосе разных народов, и в близких к нему преданиях о богатырях и силачах. Прежде всего, это сам поединок между предводителями войска или избранными бойцами, решающий исход войны. Здесь правитель посылает на назначенный поединок с опасным врагом подданного, что является достаточно типичной «трудной задачей» в эпосе и сказке. Достоверность самого обычая для раннесредневековой Руси под большим вопросом. Известно два примера из ПВЛ (этот и поединок Мстислава с Редедей) и один из поздней саги (поединок Бьёрна с Кальдимаром из Саги о Бьёрне). Последний, приуроченный ко временам Владимира, чрезвычайно напоминает историю из статьи 6501 г. и может быть связан с тем же преданием.

В единственном достоверно известном примере Святослав отверг с насмешками вызов на поединок со стороны императора Иоанна Цимисхия (см.: Лев Диакон, 1988: 131). Цимисхий исходил из самого общего представления о том, что северные «варвары» склонны решать споры «смертью одного мужа», как он выразился. Но в глазах Святослава греческий «царь» не принадлежал к одному с ним обществу, и решать с ним дело случаем не было никакой необходимости. Судебный и военный поединок — явления в глазах «варвара» совершенно разного порядка. Цимисхий готов был рискнуть, чтобы сберечь силы, — Святославу это желание было чуждо. Его окружали воины, точно так же алкавшие победы или смерти. Всё это не исключает того, что в отдельных случаях эпические примеры могли подвигать наиболее безрассудных вождей решать судьбу войны в поединке. Сами же эпические образы рождались в эпоху гораздо более архаическую, когда на кону в межплеменных стычках не стояли судьбы государств. У отдельных соседей Руси военные поединки еще вполне могли практиковаться в реальности. Поединок Мстислава и Редеди, глубоко укоренившийся в исторической памяти и происшедший уже в XI в., выдуман вряд ли.

Богатырь-кожемяка — классический «герой с изъяном», младший сын невнушительного вида. Силу свою он обнаруживает в юности, разорвав кожу животного. Затем он побеждает голыми руками быка. Тот и другой мотивы неоднократно встречаются в мировом, в том числе восточнославянском фольклоре. Например, в северорусском предании силач-разбойник Кончак «коли сух... с живого вола сдерет одним духом кожу» (Легенды, 1989: 71). Поражение печенега предвещают его неразумные насмешки над противником — как похвальба своим силачом предвещает разгром всем печенегам. Насмешка печенега над «средним телом» противником по смыслу практически совпадает с насмешкой Идолища над Ильей Муромцем (см.: Былины, 1960: 113). Как нередко происходит в эпосе, в летописи богатырь побеждает могучего, превосходящего его на вид бойца голыми руками.

Решение проблемы жанра этого по многим признакам «эпического» рассказа тесно связано с его текстологией, а также и с дальнейшей эволюцией сюжета. Как уже говорилось, он в любом случае носит топонимический характер. Согласно Лавр., Владимир после победы заложи городъ на бродѣ томь и наре и Переяславль, зане перея славу Wтpoко тъ. Но согласно Радз., город получил название по иной и более понятной причине: зане Переяславъ отроку тому имя. В Ип. чтение, явно испорченное, ближе к Радз:. зане перея славь (или Переяславь) отрокъ. Разночтения Хлебниковской редакции Ип. показывают, как из подобного же пропуска появляется версия практически совпадающая с Лавр.: зане перея славоу отрокъ. Версия Радз. предпочтительна не только в силу большей понятности, но и потому, что название «Переяславль» действительно отыменное (ЕСЛГН, 1985: 99-100), что вряд ли не сознавал Нестор. Таким образом, перед нами, независимо от жанра текста, в первую очередь, исходно предание о герое-эпониме и основании известного города.

Здесь, кстати, стоит заметить, что «демократизм» предания иллюзорен как в его основе (Переяслав — редкий двусоставный антропоним, известный лишь в среде южнорусского боярства), так и в летописном его виде. О низком социальном статусе героя и его семьи нигде не говорится. То, что он собственноручно мял кожу, — единственная причина, по которой его стали именовать «кожемякой», но уже в поздних фольклорных версиях. После битвы отец и сын становятся «великими мужами» — значит, раньше ими не были. Однако и видеть в них героев киевского посада тоже оснований нет. Достаточно вспомнить, как в том же X в. Ибн Фадлан замечал о русах: «Их отличные люди проявляют стремление к кожевенному ремеслу и не считают эту грязь отвратительной» (Древняя Русь, 2009а: 77). Даже еще не будучи привязан к эпохе Владимира и Киеву (что скорее вторично), герой-основатель Переяславля в первоначальной версии вполне мог проявить силу, разминая кожи.

Для окончательного осознания жанровой природы сюжета следует проследить его дальнейшую эволюцию в устной традиции. К XVI в. герой уже признается ремесленником-кожевником (усмошвец) и получает имя Ян. В Никоновской летописи он защищает Киев от кочевников еще и после своего славного поединка, причем вместе с Александром Поповичем. Можно заключить, что в этот период персонаж вошел в былинный эпос как один из богатырей Владимира, — но уже в ранних записях былин XVII в. его имени нет. Вероятно, он передал свои функции во Владимировом цикле Илье Муромцу, с которым явно разделяет некоторые черты.

Зато общее восточнославянское распространение в Новое время имеет упоминавшееся ранее прозаическое предание о Никите (Кирилле) Кожемяке. От известного по летописи сюжета в нём остается испытание силы и иногда привязка ко временам Владимира. В остальном все версии представляют собой типичный змееборческий миф, часто в соединении с этиологическим преданием о появлении среднеднепровских Змиевых валов.

Последний мотив фиксировался и в удаленных от Поднепровья регионах — в том числе в записанном на Тамбовщине старейшем великорусском варианте (Народные русские сказки, 1985: 263)[378]. Эта версия, судя по ее распространенности, древнее богатырского образа Яна Усмошвеца из Никоновской летописи и восходит еще к домонгольской эпохе. Не является она и результатом прямого развития летописного предания. Скорее, она восходит с ним к единому устному источнику, где речь шла о племенном вожде, основателе Переяславля, лишь в версиях превращавшемся в сподвижника Владимира. Народная среда «демократизировала» героя и в конечном счете слила его с другим героем племенной мифологии — божественным кузнецом-змееборцем. Последний (Кий), как было показано выше, тоже выступал как основатель стольного города.

Неясно, основан ли летописный рассказ на эпической песне. Богатырские предания наподобие этого становились естественным источником для эпоса. Сам факт привязки в начале XII в. более древнего героя Переяслава к эпохе Владимира свидетельствует о начавшемся процессе сложения Владимирова эпического цикла. Более того, мы знаем, что богатырь-кожемяка являлся одним из главных его персонажей в дальнейшем — правда, лишь какое-то время. Но первоисточник летописного предания — древнее богатырское сказание об основании Переяславля. В основе его лежат исторические события конца VIII—IX в., а именно борьба славян по Днепру ниже Киева с кочевниками, будь то болгары, мадьяры или появившиеся позже печенеги. Первоначальный Переяславль (городище Монастырёк?), вероятно, возник на ранней стадии этой борьбы.

Новгородское предание о Гостомысле было включено в местные летописные памятники второй половины XII и начала XV в. Первоисточником Н1Лм являлся Свод 1167 г., уже основанный на НС. Самому новгородскому летописцу принадлежат вставленные в статью 6497 (989) г. списки князей, посадников и иерархов, новгородское происхождение которых несомненно. Один из этих списков (доведенный до 1167 г.) сохранился в первоначальном виде и служит основным указанием на дату создания свода. Остальные были продолжены последующими новгородскими летописцами XIII—XV вв. К продолженным относится и список новгородских посадников. Однотипность вставленным в текст НС княжескому и другим перечням и явная сюжетная перекличка с некоторыми из них подтверждают мнение о создании перечня в первоначальном виде новгородским летописцем XII в.[379]

В древнейшей своей части он, очевидно, не претерпел изменений и лишь продолжался последующими авторами до их времени — вплоть до середины XV в. Список открывается именем Гостомысла: А се посадницѣ новгородчьскыи: пръвыи Гостомыслъ... (Н1Л: 164). Именем Гостомысла открывается и посадничий список, предпосланный в числе других дополнительных статей Комиссионному списку Н1Лм и независимый от него (Н1Л: 471).

Гостомысл упоминался еще в одном раннем источнике — летописной компиляции, составившей первую выборку НКЛ, — т.н. Своде 1411 г. Говоря точнее, упоминание Гостомысла содержится в созданной на базе владимирского Свода 1305 г. (Лавр.) новгородской редакции вводной части ПВЛ. Отсюда оно перешло в версии Свода 1418 г. (Софийскую 1 и Новгородскую 4 летописи), а также в Рогожскую летопись. Текст, не имеющий во всех четырех памятниках никаких существенных отличий, приводится по НКЛ: Словени же пришедше с Дуная сѣдошя около озера Илмеря и прозвашася своимь именем и сдѣлашя град и нарекошя и Новгород и посадишя старѣишину Гостомысла (НКЛ: 22).

Известия о Гостомысле в Н1Лм и летописях первой четверти XV в. между собой напрямую не связаны. Однако они опираются на одни и те же устные предания. В НКЛ с Гостомыслом более четко связывается основание Новгорода, где уже позднее вокняжается Рюрик. Таким образом, Гостомысл выступает здесь как предшественник варяжского князя. Но и в списке посадников Гостомысл — как первый посадник — тоже может относиться к поре основания города (который, по представлениям автора Свода 1167 г., уже существовал при Рюрике). Во всяком случае, непосредственным предшественником следующего далее Коснятина (начало XI в.) Гостомысл едва ли может считаться. Этому противоречили бы и общие данные о Новгороде X в., а не только известие НКЛ.

Двусоставный («княжеский») антропоним «Гостомысл» зафиксирован у полабских славян (ободритов) и в старопольском языке (ЭССЯ, 7, 1980: 67). В живом же бытовании на Руси XII—XV вв. он не отмечен. Следовательно, имя поздним вымыслом не является[380]. Особый интерес представляет в связи со славянской традицией «родовых» имен упоминание ободритского князя Гостомысла (Гостимусла). В 844 г. он участвовал в борьбе ободритских «королей» с вторгшимися в их земли франками Людовика Немецкого и погиб (см.: Ann. Xant. A. 844: Династия Каролингов, 2019: 416).

Позднейшая традиция упорно именует Гостомысла непосредственным предшественником Рюрика. С Гостомыслом предание связывало основание Новгорода. Сочетание того и другого могло бы отсылать к Городищу IX в. как первоначальному «Новгороду». Но всё-таки более правомочно полагать, что имеется в виду именно Новгород, построенный в первой половине Х в. Как бы то ни было, эпизодические упоминания первого правителя (в Н1Лм — без хронологических указаний) ничем не могли способствовать прославлению Новгорода, если не апеллировали к широко известному устному преданию.

Нельзя не выделить, однако, «трех Гостомыслов». О Гостомысле древних преданий говорят только эти эпизодические известия XII—XV вв. Гостомысл книжной легенды — порождение фантазии автора Сказания о князьях Владимирских, сочинившего в начале XVI в. историю о завещании новгородским старейшиной своей власти Рюрику. Гостомысл же письменных и возможных еще устных преданий XVII в. уже неразрывно соединял в себе черты двух этих персонажей.

В Н1Лм Гостомысл — «посадник», что тоже скорее отсылает уже к «династическому» периоду, поскольку древнейший смысл этого термина связан с наместничеством. В НКЛ Гостомысл назван «старейшиной» — словом книжным и, скорее всего, не связанным с реалиями древнеславянского общества. Здесь оно лишь замещает более древнее «посадник» в вольно использующем устные новгородские предания тексте. Вероятнее всего, историческую основу предания о Гостомысле следует искать в событиях не IX, а X в., — складывании новгородской общины и начале выстраивания ее отношений с киевской династией. Хранителями преданий о том времени, видимо, были представители боярских родов. Нельзя исключить, что в среде новгородского боярства XII—XV вв. еще оставались люди, считавшие себя потомками Гостомысла. Предшествование же Гостомысла Рюрику является плодом логических построений летописца начала XV в. и его последователей.

Больший интерес для рассматриваемого нами периода представляет уточнение во вставке из НКЛ, что славяне пришли на Ильмень непосредственно «с Дуная». Ранее уже отмечались тесные связи региона сопок с западнославянским ареалом, включая — прямо или опосредованно — регион аваро-славянских «дунайских» культур, достигавший к началу VIII вв. Мазурского Поозерья. Легендарная прародина славян «Дунай» в обобщенном виде вместила в использованном здесь предании реальные прародины какой-то части предков новгородцев. В первую очередь это были южнобалтийские земли, но за ними угадываются и более отдаленные собственно «дунайские». Подчеркивание же особого, независимого от южных восточнославянских племен происхождения ильменцев — вполне в духе новгородской традиции.

Подводя итог «додинастическим» сведениям ранних летописных памятников XI—XV вв., следует отметить их фрагментарность, разнородность, сравнительно смутное отражение в них исторических фактов. Это было неизбежно ввиду самой природы древнерусской исторической традиции — как ранней письменной, так и легшей в ее основу устной. Основное ее содержание, даже если не брать в расчет столь же неизбежную политическую тенденцию, было связано с правящей династией. Центральная тема летописной истории IX—X вв. — основание и возвышение рода Рюрика, с выразительными фигурами воевод-соратников на втором плане повествования. Даже непосредственно связанные с ранней русью «племенные» и додинастические сюжеты попадали в летописи по мере и в меру необходимости. Однако их анализ позволяет уточнить целый ряд деталей политической и этнической истории IX в.

Варяжская легенда: рождение династии или династического мифа?

Сведения о происхождении правящей династии Руси появляются, что вполне закономерно, уже в старейших памятниках древнерусской словесности XI в. Первые русские писатели говорят о трех-четырех поколениях князей до своего времени, эпохи Владимира и Ярослава, включительно. Произведения Илариона и Иакова Мниха иллюстрируют восходящую к устным прообразам традицию рецитации короткой княжеской родословной. Оба одинаково вводят Владимира Святого в свои похвальные слова как «сына Святослава, внука Игоря» (Милютенко, 2008: 418; Памятники, 1994: 591). Эти примеры, как и ряд иных, показывают, что чаще всего публично рецитировалась наиболее актуальная часть родословного перечня, включающая именно три поколения: «А, сын Б, внук В». Всё более раннее или побочное для исполнителя в данный момент могло забываться или сознательно редактироваться. Об изменчивости родословных говорят многочисленные данные о генеалогических традициях разных народов мира.

Именование Владимира «сыном Святослава, внуком Игоря» мы находим, помимо Памяти и похвалы Иакова Мниха, также в Сказании о Борисе и Глебе, которое может в первоначальной версии принадлежать ему же. В Памяти и похвале Игорь упоминается и как муж Ольги (Милютенко, 2008: 498). В Слове о Законе и Благодати Илариона деду и отцу Владимира приданы эпитеты — соответственно «старый» и «славный». Об обоих при этом говорится, что они въ своа лѣта владычествующе, мужьствомъ же и храборъствомъ прослуша въ странахъ многах, и побѣдами и крѣпостию поминаются нынѣ и словуть. Не въ худѣ во и невѣдомѣ земли владычьствоваша, нъ въ Роуськѣ, яже вѣдома и слышима есть всѣми четырьми конци земли (Памятники, 1994: 591). Здесь можно видеть отсылку и к устной традиции о войнах Игоря и Святослава, и к известности их за пределами Руси. Итак, в первой половине XI в. ранняя история руси сводилась к Игорю как родоначальнику династию и (судя по переводу Амартола) Аскольду и Диру как вождям первого похода на Царьград.

Одно из наиболее явных дополнений НС к писаной на тот момент истории Руси — продление княжеской родословной до не упоминаемого ни Иларионом, ни Иаковом Рюрика, отца Игоря. Однако Никон не был первым, кто вспомнил в «публичном пространстве» Руси о главном персонаже «варяжской легенды». Еще в 1050-х или начале 1060-х гг. Ростислав Владимирович дал имя Рюрик своему старшему сыну и наследнику. Тогда Ростислав еще не княжил в Тмутаракани, а жил в Новгороде, уделе покойного отца, на положении почетного пленника своих правивших Русью дядьев-Ярославичей. Имя Рюрика до этого среди «Рюриковичей» не воспроизводилось ни разу, а после — лишь один раз.

Связь появления имени «Рюрик» в семье Ростислава Владимировича и на страницах сочувствующего ему НС очевидна. Только избыточным увлечением «норманнской» дискуссией с характерным для нее невниманием к частностям можно объяснить то, что обычно мимо этого факта проходят. Сказание о прибытии Рюрика в Новгород исходило от окружения Ростислава (или от него самого). Древняя родовая память, связанная с местом княжения отца, подчеркивала старшинство самого Ростислава (ср.: Литвина, Успенский, 2006: 15). Как эта память была интерпретирована до летописи и в летописи — вопрос другой.

Определенно можно сказать, что летописцы не были вольны расширять княжеское родословие именами, вовсе в нём отсутствовавшими. Само использование имени легендарного предка Ростиславом теряло смысл, если бы имя было неизвестно родичам. Однако, с другой стороны, нет никаких даже косвенных свидетельств тому, что летописная версия княжеской родословной была принята как «официальная» до времен Владимира Мономаха. Да и после этого свидетельства того, что князья сознавали себя и считались у подданных «Рюриковичами», минимальны. Внук Мономаха Ростислав Мстиславич дал имя Рюрик одному из своих сыновей в конце 1130-х гг. Сделано это было по неясным, но явно просматривающимся причинам в честь прежнего Рюрика Ростиславича. Первые внелетописные упоминания родоначальника Рюрика относятся вообще лишь к XIV в. (поздняя редакция Жития св. Владимира и Задонщина).

Во время же тмутараканского княжения Ростислава и тем более после его смерти предание о призвании новгородцами Рюрика рождало ассоциации с единственным князем, носящим это имя. Ростислав, выращенный новгородской знатью, имел основания считать Новгород своей (и сына) отнятой отчиной. Его новгородские сторонники имели столько же оснований вспоминать о праве самим избирать князей (дважды отмечаемом в НС), невзирая на волю Киева и лествичный порядок наследования. В НС этому праву обязана своим происхождением династия — в лице Рюрика и в лице Владимира Святого.

Уже отмечалась целостность повествования НС о ранней истории Руси, выраженная, в первую очередь, в «новгородской» и «воеводской» темах. Свидетельства от Вышаты Остромировича, конечно, корректировались и дополнялись сведениями иного (как устного, так и житийного) происхождения. Однако концепция и структура ранней истории от Кия до Владимира сформированы беседами Никона с Вышатой и Янем. Они по праву могут считаться соавторами этой части НС. В диалогах с ними и рождалось устное «Древнее сказание».

Всё это ставит вопрос о качестве традиции, о том, какие изменения она претерпевала на пути к «записи». Первые сказания могут считаться общеизвестной «групповой» традицией, не касавшейся прямо семьи информанта и существовавшей не только в его памяти. Но с появлением на сцене Свенельда «групповое» предание смешивалось до растворения с семейным, единственным хранителем и «контролером» которого являлся сам информант. Что-то (генеалогия князей, фрагменты дружинных песен) вносилось из «большой» истории, но схема самой этой истории выстраивалась по воле рассказчика. Рассказываемое зависело от множества факторов: личных убеждений набожных аристократов Остромировичей, их отношений с Никоном, настроения, целей, с которыми они говорили ему «словеса». Последнее особенно важно, поскольку Вышата и Янь наверняка знали о работе Никона и не считали его интерес праздным. Затем сам Никон связывал узнанное воедино, а уже полученную картину, ставшую стержнем повествования, — с другими источниками, с собственными знаниями, мнениями и убеждениями.

Перед Никоном стояла задача преобразовать в общегосударственную историю серию семейных преданий. В целом он с этой задачей справился, в том числе благоразумно отодвинув семейство информантов на третий план повествования. Мстиша Свенельдич[381], Остромир, Вышата и Янь упоминаются в НС по одному разу. Но в то же время и в НС оставлены четкие намеки, указывающие на смысл стоящих за ним устных свидетельств. Упоминание нынешних «новгородских людей от рода варяжского» ведет к Вышате, названному сыном «воеводы новгородского» Остромира. Роль Вышаты при Ростиславе отсылает к боярину с варяжским именем Свенельду, мудрому «воеводе отчему» при Святославе и отцу Мстиши. Для современников и первых читателей НС всё это было не менее (если не более) ясно, чем аллюзии на Священную историю.

Информантом Нестора, наряду с Янем Вышатичем, был знатный новгородец, один из первых посадников начинавшей складываться боярской «республики» Гюрята Рогович. Нестор упоминает только одну беседу с ним о поездке его отрока в Югру (Ип., Лавр., Радз., 6604), но контекст сообщения подразумевает более или менее длительное знакомство. По знатности Роговичи мало уступали Остромировичам, став через некоторое время после их ухода в Киев одним из двух-трех сильнейших семейств Новгорода. Независимо от того, насколько верна гипотеза о происхождении Роговичей от ладожского ярла Рёгнвальда Ульвсона (Гиппиус, 2006), их скандинавские корни вероятны. Это позволяет заподозрить в дополнениях к повествованию НС о Рюрике (об основании им Ладоги и Новгорода, о варяжском племени «русь») элементы их легенд. Конечно, это лишь предположение.

В НС сюжет развивается следующим образом. В «начале Русской земли» («во времена Кия, Щека и Хорива», 6362 г.) новгородстии людие рекомии словени и кривици и меря, словенѣ свою волость имѣли, а кривици свою; кождо своимъ родомъ владяше; а чюдь своимъ родомъ; и дань даяху варягомъ от мужа по бѣлѣи вѣверице; а иже бяху у нихъ то тии насилье дѣяху словеномъ, кривичемъ и мерямъ и чюди. После изгнания варягов северные племена затевают междоусобицу, в их землях отсутствуют закон и порядок; потому они призывают варяжских князей. Из-за моря прибывают три брата Рюрик, Синеус и Трувор, становятся князьями, основывают города. Именно от Рюрика происходят последующие русские князья, тогда как братья никакой личной роли в сюжете не играют. От варягов Рюрика и братьев «прозвалась русь, и от тех слывет Русская земля». В Новгороде есть люди, происходящие от пришедших с Рюриком варягов. Через два года (т.е. на третий год) после призвания варягов Синеус и Трувор умирают, и Рюрик наследует их власть; у него рождается сын Игорь.

В ПВЛ (6370) трактовка некоторых мотивов расширяется, и появляются новые. О дани, платившейся варягам, говорится под 6367 г., за три года до их изгнания. Появляются сведения об особом (наряду со свеями, норманнами, англами и гутами) варяжском племени «русь», которое братья целиком привели с собой при призвании. В Радзивиловской и Ипатьевской летописях (а следовательно, в исходном общем для обеих редакций тексте) отмечается, что Рюрик основал Ладогу, а затем, после смерти братьев, Новгород, куда и перешел княжить. Отмечается, что по смерти братьев Рюрик посадил своих «мужей» в Белоозере у веси, в Ростове у мери, в Полоцке у кривичей, и к тому же «обладал» муромой в Муроме. Нестор точно датирует правление Рюрика, отведя ему 17 лет.

О стихотворно-поэтическом оформлении предания о Рюрике в НС, как и о его связи с фрагментом о Кие, уже говорилось выше. Поэтическая структура этого отрывка в основном достаточно четко прослеживается:

1 И въсташа словенѣ и кривици

2 И меря и чудь на варѧгы,

3 И изгнаша я за море;

4 И начаша владѣти сами собѣ

5 И городы ставити,

6 И въсташа сами на ся воевать,

7 И бысть межи ими рать велика и усобица,

8 И въсташа град на град,

9 И не бѣше в нихъ правды.

10 И рѣша к себѣ: «Князя поищемъ,

11 Иже бы владѣлъ нами

12 И рядилъ ны по праву».

13 Идоша за море к варѧгомъ

14 И ркоша: «Землѧ наша

15 Велика и wбилна,

16 А нарѧда у нас нѣту;

17 Да поидѣте к намъ кнѧжить и владѣть нами».

18 Изъбрашасѧ три брата с роды своими,

19 И пояша съ собою дружину многу и предивну,

20 И приидоша к Новугороду.

21 И сѣде старѣишии в Новѣгородѣ,

22 Бѣ имя ему Рюрикъ;

23 А другыи сѣде на Бѣлѣозерѣ, Синеусъ;

24 А третеи въ Изворьскѣ, имя ему Труворъ.

25 И отѣхъ варѧгъ, науодникъ тѣχъ,

26 Прозвашасѧ Русь,

27 И от тѣхъ словет Руская землѧ;

28 И суть новгородстии людие

29 До днешняго дне от рода варѧжьска.

На «сказовый ритм» летописного повествования совершенно справедливо указывалось как на доказательство его устного происхождения (Повесть, 2012: 241). Размер достаточно четко выдержан в начале фрагмента, затем становится более свободным, но в целом остается как минимум «сказовым». Некоторые слова, «продлевающие» строки, могут быть дополнениями как летописца, так и того, от кого он услышал текст. Как и во всех рассматриваемых случаях, о точном воспроизведении устного прототипа речь не идет. Стоит отметить, что в ПВЛ метрика фрагмента подправлена и «улучшена» в начале:

И изгнаша варѧгы за море

И не даша имъ дани

И почаша сами в собѣ володѣти...

— хотя в дальнейшем оказывается размыта пояснениями летописца (в частности, перечнем варяжских племен).

Оба стихотворных текста в статье 6362 г. построены в целом на одних и тех же не совсем обычных для славянской средневековой и народной поэзии принципах. В данном случае источник этой необычности проявлен четче, поскольку довольно заметно сходство с германской аллитеративной поэзией. Сочетание краткости строк, частых внутренних рифм и аллитераций как будто указывает именно на это. Так могла бы выглядеть попытка передать скандинавский или англосаксонский стих IX—XI вв. средствами славянского языка и славянского стихосложения. Но скорее следует говорить об усвоении отдельных приемов аллитеративного стихосложения на собственно славянской почве.

Текст этой песни гораздо лучше в сравнении с предшествующей проработан, — очевидно, как сказительской импровизацией, так и долгим бытованием и широкой известностью сюжета, что подразумевало «социальный контроль». Между прочим, сказание о Рюрике четче демонстрирует механизмы складывания неравносложного тонического стиха русского эпоса. Здесь мы видим длительные периоды в одном и том же или близком ритме, причем деление производится осмысленно, в зависимости от содержания песни, чего сказание о Кие не демонстрирует. Песнь четко распадается на три части: 1) Экспозиция об изгнании варягов (строки 1-7, чередуются длинные с короткими); 2) Распря, совет и призвание (строки 7/8-16, короткие с редкими и, возможно, случайными удлинениями, прямая речь в тексте); 3) Приход братьев и устроение Руси (строки 17-29, длинные с редкими, подчеркивающими нечто важное по смыслу, усеченными).

При этом все три части искусно, но в пределах возможностей устного пения, друг с другом связаны: первая и вторая рядом рифм и анафор, вторая и третья длинной строкой 17 в завершение прямой речи. С другой стороны, здесь незаметно следов книжного влияния — ни в содержании, ни в лексике. Текст имеет ясное назначение, относясь к разряду генеалогической поэзии, причем по меньшей мере в данной версии объясняет происхождение не династии, а знатных новгородцев. Можно допустить, что в «оригинале» песнь имела продолжение, «незаученное» и опущенное летописцем как явно частное по содержанию и не относящееся к общей истории Руси.

Прежде чем перейти к дальнейшему, необходимо особо остановиться на проблеме ранней летописной хронологии, поскольку вопрос, в принципе ясный, тем не менее сохраняет свою актуальность. Некритическое восприятие древнейших дат древнерусского летописания — вовсе не редкость в науке. Первое, что следует отметить, говоря о происхождении летописных дат — полное отсутствие следов «глубокой» хронологии в живой славянской традиции. В преданиях иногда отмечаются сроки событий недавних, но по мере удаления от времени рассказчика даже в самых архаичных славянских фольклорных традициях хронологические указания теряются. Нет свидетельств того, что в Раннее Средневековье было иначе. Нет и достоверных подтверждений того, что было иначе у германцев или, к примеру, кельтов. Связная хронология исландских саг, издавна приводимая в пример, часто недостоверна в деталях. Притом по-настоящему связной она становится в поздней версии XIII в., складывавшейся параллельно с исландской анналистической традицией (на сагах и основывавшейся). Насколько согласование хронологических выкладок, особенно по ранней истории, являлось следствием усилий исландских эрудитов, судить не всегда можно. В ранних версиях расхождения и между самими сагами (и иными «записями» устной традиции), и между ними и внешними источниками иногда очень заметны.

Степень глубины «точной» (включая хронологические указания) исторической памяти при бесписьменной передаче информации вообще не следует преувеличивать. Среди славянских культур хороший пример тому дает сербская. С одной стороны, в Сербии и в Новое время сохранялись многие черты архаических механизмов воспроизведения и передачи устной традиции. Устная историческая память могла простираться примерно на пять веков, хотя более раннее время помнилось фрагментарно. Однако наиболее ранние пласты традиции были уже крайне мифологизированы, и историческая реальность в них размывалась. Так же было и на более ранних этапах развития самой традиции. В XIV в., когда создавался письменный Родослов, его составителям в совершенно искаженном виде представлялись реалии XI—XII вв., и достоверной генеалогия становилась только с середины XII в. Стоит заметить, что и до, и после этого рубежа составитель Родослова явно предпочитал его устные прообразы письменным источникам. Поэтому и в «исторической» части есть грубые ошибки.

Итак, на рубеже дописьменной и раннеписьменной эпохи славяне располагали, скорее всего, устной исторической традицией о событиях нескольких ближайших веков со сравнительно неглубокой и случайной хронологией. Едва ли «помнились» относительные даты и сроки событий (все равно условные, сохраняемые лишь личной памятью носителей традиции) далее чем века. Хронология для архаического общества непринципиальна сама по себе — в историко-генеалогической традиции единицей времени является не год, а поколение.

Это подтверждает самая ранняя «запись» славянской исторической традиции — «сербская» глава трактата Константина Багрянородного Об управлении Империей (Const. De Adm. 32: Константин Багрянородный, 1991: 140-149). Здесь указаны сроки правления князей последних двух поколений, но не более ранних, а история более чем столетней давности сводится к этногонической легенде и перечню имен.

Исходное состояние хронологии славянских традиций неплохо фиксируется и Иаковом Мнихом. Он приводит три точные даты по византийскому летоисчислению (смерть Ольги, вокняжение и смерть Владимира). Они, вероятно, были так и зафиксированы киевскими христианами. Отталкиваясь от них, он датирует события времен Владимира до крещения по годам правления (что скорее традиционный для собственной культуры способ). Есть также относительная датировка крещения Ольги, отсчитанная от ее смерти, — за 15 лет (см.: Милютенко, 2008: 425-426, 499-500). Эта явно округленная «дата» затем в ином варианте (Ольга умирает на 15-й год по крещении) переходит и в летописи, дополнившись другой, видимо, еще более условной — 10 лет от вокняжения до крещения. Иакову последняя «дата» еще неизвестна.

Встреча первых славянских книжников с хронологией Библии и византийских хроник стала серьезным культурным «вызовом» (если не культурным шоком). Иоанн Малала, Георгий Амартол, Георгий Синкелл лишь теоретически понятным для первых ученых славян способом «помнили» сроки правлений и даты событий на сотни и тысячи лет назад. Библия же давала славянам точную, и притом сочетаемую с привычным историкородословным принципом хронологию от самого сотворения мира. Структура типа библейских родословных была знакома в любой точке христианизируемого «варварского» мира. Но сопровождение их на всем протяжении точными (пусть сначала невероятно большими для нынешнего времени) сроками жизни персонажей, затем правлений царей — было внове.

Создающий историю своего народа и государства средневековый книжник не мог в итоге не принять «вызов» и не начать искать пути решения. Основных путей было два. Первый — подражание имевшимся образцам. Само по себе это подразумевало вымысел, даже определенный «подлог», едва ли приемлемый для всех авторов древнейших исторических сочинений. Вместе с тем, здесь могли вступать в силу механизмы «уподобления» собственной и библейской истории, поисков в первой промыслительного измерения, которое должно было проявляться в «повторении» второй. Вторым путем являлось использование фольклорных «дат». По мере удаления от реально «помнившегося» времени временные указания не исчезали вовсе, но принимали обобщенно-эпический характер. На сроке-формуле «тридцать лет и три года» сейчас ни один историк не будет строить хронологию. Но такого рода «даты» могли использоваться первыми историками славянского мира для восполнения обнаруженного ими культурного недостатка.

В НС проблема стояла не слишком остро. Династия была еще относительно молодой. Начальный летописец, использовавший традицию, родственную Памяти и похвале Иакова Мниха, ограничился малым. Он разбил свое повествование об Ольге, Святославе и Владимире на отдельные сюжеты, сгруппировав их в погодные статьи (что чувствуется по неверным датировкам походов Святослава). Автор отсчитал 10 лет вглубь от «даты» крещения Ольги и расставил от получившейся статьи 6453/945 г. первые сюжеты ее правления. Более ранний период он фактически не датировал никак. Дата 6362/854 г. для «Начала Русской земли», под которой сгруппированы предания о первых князьях от Кия до Игоря, условна. Вероятнее всего, летописец отсчитал 200 лет от даты смерти Ярослава Мудрого, исходя из того, что династия (или род Остромировичей) существует примерно два века. Это могло иметь основания в предании, но и быть конструкцией самого автора.

Вместе с тем, влияние фольклорной хронологии уже в этой летописи чувствуется и более явно. Неудачный поход Игоря на Византию, описанный по греческому источнику, ошибочно датирован 6428/920 г. (вместо 941) — первым годом правления упоминаемого в связи с ним императора Романа. Однако далее идет неизвестный византийским историкам и успешный поход (в ПВЛ раздвоившийся на походы 907 и 944 гг.). Он датируется «на третий год» после первого — 6430/922 г. Та же схема далее используется при датировке приобретений воеводы Свенельда. Получение им деревской дани (приведшее к гибели Игоря, по летописи, в 6453/945 г.), датировано за три года до 6453-го. Само же это приобретение происходит через два года на третий после покорения Свенельдом угличей (Н1Лм, 6448, 6450).

Несколько иной подход мы обнаруживаем при датировке событий языческой эпохи в ПВЛ. Перед Нестором стояла более сложная задача. Даже отказавшись датировать события ранее середины IX в., летописец тем не менее постарался точно определить даты всех событий с этого времени. Часть опорных точек обеспечили ему русско-византийские договора (907, 911/2, 944/5, 971 гг.) и известия византийских хронистов (866, 941 гг.). Но в остальных случаях можно было опираться только на сроки правлений князей, отсчитывая от них условные «даты» по образцу Начального летописца. В верности показаний последнего после 945 г. Нестор убедился благодаря совпадению дат договора Святослава и его летописного похода в Болгарию. Кроме того, договор Игоря (944/5 — 6453 г.) подходил к летописной дате его смерти. Но далее предшественник явно ошибался: поход Игоря имел место не в 6428/920, а в 6449/941 г., и легендарный поход-реванш следовало отнести к 6452/944-му. Помимо того, в 907—912 гг. великим князем, как узнал Нестор из договоров, был Олег.

Оставалось положиться на традицию (или, точнее, интерпретировать ее в соответствии со своими обновленными представлениями). То, что между договором Олега и договором Игоря прошло действительно 33 года, обеспечило этому «фольклорному» сроку доверие летописца. В итоге и Олег (6387/879—6420/912), и Игорь (6420/912—6453/945) правят в ПВЛ каждый по 33 года. Из какой-то легенды наподобие отразившихся в Проложном житии Ольги (Лосева, 2009: 423) исходит датировка женитьбы Игоря на Ольге 6411/903 г. Достойно замечания, что это за 9 лет до смерти «приведшего» Ольгу Олега. Что касается внешне достоверного срока правления Рюрика (17 лет, 6370/862—6387/879), то при ближайшем рассмотрении выясняется, что он исходит из той же «троичной» арифметики. Аскольд и Дир совершают поход на Византию в 6374/866 г. — через два года на третий после своего утверждения в Киеве, вскоре по смерти братьев Рюрика. Братья Рюрика умирают через два года на третий после призвания. Таким образом, призвание варягов надо было отнести к 6370/862 г., а брали варяги дань до этого дань с северных племен 3 года (6367/859—6370/862).

Таким образом, условность даже нередко принимаемой на веру в науке ранней летописной хронологии более чем заметна. Собственно говоря, в случае с былинными «33-мя годами» Олега и Игоря и об условности говорить не очень уместно. Значит ли это, что на известия ранних памятников славянского историописания о дописьменной и раннеписьменной эпохе не следует полагаться вовсе? Думается, что нет. Устная историческая память не состоит из одних фикций и условностей. Условность дат не есть недостоверность фактов и особенно ключевых для сохранения традиции генеалогий. Но осознание этой условности необходимо для объективного — и осторожного — научного подхода.

Предание об основании династии являлось в древнерусской литературной традиции основным отражением очень старого и широко распространенного фольклорного архетипа «устроения земли». В нём встречается сразу несколько традиционных мотивов, имеющих аналоги в мифоэпических и раннеисторических повествованиях различных народов. Наряду с ними легенда включает и мотивы, объясняющие происхождение современных этногеографических и социальных реалий (и потому естественно связанных с темой освоения пространства).

Мотив трех братьев-родоначальников распространен у славян, в том числе в средневековой книжности, гораздо шире сюжетов об «обретении страны». Именно это дало слагателю устного источника летописи возможность соотнести Рюрика, Синеуса и Трувора с Кием, Щеком и Хоривом. Впрочем, как показано выше, миф происхождения исходно стоял и за киевским преданием, хотя обильные в сказании о призвании варягов мотивы освоения новой страны в летописной форме рассказа о Кие отсутствуют.

Основные компоненты сюжета о призвании встречаются в средневековой славянской книжности далеко за пределами Руси. Это дает право рассматривать древнерусскую генеалогическую легенду, для которой нередко предлагают скандинавский источник, и в славянской перспективе.

Здесь нам придется сделать пространный экскурс в южнославянскую историческую традицию Раннего — начала Высокого Средневековья.

Для начала следует отметить, что кажущийся в контексте «варяжской легенды» уместным и достоверным мотив прихода правителя из-за моря отмечен и в южнославянской книжности Раннего Средневековья. При этом как минимум в болгарской версии он не может рассматриваться как достоверный. Здесь, в историко-апокрифическом сочинении конца XI в. Сказание Исаии, он привязан к легендарной фигуре, прототипом которой является царь Симеон. В Сказании Симеон «Премудрый» приплывает откуда-то по морю на корабле и принимает оставшееся без царя Болгарское царство. Сказание показывает, что образ в своих корнях не связан с историческими фактами описываемого времени и мифологичен. Исторический Симеон наследовал отцу Борису-Михаилу (после свержения отрекшимся ранее от престола отцом его брата-язычника) и не был пришельцем «из-за моря». Для образа же Симеона в Сказании прибытие по морю важно, поскольку намекает на иномирное происхождение царя.

Целый ряд параллелей с «варяжской легендой» можно найти и в другом болгарском «историческом апокалипсисе» того же времени — Болгарской апокрифической летописи. Здесь Испор (исторический хан Аспарух), придя в брошенную греками и остающуюся ничейной Болгарию, обустраивает страну, основывает города, строит оборонительный вал. Испор предстает как родоначальник правителей Первого Болгарского царства. Надо отметить, что историчность этого утверждения Летописи более чем сомнительна, а выстроенная «летописцем» родословная фиктивна. В том же памятнике приводятся разные версии преданий о царе Симеона. В одной из них он выступает как устроитель страны и строитель столицы Преслава, а в другой (как и в Сказании Исаии) — как неправедный завоеватель.

Если на болгарских примерах сюжетные совпадения с «варяжской легендой» не вполне очевидны, то материал сербской Летописи попа Дуклянина (далее ЛПД[382]) дает гораздо больше оснований для сопоставления. Первый сюжет, имеющий дело с мотивами «устроения земли» — открывающий ЛПД рассказ о приходе славян на Балканы (ЛПД, I—II). У короля Сенубальда в «северной стране» три сына — Брус, Тотила и Остроил. Тотила и Остроил во главе славян, отождествленных с готами, приходят на Балканы. Из них младший, Остроил, со своим войском вторгается в Далмацию. До славян-«готов» Далмацией владели христиане-«латины». В битве при Темплане Остроил наносит поражение вышедшим против него сильным войскам двух королей — Далмации и Истрии. Король Истрии гибнет, а король Далмации бежит в Салону; множество их воинов перебито или попало в плен. Остроил, победив, завоевывает Далмацию и становится предком  всех позднейших славянских королей. Он и его сын устанавливают границы страны. Сам Остроил в «городе Превалитанском» застигнут греческим войском «с немногими», но вступает в битву и героически гибнет. Покоритель Далмации и первый король «Королевства славян» изображается как вождь-завоеватель, долго не знавший поражений, «муж твердого духа», не боящийся опасности и готовый биться насмерть с более сильным врагом. Славяне, разгромив «латинов», оттеснили их в горы и к побережью. Позднее остатки «латинов» в Приморье подчинились славянским королям.

Историческая основа этого рассказа — завоевание славянами Далмации в начале VII в. Версии хорватских и сербских переселенческих легенд сохранились у иноязычных авторов X—XIV вв. В то же время предание в том виде, в котором оно вошло в ЛПД — более или менее очевидный литературный конструкт. Во-первых, оно является вольным объединением независимых, хотя и повествующих о близких по времени событиях, преданий загорских сербов, хорватов и дуклян. Это нужно было автору для создания истории единого «Королевства славян». Во-вторых, помимо отождествления славян и готов, автор еще и внес в свою историю готского короля VI в. Тотилу в качестве одного из братьев. Тот либо заменил собой другого персонажа (вождя исторического славянского вторжения начала VII в. в Истрию), либо просто дополнил число братьев до трех. В сходной в ряде отношений легенде о происхождении сербов из сочинения Константина Багрянородного (X в.) братьев двое. Стоит заметить, что о трех братьях могла идти речь в дуклянском предании, которое, судя по тому же Константину, и соотносило приход дуклян и сербов, и отмечало независимость дуклян. Остроил, погибший в Дукле, — явно персонаж дуклянской традиции. Однако если даже «летописец» сам изменил доставшееся предание под фольклорный «закон трех», он имел достаточно образцов. Сюжет об обретающих новую землю трех братьях-родоначальниках, из которых лишь один становится основателем правящей династии, распространен почти универсально. То, что он присутствует и в сербской, и в русской средневековой литературе, скорее естественно.

Второй сюжет с аналогичным в основе содержанием связан с королем Белло, прямым предком дуклянской династии (ЛПД, XXIV-XXVII). После гибели короля Часлава «Королевство славян» остается надолго без законного правителя и распадается, баны и жупаны правят сами по себе. Побережье разоряют сарацины. Вскоре после этого, наконец, прибывает законный король — Павломир Белло, внук короля Радослава. Белло и сопровождающие его родичи приплывают в опустошенную сарацинами Далмацию из Рима, взяв корабли в Апулии. Они высаживаются в окрестностях будущего Дубровника, где славяне и латины признают власть короля. После прибытия Белло и его родичи-римляне строят замок у гавани «Гравоса и Умбла». К ним присоединяются местные латины из разоренного Эпидавра, которые основывают город Рагузу. Вернувшись из изгнания с большими силами, Белло возвращает себе королевство предков, разгромив или подчинив банов и жупанов. Но большинство подчиняется ему с радостью и добровольно. Белло строит города, объединяет славян и латинов. Король изображается как «сильный и храбрый воин». В Риме, где он родился, «не было подобного ему», «ему весьма нравилось ратное дело». Став королем на родине предков, он побеждает всех врагов, не зная поражений. Белло погребен в церкви Святого Михаила в Требинье.

У Белло есть исторический прототип — жупан приморского племени требинян второй половины IX в. Белой («Белаи»), упоминаемый Константином Багрянородным. Исторический Белой был локальным правителем, не имевшим даже княжеского («архонтского») титула — таковой получил только его сын от своего тестя, князя Загорской Сербии. Но совпадение географических реалий с легендарным рассказом ЛПД указывает на вероятную достоверность данных о погребении Белого в церкви Святого Михаила. За этими сведениями может стоять не только местное предание, но и эпиграфический источник. Скорее всего, достоверно и происхождение от Белого дуклянских королей XI в. — в ином случае его неумеренное возвеличение «летописцем» необъяснимо. Основание им Дубровника — легенда, но отразившаяся и в самой дубровницкой традиции, что может подтверждать его роль в укреплении и расширении города в IX в.

Вместе с тем, легендарный характер рассказа в целом очевиден. Тем более оказывается правомерным его сопоставление с сюжетами об «устроении земли». В том числе и с древнерусским преданием о Рюрике (кстати, современнике Белого, если полагаться на летописную хронологию). В этом случае удивительно совпадение тех мотивов, которые кажутся наиболее «историчными» и конкретными. Белло, как и Рюрик, прибывает из-за моря (более того, из-за западного) в ожидающую законного правителя и ввергнутую в хаос страну. Он получает власть почти без сопротивления (в начале) и занимается градостроительством. Что все эти совпадения не являются случайными, достаточно четко демонстрируют болгарские параллели.

Итак, ряд мотивов в литературной композиции, описывающей «устроение земли», вполне можно считать общеславянскими или по меньшей мере восточно-южнославянскими. Это мотивы находящейся в хаосе страны, ее «обретения» вождем-героем, прибытия последнего из-за моря (сколь бы парадоксальным с учетом славянской истории это ни казалось), основания им поселения. Также в каждой этнической традиции с мотивами «устроения» оказывается сопряжен — в той или иной форме (число персонажей, хронологические определители) — фольклорный «закон трех».

В большинстве названных случаев «троповый» характер мотива особых сомнений не вызывает. Но наиболее «конкретный» из перечисленных мотивов — прибытие правителя из моря — не может не требовать дополнительного анализа. Первый вопрос, который встает неизбежно, — не идет ли речь просто о случайном совпадении исторических обстоятельств? В той же русской традиции есть исторический пример прибытия прославленного устроителя «из-за моря» — возвращение в Новгород Владимира Святославича около 977 г. Сомневаться в реальности этого события нет никаких существенных оснований. Рюрик мог (и скорее должен, если являлся историческим лицом) «прийти из-за моря»; память о приходе из Рима Белло-Белого сохранилась и в сербской, и в дубровницкой традиции, так что историческую основу можно допустить.

Однако есть веские аргументы и в пользу фольклорного происхождения мотива. В болгарском случае ни о каких исторических обстоятельствах речь не идет. Царь Симеон в роли «правителя из моря» — лучшее свидетельство тому, что мотив мог встраиваться в предания об «устроении», не имея никакой исторической основы, к тому же в довольно короткие сроки. Можно, конечно, допустить, что здесь отразились смутные припоминания о пребывании молодого Симеона в качестве почетного заложника в Византии. Однако это докажет лишь то, что припоминания о прибытии героя-устроителя из-за границы традиция предпочла трансформировать в прибытие его «из моря».

И в случае с Рюриком, и в случае с «королем Белло» мы остаемся в пространстве припоминаний, трансформированных устной традицией. Об историческом жупане Белом мы не знаем, прибывал ли он из Рима (и знаем, что значительная часть рассказанного о нём в ЛПД не принадлежит реальной истории). Об «историческом» Рюрике мы не знаем ничего. В обоих случаях мотив «правителя из моря» оказывается сопряжен с фигурами легендарными, принадлежащими устной памяти, а не писаной истории. Одно это, безотносительно возможной или даже вполне вероятной исторической основы, склоняет к мысли о архетипических корнях ситуации. Что касается исторической реконструкции, то она и в этом случае остается допустимой. Конечно, если факты благоприятствовали, архетип накладывался на конкретное предание гораздо логичнее (и «достовернее»). Другое дело, что, как показывает болгарский пример, в фактах такое наложение не нуждалось.

Следует отметить, что центральный для сюжетов об «устроении» мотив «взятия/обретения земли» повторяется в раннеисторических повествованиях разных народов мира как своеобразный рефрен. Каждый выдающийся правитель на том или ином политическом изломе «обновляет» свою страну. Вновь закрепляя свое право на власть над ней, он повторяет организующие действия первопредка. В догосударственном и языческом раннегосударственном обществе такое обновление символизировалось и утверждалось ритуалами инаугурации вождей, воспроизводящими миф. В дальнейшем оно, переосмысленное с точки зрения новой культуры, могло находить отражение в литературе и государственной идеологии.

Конечно, историческая действительность непрочных, поддерживаемых военной силой ранних государств давала достаточно оснований для жизни этому древнему архетипу. Неудивительно, что и русские летописцы рисуют историю Руси во многом сходно, — хотя здесь справедливее говорить лишь о частичном влиянии мотива, ярко проявленного только в легенде о Рюрике. Элементы образа героя-обновителя, заново «обретающего» землю, чувствуются и в Олеге Вещем, и в княгине Ольге, и особенно во Владимире Святом. Стоит отметить, что Владимир в летописи представляет собой ясную параллель Рюрику. Его путь к власти начинается с прибытия из-за моря в Новгород. Он предстает как единственный из трех братьев, ставший родоначальником последующих князей. Если Рюрик стоит у «начала Русской земли», то Владимир — начало Руси христианской.

Неудивительно, что отдельные мифологические мотивы оказывались привязаны, если тому находилось больше исторических оснований, к позднейшим потомкам основателя династии. Мотив «золотого века» в Начальном своде связан даже не с одним конкретным лицом, а со всеми древнейшими князьями. В древности, по мнению летописца, князья и дружинники отличались идеальными нравами: князья не збираху многа имения... Но оже будяше правая вира, а ту возмя, дааше дружинѣ на оружье. А дружина его кормяхуся, воююще ины страны. не складаху на своя жены златых овручеи, но хожаху жены ихъ в сревряныхъ; и росплодили были землю Руськую (Н1Лм: 104). Что картина древнего «золотого века» не чужда древнерусской традиции, показывает и фраза о живших прежде «в мире» славянских племенах в ПВЛ.

Нетрудно заметить, что выделяются две устойчивых комбинации мотивов, которые в «варяжской легенде» соединены воедино, в сербских версиях сохраняются в первозданном виде, а в болгарских фрагментированы. Первая: обретение новой земли тремя братьями, один из которых становится предком династии. Мотивы, составляющие эту версию, вполне прозрачны по происхождению, и именно такая комбинация не является специфически славянской. На ее европейские и международные параллели не раз обращалось внимание. В наших примерах она отразилась в сербскохорватском предании об Остроиле из ЛПД и в «варяжской легенде».

Вторая комбинация более специфична, прежде всего своим центральным мотивом: страна без правителя обустраивается и «обретается» правителем, прибывшим по морю и основавшим город. Этот вариант прослеживается в «варяжской легенде», предании о Белло и с оговорками в обоих болгарских сюжетах. В предании о приходе болгар по очевидным причинам отсутствует мотив «правителя из моря», хотя остальные компоненты на месте. В повествованиях о Симеоне мотивы разнесены по двум разным версиям. Связано это было с тем, что позитивные воспоминания о царе отошли к первой версии Апокрифической летописи, тогда как негативные отразились в Сказании Исаии и во второй версии из Летописи. Мотив страны без правителя перед явлением Симеона присутствует в Сказании Исаии и рудиментарно во второй версии из Летописи. Но в обоих случаях это искаженная версия мотива — поскольку «Симеон Премудрый» не истинный правитель. Тем не менее, так или иначе, все элементы выделенной нами конструкции в болгарской традиции относились к преданиям о Симеоне.

Мотив «земли без правителя» важен для традиции тогда, когда требуется обосновать права династии или народа на территорию. Потому мотив удачно использован в предании о приходе болгар, в котором подчеркивалось отсутствие греческой власти на момент вторжения. Нельзя не заметить определенный параллелизм в болгарской традиции образов первого дунайского хана Аспаруха (Испора) и первого царя Симеона, насколько она видна из Апокрифической летописи. В русском случае мотив обосновывал права пришлой по происхождению, согласно преданию, новгородской знати «от рода варяжского». В сербском — права династии Белоевичей-Воиславичей на всю территорию мифического «Королевства славян». С описанием бедствий неустроенной земли тесно связан мотив градостроительства — зримое выражение самого акта «устроения».

Происхождение мотива «правителя из моря» — вопрос особый, и неоднократно в науке затрагивавшийся (не на славянском материале). Славянские примеры существенно расширяют индоевропейский контекст мотива, хорошо известного по германской традиции. Наиболее часто приводимый германский пример — генеалогический миф о происхождении короля Скевы или Скильда Скевинга в древнеанглийской словесности, в том числе в Беовульфе. Здесь ситуация откровенно мифологична — будущий король младенцем приплывает неизвестно откуда в никем не управляемой, но богато убранной ладье. Этот элемент мифологии устроителя ясно соотносится с идеей его сверхъестественного, иномирного происхождения. Море — аналог иного мира во многих индоевропейских традициях. То, что Рюрик и Белло прибывают из-за западного моря, в равной степени символично, с учетом понимания запада как «иной» стороны в славянской традиции.

Итак, реконструируя «мифологический» уровень традиции, предшествующий любому дошедшему до нас варианту и их историческим основам, можно увидеть, что древнерусская версия «концентрирована». Она, во-первых, уникальна в рамках своей этнической традиции; во-вторых, — содержит мотивы, в других традициях привязанные к разным сюжетам. «Правитель из моря» в сербской и болгарской версии один, не имеет братьев. В сербском предании о трех братьях-родоначальниках нет мотива «земли без правителя» — герои здесь просто завоеватели. Сопоставление с наиболее близкими русской сербскими версиями укрепляет мысль о соединении в первой двух исходных сюжетов об «устроении». В одном действуют три брата, прибывающие на новые земли и тем или иным путем «обретающие» их, причем один из них становится предком ныне правящей династии. В другом единственный культурный герой прибывает из моря, чтобы обустроить лежащую в хаосе в ожидании его страну — в частности, основать важное поселение. Комбинироваться мотивы могли и иначе, подчас в зависимости от схожести с исторической ситуацией. На это указывают болгарские примеры, где мотив «страны без правителя» соединяется с темой прибытия последнего (и иногда градостроительства) по-разному. Мотив же трех братьев в болгарской книжности не сопряжен с темой «устроения страны». Слияние двух родственных по духу, но не тождественных фольклорных композиций в древнерусском случае может быть продуктом частичного совпадения обеих с исторической реальностью. Но последнее обречено оставаться предположением.

Вопрос о соотношении мифологического, исторического и литературного в подобного рода раннеисторических повествованиях далек от однозначного решения. Иногда ответы очевидны. Литературное заимствование из русских летописей в ЛПД или наоборот представить невероятно. Нет у рассказов о Рюрике и Белло и общего литературного прототипа. Но сходство их между собой гораздо заметнее, чем, например, основательно предполагаемые в повествованиях о ранней русской истории скрытые библейские аллюзии. Нечего и говорить, что рассказы о Рюрике и Белло отражают разные исторические события. Но, — вновь, — они гораздо ближе друг к другу, чем легенда о призвании варягов с сюжетом о призвании в Новгород на княжение героя исландской Саги о Хрольве Пешеходе. Это притом что гипотеза о смутном отражении в поздней саге тех же событий IX в. имеет, как увидим, веские основания (см. также: Плотникова, 2008: 25-26).

Однако менее всего хотелось бы утверждать отсутствие конкретного историзма в фольклорном образе истории. Специфика устной историко-эпической традиции в том, что в каких бы пропорциях не сочетались в ней «миф» и история, ни один элемент не теряется целиком. Более того, нередко недостаток, на наш взгляд, историзма в том или ином сюжете связан лишь с недостатком наших знаний. Неизвестные нам из каких-либо достоверных первоисточников события на севере славянских земель в IX в. могли развиваться так или почти так, как описано в летописи. Возможность не является фактом, но при наличии оснований в источниках становится более или менее веской гипотезой. Личные имена, географические названия, выпадающие из фольклорной «матрицы» детали — следы исторической реальности и основательный материал для исторических реконструкций. Но, сверх того, и «типические», «троповые» образы, описания, мотивы — не всегда плод воображения и слияния истории с мифом. «Типичность» той или иной фольклорной ситуации часто исходит из ее действительной «типичности» — повторяемости. Однако и самые нестандартные, даже маловероятные ситуации имеют свойство повторяться, особенно после того, как уже стали «типическими» благодаря фольклору или книжности. Причины тому могут быть самые разные — и не в последнюю очередь сознательное их воспроизводство теми людьми, для которых они стали «типическими» или «образцовыми». Вождь в архаическом обществе сознательно копирует действия мифологического предка как в специально предназначенном для того ритуале, так и вне его. Но и христианский правитель сознательно воспроизводит библейские и агиографические модели поведения, в том числе в конкретных ситуациях. Что не исключает «повторения» им и деяний мифологического культурного героя, если чертами такового наделены его легендарные языческие предки.

Как уже отмечалось, в ранних летописях и других литературных памятниках нередко употребляется генеалогическая формула «А, сын Б, внук В». При обильности использования этой конструкции, нельзя не отметить, что ее продления в НС, ПВЛ и других ранних памятниках совершенно отсутствуют. Слова «правнук» вообще нет в лексиконе НС и ПВЛ, слово «прадед» встречается единственный раз и в обобщенном смысле «предок» — во вводной части ПВЛ в цитате из Амартола. Родословные дольше четырех поколений в летописании и агиографии практически не приводятся. Интересно, что и сведения о некняжеских родословных довольно ограничены. Так, Свенельд — «отец Мстишин» (и Люта), как можно предположить, «от рода варяжска», но имя отца Свенельда нигде не приводится и не важно для летописца. Всё это, помимо иных соображений, побуждает с крайней осторожностью относится к возникшей во второй половине XI в. генеалогии князей от Рюрика. Имя это, очевидно, было (может быть, вернее, — поминалось) в родовом предании князей и ранее. Однако на каком месте оно «изначально» стояло — установить невозможно. Нет сведений, подтверждающих, что реально помнившаяся и точно рецитируемая княжеская генеалогия в первой половине XI в. заходила дальше Игоря. Данные о Рюрике автор НС получил не из нее, а из устно-песенного сказания, изобилующего мифологическими мотивами и объясняющего некняжескую родословную.

Некоторые другие детали, вводимые в предание уже в ПВЛ, могут являться как творчеством самого летописца, так и отражением известной ему традиции. О том, что весь была добавлена в перечень платящих дань варягам и призывающих Рюрика племен только потому, что летописец знал о ее проживании на Белоозере, уже говорилось. Перечень городов, по которым Рюрик сажал «мужей» (Полоцк, Ростов, Белоозеро) связан с представлением, что он заместил кем-то брата Синеуса, и с упоминанием Полоцка и Ростова как русских княжеских городов в соглашении с греками из статьи 6415 г.[383] Какие-то основания может иметь добавление в следующем за этим перечне аборигенных племен (будто бы в тех же городах) Мурома и муромы. Скорее всего, Нестор имел причины считать, что Муром относился к владениям Рюрика, и потому вставил его в перечень, но не стал утверждать, что Рюрик посадил там «мужа». Творчеством летописца рубежа XI—XII вв., отражающим его географический кругозор и этнические представления, является перечень варяжских племен в статье 6370 г. Он, безусловно, связан с аналогичным, но более пространным их перечнем во вводной части, отражающим ситуацию после Первого крестового похода (см.: Алексеев С., 2006: 247-251)[384].

Сказания начальных русских летописей о первых князьях начиная с Олега и Игоря обладают многими чертами воинского эпоса и местами восходят к нему с очевидностью. И родовая традиция, переданная автору НС, и разнородные предания, отразившиеся в ПВЛ, представляли историю ранней Руси в уже героизированном, легендарном виде. Мы можем говорить о существовании эпических песен и об Олеге, и о Святославе (с наибольшей уверенностью), и о Владимире. Но и за пределами стихотворных и связанных с ними отрывков летописи мы видим отражение эпоса, насыщенного героикой и фантастикой.

Трудно сказать, в какой конкретно вербальной форме были сказания получены летописцем. Это могли быть как песни, просто не сохраненные им при «записи», так и песенно-прозаические предания типа «саг» или чисто прозаические пересказы информантов. В последнем случае об «эпосе» в строгом смысле слова речь уже не идет. Однако и «обычным» историко-генеалогическим или этиологическим преданием такого рода повествования признать трудно. Это притом что по всему повествованию разбросаны топонимические мотивы (практически отсутствующие в описании современных событий), сведения о происхождении тех или иных реалий. Синтетическая «саговая» жанровая природа непосредственного источника летописцев (или их собственной работы) проявляется ясно.

Реальные исторические сведения о «великом князе русском» Олеге весьма ограничены, хотя он, в отличие от Рюрика, является несомненно историческим лицом, действительно жившим в описанное летописью время. Известны (благодаря ПВЛ) его соглашение с Византией 907 г. и договор 911 г. Они, видимо, подвели черту под морскими набегами руси, о которых вскользь говорит император Лев VI (886—912) в своей Тактике (Лев VI, 2012: 305). После заключения договора русь действовала в союзе с Византией, в том числе против хазар в конце 930-х гг. Враждебность руси и хазар может быть связана с походом на Каспий 912 г. Предпринятый с согласия хазар и прошедший успешно, поход окончился истреблением возвращавшейся через Хазарию руси мусульманской гвардией кагана. В еврейско-хазарском Кембриджском документе (Древняя Русь, 2009а: 181-183) предводителем руси во время инспирированной Византией войны 930-х гг. назван «Хлгу». Разгромленный хазарами, он был принужден ими к войне с империей, разгромлен и ушел воевать на восток, где и сгинул. Имеются в виду походы руси на Константинополь (941 г.), в котором, по другим источникам, предводительствовал Игорь, и поход на Бердаа в Закавказье в 943—944 гг. Договор с Византией 944 г., сохранившийся также в ПВЛ, заключен Игорем. Известие мусульманского автора Ибн Фадлана (921/2 г.) (Там же: 68-77) позволяет сделать вывод о существовании на Руси в этот период соправительства сакрального «царя» и военного вождя. Может быть, это объясняет и противоречия в источниках относительно личности вождя русов в начале 940-х гг. Наиболее ранний русский повествовательный источник, в котором говорится об Олеге, — краткий и всего с двумя датами, из которых одна заведомо неверна, рассказ НС. Более ранние памятники, вскользь затрагивающие происхождение династии, как мы видели, ограничиваются упоминанием Игоря.

Олег появляется в НС к концу обширной первой статьи — Начало земли Рускои — условно сгруппированной под 6362 г. Все повествование в этой части наполнено мотивами, характерными для устной традиции — историко-генеалогической, эпической, топонимической. Не является исключением и рассказ об Игоре и Олеге. Игорь — сын и наследник Рюрика. Летописец вводит обоих главных действующих лиц формулами, определяющими стандартные достоинства вождя (храворъ и мудръ). Дальше описывается их поход из Новгорода на юг, причем он имеет явные черты «обретения» прежде неведомой земли — Олег и Игорь налѣзоста Днѣпръ рѣку и Смолнескъ град. И оттолѣ поидоша внизъ по Днѣпру, и приидоша къ горам Киевъским, и узрѣста городъ Киевъ, и испыташа, кто в немъ кнѧжить; и рѣша: два брата, Асколдъ и Диръ (как выясняется далее, люди не роду кнѧжа). Игорь и Олег, притворившись купцами из Новгорода, приглашают к себе Аскольда и Дира и коварно убивают их. Могила Аскольда на Угорском, идеже есть дворъ Олминъ; на той могилѣ постави Олма церковь Святого Николу, а Дирева могыла за Святою Ириною. Захватив Киев, Игорь нача грады ставити и дани устави, объединяет варягов и славян в единую «русь». Он установил дань с северных племен варягам — 300 гривен в год мира дѣля, иже не дають (как узнаем из ПВЛ, до смерти Ярославлѣ даяше в 1054 г.). В завершение статьи 6362 г. отмечено, что Игорь женился на псковитянке Ольге (и бѣ мудра и смыслена), от которой имел сына Святослава, — пролог к позднейшему повествованию.

В целом рассказ о захвате Киева вполне укладывается в мифологическую схему «обретения земли», циклически совершаемого в начале каждого правления. Уже говорилось, что элементы этого мотива есть в летописи и до, и после. Сердцевиной данного рассказа может представляться убийство Аскольда и Дира. Здесь мы видим популярный в Северной Европе (Скандинавия, Ирландия) мотив укрытия врагов, проникающих во вражеский город, под личиной купцов. По сути же это — топонимическое предание, приуроченное к знаменитым в Киеве могилам убитых князей. Устроение обретенной земли Игорем также имеет вполне актуальную кульминацию, объясняя происхождение отмененных на памяти летописца выплат заморским варягам. Не исключено, что единый в летописи сюжет представляет собой комбинацию двух отдельных преданий — топонимического и социально-этиологического. «Посредником» и смысловым центром новообразования стал эпический, с прямой речью рассказ о захвате Киева хитростью.

Летописная статья 6428 г. посвящена походу руси, «посланной» Игорем, на греков. Весь текст представляет собой чрезвычайно сжатый пересказ сообщения византийских хроник «семьи Симеона Логофета», как и рассказ под 6362 г. о походе руси во времена Михаила III. В обоих случаях летописец допустил ряд ошибок и не смог определить даты походов, что, скорее всего, указывает на работу его с греческим оригиналом хроники. Позднее Нестор, пользовавшийся «русским Амартолом», исправил хронологию. Датировка же похода 941 г. в НС 920-м (6428) явилась следствием его верного отнесения к правлению Романа Лакапина. 6428 г. — единственная, в начале посвященного ему раздела, дата от сотворения мира в описании царствования Романа по использованной редакции хроники (см.: Продолжатель Феофана, 1992: 166).

На наличие каких-то собственно русских припоминаний о неудачном походе времен Олега и Игоря в НС указывает только типичный фольклорный срок, отделяющий его от похода-реванша. Через два года на третий после неудачного похода на греков Олег совершает новый, описание которого уже не имеет ни малейших соответствий в византийских хрониках. Год он с Игорем собирает войско из варягов, полян, словен и кривичей, а на следующий (6430) выступает по морю к Царьграду.

Почти всё дальнейшее повествование настолько насыщено легендарно-эпическими мотивами, что увидеть за ними конкретно-историческую основу проблематично. Поскольку греки заперли цепями столичную гавань Суд (наиболее достоверная деталь во всем рассказе), Олег велел вытащить корабли на берег и опустошить окрестности. Затем он ставит ладьи на колеса и под парусами идет к городу. Греки, устрашившись, соглашаются платить дань. Олег отказывается принимать от греков отравленную пищу. Греки принимают его за святого Димитрия, соплеменники признают вещим. Далее выясняется, что победа над неприступным Царьградом была одержана с невероятно малыми силами — у Олега было 200 кораблей, по 40 мужей в каждом (т.е. всего 8000). Олег возложи дань юже дань дають и доселѣ кнѧземь рускимъ. Принудив греков уплатить дань, он в знак покорения Царьграда прибивает к вратам города свой щит. На свой обратный путь Олег приказывает грекам сшить прѣ паволочитѣ руси, а словеномъ кропинны. Последние разрывает ветром после выхода в море. Словене говорят: имемся своих толъстинах; не даны суть словеномъ прѣ.

В сказании о походе Олег предстает идеальным вождем-героем. Он невероятным образом принуждает покориться Царьград, выказывает сверхъестественные способности, вознаграждает дружинников. Прозвище «Вещий», у летописца одобрения не вызывающее, тем не менее и в его рассказе увенчивает эту невероятную победу.

Здесь мы всецело в мире героической «варяжской саги», причем кое-что действительно имеет в основном скандинавские параллели. Прежде всего, это касается ладей на колесах — история, давно сопоставленная с эпизодом из Деяний данов Саксона Грамматика. Дело здесь происходит, что характерно, также у «Геллеспонта». Правда, русские и «скифы» выступают как враги датчан на стороне греков. Полулегендарный конунг IX в. Рагнар Кожаные Штаны во время этой войны устрашает и побеждает врага, поставив на колеса и используя как тараны огромных «бронзовых коней» (Sax. Gest. Dan. IX.4.21; Саксон, 2017: 330)[385]. Мифический знак победы на воротах побежденного города — образ более широко распространенный, известный и славянам. Так, в польской хронике Анонима Галла польский князь Болеслав на Золотых воротах Киева (еще не построенных во время его похода) оставляет зарубку своим мечом. «Вещий человек чувствует опасность» — широко распространенный мотив, известный и в восточнославянских быличках Нового времени.

Странный в этом героическом контексте последний эпизод, как будто показывающий Олега несправедливым, на деле определяет его как дружинного предводителя. В представлении архаичной древнерусской дружинной этики, «своя дружина» важнее остального войска. Это подчеркивается, например, Мстиславом Тмутараканским в ПВЛ после битвы 1024 г. под Лиственом. Реакция словен, когда они обнаруживают, что сшитые по велению Олега для них паруса из шелка-коприны изорваны ветром, представляет собой характерный пример «крылатой фразы», происхождение которой эпизод и объясняет. В «оправдание» героя можно обратить внимание на то, что, скорее всего, в устном прообразе имелась некая экспозиция, в которой наивные словене соглашались или даже претендовали на внешне дорогие шелковые паруса. Смысл самого изречения как «крылатого» близок к признанию «синицы в руках».

Таким образом, на долю «исторической основы» в статье 6430 г. НС остается довольно мало. Это сам факт конфликта с Византией при Олеге и Игоре, предводительство Олега в успешном походе, действия греков при приближении руси, противопоставление руси и словен. Конечно, не исключено, что за какими-то эпизодами вроде «щита на вратах» может стоять и реальность, но относиться к ним нужно с разумной осторожностью. Не исключено «присвоение» в историю династии устной памяти о вполне реальном походе 860 г., который уже переводчик Амартола связывал с именами Аскольда и Дира. В целом же предание, приводимое летописцем, при своем героико-эпическом содержании, в основе также носит этиологический характер. На этот раз объясняется происхождение «дани», которую, по мнению автора НС, дають и доселѣ кнѧземь рускимъ. Что бы ни имелось в виду, ко времени Нестора этот тезис смотрится настолько странно, что из его описания похода (уже под 6415/907 г.) исчезает.

Завершает статью 6430 г. явно отдельное предание о смерти Олега в двух вариантах, с прямой ссылкой на устные рассказы. По одной версии, Олег ушел из Киева в Новгород, а оттуда в Ладогу, где и умер. Но по другой версии, идущю ему за море и уклюну змиа в ногу и с того умре. В любом случае, насколько известно летописцу, «могила его в Ладоге», — к чему, очевидно, и приурочена как минимум первая версия предания. Что касается версии «заморской», то она может представлять сжатое упоминание развернутой в ПВЛ истории о смерти от коня и змеи. При этом именно в НС она оказывается ближе к скандинавскому варианту из поздней Саги об Одде Стреле (Древняя Русь, 20096: 259-266). Подробнее этот сюжет будет рассмотрен ниже.

В ПВЛ истории Олега уделено заметно больше места. Связано это было, в том числе, с новыми источниками, бывшими в распоряжении Нестора. Из русско-византийских договоров он узнал, что Олег был не воеводой, а великим князем русским, предшественником Игоря, и правил в 907—911 гг. Благодаря же хронике Продолжателя Георгия в составе «русского Амартола» Нестор установил, что неудачный поход на греков имел место в 941, а не в 920 г., и предшествовал договору Игоря 944 г. Соответственно, теперь требовалось исправить и хронологию, и содержательные ошибки НС. Сразу следует отметить, что многие догадки и построения средневекового летописца вполне могут сравниться по основательности с гипотезами современных ученых, располагай они тем же объемом источников. Отличие в том, что в средневековом историописании гипотеза гораздо увереннее превращалась в объективный «факт».

Какими средствами пользовался при этом Нестор, достаточно очевидно уже из его работы над хронологией. И Олегу, и Игорю отведен срок княжения по 33 года. При этом Олег правит 3 года в Новгороде и 30 лет в Киеве. Таким образом, между прочим, «устанавливалась» и более ранняя хронология, от рассчитанной даты смерти Рюрика (6387 г.) вглубь. Как уже говорилось, в верности основанных на устных источниках подсчетов Нестора могло убедить удачное пересечение результата с данными договоров.

Основной вывод, к которому пришел летописец на основании как договоров, так и растянутой на основании эпических чисел хронологии, — что Игорь был малолетним в момент смерти отца, почему Олег и правил за него. Это было именно логическое умозаключение, не нуждавшееся в дополнительных основаниях в традиции. В соответствии с ним требовалось отредактировать текст НС. Почти вся правка, внесенная при создании ПВЛ в окончание статьи 6362 г. (теперь статьи 6390 и 6411 гг.), имеет чисто литературно-историографическое происхождение. Никаких гипотез об альтернативной НС традиции для объяснения ее не требуется.

По образцу, заданному рядом статей НС, Нестор вставляет в начало описания крупных военных походов перечни собранных для них племен. Перечень под 6390 г. логично включил, помимо варягов, племена, под 6370 г. упоминавшиеся в числе подданных Рюрика — словен, мерю, весь и кривичей. Олег теперь не первооткрыватель, «находящий» неведомые прежде места, а целенаправленный завоеватель. Он знает, куда направляется, и в кривичском Смоленске, к которому приходит «с кривичами», сажает «мужа своего». Затем вставляется упоминание о взятии Любеча, где тоже сажается «муж свой», что объяснимо, если Любеч фигурировал в соглашении 907 г. Олег теперь не спрашивает, кто княжит в Киеве, хотя оувидѣ, яко Асколдъ и Диръ кнѧжита. Это неоднозначное выражение в общем контексте скорее означает «увидел, как княжат», узнал об обстоятельствах. Более того, Олег исходит из того, что и киевские князья знают о нём и об Игоре. Естественно, заманил и убил Аскольда и Дира Олег в этой версии лишь при символическом участии Игоря, которого «вынесли» показать как «сына Рюрикова». Чтобы оправдать возведение Олега в киевские князья, и здесь, и в статье 6387 г. без конкретики говорится о нём как родиче Рюрика, «от рода его», в статье 6390 г. «рода княжьего».

Более творческий, действительно расширяющий повествование характер носят две вставки в конец статьи. В одной из них Нестор, последовательно подчеркивающий величие Киева и, с другой стороны, старающийся придать Олегу новые черты устроителя земли, вкладывает ему в уста слова: Се буди мати градомъ русьскимъ. «Мать городам» — точная калька с греческого μητρόπολις метрополия, и соответственно конструкция самого летописца. В другой вставке уточняется время, когда варягам прекратили платить дань, — смерть Ярослава Мудрого.

Вывод о том, что Ольга была «приведена» Игорю Олегом, при всей заманчивости идеи о каком-либо ином основании для этого известия, тоже не требовал привлечения дополнительных источников. Надо, кстати, заметить, что прямо об этом в ПВЛ не говорится. Хотя о женитьбе Игоря и сказано сразу после слов о послушании его Олегу, но Ольгу все-таки «привели». Весь эпизод, помещенный теперь под 6411 (903) г., прямо вытекает из концепции летописца об Игоре как подопечном Олега и раскрывает ее. Другое дело — сама дата. Она, очевидно, основана на бытовавших в устной, а позднее и в письменной традиции расчетах возраста Ольги. Они отразились в ее Проложном Житии (Лосева, 2009: 423) и в позднем летописании. Согласно НКЛ и С1Лс (6395 г.), Олег «привел» Игорю Ольгу, когда той было 10 лет, после чего они 43 года прожили вместе. Фраза об этом вставлена в хронологический расчет, частично перенесенный из статьи 6360 г. ПВЛ и продолженный родословием владимирских и московских князей от Ярослава Мудрого. Согласно Проложному Житию, Ольга прожила 75 лет. Таким образом, оба источника датируют ее рождение 893-894 гг., используя, впрочем, округленные цифры.

В этой связи можно еще отметить ряд дополнений, сделанных в ПВЛ при создании *Раскольничьей летописи (далее *РЛ). Как уже говорилось в начале работы, я не считаю сведения *РЛ творчеством В.Н. Татищева, но и искать в ней первоначальный текст ПВЛ или Киевского свода не вижу оснований. Скорее это расширенный в XIII—XV вв. вариант Киевского свода, создатель которого пользовался различными источниками, в том числе северного происхождения. Видимо, именно из них была почерпнута информация, что Олег являлся «вуем» (дядей по матери) Игоря (см.: Татищев, II, 1995: 208). Это могло восходить к каким-либо преданиям, но они и сами могли вырасти из логического заключения — по аналогии с Добрыней, дядей Владимира. Замена Пскова на Изборск в качестве родины Ольги (там же: 213) тоже могла появиться по логике традиции, связывавшей Изборск с одним из братьев Рюрика. Не исключено, что в период создания *РЛ Псков и Изборск соперничали за честь считаться родиной Ольги. Наконец, появление даты рождения Игоря (6383—875 г.; см. там же: 34, 208, 221; IV: 113, 397) отражает стремление составителя *РЛ к уточнению дат жизни первых князей. Он так же указывает «точные» годы жизни Святослава. Данная же дата исходит, как нетрудно увидеть, из представления, что Игорю в момент смерти было ровно 70 лет. Вряд ли она имеет исторические основания, хотя может опираться на какую-то традицию, близкую к той, что сохраняла расчеты возраста Ольги.

Гораздо более основательную работу, чем со статьей 6362 г., следовало при создании ПВЛ проделать над статьями НС 6428—6430 гг. Нестор точно и верно установил, что поход русов на греков при Романе Лакапине, описанный у Продолжателя Георгия, имел место в 941, а не в 920 г. Более того, он нашел дополнительный, помимо Книг временных Амартола, источник об этом походе — перевод Жития Василия Нового. Таким образом, поход несомненно (согласно удлиненной хронологии) происходил через годы после смерти Олега, в единоличное правление Игоря. Если после него имел место поход-реванш (что, похоже, было закреплено известной и Нестору традицией), то он должен был произойти на третий год после 941 г. и возглавляться Игорем, а не Олегом. Нестор датировал его ровно через три года — 6452 (944) г., что позволило вплотную приблизить его к дате договора Игоря с Византией. Однако оторвать описанный под 6430 г. поход от имени Олега традиция, очевидно, позволить не могла, — даже в пределах только летописного текста его личность была центральной для всего рассказа. Потому этот поход следовало сохранить и отнести к годам правления Олега. То, что Нестор датировал его 6415 (907) г., объяснимо в том случае, если эта дата присутствовала в начале имевшейся у него копийной книги договоров с греками. Другие объяснения затруднительны, — либо следует признать дату всецело произвольной. В итоге этой операции легендарный поход-реванш, описанный в НС, раздвоился. Его описание было перенесено под 6415 г., где он перестал быть реваншем. Одновременно под 6452 г. появился поход, приписанный Игорю, с совершенно другим сюжетом.

При этом само описание похода Олега претерпело не больше изменений, чем описание завоевания им Киева. В целом здесь Нестор, как и под 6390 г., проделывает вполне «научную» работу, отдаляя повествование от устного источника и придавая ему «реализм». К этому обязывало и комбинирование его с подлинным соглашением 907 г.

Наименее критичным было вставленное в начало перечисление племен. Перечень племен, которыми «обладал» Олег, давался уже в статье 6393 г. и исходит из предшествующей о них информации. Там же упоминалось о войне его с уличами и тиверцами, что может восходить к киевской традиции. Но перечень в начале статьи 6415 г. гораздо обширнее и основан на представлении о том, что для успеха под Царьградом Олегу потребовалась бы вся «Великая Скифия». Стремясь объяснить невероятную в контексте реальных попыток руси (941 и 1043 гг.) победу, Нестор перечислил почти все восточнославянские племена. В список участников похода попали даже полулегендарные дулебы на месте своих исторических потомков волынян. К историческим элементам перечня, видимо, относится именование тиверцев «толковинами» (толмачами). Но к какому времени относится такое представление на самом деле, неизвестно.

Перечень всех племен «Великой Скифии» (понятие, как отмечает летописец, греческое) обязывал, однако, к более реалистичному счету кораблей. В статье 6415 г. ПВЛ их стало 2000, — 80-тысячное войско, конечно, было бы реально грозной силой для Царьграда. Исчезло, как уже говорилось, упоминание о дани, которую якобы «доныне» получают русские князья. Наконец, Нестор перенес в начало статьи из прежней статьи 6428 г. описание зверств русов в отношении греков. Очевидно, он хотел несколько сбавить героический пафос в описании языческого набега на христианскую державу, и опять же создать более реалистичную картину. В остальном текст остался без изменений, не считая умелого инкорпорирования в него пересказа соглашения 907 г.

Летописная статья 6449 (941) г. в основном представляет комбинацию трех источников — статьи НС 6428 г., Продолжателя Георгия и Жития Василия Нового. Вместе с тем, в рассказе Нестора о походе 941 г. появляются три детали, которых нет ни в одном его византийском источнике. Во-первых, это достоверное упоминание о личном предводительстве Игоря. Во-вторых — передача в конце статьи рассказов разгромленных русов о греческом огне: Якоже молонья рече иже на небесех грьци имуть оу собе... Последнее довольно четко указывает на знакомство летописца с устной традицией, отражающей поучительные детали неудачного похода 941 г., только намек на которую можно видеть в НС. К той же традиции восходит, очевидно, упоминание предупреждения, полученного греками от болгар, причем оно повторено и в статье 6452 г. Это вновь отражает историческую реальность (болгары тогда были союзниками империи), но и выражает весьма критичный к ним настрой, отмеченный в целом ряде мест ПВЛ.

Что касается похода 6452/944 г., то для его описания Нестор, очевидно, использовал другую версию рассказа о походе-реванше, оставшуюся неизвестной или не заинтересовавшую его предшественника. Довольно трудно сказать, действительно ли эта версия была более реалистична, или в целом является результатом литературной работы летописца.

Перечень участвующих в походе Игоря 6452 г. племен короче, чем под 6415 г., но тоже может быть плодом творчества летописца, и не соответствует известной благодаря Константину Багрянородному карте Руси того времени. Упомянуты варяги, русь (! — отдельно и от них, и от полян), поляне, словене, кривичи и тиверцы. Особенно упоминание последних, при отсутствии большинства племен, позволяет заподозрить здесь результат сокращения перечня 6415 г. Таким образом, все новые племенные перечни в датированной части ПВЛ являются скорее творчеством Нестора. Они не могут рассматриваться ни как часть устной традиции, ни тем более как источник об изменениях границ влияния Руси.

После перечня племен следует оригинальное добавление — известие о найме Игорем печенегов. Затем рассказывается о подкупе их императором и отправке их Игорем против болгар. Нестор ранее внес в летопись ряд сведений о контактах печенегов с Русью при Игоре — и о первоначальном мире, и о последующей войне. Скорее всего, данное известие — развитие сюжета, о достоверности которого судить трудно. Известно, что Византия использовала или пыталась использовать печенегов и против Болгарии, и против Руси. С другой стороны, крайне непрочный союз с печенегами или их частью существовал (с перерывом или перерывами) во времена Ольги и Святослава.

Упоминание о предупреждении, посланном в столицу «корсунцами», похоже, взято из Жития Василия Нового, где, однако, относится к походу 941 г. Здесь оно использовано для эффекта нагнетания, наряду с предупреждением болгар. Последнее может быть первичным именно здесь, и отсюда продублировано в статье 941 г., где болгары заменили перенесенных сюда херсонитов. Болгарам отведена роль дополнить сведения корсунцев сообщением о том, что Игорь нанял с собой печенегов. Далее греки, устрашенные, точно как при явлении сухопутного флота Олега, соглашаются платить «дань». Последнее напоминает нам, что перед нами более реалистичный (и, как увидим, более «славянский») по духу вариант того же самого рассказа о походе-реванше. Это подтверждается и тем, что греки якобы согласились дать дань, «какую брал Олег» и того больше. Данное утверждение находится в явном диссонансе с менее выгодными условиями реального договора 944 г. Сердцевиной и главным выводом летописного рассказа является притчевый совет дружины князю: Да аще сице глаголеть царь, то что хочемъ боле того — не бившесѧ имати злато, и сребро и паволоки? Егда кто вѣсть, кто wдолѣеть — мы ли, wнѣ ли? Ли с моремъ кто свѣтенъ? — се бо не по земли ходимъ, но по глубинѣ морьстѣй, и обьча смерть всѣмь.

Вполне логичная в контексте поражения 941 г., эта позиция вместе с тем бесконечно далека от пафоса «варяжской саги» из НС. Еще интереснее то, что она ясно перекликается с отраженной в новгородской традиции точкой зрения новгородцев на поход 1043 г. Они советовали князю Владимиру Ярославичу не ходить к Константинополю морем, а высадиться в устье Дуная. Возражали варяги, князь послушал их и потерпел поражение (НКЛ, С1Лс: 6551). В ПВЛ эта более близкая ко времени летописца ситуация отсутствует, притом что информатором автора был сын новгородского воеводы. Однако если новгородское предание имеет под собой исторические основания, то вполне вероятно, что Нестор или сам рассказчик перенесли какие-то его элементы в легендарную эпоху. Это давало намек на то, как могли бы развиваться события в случае, если бы Владимир послушался новгородцев. Можно даже попытаться представить, как выглядела конкретная ситуация устного рассказа. При повествовании о походе Владимира (отсутствующем в НС) Игорь мог быть приведен в качестве «примера».

Органичность нарисованной летописцем картины убедила многих историков в ее достоверности. Но, очевидно, обсуждая сам факт похода 944 г. (как и похода 907 г.), упускать из вида происхождение летописных текстов и игнорировать проблему их источников не стоит.

Настоящих дополнений к описанию правления Олега в ПВЛ три. Это рассказы о покорении им племен в статьях 6391—6393 гг., о проходе мадьяр-«угров» мимо Киева в статье 6406 г. и о смерти князя под 6420 г. Только в этих трех случаях можно с уверенностью говорить о дополнительном привлечении летописцем источников информации. Во всех случаях это почти исключительно устные источники.

Однако топонимическое предание о проходе угров и горе Угорской под 6406 (898) г. не включает Олега как действующее лицо. По ПВЛ, гора Угорское названа так, поскольку ею шли мимо Киева в «вежах», т. е. с обычными для кочевников походными шатрами, угры. Перейдя затем Угорские (отныне) горы, угры прогнаша волохи, и наслѣдиша землю ту, и сѣдоша съ славѣны, покоривше я подъ сѧ, и wттоле прозвасѧ землѧ Оугорьска. И начаша воевати оугри на греки... И начали воевати на мораву и на чехи. О том, что волохи ранее прияли землю Словеньску, говорилось во вводной части.

За этим рассказом следует сказание о создании славянских письмен, восходящее к Житию св. Мефодия и, видимо, Краткому житию св. Кирилла. Ближайшую параллель в славянской книжности к повествованию ПВЛ об уграх представляет болгарское Житие св. Наума. За сведениями ПВЛ о действиях мадьяр в Центральной Европе, вероятно, стоит письменный источник той же традиции или даже тот же. На его же основе рассчитана и дата событий. Но сведения о проходе угров мимо Киева к Карпатам, о происхождении названия Угорское не могут быть к нему возведены. Это типичное топонимическое предание, не нуждавшееся, кстати, в привязке к конкретному князю. Упоминание Олега во вводной части (где о событии сказано в первый раз) выглядит лишним. Он не выведен в сюжете даже как наблюдатель, что контрастирует с его традиционным образом. Предание об Угорском отнесено Нестором к Олегу исходя только из принятой им хронологии, а не из каких-либо сведений самого предания. Как увидим позже, в венгерской средневековой традиции проход-прорыв через земли Руси отразился гораздо живописнее.

Рассказ о покорении Олегом племен имеет если не письменный источник, то частичный письменный прообраз. Он открывается статьей 6391 г. о покорении древлян, а завершается упоминанием о войнах Олега с уличами и тиверцами (они во введении к ПВЛ рассматривались почти как одно целое). В НС древляне и угличи выступают как постоянные враги Киева — с ними воюют сначала Аскольд и Дир, а затем и Игорь. Информацию о войнах с уличами Нестор в целом сильно сократил, перенеся информацию об их переселениях во вводную часть. Борьбу же с древлянами, напротив, развернул в пространное повествование, рассредоточенное по нескольким летописным статьям.

Статьи 6391—6393 гг., в которых описывается покорение Олегом древлян, северян и радимичей, несут ряд следов устной историкоэпической традиции. Первое, что обращает на себя внимание, — фольклорная хронология фрагмента. Он искусственно помещен сразу после утверждения Олега в Киеве и образует три погодных статьи. Олег покоряет три племени (точнее, племенных общности) на протяжении трех лет — по племени в год. При этом статьи 6392—6393 гг. представляют собой небольшой «сказовый» текст, сопоставимый с другими поэтическими отрывками НС и ПВЛ:

1 Иде Wлегъ на сѣверяне,

2 И побѣди сѣверяны,

3 И възложи на нь дань легку,

4 И не дастъ имъ козаромъ дани платити,

5 Рекъ: «Азъ имъ противенъ, а вамъ не чему».

6 Посла к радимичемъ, река:

7 «Кому дань даете?»

8 Они же рѣша: «Козаромъ».

9 И рече имъ Wлегъ:

10 «Не даите козаромъ, но мнѣ даваите».

11И вдаша Wльгови по щѣлѧгу,

12 Якоже и козаром даяуу.

Этот фрагмент менее «качествен», чем стихотворный отрывок о походе Кия на Дунай. Причиной тому может быть то, что это не собственное, «отшлифованное» творчество летописца, а нечто им услышанное и запомнившееся — может быть, с пробелами. Отрывок эпической поэзии (переданный на письме едва ли точно и с некоторыми сбоями) мог быть прологом к более пространному сказанию о борьбе Олега с хазарами. Однако сказание, если существовало, то не сохранилось, летописец же завершил текст перечнем покоренных и непокорных Олегу племен. Скорее всего, продолжение он не заполнил или вовсе не слышал, — а может, оно как-либо противоречило его концепции биографии князя.

Наиболее насыщен фольклорными мотивами рассказ о смерти Олега. Следует отметить, что Нестор, вероятно, включил его в летопись лишь затем, чтобы обосновать вопреки НС известное и предпочтительное ему предание о могиле Олега в Киеве, на Щековице. Сама по себе языческая легенда с действенным колдовством, предвидением будущего волхвом и змеей как вестницей неотвратимой судьбы устраивала летописца мало. Ему потребовалось сделать длинный экскурс в священную и античную историю, чтобы убедить себя и читателей в правдивости рассказа. Более того, всё это противоречило его более оптимистичному мнению о ничтожестве и бессилии языческого волхвования, отраженному, например, в статье 6532 (1024) г. Особенно резкое расхождение заметно со статьей 6579 (1071) г., взятой из НС. Здесь во всех трех известных летописцу случаях волхвы, утверждавшие, что предвидят будущее, не смогли предугадать даже собственной гибели.

В ПВЛ рассказывается, что Олег некогда обратился к волхвам с вопросом о своей судьбе, и они предсказали князю смерть от любимого коня. Он отказался от коня, а через несколько лет спросил о нём и узнал, что конь умер. Олег приехал к конским костям, обвинил волхвов во лжи — и умер от укуса змеи, выползшей из конского черепа. Таким образом, волхвы оказались правы, и их предсказание невероятным образом сбылось.

Подобные рассказы о предсказанной, но невероятной смерти от животного довольно широко распространены в фольклоре Старого Света, причем основной регион их бытования — Азия и Северо-Восточная Африка. Смерть «от коня» упоминается в единственном другом славянском (словенском) и северо-кавказском (аварском) вариантах. Смерть от змеи — в другом балканском (гагаузском) и одном из иранских. Отравление или ранение останками животного имеется в некоторых восточных вариантах. Ни в одном варианте эти версии не объединены (см.: Березкин, Дувакин: К144).

Наиболее (и поразительно) близким к древнерусскому является обрамляющий сюжет исландской Саги об Одде Стреле (XIII в.), о которой уже упоминалось. Одду с острова Храфниста ведьмой предсказана смерть от коня, он убивает коня и погребает его на родине. После разных приключений Одд становится правителем Хуналанда или Гардарики. Вернувшись спустя годы на родной остров, он насмехается над предсказанием — и умирает от укуса змеи, выползшей из конского черепа.

Рассказ, таким образом, совпадает вплоть до деталей, хотя имеет и отчетливые отличия, вполне объяснимые как вариации одной и той же традиции. При этом краткое упоминание НС, что Олег погиб от укуса змеи, вернувшись «за море», дает точное соответствие развитию событий в саге. Легенда о смерти Олега, таким образом, — более ранняя (на два века) версия рассказа о смерти Одда Стрелы. Рассказ в том виде, в каком мы его имеем, судя по распространению мотива, сложился на Руси или в варяго-русской среде, куда тот мог попасть с Востока через Балканы или Кавказ. Последний вариант, кстати, невольно вызывает в памяти место гибели «Хлгу». Учитывая, что уже в течение 3-5 поколений после Олега мотив оказался привязан к нему, не затруднимся прийти к выводу, что именно версия с этим героем — старейшая. Конечно, данный вывод не дает оснований считать ее сколько-нибудь исторической.

Каким образом сюжет, — вместе с другими припоминаниями об Олеге, — был привязан к норвежскому викингу Одду, можно лишь предполагать. Диапазон этих предположений уже весьма широк, и детально вопрос будет рассмотрен позже. В любом случае, Олег — персонаж гораздо более исторический, чем Одд, чье имя впервые появляется в источниках не менее чем через полтора века после НС.

Лишь отдельные данные летописей об Олеге (утверждение в Киеве, соправительство с Игорем в качестве военного вождя) находят основания в синхронных источниках. При этом подтверждения носят косвенный характер. Наиболее значимое, казалось бы, совпадение — факт войн Олега с Византией — имеет настолько сложную историю с «летописной»

стороны, что считать наши данные об этом подтверждением летописных сказаний рискованно. Скорее, следует говорить о том, что в летописях отразился собирательный образ войн руси IX — начала X в. с греками, прошедший литературную обработку под влиянием византийских источников, а затем и актового материала. Заметных по синхронным источникам (в том числе сохранившимся благодаря летописи) свершений исторического Олега летописи не знают. Мы не узнаем из летописных сказаний ни об экономических причинах конфликтов с Византией, ни о походах на Каспий, ни о явно значимой внутренней политике. Борьба с Хазарией отражена лишь мельком, ее причины и последствия предстают как минимум неполно.

Корень этого — в характере источников летописей. Олег к моменту записи преданий о нём стал эпическим героем, образцом идеального и притом «вещего» дружинного вождя. Его неудачи и сложные политические обстоятельства его эпохи были «отсеяны» исторической памятью, а успехи представлены в эпически-обобщенном и, естественно, преувеличенном виде. Летописца могли бы заинтересовать, в том числе в нравоучительных целях, какие-то из перечисленных упущений. Видно, например, что Нестор пытался придать Олегу черты политической мудрости. Но возможности для того оказались скудны, поскольку «мирная» сторона его деятельности традицию не интересовала вовсе. Впрочем, это вполне отражало мировоззрение того социального слоя, к которому принадлежал и сам Олег.

Какую историческую информацию о событиях IX в. можно извлечь из «варяжской легенды»? Как отмечалось выше, одним из опорных компонентов в реконструкции исторической основы могут служить используемые в предании этнонимы. С одной стороны, употребление слова «варяги» ясно указывает на то, что «этническая карта» предания сложилась не ранее рубежа X—XI вв. С другой стороны, можно видеть, — о чем также уже говорилось, — что она в целом соответствует подлинной этнической ситуации на севере IX в. В частности, и присутствие здесь выходцев из Скандинавии отмечено на протяжении всего столетия. Ставшее собирательным понятие «варяги» заменило в исторической памяти более ранние и, возможно, более конкретные этнические названия. Некоторые перечислены в ПВЛ на основе познаний ее автора. Перечень в ПВЛ различных варяжских племен играет в повествовании еще и объясняющую роль, проводя различие между изгнанными врагами и призванной «русью». Но именно это подсказывает, что перечень относится скорее к построениям самого летописца, чем к более ранней традиции. О каких конкретно «варягах» шла речь в древнейшей версии предания, мы знать не можем, как и о многом другом, в этой древнейшей версией присутствовавшем. Во всяком случае, «варяги» легенды имели продолжение в реальности X—XI в., когда «за море» платили откуп «ради мира», а скандинавские воины-наемники часто присутствовали в Новгороде

Говоря же об этнонимах легенды в целом, стоит еще раз подчеркнуть, что они достоверно отражают этническую ситуацию в регионе, а не политическое ее измерение. О конкретных взаимоотношениях между перечисляемыми «родами» севера Руси к концу X—XI в. едва ли сохранялись четкие представления. Если же они присутствовали в традиции, то должны были испытать значительное влияние со стороны политических притязаний новгородской знати того времени. Земли словен, кривичей (как минимум в северной части), мери, веси, «чуди» (при любом понимании) соответствуют, насколько можно судить, границам влияния — реального и желательного — Новгорода XI в.

Для IX в. мы не располагаем иными источниками, кроме археологических материалов. Последние же, хотя и отмечают проникновение из региона сопок в земли кривичей и мери, позволяют усомниться в существовании объединения «новгородских людей», которое рисует НС. Обособленное, «своим родом», положение в НС «чуди» (которой соответствует, исходя из текста «легенды», названная в ПВЛ весь), в свою очередь, тоже не подтверждается. Именно земли веси на северо-востоке и, с другой стороны, водской «чуди» на северо-западе, были, видимо, политически наиболее тесно связаны с Поволховьем. Что же касается «чуди»-эстов, которых уже имел в виду Нестор, выделяя в своей версии весь особо, то их политические связи со словенами не прослеживаются. Вероятно, отраженная в НС традиция исходила из общих представлений о противостоянии славян и «чуди» в эпоху освоения северных земель. Картина объединения соседних племенных общностей против «варягов» и последующей ссоры («встал род на род», «град на град») в «легенде» — скорее обобщенная. Видимо, в IX в. периоды мирного сосуществования (в том числе ввиду внешних угроз) не раз сменялись местными войнами с возведением «городов» друг против друга.

К исторической реальности IX в. восходят сведения о дани, которую варяги взимали с северных племен. Нет никаких оснований сомневаться и в том, что исторические факты лежат в основе предания о насилиях варягов и их изгнании. На конкретную форму предания могли при этом повлиять позднейшие события. Дань имела, как уже сказано, соответствие в реалиях времен создания сохранившейся версии предания. Последовательность «насилия варягов — их изгнание — приглашение варягов из-за междоусобицы» перекликается с событиями в Новгороде 1015 г., участниками которых не могли не быть Вышата с отцом. Тогда новгородцы истребили варяжских наемников своего князя Ярослава Владимировича за чинимые ими насилия, Ярослав же перебил новгородскую знать. Узнав затем о смерти своего отца Владимира и убийстве Святополком братьев, Ярослав примирился с новгородцами и с их согласия пригласил новые варяжские дружины. Однако точного соответствия здесь, как видим, нет, и аналогия могла лишь добавить к преданию какие-то жизненные детали, но не «создать» его.

Выделяется продолжительный период, в течение которого основная часть поступавшего на север Восточной Европы серебра отправлялась «за море». Для региона сопок (и КПДК) он начался, вероятно, уже с 830-х гг. и определенно охватывал 850-е—870-е. Отчасти, по крайней мере в 860-х— 870-х гг., затрагивала эта тенденция и регион КСДК. Основным «получателем» серебра при этом являлся Готланд, хотя часть его отправлялась и в Свеаланд (в том числе, возможно, через Готланд). Видимо, именно этот период в первую очередь отразился в летописных преданиях. В регионе сопок на него приходятся серьезные политические потрясения — пожар Ладоги 840-х гг. и кризис 865/8 г., приведший к гибели Ладоги и Любши. Прямо сопоставлять их с летописными сведениями об изгнании варягов или о войне «родов» нет оснований как минимум потому, что ПВЛ говорит не о гибели, а об основании Ладоги. Однако то, что в каком-то упрощенном, неконкретном виде предание отражает в том числе и эти бурные события, более чем вероятно. Не менее вероятно и то, что восстание против «находников», междоусобица и «призвание»-появление каких-то иных «варягов» не являлись разновременными событиями, либо повторялись не раз.

Тем не менее, содержащиеся в ПВЛ сведения о строительстве Рюриком Ладоги и Новгорода как будто отсылают к уже следующему этапу истории региона сопок. С одной стороны, эти данные не выглядят историчными. Ладога возникла в VIII в., тогда как Новгород — не ранее 930-х гг. Но, с другой стороны, Ладога в последней четверти IX в. отстраивается после полного или почти полного уничтожения 860-х гг., и основание в Ладоге «града» датируется как раз этим временем. Строительство являлось частью консолидации региона сопок вокруг «Рюрикова» Городища, которое переживает кризис 860-х гг. и растет именно в это время. Если Городище не было первоначальным «Новгородом», оно являлось предшественником Новгорода, воспринималось почти как его часть и могло замещаться им в предании. Рюрик, когда бы он ни правил, не основывал ни Ладоги, ни Новгорода. Но, возможно, в предании о его призвании отразились события 880-х—890-х гг., когда в регионе сопок, объединяемом силой вокруг Городища, действительно разворачивается градостроительство.

Однако здесь остается немало вопросов. Один из наиболее существенных — география ранних находок «знаков Рюриковичей». Все они сделаны южнее, либо в Скандинавии. Предок династии на рубеже IX—X вв. действовал не в отрезанном тогда от поступлений серебра регионе сопок, а на маршрутах поставок монеты «за море» — в бассейне верхнего Днепра и Немана. Между тем, Рюрик — определенно герой именно новгородских (и ладожских) преданий. Грады территории КСДК практически никак не связаны ни с ним, ни с кем-либо из его окружения. Олег почти походя (особенно в первоначальной версии НС) берет Смоленск; только по ПВЛ Рюрик сажает «мужа» в Полоцке.

При всех возможных подтверждениях и историко-археологических привязках, велика вероятность собирательного происхождения начала «варяжской легенды». Она показывает скорее общую обстановку на севере в условиях периодических вторжений «из-за моря» и племенных распрей, которые происходили на протяжении почти всего IX в. В рамках сказания о призвании это именно начало, зачин, рисующий и сгущающий картину хаоса в «стране без правителя». На это косвенно указывает и отсутствие в дошедшей форме повествования каких-либо личных имен, точных географических названий и иной сюжетной конкретики. Всё это появляется только в последующих текстах НС и ПВЛ, с призванием варяжских князей.

Именно личные имена составляют тот безусловный исторический «костяк», вокруг которого сформировалось предание. При этом большая их часть (Синеус, Трувор, Аскольд, Дир) не употреблялись на Руси вообще, а имя «Рюрик» на момент записи предания было воспроизведено однократно и почерпнуто из него. Имена же Олега и Игоря — исторические и документированные. Таким образом, именно от личных имен наиболее логично отталкиваться в реконструкции исторической основы предания.

Все присутствующие в предании имена — северо-германского происхождения. Об именах Аскольда, Дира, Олега и Игоря говорилось ранее. «Рюрик» передает древнескандинавское Hrorekr ‘Хрёрик’. «Синеус», возможно, переосмыслено («синеусый»), но точно воспроизводит Signiutr ‘Сигнют’. «Трувор» восходит к Torvarör или с меньшей вероятностью к Truvarör[386] (Фасмер, 3, 1987: 533, 624; 4, 1987: 108)[387]. В реальном славянском (и любом ином, кроме скандинавского) именослове все эти имена отсутствуют и за пределами Руси неизвестны. Те из них, которые продолжали употребляться (Олег, Игорь, Рюрик), в XI—XIII вв. были исключительно династическими.

Само по себе всё это неудивительно в контексте того, кто и зачем создавал и передавал предание в его имеющемся виде. Задачей передатчиков предания было утвердить знатное происхождение конкретных новгородских родов. Делалось это через подчеркивание того, что они происходят «от рода варяжска», — т.е. заведомо от дружинников прежних князей. Соответственно, предание отбирало соответствующие этому представлению имена среди более пестрого состава вождей ранней руси. Но это отражает и реальность IX в. в том смысле, что не привязанные к земле скандинавы составляли наиболее мобильный и следовательно активный элемент руси. Наконец, уже не раз отмечалось, что имя может свидетельствовать о происхождении носителя, но не о языке, не о самосознании. В том и другом отношении русь к началу X в. просто стояла особняком — была двуязычна и сознавала себя отдельным «родом».

Между тем, именно ответ на вопрос о происхождении носителей перечисленных имен ставит под сомнение многое из того, о чем говорится в летописных преданиях, и прежде всего — утверждаемые преданием родовые связи[388]. Этническая «атрибуция» имен возможна не только на уровне установления их скандинавских корней, но и на более глубоком — в пределах самой Скандинавии. И первое, что оказывается при таком ближайшем рассмотрении сомнительным, — «братство» Рюрика, Синеуса и Трувора.

Hrorekr — вполне характерное скандинавское «королевское» имя, принадлежавшее целому ряду конунгов VI—X вв. и отмеченное источниками начиная с VIII в. В свете этого оно вполне подходит прототипу летописного персонажа, на «княжеском» роде которого обе версии решительно и принципиально настаивают. Однако с именами «братьев» дело обстоит совершенно иначе. Ни имя Signiutr, ни имя torvarör к числу «королевских» никогда не относились. Более того, их носители вряд ли могли быть братьями даже между собой.

Имя Signiutr не встречается в древнескандинавской литературе и известно только по нескольким шведским руническим надписям. Последние показывают, что оно давалось изредка на очень небольшой территории в центрально-южном Упланде и отчасти северном Сёдерманланде. Ареал охватывает окрестности Уппсалы и современного Стокгольма, по берегам Меларена и севернее его, а также немногим южнее по берегу Балтики[389]. Напротив, имя torvarör руническими надписями не отмечено, но не раз встречается в исландских родословных и топонимике. Ни в Дании, ни в Норвегии при этом оно ранними источниками не зафиксировано. Скорее всего, оно было занесено в Исландию первыми поселенцами, а затем на их норвежской родине почти вышло из употребления. Следовательно, речь тоже об очень локальном распространении — причем совершенно ином, чем у имени Signiutr, на противоположном берегу Скандинавии. Если учесть, что имя Hrorekr в наиболее ранних упоминаниях VIII—IX вв. устойчиво связано с данами и ютами, то представление о «братстве» героев предания совсем рассеивается.

Этот вывод нетрудно подкрепить и сопоставлением с археологическими данными. Если Трувор мог быть современником Рюрика и «сесть» в Изборске во второй половине IX в., то само основание града Белоозера относится только к следующему столетию. К X же веку относятся и наиболее очевидные следы скандинавского присутствия на озере Белом. «Исторические» Синеус и Трувор могли быть связаны с Рюриком, например, как его дружинники или потомки таковых, но братьями его они точно не являлись. Действовали они, скорее всего, в разное время. Объединение всех трех персонажей местных преданий как братьев произошло к началу XI в. в родовых преданиях новгородской знати. Оно отражало и закрепляло в традиции существующие уже границы Новгородской земли на западе (Изборск) и на востоке (Белоозеро). Поэтому предание и подчеркивает, что Рюрик очень быстро наследовал власть обоих братьев.

Имя Hrorekr, как уже сказано, принадлежало целому ряду датских и норвежских конунгов. Ранее всего оно отмечено в англосаксонской эпической поэме VIII в. Беовульф, где Хредриком зовется сын легендарного вождя данов VI в. Хродгара, присутствующего (Хроар) и в скандинавской традиции. Латинским источникам IX в. известно два ютландских конунга по имени Хрёрик (Roricus), поочередно получавшие от франкских королей лены во Фрисландии[390]. В исландской и датской историко-генеалогической традиции c XI—XII вв. фигурирует Хрёрик Метательное Кольцо. Этот конунг начала VIII в. (?) называется в большинстве версий отцом викингского вождя Харальда Боезуба, легендарного предка ютландских конунгов и ряда знатных родов Исландии. Такое же имя дается и одному из сыновей Харальда (историческим прототипом мог быть первый из Хрёриков латинских источников). Наконец, известно, что даны называли Reric столицу ободритов Велиград (ARF: A. 808), что говорит о политических и генеалогических связях ободритов с их ютландскими соседями[391].

Все перечисленные персонажи принадлежат к древней датско-ютской династии Скъёльдунгов (Скильдингов Беовульфа), прервавшейся к середине X в. Мог бы к ней принадлежать и исторический прототип Рюрика. В дальнейшем в Дании имя Hrorekr выходит из употребления, но появляется в соседних странах. В X в., по сагам, его носили два норвежских «областных» конунга, а в XI в., судя по единичным надписям[392], оно изредка встречалось в Швеции. Местная знать могла заимствовать его благодаря генеалогическим связям. В более раннее время употребление имени в Швеции не отмечено, и его никогда не носили свейские или ётские конунги.

Гораздо более распространенное в Скандинавии имя Helgi в качестве «королевского» образует, тем не менее, в определенном смысле пару с Hrorekr. Первое упоминание скандинава с именем Хельги (Хальга) мы вновь находим в Беовульфе, где его носит брат Хродгара. Будучи отцом известного героя Хрольва Жердинки (Хродульф Беовульфа), этот Хельги хорошо известен и скандинавской историко-эпической традиции. Эддические песни о Хельги (Песнь о Хельги сыне Хьёрварда и две Песни о Хельги Убийце Хундинга), судя по большинству имен и географических названий, изначально восходят к датскому эпическому циклу. В датской генеалогической традиции с XI в. отмечен конунг Хельги, правивший данами на рубеже IX—X вв. Его неудачная борьба за престол была темой несохранившейся эддической *Песни о Каре, пересказом которой является Сага о Хромунде Грипсоне. В Книге об исландцах Ари Торгильсона (около 1125 г.) упомянут как предок автора конунг Хельги из рода Инглингов, зять датского конунга второй половины IX в. Сигурда Рагнарсона[393]. Позднейшие саги отождествили последних двух Хельги с Хельги из рода Дёглингов, конунгом Хрингарики на юге Норвегии, прадедом Харальда Прекрасноволосого. Другой древний южнонорвежский конунг Хельги, из Согна, фигурирует в Саге о Фритьофе Смелом и использованных в ней песнях. У Хрёрика Метательное Кольцо саги называют брата Хельги. Среди собственно свейских конунгов это имя не встречается.

Анализ имен может подтверждать родство и связь между Рюриком и Олегом, и их обоих с правившим в IX в. на Ютландском полуострове родом Скъёльдунгов. Последнее, в свою очередь, может объяснять особенности последней в IX в. волны скандинавского влияния в регионе сопок. Для культуры Ладоги и Городища 880-х—890-х гг. характерно появление датского, а также нового западнославянского и, возможно, южно-германского воздействия. Всё это скорее подтверждает, что события, превратившиеся в исторической памяти в «призвание варягов», имели место в последних десятилетиях IX в. Сначала пришельцы из юго-западной Прибалтики тем или иным способом закрепились в переживавшем последствия кризиса 860-х гг. Поволховье. Затем, к началу X в., часть их во главе с Олегом совершила поход на юг и захватила Киев. После этого впервые заметное количество скандинавов временно оседает на юге Восточной Европы. Рюрик и Олег в реальности могли действовать одновременно. Интересно, что в НС о смерти Рюрика и наследовании его власти ничего не говорится. Можно понять и так, что Игорь с Олегом отправились на юг еще при жизни отца Игоря.

Но был ли Игорь на самом деле участником этого предприятия и какое отношение он в действительности имел к Олегу и Рюрику? Тождество «руси Олега» и «руси Игоря» принципиально для родового и летописного предания. Это тождество связывает воедино новгородскую традицию о Рюрике, память о захвате Киева Олегом и правящую династию, произошедшую от Игоря. Но именно эта историко-политическая важность вкупе с полным молчанием о Рюрике наиболее ранних древнерусских источников внушает сомнения. Изучение истории и этнической атрибуции имени реального основателя княжеского рода превращает сомнение в уверенность.

Имя Yngvarr/Ingvarr связано происхождением с Ingvi, эпитетом бога Фрейра в качестве родоначальника древней свейской, позднее норвежской династии Инглингов. Древнейшее упоминание имени в скандинавской литературе содержится в Перечне Инглингов скальда Тьодольва (IX в.) и относится к правителю Уппсалы VI—VII вв. В латинских и англосаксонских источниках IX-X вв. среди вождей разорявших Англию в третьей четверти IX в. «данов», «норманнов» фигурирует и Ингвар. В позднейшей скандинавской традиции тот же персонаж носит созвучное имя Ивар (Ivarr) и отнесен к сыновьям Рагнара Кожаные Штаны. Последний считается сыном вытеснившего Скъёльдунгов в Ютландию Сигурда Кольцо[394] и родоначальником как датской, так и свейской династий X—XI вв. Здесь, независимо от достоверности конкретных деталей, принципиален тот факт, что имена Ingvarr и Hrorekr не встречаются в рамках одной династии. В Швеции по XI в. включительно имя Ingvarr употреблялось в родах «областных» конунгов, вероятно, связанных происхождением с Инглингами. Его носил прославленный викинг Ингвар Путешественник, с походом которого на восток связано и большинство упоминающих имя шведских рунических надписей. В датском и норвежском королевских родах X—XII вв. имя никто не носил, хотя в XII в. оно отмечено среди северной (Сконе, Зеландия) датской знати. Зато на Русь имя заимствовалось еще дважды в разных видах и долго оставалось во всех формах исключительно «княжеским». Если форма «Ингорь» может восходить к грецизированной, то форма «Ингварь», — безусловно, вторичное заимствование из Скандинавии.

Все эти данные позволяют совершенно иначе посмотреть на проблему происхождения Игоря. Живший в начале IX в. митрополит Ингер оказывается древнейшим носителем редкого династического имени, упомянутым в синхронных источниках. О вероятной принадлежности Ингера к «руси Бравлина» уже говорилось. Непосредственные предки Игоря появились в Восточной Европе не позднее последних десятилетий VIII в. В то время, как будущий митрополит после крещения Бравлина переселился в Византию, его родичи остались среди восточноевропейской руси. Живший в конце IX — первой половине X в. Игорь имел весьма отдаленно скандинавское, но знатнейшее происхождение, связанное с родом Инглингов. Не исключено его близкое родство и с высшей славянской знатью (может быть, даже не только восточнославянской). Этим хорошо объясняется то обстоятельство, что уже его сын носил славянское «княжеское» имя.

Архаичная северо-германская форма, к которой восходят как греческая, так и славянская транскрипции IX—X вв., сближает имя Игоря с именами Аскольда и Дира. Но киевские князья, подобно Синеусу и Трувору, носили имена, нехарактерные для конунгских династий, что подтверждает специально не разъясняемое в НС представление о них как людях «не рода княжа». Вместе с тем, наряду с Игорем, они, судя по всему, принадлежали к потомкам первых поколений влившихся в ряды руси скандинавов. Предки последних, на что указывает и археологический материал, происходили с территории Швеции (возможно, через Аланды). При этом связи восточноевропейской руси с Готландом и Свеаландом оставались довольно тесными на протяжении всего IX в., и ее ряды периодически пополнялись выходцами оттуда.

Скандинавское Hpskuldr — имя очень редкое, но встречающееся и в Швеции, и в Исландии. В Швеции оно отмечено рунической надписью XI в. из Сёдерманланда (SÖ236) в письменной форме Askultr. Хёскульдами звали нескольких знатных исландцев X—XI вв. Напротив, имена Diuri и Dyri, из которых к Диръ ближе последнее, в исландских родословных почти не встречаются. Дюри звали лишь одного из первопоселенцев неизвестного происхождения. Зато эти имена представлены в нескольких шведских рунических надписях. Имя Dyri отмечено однократно или дважды, оба раза в Эстеръётланде (надписи Ög60 и, возможно, Ög187). Если распространение имен в XI в. соответствует более раннему, то предки Аскольда и Дира происходили из разных областей. Но потомки вполне могли смешаться друг с другом. Важно здесь то, что предки Игоря, Аскольда и Дира к середине IX в. уже достаточное время прожили в Восточной Европе и едва ли остались «чистыми» свеями или ётами. Это дополнительно объясняет отсутствие или фрагментарность следов скандинавов на юге во времена «руси Дира», до появления «руси Олега» в конце IX в.

На свейское происхождение предков династии по прямой мужской линии указывают и данные генетики. Проведенное обследование современных Рюриковичей показывает, что большая их часть происходит от одного раннесредневекового предка, принадлежавшего к Y-хромосомной гапло-группе N-TAT (N1c1, N1a1). Достоверность результата подтвердило изучение древней ДНК из останков великого князя Дмитрия Александровича, сына Александра Невского (см.: Рюриковичи, 2023). Исключение представляют, с одной стороны, отдельные лица и фамилии с легендарной, сомнительной или заведомо недостоверной родословной, с другой — часть фамилий, происходящих от верховских князей XIII—XIV вв. Они не имеют прослеживаемого родства ни с какими другими Рюриковичами, включая ближайших родственников по родословиям. Предком этой группы фамилий являлся носитель типичной для Восточной Европы «балто-славянской» гап-логруппы Rtel, что, видимо, связано с какой-то особой коллизией[395].

Что же касается общего предка большинства Рюриковичей, то он, судя по данным и обследования наших современников, и древней ДНК[396], происходил из рода, не позже чем к началу нашей эры проживавшего в Упланде, а в эпоху викингов и на Эланде. Далекий предок фамилии имел финно-угорское или самодийское происхождение (отмечено вероятное родство с жителями Кольского полуострова II тыс. до н.э.), хотя к Средневековью это уже не имело существенного значения. В Швеции и в меньшей степени в Норвегии «финская» гаплогруппа N-TAT распространена. Судя по раннесредневековым захоронениям представителей фамильного древа N-Y4339, как минимум к VIII в. они действовали в Восточной Европе. К ним относились 3 викинга, погребенных в массовом корабельном захоронении из Салме на острове Сааремаа, причем один из них — близкий родич Рюриковичей[397]. «Русская» ветвь (N-Y10931) отделилась от «шведских» примерно в середине VIII в. Все эти данные соответствуют археологическим — о раннем этапе проникновения скандинавов в Восточную Европу и первых славяно-скандинавских контактах здесь. Теперь не кажется допущением гипотеза, что предки Игоря осели в Восточной Европе в числе первых строителей Ладоги, с середины VIII в., и принадлежали еще к «руси Бравлина».

Таким образом, намечается следующая картина. Вожди руси норманнского (хотя бы отдаленно) происхождения, действовавшие во второй половине IX — начале X в., принадлежали к двум разным «волнам» скандинавов на востоке. Первая «волна», связанная своим происхождением со Свеаландом, Эландом, Готландом и, возможно, Аландами, появилась еще в середине VIII в. Впоследствии она пополнялась и обновлялась (не всегда мирно), поддерживала связь с прародиной, но в целом влилась в полиэтническое сообщество руси. Те из вождей, кто был потомками древних переселенцев, спустя полтора века уже мало выделялись из среды других предводителей руси, таких, как основатель Ростова. Вместе с тем, для наиболее знатных могло быть важным родство со скандинавской аристократией, подчеркиваемое родовыми именами. К потомкам «первой волны» принадлежали вожди «руси Дира» — Дир и Аскольд, а в первой половине X в. Игорь.

«Вторая волна» появилась в Восточной Европе существенно позже, привлеченная поступавшими оттуда преимущественно на Готланд и в Свеаланд благами. Эта «волна» пришла, вероятно, разово, включала выходцев из датско-ютских, норвежских и связанных с Ютландией балтийско-славянских, а возможно, и рейнских земель. Среди вождей «второй волны» были Рюрик, Олег и, возможно, Трувор. Там, где отношения между двумя «волнами» не разрешались мирно, они могли черпать поддержку и «за морем», и у местных союзников. Это отражается и в предании о призвании одних варягов после изгнания других, и в истории захвата Киева. После побед «второй волны» сначала на севере, а потом и на юге, остатки «первой» рано или поздно влились в ее состав. Это создало условия для их мирного, кажется, «реванша» в течение правления в Киеве Олега. Более крепкие связи вождей «первой волны» с местной знатью, наряду с новыми пополнениями из Свеаланда и с Готланда, обеспечили «возвращение» ими власти уже в новой и единой политии. В этой связи объяснимо и назначение Игорем (по НС) «дани»-откупа «ради мира» заморским сородичам, — с Новгорода и, следовательно, уже после его основания в 930-х гг.

К уточнению ситуации вернемся позже, с рассмотрением скандинавских источников, которые, при всей легендарности, имеет очевидный смысл здесь привлечь. Но уже летописные предания дают возможность наметить основные вехи событий. Датировать появление «руси Рюрика и Олега» на севере 860-ми гг. существенных оснований нет, хотя она могла участвовать так или иначе уже в конфликтах того времени. Определенно ее закрепление в Ладоге и Городище произошло уже в 880-х гг. Захват Олегом Киева с убийством Аскольда имели место, вероятно, где-то на протяжении конца 880-х — начала 900-х гг. Если Олег договоров 907—911 гг. тождествен Хлгу Кембриджского документа, что нет веских оснований отрицать, то во время захвата Киева он был скорее молод, и правил порядка 40 лет.

Территориальные границы «руси Рюрика», как они определяются летописью, принадлежат отчасти преданию, отчасти умозаключениям летописцев. Никаких следов столь крупной политии на севере конца IX в. нет. Консолидация этого времени охватила земли словен и «псковских» кривичей, но на земли веси, мери, полочан и тем более муромы не распространялась. Теоретически можно было бы допустить просто данническую зависимость этих племен от Городища. Но происхождение летописных данных в большинстве случаев слишком очевидно. Белоозеро вошло в «варяжскую легенду» вместе с превращением местного героя Синеуса в брата Рюрика. Полоцк и Ростов были отнесены в ПВЛ к подвластным Рюрику городам, чтобы объяснить наличие в них князей «под Олегом» к 907 г. Иначе обстоит дело с Муромом, но он и у летописца стоит особняком, — возможно, объяснить его принадлежность Руси было важно, а сведений о времени его присоединения в источниках ПВЛ не имелось. В конце XI в. за Муром боролись Владимир Мономах и его сыновья, с одной стороны, и его двоюродный брат Олег «Гориславич» с другой. Гюрята Рогович наверняка участвовал в тех событиях на стороне новгородского князя Мстислава Владимировича и мог в беседе с летописцем подчеркнуть древность связей Мурома с Новгородом[398].

Итак, сведения о территориальных пределах «руси Рюрика» определяются скорее результатами исследований летописцев и притязаниями их источников, чем достоверной исторической памятью. Напротив, основной объем данных о завоеваниях и пределах «руси Олега» выглядит достоверно. Быстрое возвышение Киева и распространение его культурного и экономического влияния на рубеже IX—X вв. хорошо видны по археологическому материалу. К этому времени относится закрепление влияния Олега над рядом центров руси, перечисленных в соглашении 907 г. с Византией. Из них Чернигов, Переяславль и Любеч составляли ближайшее окружение Киева и были центрами власти поддержавших Олега против Аскольда вождей славянского происхождения. Ростов и Полоцк помещались на северо-западе и северо-востоке, представляя относительно Днепра два ключевых «ответвления» торговых путей. Ростов тоже был градом вождя руси со славянским именем, Полоцк — старым племенным центром, где присутствие скандинавов пока незаметно. Все «князья под Олегом» оказываются представителями «старой» руси, в данных случаях даже вовсе не скандинавской в основе. Здесь можно видеть стремление к альянсу с местными обитателями. Такое стремление «вторая волна» пришельцев, видимо, проявила (где могла достичь) с первых шагов, что может отражаться в сюжете о «призвании варягов».

Другие успехи Олега хронологически разместить нет возможности. Сказание о покорении древлян, северян и радимичей, включенное в ПВЛ, вероятно, отражает подлинные события, как и сведения о войнах с уличами и тиверцами. В НС об этом не упоминалось, а говорилось о войне Игоря с древлянами и угличами после смерти Олега. Но это объяснимо контекстом предания, как оно сохранилось в НС, — определяющей ролью в нём Свенельда, который предстает здесь преемником Олега в качестве воеводы Игоря. Нестор, зная, что Олег был князем, а не воеводой, в целом сократил весь этот сюжет, но использовал его по-своему, описав восстание древлян против Игоря после смерти Олега под 6421—6422 гг. При датировке событий стоит учесть вероятную природу летописного сказания о покорении племен как пролога к несохранившейся истории борьбы с хазарами. С учетом данных Кембриджского документа о войне с ними распространение власти Киева на древлян, северян и радимичей датируется от 890-х до 930-х гг. Борьба же с угличами завершилась взятием Свенельдом Пересечена, которое, при отсутствии надежной датировки, вряд ли произошло ранее 930-х гг.

Подлинные взаимоотношения Игоря и Олега остаются неизвестны, поскольку слишком затенены двойной-тройной интерпретацией в летописных вариантах предания. Но к 941 г., как показывает сопоставление синхронных источников, они стали соправителями. Известие Ибн Фадлана о вождях-соправителях у руси позволяет отнести начало совместного правления Игоря и Олега к более раннему времени, не позднее начала 920-х гг. До этого Игорь действовал в тех районах, где разбросаны первые находки «знаков Рюриковичей», — на торговых маршрутах между Гнёздовом и Скандинавией. В принципе нельзя исключить участие его (в самые юные годы) или его отца в захвате Олегом Киева, — в числе тех вождей «старой» руси, кого не устраивал по тем или иным причинам Аскольд. Долгое пребывание его рода в Восточной Европе, с одной стороны, и высокое происхождение скандинавских предков, с другой, обеспечивали Игорю статус «законного» князя. Но скреплен союз Олега и Игоря, насколько можно судить, был браком последнего.

Кем приходилась Ольга Олегу, неизвестно, но вывод об их родстве напрашивается[399]. Псковское происхождение Ольги и связывает ее с «русью Рюрика», чье влияние распространилось на Псков и округу, и может проливать свет на природу отношений Олега с кривичской знатью, в том числе в Полоцке. Не исключено даже, что именно этот брак обеспечил в итоге династическое единство «северной» и «южной» руси, бесспорно достигнутое к 940-м гг. Время заключения брака установить затруднительно. Сохранившиеся расчеты возраста Ольги — поздние и тяготеют к округленным цифрам. То, что Ольга была «приведена» в возрасте 10 лет, вполне вероятно для того времени, как и то, что произошло это в начале X в. С учетом колеблющейся в пределах десятилетий даты рождения Святослава Игоревича, благоразумно говорить об отрезке 900-х—920/30-х гг.

Итак, прямолинейное извлечение из летописных преданий о происхождении правящей династии Руси исторических сведений неоправданно. Однако исторические сведения в этих преданиях всё же сохраняются, и причины искажения традицией реальных фактов в основном поддаются определению. «Дешифровка» летописных данных с этой целью — незаменимый способ приблизиться к реконструкции конкретно-политической истории IX в.

Предания и легенды о начале Руси в летописях XVI в.

Известия поздних летописных памятников XVI—XVII вв. о начале Руси оцениваются обычно скептически, и для этого немало веских оснований. Вероятность использования в них несохранившихся письменных источников домонгольского времени если не исчезающе мала, то недоказуема. Устную традицию о событиях 700-800-летней давности нельзя приравнивать ни «качественно», ни содержательно к преданиям, сохраненным НС и ПВЛ. Наконец, политические и культурные потребности нового исторического периода привели к появлению в исторических сочинениях довольно большого числа чисто книжных легенд.

Среди них к числу наиболее известных относится легенда о происхождении Рюрика от мифического Пруса, родственника римского императора Августа, и «завещании Гостомысла». Впервые она появляется на рубеже XV-XVI вв. в Сказании о князьях Владимирских (см.: Сказание, 1984: 426). В дальнейшем легенда целиком или частично входит в многочисленные памятники русской историографии, начиная с Воскресенской летописи XVI в. (Воскр., 6367 г.) и до XVIII в. включительно.

В летописной традиции Рюрик изначально был «варягом», причем круг народов, относимых летописцем к варягам, в ПВЛ очерчен весьма четко — скандинавы и англосаксы. Но в устной исторической памяти Новгорода родоначальник династии определялся просто как «немец». Это было обозначение для любого иноземца из западных стран — так определяли и тех же скандинавов, и собственно немцев. Но наиболее близкими «немцами» для новгородцев XIII-XIV веков стали именно немцы, обосновавшиеся на захваченных землях Прибалтики, включая и Пруссию. С ними Новгород связывали разнообразные, далеко не только враждебные отношения. К началу XV в. представление о Рюрике-«немце» проникает и в литературу. Из «Немец», не отличая их от «варягов», выводит родоначальника династии автор компиляции 1411 года (НКЛ, 6370).

Но для новгородской традиции было важно, что Рюрик пришел не один, и не только с легендарными братьями. Уже из НС было известно, что в Новгороде есть «люди от рода варяжского», потомки спутников Рюрика. В послемонгольский период некоторые московские бояре новгородского происхождения считали за честь возводить себя к соратникам первого князя в династии. В XVI в. Андрей Курбский в своей обличавшей Ивана Грозного Истории о великом князе Московском писал о боярах Морозовых, от которых происходил по женской линии: «вышли из Немец вкупе с Гериком [т.е. Рюриком], прародителем русских князей, семь мужей славных и благородных. Один-то из них был Мисса [Миша] Морозов...» (Курбский, 2015: 164). Официально признанное родословие Морозовых действительно восходило к Мише Прушанину — правда, соратнику вовсе не Рюрика, а Александра Невского.

Судя по прозвищу, Миша происходил с Прусской улицы на юге Новгорода, которая в XIII-XIV веках стала одним из важных центров новгородского боярства. В позднейших родословцах уже не сомневались, что сам Миша, как и ряд других предков московских бояр, происходил из «Прус» или «Немец». На Прусской улице и в самом деле жили Морозовы — правда, подлинность родства московских Морозовых с новгородскими ставилась под сомнение (см.: Зимин, 1988: 248).

Вероятнее всего, именно с Прусской улицы происходили те новгородские, а после московские боярские роды, которые выводили себя из «Прус» и «Немец». При этом их реальные родословия не заходили вглубь веков далее XII—XIII столетий (до Ратши у Ратшичей, до Миши у Морозовых). Первый известный по имени предок в итоге и становился в официальных родословиях «выезжим». Так, в родословных Пушкиных и большинства Ратшичей «выезжим» является общий предок Ратша. А в родословной Кутузовых, откуда первые поколения выпали, «выезжим» становится уже правнук Ратши Гаврила, соратник Александра Невского. Но в устной родовой памяти еще и в XVI в. такой родоначальник мог смешиваться с легендарным первопредком, спутником самого Рюрика, как Миша в Истории Курбского.

Итак, в XIII—XIV вв. со спутниками Рюрика связывались влиятельные в Новгороде боярские роды Прусской улицы, часть которых загодя перебралась в Москву и благодаря этому сохранила власть и силу. Прусская улица, названная так по начинавшемуся здесь некогда старому торговому пути на юго-запад, в Пруссию, находилась вне древнего боярского центра города, и боярство Прусской улицы вошло в силу в Новгороде довольно поздно (см.: Янин, 1998: 391-395). Поскольку же Рюрик пришел из «Немец», а потомки его бояр живут на Прусской улице, — превращение и его, и их в выходцев из «Прус» было делом недолгим.

О том, что Рюрик вышел «из Немец», писал с опорой на новгородский источник составитель Свода 1418 г. В конце XV века появился политический повод поднять «прусскую» версию на щит. В соседней Литве не без влияния тесно с ней связанной Польши родилась фантастическая легенда о происхождении правящей династии от древних римлян. Якобы знатный римлянин Полемон, родич императоров, бежал то ли от тирании Нерона, то ли спустя 400 лет от гуннов в Прибалтику. При московском дворе не могли уступить главным соперникам древностью рода. Так и рождается Сказание о князьях Владимирских. Именно здесь появляется еще более знатный и еще более древний римлянин Прус — родственник или даже брат императора Августа, получивший от него в дар и Пруссию, и западнославянское Поморье. Август рисуется при этом законным наследником древних египетских и македонских царей, и преемственность его власти возводится ко временам Ноя. А вот литовские князья объявляются потомками конюха одного из Рюриковичей.

Побывавший в Московском государстве в начале XVI в. Сигизмунд Герберштейн сдвинул родину Рюрика дальше на запад, вглубь «Немцев», выведя варягов из полабских вагров, древнего западнославянского племени (Герберштейн, 2008, 1: 42-45). Это вызвало энтузиазм у книжников Мекленбурга и Померании, принявшихся вставлять русскую династию в генеалогии местных славянских князей. Последние к тому времени давно онемечились, но для их потомков родство с правящим домом огромной «Московии», конечно, было более чем лестным. В этой новой версии легенда широка разошлась среди образованных прибалтийских немцев. В конце XVI в. ее уже знал и поддержал М. Стрыйковский, для которого она служила обоснованием западнославянского происхождения Руси (см.: Kronika, 1846: 113115). В XVII в. принявший православие прусский немец, настоятель Киево-Печерской лавры Иннокентий (Гизель) в Синопсисе открыл и русской публике, что Рюрик с братьями «языка словенского были» (Гизель, 2013: 68).

Что касается второго компонента «прусской легенды» Сказания о князьях Владимирских, — «завещания Гостомысла» — то ее происхождение еще прозрачнее. Благодаря Своду 1418 г. легендарный «старейшина» уже воспринимался как предшественник Рюрика и участник основания Новгорода, где варяжский князь «сел». Хотя «призвание» и так обосновывало законность власти Рюрика, теперь требовалось объяснить переход власти к Рюрику от Гостомысла. В итоге в Сказании появляется сюжет о том, как новгородский «воевода», умирая, завещает послать в Пруссию и пригласить оттуда «владельца». Интересно, что при этом пропадает прежняя, традиционная мотивировка «призвания», — междоусобные распри, — уже обыгранная политически в польских хрониках начиная с Я. Длугоша.

Летописцы, включавшие в свое повествование «завещание», однако, всё-таки вынуждены были обычно так или иначе соединять его с традиционной версией. Так, в Воскр. последовательность событий следующая: варяги берут дань; новгородский «старейшина» Гостомысл (ранее упоминавшийся в связи с основанием Новгорода), умирая, завещает послать за князем в Пруссию; славяне и их соседи восстают против варягов, прогоняют их и начинают междоусобицу; посовещавшись, приходят в решению отправить в Пруссию послов за князем. Чередование фрагментов из ПВЛ и Сказания не во всём выглядит логично, но создает более или менее непротиворечивый сюжет.

Еще один пример воздействия актуальных политических событий на описание начальных времен Руси можно видеть в Устюжском летописном своде (далее — Уст.). В целом его довольно короткое повествование о событиях IX в. является компиляцией Н1Лм (НС) и ПВЛ. Содержательно, особенно в начале, заметное предпочтение отдается в пользу первой, однако используется хронология ПВЛ. Иногда компиляция механическая: например, Олег, вынеся Игоря на руках (как в ПВЛ), заявляет: аз есмь сын Рюриков Игорь князь, — цитата из НС-Н1Лм, где Игорь действует самостоятельно. При всём том, имеются и дополнения, среди которых наибольшее внимание в науке привлекли два «смоленских» известия — о приходе к Смоленску Аскольда и Дира (6371 г.) и Олега (6389 г.).

Об Аскольде и Дире после известия о раздаче Рюриком «градов» говорится[400]: И бѣста пришли с ним из Варях два человека, имя единому Оскольд, а другому Дир, но ни племяне княжска, ни болярска. И не дасть им Рюрик ни града, ни села. Аскольд и Дир испросиста у Рюрика ко Царюграду ити с родом своим. И поидоша из Новаграда на Днѣпр реку, и по Днѣпру вниз мимо Смоленеск, и не явиста в Смоленеск, зане град велик и многа людьми. Далее по ПВЛ излагается прибытие братьев в Киев, причем отмечено, что они добились княжения в Киеве, солгав киевлянам: Мы есми князи варяжския.

Позднее, спустя два года по смерти Рюрика, Олег слыша, яко Оскольд и Дир княжиста в Полянех, и поиде из Новаграда воевати, и налезоста Днѣпр реку, и приидосте под Смоленеск, и сташа выше города, и шатры иставиша многи различными цвѣты. Увѣдавше смоляне, изыдоша старѣишины их к шатром и спросиша единаго человека: «Кто сеи прииде, царь ли, или князь в велицѣ славѣ?» И исшед Олег ис шатра, имы на руках у себя Игоря, и рече смольником: «Сеи есть Игорь князь Рюрикович руски». И нарекоша его смоляне государем, и вдася весь град за Игоря, и посади в нём намѣсники, а сам поиде по Днѣпру внис. Далее более живописно, на основе Н1Лм, излагается и то, как Олег опознал место княжения противников: И приидоста к горам Киевским, и узрѣста горадок Киев, и вопросиста у нѣкаего человѣка: «Кто в сем гороткѣ княжит?» Он же сказа им: «Оскольд и Дир в Киеве».

Прежде всего, следует отметить, что дополнения к киевскому сюжету явно принадлежат той же руке, что и сюжеты смоленские. Они не отличаются стилистически, и даже, если говорить о статье 6389 г. перекликаются лексически. Являлся ли их автором создатель Уст. или более ранний неизвестный летописец, он стремился украсить и распространить сведения первоисточников, сделать события более мотивированными, а их описание более художественным. При этом компиляция Н1Лм и ПВЛ в этом месте произведена при составлении Уст., а не ранее. На это указывает уже упомянутая ошибка в статье 6389 г., которую трудно было проглядеть при сколько-то внимательном копировании. Уже во второй редакции Уст. (Архангелогородском летописце) она исправлена с использованием слов Олега смолянам: се есть сын Рюриковичь Игорь князь.

У дополнений есть совершенно явная тенденция, существенно меняющая или скорее «усугубляющая» тональность летописного повествования. Новая характеристика Аскольда и Дира превращает их в самозванцев плебейского происхождения и в большей степени оправдывает их «наказание». Именно узнав об их самозванчестве, Олег и отправляется «в Поляне». Конечно, обращает на себя внимание возвеличение Смоленска и подспудное противопоставление его Киеву. Киев с одного слова покоряется безвестным самозванцам — смоляне, восхищенные величием Олега, покоряются законным князьям. В большей степени, однако, противопоставлены сами центральные персонажи. Аскольд и Дир изображаются не только лжецами, но и трусами, не решившимися явиться в многолюдный Смоленск. Открытое и достойное принятие Олегом под руку Смоленска оттеняет его коварство при захвате Киева. Все эти литературные ходы, с очевидностью признанные оправдать ранее не нуждавшееся в оправдании, указывают на довольно позднее происхождение сюжета. К этому же выводу ведут и различные социальные реалии в повествовании — противопоставление «человека» «боярам», упоминание о возможности пожалования «села».

Вместе с тем, всё это само по себе не мешало бы видеть в смоленском сюжете Уст. отражение сведений некоего смоленского летописного источника, возможно, основанного на местных преданиях. Такому источнику необязательно восходить к домонгольскому времени, — хотя датировка его уже, допустим, XIV в., неизбежно ставит вопрос о природе отразившейся в нём традиции. Однако гипотеза об использовании в Уст. смоленского летописания не берет в расчет контекст памятника в целом.

Прежде всего, никакого особого внимания к Смоленску и наличия уникальных смоленских известий на протяжении всего дальнейшего текста Уст. нимало не прослеживается. В пределах ПВЛ по Уст. Смоленск еще упоминается в связи с гибелью в его окрестностях св. Глеба (6523 г.) и обретением его мощей (6527). В дальнейшем город ни разу не фигурирует до XIV в. (6807, кончина св. князя Федора Черного, на самом деле на тот момент уже в Смоленске не правившего). Следующие известия о Смоленске: о походе Ивана Калиты на Смоленск с Товлубием (6847), о море в городе (6895), о захвате Смоленска литовцами и судьбе смоленских князей (6911—6912, 6914), о появлении в городе волка как знамении смерти литовского князя Витовта (6938). Все они, включая внешне «местные» известия о море и о волке, взяты из известных более ранних источников и к смоленскому летописанию отношения не имеют. Не отмечается смена смоленских князей (кроме гибели княжества), из которых упомянуты единицы, совсем не упоминаются смоленские церковные иерархи. Всё это практически исключает использование в Уст. какой бы то ни было «смоленской летописи».

Самое подробное известие о Смоленске и вообще самый подробный авторский рассказ составителя Уст. — повествование о Смоленской кампании Василия III 1514—1516 гг., которое фактически завершает собой летописный свод (Уст., 7023-7024). По объему с ним сопоставимы только восходящие к ПВЛ рассказы о крещении Руси и о Борисе и Глебе, а также повесть о Куликовской битве. Далее в первоначальной редакции следует лишь одна статья с местными устюжскими известиями (Уст., 7025). Иными словами, летопись составлялась под непосредственным впечатлением еще продолжающейся Смоленской войны и, прежде всего, взятия Смоленска московским великим князем. Рассказ об этом для летописца являлся второй после Куликовской битвы смысловой кульминацией и одновременно, на тот момент, итогом истории собирания Москвой русских земель.

Украшение развернутыми смоленскими сюжетами начала Уст., таким образом, решало и литературную, и актуальную политическую задачу. Заочное соперничество за Смоленск между законными Рюриковичами и самозваными киевскими князьями открывает историю Руси. Возвращение Рюриковичами некогда добровольно покорившегося им, но беззаконно захваченного литовцами Смоленска на сегодняшний день известную историю подытоживает. Возвеличивается здесь не Смоленск, а правящие этим славным городом по праву государи из законной династии. В первом известии о Смоленске Аскольд и Дир пугаются размеров и многолюдства города — во времена летописца московскому государю удалось после осады Смоленск взять. Здесь находит место и противопоставление выступающего из уже подвластного в начале XVI в. московским князьям Новгорода Олега и князей остающегося во власти Литвы Киева. Для современника воссоединения Смоленска с новой Россией все эти смыслы были настолько очевидны, что не нуждались в дополнительных пояснениях. Единственным основанием для летописца здесь являлись тексты Н1Лм и ПВЛ, где Смоленск упоминался. Этого было достаточно. В «смоленской летописи» для развертывания своего понимания скупых, но содержащих минимум нужной информации известий летописец не нуждался.

Однако не все оригинальные известия Уст. о древнейшей истории можно столь же убедительно связать с обстоятельствами времени. Если особого внимания к Смоленску на протяжении повествования составитель свода не демонстрирует, то этого нельзя сказать о другом западном регионе — Псковщине. Псков и его окрестности, окончательно приведенные под власть Москвы также Василием III в 1510 г., упоминаются в летописи многократно, по разным поводам. Самое первое из упоминаний присутствует в начале статьи 6371 г., после описания прихода Рюрика и его братьев. Об Изборске летописец отмечает: А то нынѣ пригородие Псковское тогда был в Кривичях больши город.

Наряду с другим ранним «псковским» известием — о ссылке Ольгой в село Будутино матери Владимира Малуши (Уст., 6478) — это сообщение может говорить о знании псковской округи и псковских преданий. Объяснить его происхождение «политически» или «литературно» затруднительно[401]. Следовательно, традиционное мнение о том, что данное известие (как и известие о Будутине) восходит к местным псковским преданиям, имеет основания.

Как уже говорилось в предыдущей части работы, принадлежность Изборска к кривичской земле подтверждается как близостью КПДК с КСДК, так и общей для их регионов «кривичской» топонимикой. Более того, именно земли КПДК есть основания рассматривать как место появления этнонима «кривичи». Изборск же — древнейшее укрепленное поселение Псковщины и вообще кривичского ареала, единственный полноценный «протогород» на территории КДК. В этой части известие Уст. выглядит вполне достоверно.

В то же время его можно понять и так, что Изборск являлся политическим центром всей кривичской земли. У нас нет оснований полагать, что политическое единство такого уровня у кривичей когда-либо в реальности существовало. ПВЛ отмечает у кривичей особое княжение полочан «на Полоте», далее в Полоцке. Но при этом не только не утверждается, что оно распространяло свою власть на всех кривичей, а скорее напротив, прямо и косвенно показывается противоположное. В данном случае в Уст. мы имеем дело с интерпретацией в местном псковско-изборском предании, либо узнавшим его летописцем, давних припоминаний о некогда «столичной» роли нынешнего «пригорода».

Правда, некоторые факты ранней истории Изборска позволяют до-пускать, что его значение не ограничивалось непосредственной округой. Это не только древнейшее укрепленное поселение в регионе КПДК, но и одно из древнейших на всем восточнославянском Севере. В IX в. Изборск являлся естественным центром славянского расселения на Псковщине, в противовес более «финским» по этническому составу жителей Камно и Пскову. К нему могли тяготеть многие славянские неукрепленные поселения в западной части региона КПДК. Всё это скорее догадки, чем строгая гипотеза. Впрочем, уже отмечалось, что уровень политической организации на Псковщине представляется более высоким, чем в целом на территории КДК.

Известие Уст. — не единственное предание об изборских древностях, сохраненное в летописях начала XVI в. Судя по всему, после включения Пскова в состав Московского государства местная старина привлекла внимание более чем одного северо-восточного летописца. На каком-то этапе работы над московским Сводом 1518 г. (Уваровской летописью) к сверхкраткому изложению в нём вводной части ПВЛ была сделана следующая глосса: О Изборске сперва звался Словенеск. Во второй половине 1520-х гг. она была, без учета контекста, вставлена в основной текст общего протографа обоих сохранившихся списков Свода, в которых в итоге и находится (см.: Св1518: 167). Несколько позже, но независимо, то же самое предание о первоначальном названии Изборска оказалось запечатлено и в местном псковском летописании. В псковском летописном Своде 1556 г., который отразился в позднейшей Псковской III летописи, без пояснений отмечалось, что Трувор сел «в Словенске» (П3Л, 6370). Отсутствие комментариев летописца показывает, что предание в середине XVI в. было широко известно.

Название «Словенск» — вполне стандартное по форме образование от этнонима *slovene, который являлся самоназванием и общеславянским, и ильменских словен (см.: Ююкин, 2015: 270). Как центр славянского расселения в землях «чуди», Изборск действительно мог изначально носить такое имя. Условием для сохранения этого названия параллельно с другим, образованным от имени основателя или князя, являлось то же самое противопоставление с более «чудскими» Камно и Псковом. Основатели Изборска размежевывались с соседями по принципу «языка». Изборск строился именно как славянский град. Особенно ясны становятся причины этого, если верна гипотеза об основании Изборска в «чудском» окружении той же группой выселенцев из западнославянского ареала, что основали Любшу. По мере археологически прослеживаемого движения «чуди» на восток град естественно стал центром притяжения для всех местных славян.

Со временем, когда это противопоставление исчезло, первоначальное имя града забылось, поскольку смысл его был почти потерян. Пережитки древнего названия сохранились в наименованиях Словенских ключей и Словенского поля близ Изборска. Но предание о граде Словенске как древнейшем и крупнейшем на Севере долго бытовало в Новгородско-Псковской земле. Именно оно, в конце концов, и породило миф XVII в. о «Словенске Великом» на Волхове, по отношению к которому Изборск — «Словенск Малый». Новгородская традиция (и даже позднейшая псковская) толковала это название как свидетельство основания Изборска выходцами из Поильменья. Но при всех связях Изборска с землями ильменских словен, нет оснований полагать, что он был основан ими или принадлежал им изначально. Здесь следует довериться другому, приведенному выше, фрагменту исторической памяти XVI в., согласно которому политически Изборск был связан с кривичами, был их «большим городом».

Воскресенская летопись, составленная в Москве в начале 1540-х гг., дает любопытную интерпретацию восходящему к Своду 1418 г. фрагменту вводной части ПВЛ о расселении словен ильменских: И пришедше словѣне съ Дуная и сѣдшє у езера Ладожьскаго, и оттолѣ приіиде и сѣдоша около озера Илменя, и прозвашася инымъ именемъ, и нарекошася русь рѣкы ради Руссы, иже впадоша во езеро Илмень. И умножився имъ, и содѣлаша градъ и нарекоша Новградъ, и посадиша старѣйшину Гостомысла (Воскр.: 262). При создании Воскр. использовались известные памятники XV и начала XVI в. — Московский свод 1479 г., летопись типа Типографской и С1Л по списку И.Н. Царского. Все они в этом месте воспроизводят Свод 1418 г. дословно. Дополнения внесены составителем Воскр. из неизвестного источника или на основе собственных сведений, очевидно, в любом случае новгородского или северо-русского происхождения.

Известие Воскр. подкупает разительной возможностью сопоставления с археологически реконструируемой историей Поволховья. Приход словен «с Дуная» сначала на Ладожское озеро находит параллель в основании Любши вероятными выходцами из западнославянского ареала. Движение от Ладожского озера в Поильменье сообщества, прозвавшегося русью, полностью соответствует представлениям большинства современных исследователей. В то же время важно отметить, что для этого предания русь — словене, и название руси происходит от реки Руссы. Независимо от реальности последнего, память о преимущественно или в значительной степени славянском составе первоначальной руси, как уже не раз показано, имеет основания.

Подобные предания бытовали в Новгородской земле и веком позже — правда, слившись уже с южнорусским преданием о мифическом Русе как брате Словена (здесь родоначальника ильменцев) и предков кочевых народов. В новгородской версии, в отличие от известной по Собранию историй, Рус — союзник Словена в возникшей из-за «тесноты» распре и его спутник в пути на север. Речные названия Порусья и Полисть якобы происходят от имен его жены и дочери. Эти позднейшие фантазии важны, тем не менее, сохранением древнего предания о связи Южного Приильменья с первоначальной «русью», впервые отмеченного в существенно менее фантастической форме в Воскр.

Правда, возможно, что самую первую «запись» подобной традиции или скорее намек на нее мы имеем уже в новгородском списке 1280 г. древнерусского перевода Летописца вкратце Никифора. Здесь вставленное русским книжником сообщение о призвании варягов выглядит так: придоша русь, чюдь, словѣне, кривичи къ варягомъ... (Тихомиров, 1962: 238). Текст в целом восходит к ПВЛ, но ошибкой этот фрагмент не выглядит, поскольку далее о приходе руси с Рюриком не говорится. С другой стороны, он явно связан с распространенной в списках ПВЛ (Ип., Лавр., но не Радз., 6370 г.) очень давней опиской, — «русь» вместо «руси» перед перечислением обратившихся к варягам племен. В контексте ПВЛ, где перед этим пространно разъяснялось, что именно эти варяги звались русью, единственно верным является чтение Радз. Однако автор русских дополнений к Летописцу вкратце, увидев противоречие, исправил сам контекст, — судя по результату, вполне сознательно.

Все те предания XVI в. о древнейшей истории, которые рассмотрены выше и могут быть признаны устными по происхождению, разделяют одну общую черту. Все они — не столько собственно предания, сюжетные рассказы, сколько отражение представлений летописцев, которые они сочли нужным вставить в рамку доставшегося от предшественников повествования. Ни представление о кривичской старине Изборска, ни представление о его первоначальном названии, ни даже представление о путях расселения словен и руси сюжета не образуют. Напротив, те новые сюжеты, которые мы находим в Сказании о князьях Владимирских или Уст., не принадлежат устной традиции и являются творчеством писателей XVI в. Как ни странно, даже в этом была определенная дань предшествующей летописной традиции. За таким подходом просматривается взгляд, что всё достойное отражения, кроме отдельных деталей, уже в былом летописании отражено. На долю современного автора остается восполнение этих деталей — за счет как разным путем полученных познаний, так и интерпретации прочитанного. Последняя, конечно, давала большую свободу, чем познания, и могла порождать целые новые сюжеты.

Понимание этого полезно при анализе уникальных известий наиболее самостоятельного от традиции ПВЛ и наиболее значительного памятника русского летописания XVI в. — Никоновской летописи. Эти известия были введены в научный оборот на самой заре российской критической историографии. Если для В.Н. Татищева проблемы их достоверности вовсе не существовало, то уже в XIX в. обозначились два полярных к ним подхода. Сохранялись они и в науке новейшего времени. Одни исследователи видели в записях Ник. подлинную «летопись Аскольда», иногда возводя ее к первоначальному тексту ПВЛ (Рыбаков, 1982: 114-116, 304-306). Другие ученые отрицают достоверность известий Ник. как тенденциозных вымыслов XVI в. (Клосс, 1980: 186-189).

Основные летописные источники Ник. по истории IX-XI вв. установлены: это Новгородская V летопись (Н5Л) и Русский Хронограф. Привлекались также Уст. и Владимирский летописец, либо близкие к ним тексты (см.: Клосс, 1980). Однако сведения Ник. по истории домонгольской Руси, в том числе древнейшей, не исчерпываются ни данными этих источников, ни собственными дополнениями составителей. Внимательный учет особенностей текста и сюжетики Ник. не подтверждает, что нам известны все ее источники. Но эти особенности редко анализируются с чисто текстологических позиций. Анализ происхождения уникальных известий часто подменяется анализом их достоверности. Между тем, безотносительно последней, есть отдельные факты, ясно указывающие на наличие несохранившихся до нас источников Ник., будь то достоверных или нет. Это касается и древнейшей истории Руси.

Если появление известия о ссылке Малуши в Будотино (6478 г.) объяснимо использованием Уст., то известия о посольстве в Киев «греческого царя» (6487 г.) в источниках Ник. нет. В Хронографический список Н5Л эти сведения, наряду с другими уникальными сведениями под этим годом, вписаны как в черновик при работе над Ник. Однако конкретно это известие под тем же 6487 г. имеется также в Воскр., составители которой не пользовались ни Ник., ни Н5Л. Другие уникальные сообщения Ник. из статьи этого года (о печенежском князе Илдее, о посольстве от папы) там отсутствуют. Этот факт, пусть единственный, тем не менее, ясно указывает на наличие некоего общего и неизвестного нам источника Ник. и Воскр. с дополнительными сведениями по истории Древней Руси. Поскольку схождение единично, у нас нет оснований судить о времени создания источника, степени его достоверности и содержании. Но существование его так же нет никаких оснований отрицать (см. также: Назаренко, 2001: 339, 356-360, 433-434).

Хронологическая сетка и костяк русских известий IX в. восходит в Ник. к ПВЛ по Н5Л. Из статьи 6370 г. Н5Л в основном заимствован рассказ об изгнании и призвании варягов (6367, 6369, 6370, 6373 гг. — до смерти Синеуса и Трувора и раздачи Рюриком городов включительно). Из того же источника взяты статьи 6374 г. о походе на Царьград, 6387 г. о смерти Рюрика, 6389 г. о вокняжении Олега (в Н5Л 6389-6390), 6391 г. о покорении древлян и северы, 6406 г. об уграх. Отклонения от Н5Л в перечисленных сюжетах ограничены датами и в основном незначительными дополнениями, о которых пойдет речь далее.

Все известия о походах Аскольда и Дира на Византию, за вычетом восходящего к ПВЛ рассказа под 6374 г., восходят к иностранным источникам. Это два известия из недатированной части (Ник.: 7-8; оба относятся к тому же походу 860 г., дублированному из-за расхождений в датировке) и одно под 6384 г. в части датированной (здесь же о крещении руси). Первое и последнее почти в точности совпадают с Русским Хронографом, восходя в конечном счете к переводам византийских хроник «семьи Симеона Логофета» и Зонары (а через него к Скилице и Константину). Составитель Ник. только вставил во всех случаях имена киевских князей, по очевидным хронологическим соображениям. Именно появлением Аскольда и Дира во вводной части, с другой стороны, объяснимо исчезновение из Ник. сведений о них как о боярах Рюрика. Летописец на основании хронографических данных удостоверился в том, что они впервые нападали на Константинополь еще до призвания Рюрика. Выкладки были ошибочны — составитель Ник. на основе Хронографа решил, что Василий I стал соправителем Михаила III уже к 6369 (861) г., тогда как на самом деле это имело место в 866 г. Интересно, что летописца не смутило даже почти полное совпадение обстоятельств описываемых им на основании Хронографа и ПВЛ по Н5Л «разных» походов. Парадоксальным образом эта цепь ошибок привела к соответствующему данным НС выводу о появлении Аскольда и Дира в Киеве независимо от появления Рюрика в Новгороде.

Но наряду со всем перечисленным есть в Ник. и полностью оригинальные известия. Все подобные сведения в летописных памятниках позднего периода делятся на три группы. Первую группу, довольно обширную, но особенно с учетом памятников XVII в., составляют сведения, почерпнутые из устной традиции. Это преимущественно пересказы местных преданий, оставшихся вне поля зрения писателей предшествующих времен, реже — сюжеты былинного эпоса. Ценность этих переложений и как памятников устного творчества, и как историко-культурных источников велика. Однако оценивая их как источник по истории описываемого периода, надо учесть не только специфику отражения реальности, но и временную дистанцию, и утрату устной традицией «официального» статуса. В целом предания и былинные сюжеты, зафиксированные в XVI—XVII вв., однотипны известным по ранним донаучным и научным записям XVIII—XIX вв. Оценивать степень их «историзма» следует исходя из этого. Вместе с тем, как было показано на примере Уст. и Воскр., отдельные предания XVI в. могли сохранять историческую информацию о явлениях многовековой давности.

Вторую группу составляют сведения, появление которых явилось следствием вымыслов и домыслов летописцев. Русская литература почти до XVII в. не знала оригинальных произведений типа западноевропейских романа и новеллы, с осознанным «литературным» вымыслом в качестве основы творчества. Но категория домысла пользовалась уже в раннесредневековой исторической (то есть фактически во всей повествовательной) литературе Руси, как и других стран, немалыми правами. Со временем домыслы летописцев и иных историописателей становились всё более смелыми, включаемые в повествования предположительные суждения — всё более пространными и выразительными. Как ни парадоксально, пика эта тенденция достигла у родоначальников критической историографии от Иннокентия (Гизеля) до В.Н. Татищева.

С другой стороны, уже в XVI в. некоторые авторы решительно перешли границу, отделяющую домысел на основе предшествующего источника от не имеющего в нём основания вымысла. Сперва этот вымысел мотивировался политическими соображениями (как в Сказании о князьях Владимирских). Поскольку такой вымысел имел конкретные политические или иные конъюнктурные задачи, постольку для современного ученого обличить его не составляет особого труда. В силу этого во многих случаях вымысел в источниках XVI—XVII вв. вскрывается сравнительно легко. Однако постепенно в историописании проявляется тенденция к откровенному «литературному» вымыслу, не мотивируемому ничем, кроме украшательских соображений. Обычно недостоверность таких сведений легко определима, но иногда отграничить их от данных, почерпнутых, например, из устной традиции — интерпретируемой автором — непросто. «Украшение» истории баснословием особенно расцвело во второй половине XVII в., однако первые его признаки находятся уже в летописных сводах XVI в. Выше это было показано на примере Уст., где политические и литературные мотивы «дополнения» исторической реальности гармонично соединены.

Третью группу, наконец, составляют известия, которые не могут быть ни возведены к устной традиции XVI—XVII вв., ни признаны вымыслами авторов. Вероятность заимствования таких известий из несохранившихся письменных источников остается, а изредка, как в случае со статьей 6487 г. Ник. и Воскр, речь об очевидности. При этом время и место создания, степень достоверности и в целом характер таких источников ничем достоверно не определяются. Это, однако, не является основанием для того, чтобы в поисках «простого решения» закрыть глаза на факты, подтверждающие их существование.

Разделяя известия Ник. об истории Руси IX в. на указанные группы, получаем следующую картину. Первая группа (данные, восходящие к современной летописцу устной традиции) на известиях IX в. не выделяется с очевидностью. Однако такие данные в распоряжении летописца имелись, о чем свидетельствуют в первую очередь известия о временах Владимира Святого (Ник., 6508, 6509, 6512). Присутствие в Ник. известий о богатырях Владимира (этим эпическим словом и называемых) уже отмечалось в связи с образом героя-кожемяки. Наряду с Яном Усмошвецем богатырем Владимира выступает и Александр Попович. Он именно в Ник. впервые попадает из истории начала XIII в., когда действовал его прототип, ко двору Владимира и во вневременное пространство эпоса. Это притом не мешает ему действовать и спустя два с половиной века, в свое «собственное» время (Ник., 6725, 6733). Можно предположить, что в распоряжении составителей Ник. имелась некая сводка былинных сюжетов, которыми они распорядились по своему усмотрению. На северное (вероятно, новгородское) происхождение этого компендиума указывает упоминание под 6508 г. в качестве приближенного Владимира Рагдая «Удалого», в одиночку бившегося с 300 врагами. В нём трудно увидеть кого-то, кроме силача Рахты Рагнозерского, персонажа онежских (русских и карельских) преданий и эпических песен, где к тому же имеется и сходный сюжет. По времени создания «былинный источник», должно быть, недалеко отстоял от самой Ник.

Что касается известий за IX в., то здесь признаки использования эпических сказаний можно увидеть в породившем обширную литературу сообщении о «восстании» Вадима. Под 6372 г. летописец сообщает: Того же лѣта оскорбишася новгородцю глаголюще, яко «быти намъ рабомъ, и многа зла всячески пострадати отъ Рюрика и отъ рода его». Того же лѣта уби Рюрикъ Вадима храбраго, и иныхъ многихъ изви новогородцевъ съвѣтниковъ его. Уже при первом взгляде на это известие обращает на себя внимание эпитет «храбрый», перекликающийся с древним обозначением эпического героя «храбр». Как положительная аттестация персонажа, эпитет к тому же несколько противоречит политической тенденции эпизода. Новгородцы бунтуют, предвидя власть над ними Рюриковичей, — очевидный намек на подчинение Новгорода Москвой, которое в Ник., естественно, оценено сугубо положительно. В маргиналии летописного сборника XVIII в. со статьями из Ник. к числу сподвижников Вадима отнесен былинный богатырь Буислав (Буслай) (Гиляров, 1878: 131). Всё это приводит к выводу, что Вадима следует считать персонажем былинного эпоса.

К сказанию о Вадиме, помимо сообщения собственно о нем, следует относить и упоминание о бегстве новгородцев в Киев под 6375 г.: Того же лѣта избѣжаша отъ Рюрика изъ Новагорода въ Кiєвъ много новогородцкыхъ мужей. Связь этого известия с «восстанием» Вадима совершенно прозрачна и была ясна еще В.Н. Татищеву. Логика распределения материала, предоставленного былинным сказанием, по погодным статьям в основном ясна. «Восстание» датировано временем накануне смерти братьев Рюрика, через два года на третий после «призвания варягов». Аналогичным и почти тем же традиционным фольклорным сроком отделено от «восстания» и бегство «мужей» — через три года, — надо думать, на основании самого источника. Можно отметить, что в последнем, скорее всего, говорилось и о «призвании». Сюда могут восходить некоторые оригинальные подробности статьи 6367 г. Ник., а именно перечень племен, к которым будто бы предполагали обратиться новгородцы: поищемъ межь себе, да кто бы въ насъ князь былъ и владѣлъ нами; поищемъ и уставимъ таковаго или от насъ, или отъ казаръ, или отъ полянъ, или от дунайчевъ, или от варягъ. Вместе с тем все перечисленные этнонимы фигурировали в Ник. раньше, и их перечисление здесь может быть домыслом. В пользу принадлежности к новгородской традиции говорит, пожалуй, упоминание «дунайцев». Оно перекликается с известным с начала XV в. образом «Дуная» как прародины не только славян вообще, но и конкретно новгородцев.

Эпическое сказание о Вадиме, очень лаконично отраженное в Ник., представляет несомненный интерес. Но использовать его сведения как источник по описываемому времени следует с большой осторожностью. В качестве ключевого для исторических реконструкций момента здесь выступает противостояние Вадима Рюрику и гибель от его рук[402]. Но это же ядро сказания с очевидностью содержит аллюзию на исторические события времен непосредственно перед его «записью» — противостояние Новгорода с Москвой в третьей четверти XV в. События сами по себе могли породить эпический «ответ», возводящий противоборство свободолюбивых новгородцев с династией ко временам ее основателя. О степени «конкретного» историзма былинного эпоса XVI в. можно судить по другим эпическим сюжетам в Ник., и она невелика. В пользу того, что применительно к сказанию о Вадиме может быть иначе, говорит лишь то, что оно как будто не потеряло связь с историческим преданием. Но связь эта может быть не обязательно первичной, и сам Рюрик, прежде чем исчезнуть из живой устной памяти, уже мог стать таким же обобщенно-эпическим персонажем, как Владимир. Позднее XVII в. устная традиция о Рюрике фактически не отмечена[403], а следы традиции о Вадиме почти исчерпываются известием Ник. Сказание о Вадиме и Рюрике, отраженное в Ник., — или уже «умирающее», от которого не следует ждать исторической конкретики, или отклик на события XV в., в традиции не закрепившийся.

Имя Вадима не имеет общепризнанной этимологии. Обычно его считают славянским, хотя среди святых Православной Церкви есть св. Вадим (Βάδιμος) Персидский, мученик IV в. Степень известности и почитания его на Руси не исследована, причины присвоения этого имени славянскому персонажу языческих времен, если произошло именно это, необъяснимы[404]. Славянских этимологий предлагались две. Согласно одной, это либо усечение двусоставного имени «Вадим(ир)» от глагола *vaditi ‘спорить, приручать, приучать’, либо производное самого глагола. Согласно другой, менее распространенной, основой усечения могло послужить имя «Владимир» (см.: Фасмер, 1, 1986: 265; ЕСУМ, 1, 1982: 318). Учитывая, что в России XVI в. имя «Вадим» было как минимум редким, вероятно, его можно считать древним и относить к первоначальной основе сказания. Но больше этого сказать невозможно.

Вторая группа (явные домыслы и вымыслы) очевидна. Легче всего вычленяются носящие чисто «литературный» характер дополнительные мотивировки событий. Помимо вышеупомянутого перечня народов, летописец додумал к рассказу о призвании варягов еще одну подробность. Те якобы боялись «звериного обычая и нрава» призывающих племен, почему и «едва избрались» только три брата со своими родами (Ник., 6367). Следует отметить, что этот мотив задавал и подходящий контекст для сведений о Вадиме. Летописец как бы уравновесил вольнолюбивый пафос новгородского сказания, косвенно объяснив возмущение новгородцев против княжеской власти их дикостью. С дополнительными мотивировками дается и рассказ о захвате Олегом Киева (Ник., 6389). В Ник. Олег выдает себя за больного и заманивает Аскольда и Дира к себе в ладью, предложив им богатые дары. Всё это служит объяснению того, почему князья пришли к безвестным купцам. Для авторов НС и ПВЛ объяснения не требовалось, но в XVI в. подобная простота нравов казалась уже неуместной.

К домыслам относится и дата рождения Игоря — 6373 г. Это был результат истолкования ряда сообщений Н5Л. Там о рождении Игоря говорилось после восходящей к Своду 1418 г. и далее в основе к ПВЛ статьи 6370 г. Тут же вслед за Н1Лм отмечалось, что Игорь «возрос», но в статье 6387 г. о смерти Рюрика его «вельми детский» возраст оценивался согласно ПВЛ. В статье 6389 г. он в одном месте по Н1Лм действует вместе с Олегом и называется прежде него, но в сцене на берегу у Берестова Олег берет его на руки. Составитель Ник., перенеся убийство Аскольда и Дира к Олегу в ладью, последнюю деталь удалил, но прочие противоречия в основном остались. Ввиду этого, стремясь создать согласованное повествование, составитель выделил смерть Синеуса и Трувора в отдельную погодную статью и сюда же отнес рождение Игоря. При смерти отца Игорь в итоге оставался 15-летним, что в принципе еще можно было назвать «детским» возрастом. В статье 6389 г. ему уже 17 лет, и он может выступать как действующее лицо наряду с Олегом, — правда, причины вокняжения Олега, а не Игоря, в Киеве остаются не очень понятны. В конечном счете, виной всему было расхождение между НС и ПВЛ, чьи версии в Н5Л механически соединены.

Скорее домыслом на основе текста ПВЛ по Н5Л выглядит и сообщение о том, что Аскольд и Дир после бедствия под Царьградом возвратились в Киев въ малѣ дружинѣ, и бысть в Кіевѣ плачь велій. Известие помещено под 6375 г., следом за восходящей к источнику статьей 6374 г. о самом походе. Оно производит впечатление чисто «литературного» развития и завершения сюжета с использованием традиционных для летописания формулировок. Непосредственно следующая далее фраза — Того же лѣта бысть в Кіевѣ гладъ велій — перекликается с предыдущей. Ее тоже можно истолковать как домысел, «усугубляющий» постигшую киевлян катастрофу, хотя, строго говоря, «литературной» необходимости в этом добавлении уже не видится.

В итоге за пределами рассмотренных групп остаются три известия под 6372, 6373 и 6375 гг. Все они представляют собой краткие заметки о событиях, связанных с Аскольдом и в двух случаях Диром. Эти лаконичные известия не могут восходить к устной традиции XVI в., да и более раннего времени едва ли. По характеру изложения они практически однотипны группе уникальных известий Ник. времен Ярополка и Владимира Святого. Если они не вымышлены составителем Ник., то логично было бы возводить их все к одному источнику. Вот известия, о которых идет речь.

Въ лѣто 6372 убіенъ бысть отъ болгаръ Осколдовъ сынъ [далее следует известие о возмущении новгородцев и о Вадиме]

Въ лѣто 6373... [смерть Синеуса и Трувора, раздача Рюриком городов, рождение Игоря] Того же лѣта воеваша Асколдъ и Диръ полочанъ и много зла сътвориша.

Въ лѣто 6375... [возвращение Аскольда и Дира в Киев, плач и голод в городе] Того же лѣта избиша множество печенѣгъ Осколдъ и Диръ [далее о бегстве в Киев новгородцев]

Как в пользу вымышленности этих известий, так и в пользу их заимствования из неизвестного письменного источника можно выдвинуть целый ряд аргументов, никак не связанных с проблемой «достоверности». Вообще, следует отметить, что «достоверность», часто как аргумент используемая, в большинстве случаев сама по себе аргументом не является вообще. Она может быть продуктом и случайных совпадений, и правильных умозаключений или догадок автора. Исключение представляет лишь прямое и недвусмысленное упоминание подлинных фактов, известных по другим, неизвестным летописцу, источникам — но таких среди уникальных известий Ник. IX—X вв. нет.

Что касается известий об Аскольде и Дире, то первым настораживающим фактором можно счесть то, что все три появляются там, где составитель Ник. отвлекался от своих основных источников и «насыщал» повествование. Известие о гибели сына Аскольда предшествует рассказу о бунте новгородцев и восстании Вадима. Известие о походе на полочан следует за додуманным, хотя на основе имеющегося источника, упоминанием о рождении Игоря. Известие о победе над печенегами находится в статье, целиком составленной самим летописцем на разного рода «новом» материале. Эта статья (6375 г.), кроме того, демонстрирует, что летописец стремился расширить повествование об Аскольде и Дире, как за счет новгородского сказания о Вадиме, так и за счет собственных домыслов.

В то же время какой-то явной тенденции, побудившей летописца вставить эти известия в текст, не просматривается. Лишь в известии о походе Аскольда на полочан можно усмотреть характерный для времен борьбы Москвы с Литвой политический интерес. Здесь законный князь, предок Московского дома, владеющий великорусским Новгородом, сажает наместника в Полоцк, после чего владеющие Киевом князья на полочан нападают и причиняют им «много зла». Но и такое истолкование не лежит на поверхности.

Известие об убийстве болгарами сына Аскольда может рассматриваться как политически мотивированный вымысел, только если соотнести болгар с волжскими, предшественниками и предками казанских татар. Действительно, в Ник. имеется ряд уникальных известий о древних войнах с «волжскими и камскими» болгарами, которые рассматриваются именно как предки «казанцев». Вымышленность этих известий становится более чем вероятной, если учесть, что первое из них — о войне с волжскими болгарами Кия. Летописец сначала отождествил «дунайцев», с которыми боролся легендарный князь, с дунайскими болгарами, а затем, как бы по аналогии, добавил: Таже на воложскіа и камскіа болгары ходивъ и побѣди (Ник.: 4).

Но уже в этом известии в качестве просто «болгар» выступают именно дунайские, а «волжские и камские» появляются здесь и далее только под этим поясняющим определением. Никаких оснований соотносить болгар из статьи 6372 г. с волжскими летописный текст не дает. Образованный читатель XVI в., встретив упоминание болгар без дополнительных указаний и зная географическое положение княжества Аскольда, скорее подумал бы как раз о дунайских. То, что имелись в виду именно они, однозначно подтверждается контекстом. Предшествующая летописная статья 6371 г. целиком посвящена крещению дунайских болгар. Вот как выглядит с учетом окончания данной статьи известие о сыне Аскольда:

...И тако весь родъ болгарьскій святое крещеніе воспріатї. Въ лѣто 6372 γбiенъ бысть отъ болгаръ Осколдовъ сынъ.

Ясно, что имеются в виду те же болгары, что и в предшествующей статье. Неясно лишь, какая политическая тенденция могла побудить летописца XVI в. приписать им убийство сына киевского князя. Что же касается известия о войне с печенегами, то вся группа «печенежских» известий Ник. в рамках концепции «политического» происхождения мотивов не имеет.

Однако проблема в том, что мотивы автора XVI в. могли быть не только политические, легко определяемые нами, но и чисто «литературные». И с этой точки зрения при внимательном взгляде на все три известия IX в. они уже выглядят подозрительно. Если признать, что летописец стремился насытить немногочисленные сведения о ранней русской истории за счет логики и фантазии, то его умозаключения не так сложно восстановить.

«Достоверное» на первый взгляд известие о гибели сына Аскольда объяснимо именно тем контекстом, в котором находим его. Аскольд и Дир в летописи выступают на этом отрезке как давние враги Византии, постоянно воюющие с ней. После того как болгары были побеждены императором Михаилом и принуждены креститься, они должны были стать врагами киевских князей. Начало статьи 6372 г. демонстрирует это, заодно лишний раз показывая губительность вражды Аскольда и Дира с христианским царством.

Следует отметить, что Аскольд и Дир, враждующие и с Византией, и с основателем русской династии, принимающие у себя новгородских смутьянов, для составителя Ник. — персонажи в основном «отрицательные». Все их беды выглядят вполне заслуженными. Единственное, что вносит реальный диссонанс в эту картину, — почерпнутая из Хронографа информация о крещении отождествленного с Аскольдом русского князя. Но это имело место уже в царствование Василия I, то есть позже времени действия всех уникальных известий, являясь итогом и логичным следствием описанных ранее невзгод.

В этой связи логично смотрится и известие о походе Аскольда и Дира на полочан после того, как Рюрик посадил в Полоцк наместника. С одной стороны, воюющие против Рюрика киевские князья действительно могли ассоциироваться у автора и читателей с воюющими против Москвы литовскими. С другой стороны, военные действия Аскольда и Дира против Рюрика являлись гораздо лучшим оправданием для позднейших действий Олега, чем любое традиционное. Тема самозванчества Аскольда и Дира в Ник. совершенно исчезает, Олег и не обвиняет их в нём. Но известие о походе на полочан как бы заменяет собой присутствующий во всех летописных источниках Ник. и сочтенный составителем недостоверным рассказ о неверных боярах Рюрика. Не исключено, что, по мнению летописца, более логичным и достойным было именно предложенное им объяснение вражды. Нечего и говорить, что никакой правоты за Аскольдом и Диром Ник. не видит — они без повода нападают на соседей, причиняют «много зла», а после еще принимают у себя бунтовщиков-перебежчиков. Поведение Олега, пусть коварное, вследствие всего этого выглядит намного более оправданным, чем в ПВЛ или даже Уст.

Даже труднее поддающееся подобному «литературному» истолкованию известие о войне с печенегами вместе с тем несет определенную «сюжетную» нагрузку. Статья 6375 г. как бы делится на две части. Сначала описываются катастрофические последствия похода на Царьград, но затем — восстановление сил Киева. Последнее в глазах летописца подтверждалось бегством туда новгородских мужей и позднейшей новой войной с Византией, приведшей к крещению. Победа Аскольда и Дира над печенегами сразу после гибели большей части войска и голода в Киеве подтверждает, что они всё еще сильны, и «объясняет» описанное сразу после этого бегство новгородцев. В ином случае последнее выглядело бы менее логично.

Но известие о печенегах отличается от двух других тем, что оно имеет более широкий контекст в пределах Ник. — уже упоминавшуюся группу «печенежских» известий X — начала XI в. Они же, в свою очередь, оказываются связаны, с одной стороны, с «былинными» сведениями об эпохе Владимира Святого, с другой — с группой «посольских» известий о дипломатической активности Руси. В Хронографический список Н5Л под 6487 г. «печенежское» известие о князе Илдее было вставлено писцом Ник. вместе с двумя «посольскими» известиями. Поскольку это так, постольку логично заключить, что все они взяты из одного источника. Что такой источник существовал и не являлся, допустим, каким-либо черновиком Ник., подтверждает присутствие одного из этих «посольских» известий в Воскр., от Ник. независимой. Так что основания предполагать, как минимум, за «печенежскими» (в т.ч. 6375 г.) и «посольскими» уникальными известиями Ник. несохранившийся письменный источник имеются.

Не исключено, правда, что это был тот же письменный источник, из которого составитель Ник. черпал сюжеты «былинного» характера, для эпохи Владимира едва ли отделимые от «печенежских». Тогда искомый памятник предстает как свод кратких летописных записей частично фольклорного происхождения, составленный, возможно, как альтернатива картине истории ПВЛ. Хронологически он вряд ли, как отмечалось в связи с предполагаемой сводкой эпических сюжетов, далеко отстоял от самой Ник. Наличие у этого корпуса записей собственных письменных источников и степень вольности его гипотетического составителя останутся совершенно загадочны.

Если же идти в поисках источника не от предполагаемого позднего сочинения, а от намного более гипотетических «анналов» или отдельных записей IX в., то здесь возникают, ожидаемо, еще большие трудности интерпретации. Проблема даже не в том, что в 860-х гг. еще не существовало кириллического письма, а только появившаяся глаголица не была известна восточным славянам. Если в предполагаемом памятнике использовалось византийское летоисчисление, то он мог быть написан греком и на греческом языке.

Можно допустить, как сравнительно убедительный вариант, создание краткой хроники о событиях последних лет в связи с основанием первой Русской епископии времен Фотия. Хронологически известия 864, 865 и 867 гг. как раз укладываются в соответствующий отрезок времени. Однако это не отвечает на вопрос, каким образом и через какое посредство записи такого рода могли дойти до составителей Ник., не отразившись при этом более нигде[405]. Если принять по умолчанию их воспроизведение в какой-либо позднейшей компиляции, то встает вопрос о качестве их перевода и интерпретации. Наличие и характер такой компиляции, как уже сказано, тоже остаются под вопросом. Версия же о как-то дожившем без малейших следов в иных источниках до XVI в. «первоначальном тексте» ПВЛ с самого начала являлась голословной. Как бы то ни было, из всей суммы уникальных известий Ник. о древней истории в независимом от нее источнике мы находим только одно, чему должно быть какое-то объяснение. На сегодняшний день, однако, такого объяснения нет, а значит, нет и достаточных оснований использовать Ник. как самостоятельный источник по истории IX—X вв.

Проблему достоверности рассматриваемой группы известий имеет смысл решать только после решения проблемы их происхождения и в связи с ней. Проблема же происхождения на нашем наличном уровне знаний, как видно, неразрешима. В силу этого вопрос обречен оставаться открытым, — что, конечно является далеким от идеала научным выводом, но, во всяком случае, честным.

Сказания XVII в.: между баснословием и традицией

Уже XVI в. видит умирание устной исторической памяти о временах возникновения Руси. Характер тех сведений, которые могут быть возведены к устной традиции с уверенностью, довольно показателен, — в них нет действующих лиц, и они отражают скорее представления, чем сюжеты. Вместе с тем, более «сюжетные» предания или эпические сказания тоже существовали, — их примером является известие Ник. о Вадиме. Имена действующих лиц древнейшей русской истории изредка встречались в локальных устных преданиях и XVII в. При этом сами предания могли выглядеть фантастично и к тому же отзываться на политические реалии эпохи. Таково, например, отмеченное в ряде сочинений XVII в. предание, приурочивавшее смерть Рюрика к Кореле (Гиляров, 1878: 127-129). Для понимания механизмов появления таких сюжетов необходимо учитывать уже многовековое к тому времени взаимодействие письменного и устного. Сведения о древних князьях черпались из книг, затем уходили в устную традицию связанных с персонажами мест, видоизменялись и записывались в новом виде. Если передатчиками традиции выступали грамотные люди, то влияние книжного знания было постоянным и неизбежным.

Состояние традиции в XVII в. можно оценить по итогам ее бытования в этот период. Данные XVIII—XIX вв. показывают, что любые формы «конкретной» устно-исторической памяти о дохристианской Руси к этому времени почти исчезли. Наиболее яркими ее следами являются былины о Волхе, Вольге и Глебе Володьевиче, а также мифологическое предание о «божьем ковале» в разнообразии его вариантов. Ни один из этих памятников устной традиции не отражает собственно исторической реальности — только крайне обобщенные припоминания о ней. Ни в одном случае нельзя говорить о героях как исторических лицах или провести прямую параллель между ними и героями древнейших летописных преданий. Что касается неэпических преданий, то здесь мы находим лишь единичные достоверные записи. К ним могут быть отнесены киевское предание о Лыбеди или новгородское о «змияке Перюне» (Народная проза, 1992: 48). В обоих случаях мы имеем дело с разложившейся и модернизированной традицией, отмеченной единственными записями и после исчезнувшей.

Гораздо чаще встречаются неподтвержденные подлинными записями от конкретных исполнителей и обобщенные свидетельства исторической «памяти» о древних летописных персонажах. Многие из них с очевидностью связаны со стремлением грамотных людей, вплоть до ранних краеведов, конкретизировать и «украсить» историю родных краев. Конструирование баснословных книжных легенд, характерное для местных историков уже XVII в., наглядно наблюдается на протяжении как XVIII, так и XIX вв. В то же время не менее наглядным оказывается влияние этих легенд на собственно устную традицию, а с развитием фольклористики — и конструирование «устной» традиции на основе книги. Этому можно привести два конкретных примера. Приступая к рассмотрению исторических сказаний XVII в., их полезно иметь в виду. В XVII в. вольность книжников в отношении устных источников была большей, а не меньшей, чем после появления науки о фольклоре. В то же время само по себе двустороннее взаимодействие книги с устной традицией проходило, в общем, по тем же принципам и не менее интенсивно.

В 1868 г. Е.В. Барсов записал от неграмотного сказителя былин В.П. Щеголенка короткое предание о том, как в древности обосновавшийся в Новгороде «Юрик» впервые обложил податями заонежских крестьян. Главная тема предания — увеличение податей от символической до большой на протяжении всей истории России (Криничная, 1991: 201). Это, несомненно, подлинный устный текст, порожденный, однако, контекстом XIX, а не IX в. Сведения о происхождении налогов от самого «Юрика» сказитель мог получить самыми разными путями (например, от местного грамотея или от чиновника). Это нам просто неизвестно. Между тем, в 1877 г. Барсов опубликовал новую (?) запись предания, намного большую по объему. В ней сказитель демонстрирует знакомство с обстоятельствами, известными из летописи (Юрик сначала обосновывается в Ладоге), и с научными теориями (он сначала «в союз вступает»). Всё действие, опять же согласно с историческими данными, перенесено из Заонежья в Новгород, зато сокращена критика в адрес современных порядков (Северные предания, 1978: 117-118). Ситуация достаточно очевидна, — познания неграмотного сказителя каким-то образом соединились с познаниями гораздо более образованного и научно подготовленного человека. Воздерживаясь от оценок (Е.В. Барсов — один из основоположников русской фольклористики, и его личная добросовестность вне сомнений), стоит заметить, что и в новейшее время собирателям не раз «удавалось» невольно воздействовать на информантов в ходе диалога. В XIX в. эта проблема еще не была по-настоящему поставлена. Но, как бы то ни было, источниковая ценность этого предания в итоге ограничивается значением как весьма выразительного источника по формам и «механике» бытования традиции в Новое время.

«Местная легенда» об основании города Житомира бежавшим от Олега боярином Аскольда Житомиром упоминалась в литературе XIX — начала XX в. Однако записи этой «легенды» отсутствовали, и конечный источник сведений о ней неясен. Аскольд ни разу не упоминается в других сюжетах фольклора Нового времени. То, что название города действительно происходит от двусоставного славянского имени, не столько подтверждает «легенду», сколько указывает на ее источник. В целом это напоминает другие сюжеты, порожденные фантазией местных книгочеев XVIII—XIX вв. (например, о могиле «царя Синеуса» у Белого озера[406]). В 1965 г. в журнале Жовтень был опубликован текст предания об основании города в записи В. Хомика (наряду с еще несколькими преданиями об основании украинских городов) (Легенди, 1985: 94). Данные об информанте и обстоятельствах записи отсутствовали, а текст оформлен литературно. К тому же рассказчик (автор?) заведомо обращается к образованной аудитории, знающей и судьбу Аскольда, и племенное название древлян (к которым ушел Житомир). Текст показывает только то, что принадлежностью живой устной традиции «легенда» так и не стала.

Практически те же две модели — соединение «ученых» данных с устными (необязательно чисто устными) по происхождению и конструирование книжных легенд — мы видим и в сказаниях XVII в. Принципиальное отличие заключается в полном отсутствии и в первом случае данных о том, как был воспринят автором «устный» компонент. Тем более трудно представить механизмы, социальную среду, обстоятельства передачи преданий, особенно «новых» по сравнению с древними летописями. Всё это неизбежно ведет к скепсису в отношении какой-либо фольклорной и тем более исторической основы подобных текстов. В науке в целом справедливо они оцениваются как баснословные и рассматриваются преимущественно в контексте литературных и политических явлений XVII в.

Но это не тот тезис, на котором следует остановиться. Устные источники, — в первую очередь местные топонимические предания, — у некоторых из баснословных сказаний имелись. Иногда они выделяются в их составе довольно легко, в том числе (как в Сказании о начале Новгорода) благодаря параллелям с подлинными фольклорными текстами позднейшего периода. Конечно, реальность описываемой эпохи такого рода предания непосредственно отражать не могут. Однако в отдаленной основе их могут лежать и подлинные исторические факты. Каждый из таких случаев заслуживает особого анализа. Как увидим, в отдельных случаях поиски исторической основы выводят на параллели с восстанавливаемой по иным источникам историей догосударственной эпохи.

Начать стоит с т.н. Сказания о холопьей войне, поскольку хотя его русские версии относятся к концу XVII в., первая запись основного сюжета имела место почти на 200 лет ранее. Габсбургский дипломат Сигизмунд Герберштейн, побывавший в Новгороде в 1517 г., в своих Записках о Московии (1549 г.), описывая город, сообщает, среди прочего, следующее:

«Их летописи повествуют еще, что однажды, когда новгородцы в течение семи лет подряд были заняты тяжелой осадой греческого города Корсуня, их женам наскучило отсутствие мужей, в жизни и возвращении которых они вообще уже сомневались, и они вышли замуж за рабов. Наконец, завоевав город, победители-мужья вернулись с войны, везя с собой {в знак своей победы[407]} медные ворота покоренного города и большой колокол, который мы сами видели в их соборной церкви, рабы же вознамерились силой не пустить своих господ, на супругах которых они женились {вариант: выступили против своих господ и разбили их в битве}. Тогда господа, возмущенные этим недостойным деянием, отложив по чьему-то совету в сторону оружие, ибо имели дело с рабами, взялись за дубинки и плети {вариант: Тогда, говорят, среди господ нашелся некто, подавший совет сразиться со своими рабами не оружием, а дубинками и плетками; они вспомнят, что всего лишь рабы, убоятся}; устрашенные этим рабы обратились в бегство и, удалившись в некое место {около сорока миль по сю сторону от Москвы[408]}, которое и поныне еще называется Хлопи-городом, т. е. «крепостью {или городом} рабов», {хотя там нет уже никаких укреплений} потерпели поражение и понесли от господ заслуженную кару {жены же их повесились}» (Герберштейн, 2008, 1: 342-345).

Несколько далее Герберштейн возвращается к этому сюжету, рассказав подробнее о Холопьем Городке на Мологе (Там же: 354/5). Текст обоих фрагментов Записок не оставляет сомнений, что имелся в виду именно этот последний, в XIV-XVI вв. важный торговый центр с запустевшим древним городищем. О заброшенном Холопьем Городке на Волхове Герберштейн не знал.

Изложение этого сюжета у Герберштейна необычно и отличается от других мест Записок, основанных на «летописях». Во-первых, известный русский летописный источник у него отсутствует. Во-вторых, прослеживается даже на текстуальном уровне зависимость автора от античных историков — Геродота, изданного в Западной Европе в XV в., и хорошо известного со Средних веков Юстина. У античных авторов это эпизод из истории скифов, причем немецкая редакция Записок особенно зависит от древнего источника. Всё это наводит на предположение, что в данном случае Герберштейн слукавил, выдав за известие новгородской «летописи» собственную фантазию на античном материале.

Но есть аргументы, не позволяющие с этим согласиться. Во-первых, Герберштейн был довольно щепетилен в своих ссылках на источники и научных построениях, и этот случай был бы единственным примером столь явного лукавства. Иногда он дополнял или подменял изложение летописных данных пересказом Анналов Длугоша, но ведь сам Длугош ссылался на русскую летопись. Во-вторых, совершенно неясны побудительные причины подлога. Вероятно, какое-то предание о происхождении названия Холопьего Городка Герберштейн всё-таки читал или слышал. В-третьих, к новгородским легендам — о «Корсунских вратах», о «корсунском колоколе», — восходит контекст сюжета. Герберштейн, судя по отсутствию дальнейших пояснений, связывал его с захватом Херсонеса при Владимире, о чем писал выше.

Уверенность в отсутствии русского источника у основного сюжета исходит в основном из априорно принимаемого незнакомства новгородцев того времени с античными авторами. Между тем, если Историю Геродота на Руси вряд ли знали[409], то с весьма популярным сочинением Юстина или его сюжетами образованные новгородцы могли ознакомиться на Западе. Но даже и в этом допущении нужды нет, поскольку еще в XII в. сюжет был позаимствован для своей истории польским хронистом Винцентием Кадлубком. Затем он как часть преданий древней Польши воспроизводился позднейшими авторами до Длугоша включительно. Благодаря этому рассказ о войне с рабами мог попасть на Русь и в частности в Новгород как в письменной, так и в устной форме. Здесь, в свою очередь, его могли использовать для литературного оформления какого-то давнего местного предания.

Принятие такого вывода разрешает проблему. Герберштейн действительно мог ознакомиться с новгородским письменным источником, содержащим переданный им сюжет. Опознав последний как хорошо известный по античным и польским источникам, он не стал задумываться над его достоверностью, а использовал Юстина для «украшения» русского предания подробностями. Наиболее основательно это было произведено уже в позднейшей немецкой редакции.

Определенность этому предположению придало открытие Сказания о вятчанах, старейшего известного сочинения по истории Вятской земли, созданного в 1690-х гг. с опорой на местные устные и письменные источники. В нём содержится рассказ на тот же сюжет, в деталях не совпадающий с изложением Герберштейна и его известными в России XVII в. польскими обработками:

В лето 6682-е в Великом Новеграде бысть великий князь Ярослав сын Владимеров. И посла боляр своих и воевод со многими силами из Новаграда под град Корсунь. Они же быша тамо под градом и стояша семь лет. Жены ж их ждаша мужей своих в Новеграде многое время и недождя, чающе их побитых, и начата жити за немощь естественную болярыни и княгини и служилых людей жены совокупишася с холопи своими а простии також с чюжими мужи. И по окончании семи лет приидоша вестницы в Новъград, что идет все воинское во свояси. Жены же их и дщеры слышаша приход их и убояшася и с теми своими рачители из Новаграда бегу яшася и приидоша на реку великую глаголемую Каму и поставиша подле град и нарекоша имя ему (Уо, 1997: 347).

Очень похожий текст мог стать источником для Герберштейна. Вятский вариант позволяет увериться, что самые яркие «античные» детали из скифской легенды Геродота были включены автором Записок. Наиболее заметные отличия в основе самого сюжета следующие. Во-первых, он приурочен ко временам Ярослава Мудрого, при котором был построен Софийский собор. Это соответствует логике традиции, поскольку в версии Герберштейна фигурируют «корсунские» врата и колокол собора. В вятской версии их упоминания отсутствуют, вероятно, вследствие сокращения. Во-вторых, в вятской версии не говорится о Холопьем городке на Мологе, а холопы бегут на Каму, где основывают «град» — как подразумевается контекстом Сказания, Вятку-Хлынов. Времени ее основания, а не временам Ярослава, соответствует и дата — 1174 г.

Обе версии позволяет связать воедино третья и самая пространная, содержащаяся в Историчествующем и древнем описании иеродиакона Тимофея (Каменевича-Рвовского) из Холопьего монастыря на Мологе. Это чрезвычайно многословное и местами сумбурное повествование было создано начитанным клириком с использованием разных польских, греческих и русских источников в 1699 г. Одной из основных задач Тимофея было опубликование сведений о древнейшей истории монастырской округи и объяснение названия монастыря. Использовал ли автор местные предания, неясно. Например, название Шексны производится от имени «первого на ней жителя» Шека и его жены-«богатырки» Сны. Но это «предание» скорее авторское, поскольку построено по точной аналогии с также приводимой Тимофеем книжной легендой о происхождении названия Москвы. Последнее выводилось от библейского Мосоха («Моса») и его выдуманной жены Квы. Есть и другие подобные «ученые» этимологии. Название Мологи производится от библейского Молоха, которому будто бы местные жители поклонялись наряду с Велесом и другими богами языческой Руси (Гиляров, 1878: 35). Сказание о холопьей войне у Тимофея поставлено в контекст Сказания о начале Новгорода, на котором основываются его представления о древнейшей истории славян. В целом сочинение Тимофея представляет собой выдающийся, хотя и не самый фантастический из известных, пример баснословной историографии конца XVII в.

Сюжет Сказания о холопьей войне здесь изложен следующим образом. После основания Новгорода (здесь, в отличие от Сказания о начале Новгорода, во времена Словена и Руса) из словен отобрали воинов для постоянной службы. Они добровольно согласились быть рабами-холопами «рода славено-российского», чтобы «служить и умирать» за всех. Они совершили многочисленные набеги, победили амазонок, захватили все славные города древности, включая Иерусалим и «Стамбул»(!). Их устрашился сам Александр Македонский. По просьбе последнего (сюжет из Сказания о начале Новгорода) славяне прекратили войны и поселили холопов «посреди Великого Новгорода» на Холопьей улице. Со временем, от безделья и отсутствия военной добычи, холопы начали чинить насилие самим новгородцам, грабить и убивать их. Они построили себе «грады» на Мологе, Каме и «по всей земле», а потом начали опустошительную войну со словенами. «Новгородцы, ростовцы, весяне и устюжане», объединившись, нанесли холопам поражение, разрушив сначала «первое их Волховское поселение», а потом и городки по Мологе. Уцелевшие холопы бежали на Каму, откуда предприняли набег на Тмутаракань (отождествляемую с Астраханью). Местные татары со своим царем Аз-Тараканом перебили их, в честь чего Астрахань и получила название (Гиляров, 1878: 30-38).

Эта часть сочинения Тимофея представляет собой, помимо прочего, еще и слегка закамуфлированный политический трактат против сохранявшейся в России конца XVII в. практики использования на войне боевых холопов[410]. Данная современная реалия «объяснила» автору сам факт «холопьей войны». Но основной объем расширений сюжета не навеян ничем, кроме безудержной авторской фантазии. Имевшийся в распоряжении Тимофея источник о новгородских холопах едва ли сильно отличался от вятской версии объемом и содержанием.

Однако Историчествующее и древнее описание сохранило ряд черт источника, из вятской версии выпавших, и это существенно проясняет дело. Прежде всего, становится ясно, что в общем источнике всех трех версий присутствовали и Холопий Городок на Мологе, и бегство остатков холопов на Каму. Первое сохранено у Герберштейна и Тимофея, второе — в Сказании о вятчанах и у Тимофея. Во-вторых, у Тимофея сохранилось четкое свидетельство о «первом Волховском поселении», т.е. Холопьем Городке на Волхове. Правда, он связал его с Холопьей улицей в Новгороде. Вряд ли сведения о волховском Городке отсутствовали в источнике, созданном в Новгороде. Скорее всего, они просто были опущены и Герберштейном, этого места не знавшим, и автором Сказания о вятчанах, которого интересовали только данные о бегстве холопов на Каму.

Сюжет о холопьей войне был довольно популярен на северо-востоке исторической Руси во второй половине XVII — начале XVIII в. В.Н. Татищев, считавший всю историю «басней» на основе Геродота, приводит данные из двух доступных ему сочинений — *Истории града Ростова и *Муромской истории. Место действия здесь — городище Шолопин близ Калязина монастыря на Волге, недалеко от Углича. Об этом пункте, наряду с двумя городищами Городка на Мологе, в данной связи упоминал и Герберштейн (Герберштейн, 2008: 354/5).

История, доставшаяся Татищеву, в ростовском варианте изобиловала новыми фантастическими подробностями: «к сражению у вождей или царей скифских были трубы, литавры и сурны, а у холопей одни свирели и рожки пастушьи. Скиф предводители: Страшимир, Громислав и Бедислав; у холопей: Загуми, Разрывай и Угоняй; оружие у царей самострелы и мечи обоюдуостры, у рабов — сабли и луки. Холопи пред сражением, неколико голодных и раздраженных медведей приготовя, в войско царей пустили и оное смяли, а цари после, приготовя собак, на медведей пустили, которые, в войско холопей вбежав, смяли». Приведя эти детали, историограф иронично заключает: «Правда, что вымысл не худ, как имяна, музыка и ружье по пристойности людей положил, токмо, знатно, он того не знал, что тогда литавр, не говорю о самострелах, не было» (Татищев, 1, 1994: 285). Судя по упоминанию скифов, сочинитель ростовской версии был знаком с античным прототипом истории, — очевидно, в пересказах доступных ему западных авторов.

Подводя итог, можно заключить, что у всех вариантов сюжета был один источник, созданный в Новгороде примерно в последней четверти XV — начале XVI в., ранее визита Герберштейна. Источник, судя по всему, входил в какой-то сборник или компиляцию легендарно-летописного характера, связанную с Софийским собором. Создание текста преследовало две цели. С одной стороны, он удостоверял легендарное «корсунское» происхождение врат и колокола собора, в реальности появившихся в нём несколько десятилетий назад (см.: Герберштейн, 2008, 2: 426). С другой, — легенда утверждала исторические права Новгорода на Помоложье и Вятскую землю, будто бы заселенные некогда холопами новгородцев. В условиях свершившегося создания единого Российского государства это имело больше компенсирующий смысл. В качестве связующего звена было избрано локальное предание о происхождении Холопьего Городка на Волхове. С последним устная традиция связывала, очевидно, и хорошо известный пункт того же имени на Мологе. Первоначальному тексту в основном соответствует текст Сказания о вятчанах, с добавлением данных о вратах и колоколе и об обоих Холопьих Городках.

Воссоздаваемая на археологическом материале история волховского Холопьего Городка, не выходящая за пределы IX в., позволяет сделать некоторые выводы об исторической основе предания. Из предания явствует, что появление «рабской» топонимики в этом районе отражает результат военного противостояния — очевидно, того же самого, которое привело к гибели Холопьего. Но то, что предание говорило о «восстании рабов» — иллюзия. Она создается внесением в традицию при «записи» античного мотива, а также соединением с легендой об осаде Корсуни и «корсунских» ценностях Софийского собора. Можно заключить, что на самом деле «рабские» названия даны в результате войны, победителями и их потомками «в память» об обращенных в рабство побежденных. В первоначальной основе речь шла о событиях конца IX в. — объединении Поволховья вокруг Городища базировавшейся там «русью Рюрика». Новгородцы, знать которых возводила себя к спутникам Рюрика, естественно заменили ее в развитии традиции. Центр силы традиционной словенской знати на Волхове был в описываемое время захвачен и уничтожен, после чего вошел в предание как Холопий Городок — поселение тех, кого обратили в рабство[411].

Что касается Холопьего Городка на Мологе, то его упоминания ранее XIV в. отсутствуют. Археологическое исследование находящихся ныне на дне Рыбинского водохранилища местных городищ невозможно. Название Городка на Мологе дано выходцами из Поволховья в честь тамошнего Холопьего, но время и причины этого неизвестны. Поскольку в период своего существования Городок являлся важнейшим торговым центром, не исключено, что название связано с работорговлей. В то же время присутствие в Сказании о холопьей войне мотива бегства на Мологу и Каму отражает действительный процесс заселения земель северного Приволжья из Новгорода. С IX в. и позднее на восток выселялись те, кому по тем или иным причинам не находилось места в Поильменье и Поволховье. Среди них, конечно, могли быть, и в немалом числе, беглые рабы.

Значительный интерес в плане отражения местной устной традиции XVII в. представляет Сказание о начале Новгорода[412]. Созданное в Новгороде не позднее первой трети XVII в., оно к середине века получило довольно широкую популярность (об истории и интерпретациях текста см.: Богданов, 2019). Сказание включалось в состав летописных компиляций уже первой половины столетия (Буганов, Рогожин, 2007: 526-530). Оно вошло в состав патриаршего Свода 1652 г., Хронографа 1679 г., ряда летописных сборников этого же периода (ПСРЛ, 27, 2007: 137-141; 33, 1977: 139142). Его использовали как источник Тихон Макарьевский в своей Степенной книге (1676 г.) (Латухинская Степенная книга, 2007: 73-76, 82-83) и Исидор Сназин, автор Мазуринского летописца (1682 г.) (ПСРЛ, 31, 1968: 11-13, 27-28, 36). На основе Сказания и в подражание ему создавались новые сочинения по древнейшей истории в различных местах России. В основном, как можно видеть на примере Историчествующего и древнего описания, они еще баснословнее прототипа, заменяя поиски и условную «запись» местных преданий конструированием их по имеющемуся образцу.

Автор Сказания неизвестен. Почти несомненно он был священнослужителем или монахом. При всех следах начитанности, не очень широкой, автор скорее принадлежал к достаточно низкому уровню иерархии, быть может, был простым иноком одного из местных монастырей. Наиболее вероятна, учитывая особый интерес к преданию о погребенном на Перыни князе-оборотне Волхве, связь с Перынским монастырем. Обостренное чувство местного патриотизма после потрясений времен опричнины и Смуты выразилось в почти гротескном стремлении возвысить Новгород. В Сказании Новгород превращается в центр всего славянства, всего изначального Русского государства. Но при этом и создается концепция такого многотысячелетнего государства, — что в свою очередь привлекло к Сказанию внимание далеко за пределами Новгорода. Автор был довольно близок по своему положению к низшим социальным слоям, где дольше всего сохранялась живая память о языческой древности. Поэтому борьба с языческими суевериями для него очень актуальна. В то же время, будучи новгородцем, он не мог быть по отношению к зафиксированной им устной традиции сторонним наблюдателем, но сам в определенной степени был ее носителем.

Начинается Сказание с библейского сюжета о разделении земли между сыновьями Ноя, датированном 2244 г. от сотворения мира. Иафету достаются северные и западные земли. Правнуки Иафета Скиф и Зардан переселяются с запада на юго-восток, к Черному морю («Ексинопонту»). Во времена их внуков и правнуков страна получает название Великой Скифии. Потом начинается распря между управлявшими ею родными братьями, потомками Скифа — Словеном, Русом, Болгаром, Команом и Истером (т.е. Истром, эпонимом Дуная). Словен и Рус, напомнив своим «подданным» о завете Ноя, призывают их отправиться в северные страны, что и происходит. От оставшихся на юге младших братьев происходят «сыроядцы»-кочевники со своим «каганом». Переселение Словена и Руса датируется 3099 г., т.е. 2409 до Р.Х. (ПСРЛ, 27, 2007: 135-136; 33, 1977: 139).

Начало Сказания представляет собой смешение данных из разных источников и историко-литературной фантазии автора. Как уже отмечалось выше, мотив о Словене и Русе как братьях предков кочевых народов восходит к южнорусскому преданию, зафиксированному в XII в. персидским Собранием историй. Однако здесь, в результате переосмысления новгородской традицией или новгородским книжником, Словен и Рус оказываются союзниками между собой и предками новгородцев. Взял ли автор Сказания своих персонажей в этом случае из неизвестных литературных или из устных обработок сюжета, сказать нельзя. Кое-что (и кое-кого) он определенно придумал или «додумал» сам. С другой стороны, дальнейшее повествование допускает, что Словен и Рус в XVII в. являлись персонажами местных топонимических преданий Новгородчины. Было ли это «самозарождение» в устной традиции или литературное влияние, через Сказание вернувшееся в книжность, — сказать с уверенностью опять же нельзя.

После 14-летних странствий Словен и его сородичи обосновались на озере Мойско, которое Словен переименовал в честь своей сестры Ильмени. Место для поселения указало ему «волхвование». На Волхове он основал град — «Великий Словенск». У Словена и жены его Шелони было два сына — Волхов и Волховец. По имени жены и старшего сына Словена получили имя главные реки Ильменского бассейна. Волхов ранее звался рекой Мутной. По имени Волховца названа «протока», вытекающая из Волхова и обратно в него впадающая. После подробного рассказа о «чародее» Волхове или Волхве отмечается еще, что Рус основал Старую Русу, а в честь его жены Поруссии и дочери Полисти названы реки близ города (ПСРЛ, 27, 2007: 138; 33, 1977: 139-140).

Почти все эти персонажи вымышлены. Их небывалые имена в основном образованы от местных названий. Название «Ильмень», «Ильмерь», восходит к финским языкам (Фасмер, 2, 1986: 128). Искаженным финским или балтским выглядит и название «Мойско». Так могли называть озеро разные туземные «роды», с которыми встречались здесь славяне. Шелонь, Полисть, — названия славянские (Шелонь, возможно, балтское), но вовсе не произведенные от личных имен (Фасмер, 3, 1987: 310; Ююкин, 2015: 319, 328). Название «Порусья» связано с другой «русской» топонимикой Южного Поильменья. Представления о смене некоторых названий в то же время могут отражать смутные припоминания времен оседания словен в Поильменье. О вымышленности самого города «Великого Словенска» уже говорилось ранее в связи с преданиями о древностях Изборска. Но автор Сказания, судя по всему, подразумевал под Словенском Городище, логично рассматривая его как предшествующее Новгороду.

Скорее всего, в Сказании соединилось несколько местных преданий о происхождении гидронимов, причем Словен не во всех являлся обязательным персонажем. Предание о Русе, Поруссии и Полисти стоит особняком и в самом Сказании, будучи связано с отраженной в Воскр. традицией о древней ильменской руси. Предание о Шелони и ее сыновьях могло и не включать Словена. Оно построено по законам характерной для русских сказок «речной мифологии» — «детьми» впадающей в Ильмень Шелони выступают вытекающие из озера реки. Только предание о происхождении названия самого озера, кажется, нуждается в фигуре Словена, брата Ильмени.

Неясным остается подлинное происхождение названия «Волхов» («Волховец», — конечно, просто производное). Для него предлагались прибалтийско-финские, славянская, «древнеевропейская» этимологии (Аникин, 8, 2014: 192-193). Человеку Средневековья название в такой форме естественно было осмыслить как отыменное, от основы «Волх». Так зовут русского былинного героя, сына Змея, богатыря-оборотня, и оборотнем же выступает в Сказании «бесоугодник и чародей лютый» Волхов или Волхв, эпоним реки. Пространный сюжет о нём — очевидно, фрагмент эпоса, отличающегося от былины XVIII—XX вв. и связанный здесь с местным преданием.

Волхв, согласно Сказанию, превращался в «лютого зверя коркодила» и, «залегая» путь по Волхову, уничтожал всех непокорных себе. Люди стали почитать его как бога и назвали Громом или Перуном. Ради «собрания бесовского» Волхв выстроил в Перыни «градок» с идолом Перуна. Даже среди современников автора находились «невежды», утверждавшие, что Волхв «в боги сел». Но автор на основе «многократного испытания» сделал вывод, что Волхва удавили бесы в Волхове, после чего его тело «обманами бесовскими» вынесло вверх по Волхову. Выброшенное на берег у Перыни, оно было погребено язычниками с тризной в большом кургане. Через три дня курган с телом «пожрала» земля, и на месте ее образовался незаполненный и в XVII в. провал. Для автора это доказывает, что могила «просыпалась на дно адово», но часть его современников, как видно, толковала предание иначе. Следом за рассказом о Волхве упоминается и о том, что сын его брата Волховца Жилотуг в детстве утонул в протоке Волхова, названной после этого в его честь (ПСРЛ, 27, 2007: 138; 33, 1977: 140).

Данный сюжет неоднократно разбирался мной в прежних работах (см.: Алексеев, 2009: 372-377), и тут можно ограничиться рядом общих заключений. Это единственный сюжет Сказания, имеющий ясные и подлинные параллели в фольклоре Нового времени. Во-первых, в нескольких вариантах имеется былина о Волхе, где герой, князь-чародей, использует свои колдовские умения для завоевания богатой южной страны. Во-вторых, имеется предание XIX в. о «змияке Перюне», где добавлен ряд интересных деталей, но сюжет из Сказания уже объединен с памятью о Крещении Руси.

Мифологическое измерение сюжета едва ли можно и стоит полностью отделять от «исторического». Наряду с явно проговоренными, в версии Сказания угадываются и иные древние мифо-эпические мотивы. В частности, это мотив борьбы героя с водяными духами, включающий и гибель его племянника (возможно, как причину), и его собственную.

Суждения об «историческом прототипе» Волха неизбежно гипотетичны. Первоначальное ядро предания могло сложиться вокруг какого-то из первых вождей славянских поселенцев в Поволховье. Мотив смены названия реки с «Мутной» на «Волхов», как и упоминание о кургане-сопке указывает скорее на вторичное славянское заселение Поволховья в VIII в. В то же время культовый центр на Перыни, независимо от времени возникновения (VIII или IX в.?), связан с древнейшим славянским поселенческим центром в Прости. Именно с этим районом у истока Волхова в первую очередь связывает персонажа и предание XIX в. о «Перюне». Борьба Волха на «пути водном» с «непокоряющимися» может отражать соперничество разных местных групп за сообщение по Волхову во второй половине VIII—IX в. Гибель Волха при таком прочтении поддается и «историческому» истолкованию, отражая падение политического значения Прости при сохранении религиозного влияния. Но, как показывает былина о Волхе, образ его не менее собирателен, чем образ полянского Кия. Былина вбирает давние воспоминания о южных походах и переселениях славян, которые могли некогда принести выходцы «с Дуная». Также подобно Кию, Волх отождествлялся с божественным первопредком. Предположительно эта форма культа Перуна предшествовала временному утверждению киевского его варианта при Владимире около 980 г., когда «градок» Перынь обрел окончательный перед разрушением вид.

Предание ценно тем, что, опять же подобно преданию о Кие, сохраняет воспоминание о природе власти древних вождей. В качестве ее компонентов показаны и жреческая роль, связь до отождествления с верховным божеством, и представления об оборотничестве, характерные для воинских культов. В былине Волх предстает обращающимся в волка — распространенный мотив славянского и в целом индоевропейского фольклора, имеющий параллели и в обрядности.

После предания о Волхе и сведений о Русе автор Сказания дает хронологический расчет, повторяющий изложенное ранее. Историю княжения Словена и Руса подытоживает описание завоеваний их и их потомков («сыновей и внуков»). Они будто бы распространили пределы своих владений на север до Ледовитого Океана, а на восток до бассейна Оби включительно. На юге же они ходили «на Египетские страны», устрашив страны «еллинские» (как вариант — «еросалимские») и «варварские». Ввиду этого Александр Македонский отправил им уважительное послание, пожаловав во владение земли от Балтики до Каспия при условии, что за эти пределы они выходить не будут. Князья словен и русов Великосан, Асан и Авесхасан с благодарностью приняли послание и повесили его в «божнице» рядом с идолом Велеса. Спустя много лет словенские князья Лалох (Лах) и Лахерн всё же напали на греков, и Лахерн погиб под Царьградом, дав имя Влахернам и тамошней церкви Богородицы. Лалох был тяжело ранен, но смог возвратиться с добычей. Далее со ссылкой на апостола Андрея еще раз подчеркивается язычество словен, и в качестве примера приводятся князья «в Синдерех» братья Диюлень и Дидилакх. Они были обожествлены язычниками за изобретение бортничества (ПСРЛ, 27, 2007: 139-140; 33, 1977: 140-141).

Всё это, помимо авторского баснословия, основано на литературных источниках. В частности, история переписки славян с Александром восходит к польским хроникам[413], предание о Лахерне — к хронографической литературе. Все имена «славянских» князей неславянские. Какие-то из них выдуманы, какие-то заимствованы из не относящихся к славянам источников. Например, Лахерн в первоначальном византийском предании (не более достоверном) — вождь скифов. Диюленя и Дидилакха сам автор называет синдскими князьями и указывает источник данных о них — легенду об апостоле Андрее[414]. Череда вставных сюжетов была необходима автору Сказания для того, чтобы заполнить созданную собственной хронологией лакуну между временами Словена и Рюрика. Никаких других способов к тому, в том числе и в плане использования устной традиции, у него, очевидно, не было. Кроме того, проходящая через все вставные сюжеты тема язычества древних славян служит обоснованию последующего изложения, в котором их постигает «праведный гнев Божий».

Через какое-то время после вышеописанного на словен обрушивается мор, опустошивший всю их землю. Часть уцелевших бежала на озера Белое и Тинное, назвавшись с тех пор весью, другие разбежались «по иным странам» и получили иные именования. Некоторые же решили вернуться на прародину предков, и в итоге осели на Дунае. В Словенске и Русе долгое время не жил никто, кроме диких зверей. Наконец, спустя какое-то время «первое запустение Словенска» закончилось. Дунайские славяне вернулись на север, приведя с собой скифов и болгар, и заселили прежние свои города. Но за этим последовало «второе запустение» — на славян напали белые угры, разгромили их и города до основания разрушили, полностью обезлюдив страну. Когда спустя еще долгое время об этом прослышали остававшиеся на Дунае славяне, то, призвав с собой скифов, болгар и «иностранцев», отправились на север. Здесь они основали Новгород, восстановили Русу и построили много других городов, после чего расселились «по широте земли». Сообщение об этом в конечном счете восходит к ПВЛ в редакции Свода 1418 г., т.е. имеется в виду уже то расселение славян с Дуная, о котором писал древний летописец. Перечисляются летописные племена (как славянские, так и неславянские). Говорится и о том, что при основании Новгорода «старейшиной» был поставлен Гостомысл — правда, в дальнейшем он превращается уже в «князя». Все племена сохранили общее имя в честь сына «старейшего князя» Гостомысла, Словена Младого (ПСРЛ, 27, 2007: 140; ПСРЛ, 33, 1977: 141-142).

С сюжетом о «запустениях» мы возвращаемся в мир устных преданий XVII в., в данном случае приуроченных к разрушенным и заброшенным древним городищам Волховско-Ильменского края. Взятые из ПВЛ «белые угры», скорее всего, заменили «белоглазую чудь», довольно частого этнического врага в северных преданиях, а иногда и в былинах. Не исключено, что существовал только один сюжет о «запустении» в двух вариантах, первый из которых связывал его с мором, а другой с вражеским нашествием. В обоих случаях восстановление совершали выходцы «с Дуная».

Интересно, что археология действительно фиксирует «запустения» северных восточнославянских земель, последнее из которых приходится на VIII в. Они иногда связываются, как отмечалось, с распространением новых славянских культур, сменявших более ранние. Однако, как видим, устная историческая память сохранила несколько иные воспоминания о происходившем. Очевидно, ни эпидемии, ни краткосрочные нашествия «третьей силы» не следует сбрасывать со счетов при анализе причин «запустений». Новые славянские пришельцы действительно могли если не всегда и везде, то во многих случаях выступать восстановителями, а не завоевателями. Особенно это относится как раз к Волховско-Ильменскому региону. Стоит вспомнить и о том, что с VIII в. археологически отмечено движение на восток выруской «чуди». Оно могло достигать в форме отдельных вторжений и набегов бассейна Ильменя, а в итоге лечь в основу предания о «втором запустении».

Последний оригинальный сюжет Сказания связан с древней историей Изборска. Сын Гостомысла Словен переселился еще при жизни отца «в Чудь» и в местности Ходницы основал город, названный Словенском. После трех лет княжения там он умер. Его сын Избор переименовал город в свою честь, назвав Изборском. Некоторое время прокняжив там, он умер от укуса змеи (ПСРЛ, 27, 2007: 140-141; 33, 1977: 142). Здесь Сказание пытается примирить более раннюю псковско-изборскую традицию об Изборске-Словенске и новгородскую историю с «Великим Словенском». Примирение, разумеется, происходит в пользу Новгорода, в результате чего и появляется образ Словена «Младого». Не исключено, что существовала версия, где Словен рассматривался как основатель Изборска и отец местного героя Из-бора. Сказание сохраняет ряд подробностей преданий об Изборе — само имя, основание города как славянского «в Чуди», гибель от укуса змеи. Как уже говорилось, имя «Избор» должно быть историческим. В то же время на мифо-эпический характер сведений о нём указывают обстоятельства его смерти, напоминающие о смерти Олега Вещего.

Завершает Сказание сюжет о «завещании Гостомысла». Он в основном соответствует своей стандартной форме, восходящей к Сказанию о князьях Владимирских. Автор, однако, соединил его с летописной мотивировкой призвания варягов, объяснив, что в старости лишившегося наследников Гостомысла беспокоили «мятежные кровопролития», которые он уже был не в силах пресечь. Тогда-то он и завещал послать в Пруссию за потомками «кесаря Августа». В результате по смерти Гостомысла был призван «курфирст или князь великий» Рюрик с братьями. Единственным дополнением, которое восходит к местным преданиям, является сообщение о том, что Гостомысл погребен на Волотове восточнее Новгорода (ПСРЛ, 27, 2007: 141; 33, 1977: 142). Это может быть очень древний элемент традиции о первом новгородском посаднике, поскольку на Волотове известен могильник с монументальными сопками IX-X вв.

Сказание использовалось, как уже сказано, целым рядом авторов, создававших на его основе собственные версии древнейшей истории, как местной, так и общерусской. В этой связи нельзя не упомянуть т.н. Иоакимовскую летопись (далее Иоак.), известную только по труду В.Н. Татищева (Татищев, 1, 1994: 108-113). Эта тема мною так же не раз рассматривалась в предыдущих работах (см.: Алексеев, Плотникова, 2021: 199-201). Здесь отмечу, что считаю ее сочинением XVIII в., созданным по причине запроса В.Н. Татищева его свойственником Мельхиседеком (Борщовым) или по его заказу. Этот вывод следует, в том числе, и из собственных комментариев Татищева. При создании Иоак. использовались польские и немецкие печатные источники. Татищев и сам активно вмешивался в текст, правя и дополняя его по своему усмотрению.

В то же время Иоак. распадается на две части, из которых первая хронологически и тематически соответствует Сказанию, тогда как вторая посвящена истории IX—X вв., с особым вниманием к христианизации Руси. Видимо, именно источник этой части Мельхиседек принял за труд первого новгородского епископа X в. Иоакима. Источник содержал подробный, в одном месте «от первого лица», но легендарный рассказ о крещении Новгорода. Можно допустить, что речь идет о новгородском литературном сказании XIII-XV вв., основанном на церковных легендах. Тенденция этого источника, однако, весьма критична по отношению к Новгороду, жители и правители которого рисуются главным или даже единственным препятствием для обращения Руси в христианство.

В связи с характером всего произведения, представляющего собой почти что мистификацию, очень сложно определить границы использования тех или иных несохранившихся источников. Наиболее вероятно, что несохранившийся письменный источник привлекался начиная со слов «Михаил же возблагодари Бога, иде в Болгары», перед которыми писец заявил отсутствие двух листов. Здесь речь идет, по заключению Татищева, о первом митрополите Руси Михаиле, который был современником Аскольда и крестил его. Перед «лакуной» говорилось, что Аскольд[415], потеряв флот в буре под Константинополем, отправил «к царю» посольство (Татищев, 1, 1994: 110). После этого рассказывается о смерти Рюрика, передаче им Игоря и княжения Олегу. Олег, «слышав от киевлян жалобы на Оскольда и позавидовав волости его», выступил на Киев. Аскольд, названный «блаженным», погибает из-за предательства киевлян. Оригинальным является известие о том, что Олег был шурином Рюрика и «князем урманским». В определении свойства Олега и Рюрика оно удивительным образом совпало с имевшимся уже у Татищева известием *РЛ, и никаких других источников. Что касается «урманского» происхождения Олега[416], то оно следовало в этом случае из отмеченного в Иоак. ранее происхождения жены Рюрика.

В условной первой части Иоак. довольно много внешне оригинального, но в значительной части основанного на прослеживаемых источниках. Сын Словена Вандал, сюжет о завоеваниях которого заменил здесь Волхва из Сказания, взят из немецких сочинений о полабско-поморской истории. Там это имя родоначальника балтийских славян. При этом весь сюжет о нём (где фигурируют его неверные подданные Гардорик и Гунигар с именами от скандинавских названий Руси) явно вымышлен. Брак его сына Владимира с «Адвиндой» восходит к ранним обработкам скандинавской традиции, рассказывавшей о женитьбе правителя «Хольмгарда» Радбарда на дочери датско-шведского конунга Ивара Ауд. В одной из родословных версий вместо Радбарда выступает датский конунг по имени Вальдар. Имя Буривоя, потомка Владимира в 9-м поколении и отца Гостомысла, вероятно, взято из западнославянской истории (Боривой; имя «Буривой» славянам неизвестно). Сюжет о разгроме его варягами соответствует «второму запустению» Сказания. Но, во-первых, он более географически реалистичен, чем нашествие «белых угров», а во-вторых, приводит повествование в соответствие с данными ПВЛ о покорении славян варягами. После изгнания варягов в Иоак. и происходит вокняжение Гостомысла. При этом и сюжет о Буривое создан с использованием зарубежных книг о скандинавской истории (упоминание Бьярмии).

Исключение представляет сообщение о трех сыновьях Вандала Изборе, Владимире и Столпосвяте с прямой ссылкой на «песни древние», которые, однако, автор пересказывать не стал (Татищев, 1, 1994: 108). Владимир, как заподозрил и Татищев (там же: 115), здесь — не кто иной, как былинный князь Владимир. Столпосвята Татищев, — верно ли, неизвестно, — отождествил с легендарным «князем Столбом», эпонимом Столбова (там же). Что касается Избора, то здесь именно он предстает основателем Изборска (а не Словен, как в Сказании), и подтверждается, что память о нём сохранялась еще как в предании, так и в эпосе.

Сюжет о «завещании Гостомысла» дан в Иоак. в существенно разукрашенном виде. Говорится, что он имел четырех сыновей, из которых ни один его не пережил, причем упоминается сын Выбор, основавший названный в его честь город. По предсказанию «весчунов» из «Колмогарда» (Хольмгарда, надо полагать) и Зимеголы, Гостомысл должен оставить власть потомству дочерей. Вещий сон указывает на среднюю дочь Умилу, чему радуется народ, не любивший сына старшей дочери. Посылают к варягам за Рюриком и его братьями, причем в качестве участников посольства, наряду с обычными, называются еще и дреговичи. Дальше изложение в основном следует ПВЛ. Именно Рюрик, в частности, основывает Новгород. Отмечается, что он из своих жен больше всего любил Ефанду, «урманскую княжну», и после рождения Игоря («Ингоря») дал ей «в вено» Ижору. Аскольд, согласно Иоак., был послан Рюриком в Киев по просьбе «полян и горян», чтобы освободить их от хазар (Татищев, 1, 1994: 110).

Всё повествование, в духе предыдущего, содержит небывалые имена (Умила, Ефанда[417]) и скандинавизмы. Кроме того, оно призвано решить политические задачи — обосновывается исконно российская принадлежность и Выборга, и Ижорской земли. Это являлось весьма актуальным для людей петровской эпохи, каковыми были и Татищев, и Мельхиседек. Очередная русско-шведская война завершилась в 1743 г., всего за 5 лет до предоставления Иоак. Татищеву. Выбор — «дубль» Избора из Сказания (с именем того же значения), но только основатель Выборга. Наконец, в пределах внутренних задач повествования, автор здесь полностью оправдывает Аскольда от возведенных прежними летописцами обвинений. Весь рассказ об Аскольде говорит о том, что автор считал первого христианского князя достойным канонизации и старался ее в меру сил обосновать. Возможно, впрочем, что как раз в этом он следует за своим письменным источником.

Культурный контекст появления памятников, подобных Иоак. или Историчествующему и древнему описанию Тимофея (Каменевича), хорошо демонстрирует созданный в 1689 г. Кроник Псковский. Он также основан на Сказании о начале Новгорода, но по степени вольности в обращении с материалом оставил далеко позади других современников. Не останавливаясь детально на непростом характере этого сочинения (см.: Чернецов, 2014; Турилов, Чернецов, 2016), для его оценки стоит просто частично изложить содержание.

Гостомысл здесь сын богача Понта, прожившего более 100 лет и ставшего «старейшиной» Словенска, и его жены Понтии. Гостомысл унаследовал власть отца, став «старейшиной и князем». Он создал большую державу, основал Новгород и женился на Мунтии, дочери поселившегося там «иностранца» Мунта. К этому времени после смерти Понта прошло 33 года. Через три года у Мунтии родился сын Славен «Младой», а еще через 32 последнего призвали на княжение к себе жители «западной страны». Через 28 лет Славен умер, и всё еще здравствующий Гостомысл передал власть сына его сыну, Зборску. Еще через 26 лет тот умер от укуса змеи, и его сын Изборск уехал в Новгород к прадеду. Последний женил его на своей родственнице (в дальнейшем Гостомысл оказывается «стрыем», дядей, их дочери) Олегии Великославне. Через 3 года Изборск вернулся в свое княжество, где через 25 лет умер и он. Жена пережила его на 5 лет и месяц. Их дочь Ольга (не кто иная, как княгиня Ольга) возвращается к долгоживущему Гостомыслу, своему прапрадеду и «стрыю», и помогает ему в правлении. Следуют, наконец, обычное «завещание» прожившего «149 лет»[418] Гостомысла и его кончина, с той разницей, что наследницей он оставляет Ольгу. Она становится и женой призванного в Новгород потомка Августа, Рюрика. Смерть Рюрика датируется 5960 (452) г.[419] После нее в Новгород приходят два сына «Чешского королевства великого князя» Ольгерда — Олег и Игорь. С согласия Ольги они принимают власть, при том что братья Рюрика в этой версии его пережили. Ольга становится женой Игоря, а Олег должен помогать им в правлении. Дальнейшая история интерпретируется не менее оригинально, но с этого момента сюжет, заимствованный из ПВЛ, хотя бы распознается. Впрочем, еще одно неожиданное генеалогическое открытие ожидает в дальнейшем — князь Владимир оказывается новым выходцем из «земли варяжской», а не внуком Ольги (Турилов, Чернецов, 2016: 62-75).

Практически бесполезно искать в Кронике достоверные сведения по истории IX—X вв. или хотя бы следы «подлинной» устной традиции. Ясно, что всё повествование в целом является плодом весьма прихотливой и вольной фантазии автора. Последний сплетал баснословие совершенно осознанно, будучи человеком начитанным и нетривиально образованным[420]. Этот пример наиболее рельефно показывает, насколько свободны были авторы конца XVII — начала XVIII в. в обращении с историческими материями. Литературные, политические и иные попутные задачи для сочинителей местных историй того времени оказывались важнее передачи ограничивавшей их древней традиции. Наличие всецело «уникальных» известий в свете этого неизбежно, но сами такие известия не следует делать основой каких-либо исторических построений.

На первый взгляд самое место в этом ряду и небольшому сказанию об основании Киева (Зачатие Киева), входящему в ряд летописных сборников XVII—XVIII вв. Оно также исходит из картины истории, создаваемой Сказанием о начале Новгорода. Особенность в том, что оно посвящено истории не великорусских городов, а древней столицы Руси, и однозначно, едва ли не издевательски принижает ее в пользу Новгорода. Последнее четко указывает на место происхождения сказания. В рамках позднего летописания оно выглядит как сознательная и крайне злая полемика с исторической концепцией киевского Синопсиса.

Сказание открывается стандартными сведениями о происхождении Рюрика от Августа и «завещании Гостомысла». Данные о правлении Рюрика в основном восходят к ПВЛ без изменений. После смерти Рюрика ему наследовал пришедший вместе с братьями их «племянник» Олег. При нём в Новгороде завелись «лютые зело разбойники» — Кий, Щек, Хорив и сестра их Лыбедь. В конечном счете, Олег по просьбе новгородцев поймал их и заточил в темницу. Разбойники стали плакаться и умолили князя отпустить их прочь из города. Братья и сестра «со всем родом» прошли по лесам до Днепра («по нему же сидят варяги», — замечает автор), и ниже по реке нашли гору, на которой некогда поставил крест апостол Андрей. Кий и братья осели на Киевских горах, начали возделывать землю, и к ним собирается окрестный народ. Соседние древляне чинили им насилие, так что Кий выстроил для защиты «градец». Олег тем временем отправил к царю Михаилу с дарами своих послов Аскольда и Дира. Те, обнаружив «градец» Кия, о котором Олег уже слышал, убили Кия с братьями, но вместо того, чтобы по поручению князя продолжить путь к Михаилу, расширили город и сами сели в нем. Разгневанный Олег, узнав об этом, пошел на Киев со своим братом Игорем. Поставив того во главе большого войска «на горах», сам Олег подошел с «малой дружиной» в ладьях и вызвал к себе Аскольда и Дира. Их повесили за «измену» и присвоение княжеской власти, а Олег с Игорем стали княжить в Киеве. Олег нанес поражение древлянам, захватив их город «Колец» (т.е. Клецк), а потом совершил поход на Царьград, описываемый тоже с новыми деталями (ПСРЛ, 27, 2007: 158-159[421]).

Многое здесь, конечно, принадлежит обычному баснословию из стремления к оригинальности и решению как общей, так и частных политических задач, взятых на себя сочинителем. Упоминание Клецка, например, является откликом на взятие его русскими войсками в 1655 г., — российский государь Алексей Михайлович как бы «повторял» славное деяние легендарного князя. Кстати, Клецк находится намного севернее Припяти и не мог относиться к Деревской земле. Это указывает на плохое знание автором исторической географии Южной Руси и лишний раз свидетельствует против его знакомства с какой бы то ни было «подлинной» традицией.

Однако эта фантастическая история, в отличие от большинства других баснословных сюжетов XVII в., имеет более ранние параллели, — правда, что ожидаемо, в традиции новгородской, а не южнорусской. Это, прежде всего, то странно выглядящее предание о «варягах» (изначально — руси?) как «первых насельниках» Киева, которое вошло в летописание с начала XV в. Можно заметить, что Зачатие Киева связано с этим летописным известием текстуально (варяги, «сидящие» по Днепру еще до Кия). Первый зародыш рассказа о том, что Киев построили новгородские изгои во главе с Кием, возможно, зафиксирован уже в XVI в. (см.: Гиляров, 1878: 69). Таким образом, некая традиция о пришельцах с севера, издавна обосновавшихся в Киеве, в Новгороде бытовала довольно устойчиво. В Зачатии она только обрела пространную и законченную форму. Форма получилась вполне соответствующая эпохе ранней «критической» историографии и безудержного баснословия. Но не содержит ли этот рассказ следы подлинного предания о вольной руси, отчужденной от словенского племенного строя, пришедшей к Киеву задолго до Аскольда?

Можно заметить еще, что версия об истреблении рода Кия Аскольдом и Диром, даже будучи домыслом на почве молчания ПВЛ, в контексте самой ПВЛ выглядела бы вполне логично. Ни НС, ни ПВЛ не поясняют, как именно братья-пришельцы получили власть в Киеве. Между тем, баснословное Зачатие Киева здесь перекликается с достоверным синхронным источником — сведениями Фотия о завоеваниях руси перед 860 г. Вполне вероятно, что закрепление «руси Дира» в «Полях» произошло в борьбе не только с древлянами и угличами, но и с местными вождями-«киями» и даже с какими-то потомками «руси Бравлина». Теоретически можно допустить, что новгородские предания, ревниво обводившие любые пятна на столичной древности Киева, сохранили память и об этом. В конечном счете, и в древнем летописании сведения об Аскольде и Дире немалой или большей частью восходили к родовому преданию новгородских бояр.

Таким образом, в некоторых случаях среди баснословия поздних летописных памятников можно всё-таки обнаружить возможные или даже очевидные следы устной традиции, восходящей к весьма давним временам. Нельзя сказать, что привлечение источников такого рода существенно обогащает наши знания об истории IX в. Тем не менее, возможно становится уточнить, хотя бы на уровне гипотез, детали — будь то судьба Холопьего Городка, перипетии межродовых отношений на севере или движения руси по Днепру. Столь поздняя традиция — едва ли качественный первоисточник по любым проблемам, связанным с описываемым ею временем. Больше говорит она об особенностях исторической памяти, и выстраивать картину изображаемого прошлого на ее основе не следует. Но в той же степени не следует и полностью игнорировать ее данные, тем более тогда, когда их традиционное происхождение может быть прослежено и обосновано.

Скандинавская историко-эпическая традиция: общие замечания

В предисловии к этой работе дан общий обзор тех памятников средневековой скандинавской (латинской и древнеисландской) литературы, которые представляют интерес для нашей темы. В обзоре для удобства использована общепринятая классификация саг («родовые», «королевские», «саги о древних временах»). Вместе с тем, она является продуктом научной мысли нового времени, и на ее несоответствие реальному средневековому восприятию указывалось не раз. Даже среди названных, в целом четко классифицируемых, саг далеко не все соответствуют четким жанровым определением. Например, действие Саги о Рагнаре Кожаные Штаны и Пряди о сыновьях Рагнара практически синхронно первым сагам о норвежских королях. Действующие лица этих произведений — датские конунги, фигурирующие и в «королевских» сагах. Если же исходить из фантастичности содержания, то события IX в. описываются с известной долей сказочно-эпической фантастики и в «реалистических» сагах. Элементы, характерные для саг «о древних временах», есть и в ранних разделах Круга земного, и в предыстории героя Саги об Эгиле. «Историзм» Пряди о Хауке Длинные Чулки более чем сомнителен. Кроме того, и для Саги об Эгиле, и для Пряди о Хауке характерен типичный в устной традиции перенос позднейших реалий в отдаленную эпоху.

Кажется, что в Средние века саги в целом подразделялись по принципу «убедительности» их источников. Как наиболее достоверные воспринимались саги, содержащие генеалогии хорошо известных лиц[422] (и/или ссылки на конкретных передатчиков), а также скальдические стихи. Особую группу составляли саги, основанные на «эддическом» эпосе и содержащие цитаты только или в основном из него, отличимые от скальдических стихов по метрике[423]. Это исключительно саги, относимые сейчас к числу «саг о древних временах», но не все из них. Присутствие отрывков из «песен» верифицировало их в глазах слушателей, но как саги легендарные, в которых отсутствует связь с актуальной современностью и простительно невероятное. Чисто прозаические саги о далеком или небывалом прошлом (часть «саг о древних временах», почти все «рыцарские») воспринимались как всецело фантастические.

«Саги о древних временах» записывались в XIII—XIV вв., отчасти и позднее. Некоторые из них рассматривались как фантастические, «лживые» уже во время создания, и слагались преимущественно для развлечения аудитории. Содержа подчас сохранившиеся в историко-генеалогической традиции имена, многие из таких саг, особенно наиболее поздние, крайне невнимательны к обычно важным для исландцев родословным сведениям. Связано это и с тем, что герои таких саг сами далеко не всегда были предками исландских родов, являясь в лучшем случае периферийными персонажами местных родословных.

Среди «саг о древних временах» выделяется группа «эпических», которая связана с общегерманскими или широко распространенными скандинавскими эпическими сказаниями. Вместе с тем, выделение этой группы крайне условно. На самом деле есть основания полагать, что эпические песни лежат в основе большей части «саг о древних временах». Среди них чисто прозаических очень мало, и подавляющее большинство остальных содержат стихотворные фрагменты в классических для эпоса «эддических» размерах. Исключение представляют Сага о Рагнаре Кожаные Штаны и Прядь о сыновьях Рагнара, где преобладают скальдические стихи с фиктивным авторством.

В ряде саг (Сага о Вёльсунгах, Сага о Хервёр, Сага об Асмунде Убийце Воителей, Сага об Одде Стреле) «эддические» фрагменты достоверно восходят к независимо существовавшим ранее записи саг эпическим песням. Нет оснований полагать, что в других случаях было иначе. Тексты скандинавских эпических песен довольно консервативны и редко варьируются. Это связано с передачей сохранившихся их версий начиная с X-XI вв. исландскими скальдами, наряду с собственной наизусть заучиваемой изысканной поэзией. Сравнение латинских переводов, сделанных в конце XII в. Саксоном Грамматиком, с исландскими текстами (особенно Sax. Gest. Dan. VII.9.14-19 с песнью из упомянутой Саги об Асмунде Убийце Воителей) показывает сходство разделенных веками версий.

Таким образом, есть основания считать, что стихотворные фрагменты в «сагах о древних временах», как и в сагах других видов, старше времени записи и отражают более раннюю форму традиции. Вместе с тем, уже в процессе устного бытования они могли претерпевать не только естественное варьирование, но и сознательное редактирование со стороны скальдов. Наиболее заметный пример — известная Сага о Фритьофе Смелом. В ней основной стихотворный текст в форнюрдислаге изредка перемежается типично скальдическими стихами. Такие скальдические строфы есть и в Саге об Одде Стреле, притом что «эддические» ее стихи достаточно древние, и она включает т.н. Песнь о Хьяльмаре, известную и по Саге о Хервёр.

Как бы то ни было, можно лишь констатировать присутствие в «сагах о древних временах» стихотворных фрагментов старше времени их записи, представляющих раннесредневековую фазу бытования составляющей их традиции. Если такие фрагменты незначительны, связаны лишь с одним из сюжетов саги, это позволяет выделить ее первоначальное ядро. Прозаический текст саг, включая обрамление стихотворных отрывков, изменялся в устной форме совершенно свободно. Особенно применительно к «древним временам» каждый рассказчик волен был толковать не всегда понятные старинные стихи по-своему. Если стихотворные фрагменты распределены по всему тексту саги, то мы, видимо, имеем дело с пересказом большой эпической песни или ряда песен.

Следует подчеркнуть, что всё это не означает выделения более «достоверного» ядра. К скандинавскому средневековому эпосу в полной мере относится всё, сказанное ранее о древнерусском. Сравнение песен Эдды, например, с англосаксонским Беовульфом или Деяниями данов Саксона хорошо демонстрирует изменчивость устной традиции даже в отношении генеалогических сведений. Стихотворные отрывки в сопоставлении с прозаическим текстом лишь позволяют более осознанно проследить предысторию литературной формы саги. При этом они и ближе к недоступному нам первичному виду традиции, лучше сохраняют различные ее реалии, исторические или вымышленные.

Из рассматриваемых нами саг Сага о Стурлауге Трудолюбивом и Сага о Хрольве Пешеходе включают по одному небольшому фрагменту в размере форнюрдислаг. Сага об Одде Стреле насыщена стихами, включая упомянутую Песнь о Хьяльмаре и заключительную Предсмертную песнь Одда (явно очень позднюю по происхождению). Почти все стихи в форнюрдислаге, только две строфы (один стихотворный фрагмент) в дроттквете. Во всех перечисленных случаях есть основания говорить о довольно позднем (XII или даже XIII в.) сложении или «консервации» большинства ставших основой саг песен. Сага о Хальвдане Эйстейнсоне не содержит ни «эддических», ни скальдических стихов, как и образующая с ней своеобразную «дилогию» Сага о Эйрике Путешественнике. Основой этого малого цикла могли стать сильно искаженные генеалогические предания Северной Норвегии в сочетании со сказочными мотивами. Сага об Эгиле Одноруком и Асмунде Убийце Берсерков относится к числу поздних сказочных по содержанию саг, и в ней стихотворные фрагменты тоже отсутствуют. Однако в XII в. об этом Асмунде[424] существовали и эпическая песнь (ее перекладывал на латынь Саксон Грамматик — V. 11.4), и скальдическая драпа (сохранился ее фрагмент).

Скандинавская традиция стала «записываться» в целом существенно позже древнерусской. В Исландии появление местной исторической литературы относится к первой четверти XII в., а старейшие письменные саги — к рубежу XII—XIII вв. В течение XII же века развилась традиция историописания на латинском языке в Дании и Норвегии. Несколько старше только письменная историческая традиция французской Нормандии, тоже вобравшая норманнские родовые предания догосударственной эпохи. Среди рассматриваемых далее старше XIII в. только два произведения — Хроника герцогов нормандских Бенуа де Сент-Мора и Деяния данов Саксона Грамматика.

Именно в стихотворной франкоязычной Хронике Бенуа, написанной около 1175 г. для английского короля Генриха II, встречается, возможно, первое отражение скандинавских припоминаний о древних контактах с Русью. Воспроизводя восходящее к античным географиям описание Европы, Бенуа доходит до «острова Канси» (Скандинавии) и добавляет к его названию: «я полагаю, что это Роси (Rosie, Russie)» (Матузова, 1979: 240/242). Письменный источник у этого дополнения отсутствует. Бенуа был французом из Турени, а не нормандцем, однако создание Хроники подразумевало знакомство с нормандскими источниками, как письменными (тоже частью французского авторства), так и устными. Хроника создавалась как замена богатому источниками Роману о Роллоне нормандца Васа, восходившему к сказаниям об основателе герцогства. Описание Скандинавии и викингов отсылает к происхождению правителей Нормандии.

Представления о Скандинавии как об острове расходятся по понятным причинам с собственно скандинавской традицией и у Бенуа восходят к Истории норманнов пикардийца Дудо Сен-Кантенского. Но дополнение, отождествляющее «Канси» и «Роси», может принадлежать только полученной самим поэтом при создании Хроники информации. «Остров Роси» — образ, побуждающий вспомнить, с одной стороны, об «острове русов» *Анонимной записки, с другой — о скандинавском названии Новгорода Holmgardr. Ни последнее, ни тем более первое в литературной французской традиции не отражено. Остается предположить, что Бенуа слышал нормандские предания, где понятие «Роси» как-то связывалось с прародиной, возможно, и как «остров». Норманны, участвовавшие в предприятиях на востоке IX или начала X в., в том числе в составе руси, могли принять участие в присвоении и освоении Нормандии.

Все рассматриваемые далее собственно скандинавские источники, кроме Деяний данов, представляют собой исландские сочинения XIII-XIV вв., причем в основном созданные в рамках уже сложившихся литературных канонов. Проблемы «подлинности» лежащей в основе письменного памятника традиции и ее «достоверности» (зависящей от «подлинности», но не тождественной) стоят здесь так же остро, как и применительно к древнерусской литературе. Есть, однако, и два существенных отличия, проблему дополнительно усугубляющих.

Во-первых, и это очевидно, применительно к истории IX в. мы имеем большую, чем в случае древнейших русских летописей, временную дистанцию. Если же говорить о истории Восточной Европы IX в., то к ней добавляется дистанция географическая, сопутствуемая «дистанцией интереса». Для исландских писателей и даже для датского хрониста история Руси специального интереса не представляла. В первом случае отношения с Русью были очень опосредованными, во втором — довольно ограниченными; в обоих случаях они не оказывали или почти не оказывали влияния на историю «своей» страны. Соответственно, ожидать стремления с исторической точностью передать некие занимательные «восточноевропейские» сюжеты 400-500-летней давности не стоит.

Во-вторых же, сам жанр саги, тем более «о древних временах», не подразумевал такого стремления. Установка на достоверность средневекового рассказчика не равняется современным представлениям о достоверности исторического повествования. Сага — форма эпоса, в ее основе лежат импровизация и «неосознанный» (в наших представлениях и только как правило) вымысел. Древнейшие же разделы хроник опирались, наряду с генеалогической традицией, на связанные с ней эпические сказания, в том числе и собственно на саги.

При этом их отражение в латинской и древнеисландской средневековой скандинавской традиции существенно разнится. Латинские источники (Хроника Лейре, Деяния данов и др.) иногда сравнительно древнее. Однако они сильнее зависят от шаблонов западноевропейской исторической науки того времени. Так, версия древнейшей истории датских конунгов Саксона резко расходится с данными всех остальных скандинавских источников. Однако это расхождение при ближайшем рассмотрении оказывается не в пользу латинских Деяний. В большинстве расхождений Саксона с исландскими сагами он противоречит и более древним записям традиции, таким, как Беовульф. Пользуясь различными устными и письменными источниками, Саксон произвольно компилировал их, пытаясь создать связную историю не существовавшего в I тысячелетии единого Датского королевства. Иногда он в своих интерпретациях и политически ангажирован. В результате получилась версия весьма литературная, вторичная интерпретация саг, еще менее достоверная, чем они сами.

В то же время исландская средневековая литература, лучше отражая строй традиции, фиксирует ее в чуть позднейшей форме. Эддическая и скальдическая поэзия, генеалогии являются исключением, восходя напрямую к устным первоисточникам — но их сведения подчас слишком кратки для ясной интерпретации. Кроме того, как уже сказано, сюжетика древнеисландской литературы более «канонична». Ее авторы стремятся к взаимной согласованности, созданию единой, непротиворечивой картины истории и генеалогии. Это приводит к зависимости вторичных памятников от своих источников, к естественным искажениям противоречивой и многовариантной устной традиции.

Олег и Даксон, Хвитсерк и Аскольд

Древнейшая форма датской исторической традиции воплотилась в серии хроник XII в. — Роскилльской хронике, Хронике Лейре, Краткой истории королей Дании Свена Аггесона, Генеалогии королей Дании аббата Вильгельма. Замыкает этот ряд, превосходя размахом все предшествующие работы, вместе взятые, монументальный труд Деяния данов Саксона Грамматика. Обращение хронистов с преданиями о догосударственной эпохе заметно отличалось. Автор Роскилльской хроники и Вильгельм почти игнорировали их. Хроника Лейре посвящена древним преданиям специально, но переданы они очень кратко. Роль краткого введения к истории христианских королей играют они и у Свена Аггесона. Напротив, Саксон изложил древнейшую историю Дании в многочисленных подробностях, привлекая эддические песни и исландские саги (в основном устные[425]). Среди сведений об этом периоде, составляющих более половины книг и около половины объема его труда, имеется и некоторое количество «русских» известий.

Однако версии древних датских сказаний в латинских хрониках представляют собой свободную компиляцию различных саг и эпических текстов, расставленных достаточно произвольно. Примеры у Саксона многочисленны, начиная с «клонирования» легендарного конунга Фроди, хорошо известного из Беовульфа и эддической поэзии, — у Саксона Фроди пять. Общая последовательность и временная шкала датской традиции адекватнее передается исландскими сагами и генеалогиями. Об этом свидетельствует близость излагаемого ими с Беовульфом и эпическими песнями (Песнь о Гротти, Песнь о Хюндле).

Вместе с тем Саксон позволяет лучше представить условность историзма всех ранних скандинавских генеалогий и преданий вообще. Нередко он просто отражает какие-то варианты их, не нашедшие отражения в известных сагах. Строго говоря, Саксон не столько выдумывал, сколько пытался согласовать противоречивые версии (например, смерти тех или иных персонажей, персонажей-современников и т.п.). В итоге таких манипуляций «Ринго» (т.е. Сигурд Хринг-Кольцо), победитель в знаменитой Бравалльской битве VIII в., оказывается предшественником Ёрмунрёкка, т.е. готского короля IV в. Германариха. Позднее, спустя 9 поколений, среди потомков последнего является Сигурд Кольцо, уже как отец другого известного персонажа — конунга IX в. Рагнара Кожаные Штаны. Наиболее ранний пересказ датской историко-генеалогической традиции Адамом Бременским (XI в., со слов лично короля Свена II) высвечивает у Саксона много искажений в описании событий IX—X вв. Но изложение Адама не соответствует и «исландской» версии предыстории Датского королевства, показывая, что и та является лишь преломлением более ранних преданий[426].

Действие первых «русских» сюжетов Саксона происходит заведомо ранее IX в. (хотя в условиях подобного хаоса интерпретаций время действия сказания-основы не всегда можно определить). Однако определенно к рассматриваемому здесь времени относится эпическое повествование о конунге-викинге Рагнаре, его сыновьях и их завоеваниях (Sax. Gest. Dan. IX: 3-5: Саксон, 2017: 321-339). Не включая, в отличие от многих иных случаев, переводов эпических песен, оно вместе с тем представляет собой выразительный законченный сюжет. Возможно, использовалась ранняя сага, «записанная» еще до Саги о Рагнаре Кожаные Штаны (вторая половина XIII в.) и Пряди о сыновьях Рагнара (конец XIII в.). Как уже отмечалось в первой части работы, Рагнар имеет историческое соответствие в конунге второй четверти IX в., одном из предводителей нашествия 840-х гг. Хронологически он вполне мог быть сыном упоминаемого латинскими источниками в конце VIII в. датского конунга Сигурда. О походах Рагнара на восток ничего достоверного не известно. Впрочем, и о любых походах скандинавов в Восточную Европу IX в. прямые данные единичны, ввиду состояния источников.

Первый «русский» сюжет связан с мифическим походом Рагнара на «Геллеспонт», т.е. Византию. Получив лучшего воина от каждой датской семьи, Рагнар («Регнер») со своими сыновьями разгромил вражеского короля Диана. Сам Диан после нескольких битв и полного поражения погиб от руки Рагнара. «Его сыновья Диан и Даксон, женатые на дочери короля рутенов [т.е. Руси], получив от своего тестя войско в помощь, горя яростью, решили отомстить за своего отца. Увидев их бесчисленное войско, Регнер засомневался, хватит ли сил, и приказал установить либо на колёса, либо на повозки бронзовых коней[427] и изо всех сил вкатывать их в самую гущу вражеских войск. Они столь успешно опрокидывали вражеский строй, что казалось, будто бы эти махины, чья несокрушимая масса сокрушала всё, что стояло у нее на пути, приблизили победу даже сильнее, чем само войско. Один из предводителей геллеспонтцев погиб, другой обратился в бегство, а всё их войско было разгромлено. В этом побоище, как говорят, были разбиты также и скифы, с которыми Даксон через свою мать был связан самыми тесными узами родства. Их страна была отдана Видсерку [Хвитсерк, сын Рагнара]. Неуверенный в своих силах король рутенов, испугавшись войска Регнера, поспешил отступить» (Sax. Gest. Dan. IX.4. 20-21.: Саксон, 2017: 330).

Следующий сюжет является развитием предыдущего. Хвитсерк, правда, оказывается здесь правителем уже не скифов, а «Светии», Швеции. Это объяснимо, поскольку в скандинавской литературе к концу XII — началу XIII в. Швеция и Скифия обозначались одинаково как «Свитьод». Скифия в книжной мифологии считалась «Великой Свитьод», прародиной древних богов-асов. Саксон более нигде скифов не упоминает, и не исключено, что они попали сюда по чисто географическим причинам, как «соседи» Руси и Византии. Тогда в источнике в обоих случаях могла идти речь просто о «Свитьод» и свеях.

«Даксону, — повествует Саксон, — который давно и безуспешно пытался одолеть правителя Светии Видсерка, удалось наконец схватить его, совершив нападение под видом встречи для заключения мира между ними. Видсерк радушно встретил Даксона, тот же, заранее вооружив и подготовив своих людей, велел им на своих повозках под видом торговцев проникнуть в город и ночью напасть на дом хозяина. В том бою Видсерк перебил так много разбойников, что вокруг него образовалась целая гора из их трупов, а схватить Видсерка враги смогли лишь с помощью лестниц. Вместе с ним неприятель захватил также и двенадцать его воинов, которые, несмотря на предложение вернуться к себе на родину, заявили, что готовы умереть со своим королем, посчитав за лучшее для себя разделить опасность, угрожавшую другому, чем избежать ту, что была предназначена им самим. Даксон, однако, был столь тронут красотой Видсерка, что у него просто не хватило смелости сорвать этот еще не распустившийся прекрасный цветок. Он предложил не только сохранить ему жизнь, но и отдать ему в жены свою дочь и половину своего королевства в качестве приданого, предпочитая спасти Видсерка за его красоту, нежели казнить за проявленное им мужество. Однако Видсерк в величии своей души не пожелал принять жизни, даруемой ему из милости, и отказался от предложения сохранить ему жизнь так, словно это был какой-то пустяковый подарок. Настаивая на исполнении смертной казни, он объявил, что месть Регнера будет мягче, если он узнает о том, что его сын сам выбрал, какой смертью ему умереть. Враг удивился такой безрассудной отваге юноши и пообещал ему казнить его так, как он сам того захочет. Юноша воспринял это разрешение как большую любезность, попросив связать его вместе с воинами и сжечь на костре. Даксон не замедлил исполнить его просьбу о казни. Проявив свою милость, он позволил ему умереть так, как Видсерк того и хотел» (Ibid. IX.4.29-30: Саксон, 2017: 333-334).

Месть Рагнара у Саксона, действительно, оказывается весьма умеренной. Оплакав сына, он «отправился со своим флотом в Русцию. Взяв Даксона в плен, в наказание за его проступок Регнер заковал этого человека в цепи, после чего отправил его в Утгард [страна великанов и чудовищ на крайнем севере], где впредь тот и должен был содержаться под стражей... Проявленное Регнером милосердие заставило устыдиться рутенов и вынудило их оставить вражду к королю, которого даже самая тяжелая потеря не могла заставить убивать своих пленников. Вскоре Регнер и вовсе возвратил Даксону свое расположение, вернув ему его страну взамен на обещание каждый год приходить к нему босым в сопровождении двенадцати босых же старейшин и платить дань» (Ibid.: IX.4.32: Саксон, 2017: 334).

В этом последнем фрагменте и в описании траура Рагнара довольно много аллюзий на одного из излюбленных Саксоном античных авторов, Валерия Максима, тогда как в других говорящих о Даксоне местах скрытые цитаты единичны. Кроме того, заключение сюжета имеет и политический подтекст — это последнее упоминание Руси в легендарной части Деяний данов, тогда как следующее относится уже к XI в. Исторические правители Руси, таким образом, оказываются наследниками Даксона, которого датский конунг пощадил сверх чаяний и обязал платить дань.

В «саге о Рагнаре» Саксона имеются прямые совпадения с Сагой о Рагнаре Кожаные Штаны, подтверждающие наличие общего источника, но история Хвитсерка и Даксона к таким совпадениям не относится. Походы самого Рагнара в «восточные страны» никем, кроме Саксона, не упоминаются. В Саге о Рагнаре говорится о гибели «на востоке» Хвитсерка. При этом и Сага о Рагнаре, и Прядь о сыновьях Рагнара утверждают, что он пережил Рагнара и участвовал в мести за него. Источником Саги являются поминальные стихи по Хвитсерку, приписанные Аслауг, вдове Рагнара[428]. Сочинены они были, конечно, намного позднее IX в., наряду с другими псевдо-скальдическими стихами Саги, однако не вместе с ней[429]. Аналогичный стих более архаичным «эддическим» размером о смерти другого сына, Сигурда, есть и в Пряди о сыновьях. Кроме того, стихи о смерти сыновей перекликаются со скальдической поэмой Подстрекательство Аслауг, использованной в обоих памятниках. Хвитсерк — действующее лицо этой поэмы, в которой Аслауг подстрекает сыновей отомстить за погибших братьев Эйрика и Агнара.

В стихе из Саги о Рагнаре говорится, что Хвитсерк погиб «на востоке». Потерпев поражение в бою, он, как и у Саксона, выбрал себе смерть сам, — сожжение на костре из голов погибших воинов. Согласно прозаическому тексту Саги, Хвитсерк, приняв участие в мести за погибших братьев в Швеции и за отца в Англии, погиб затем в викингском походе по «Восточному пути» (Аустрвег). Здесь есть еще одна общая черта с рассказом Саксона — поражение Хвитсерка объясняется численным превосходством врага. В Пряди Хвитсерк после мести за отца получает при разделе его державы Хрейдготланд (т.е. древние владения готов[430]) и Виндланд (страну виндов, т.е. полабских славян). Последний раз он упоминается, когда с братьями воюет в землях франков. О смерти его не говорится. Похожие сведения имеются и в Саге о Хервёр и конунге Хейдрике (XIII в.), эпилог которой представляет собой краткую историю шведских королей. Здесь говорится, что Хвитсерк после смерти отца получил «Восточное государство» (Аустррики), которое выше в саге отличается от Гардарики-Руси (Heiör. 15). Хвитсерк называется в числе сыновей Рагнара в одной из редакций исландской Книги о занятии земли (Lnb. 105), явно опирающейся здесь на саги. От самого него никаких родословных не выводилось.

Имя «Хвитсерк» (Hvitserkr ‘Белая Рубаха’) в историческом скандинавском именослове не встречается. Данное обстоятельство позволило видеть в этом сыне Рагнара эпического персонажа, возникшего, быть может, из прозвища какого-то другого викингского вождя. Вместе с тем, нельзя сказать, что имя «Хвитсерк» связывалось только с одним лицом. Персонажи с такими именами действуют в Саге о Хрольве Жердинке, Саге о Стурлауге Трудолюбивом, Пряди о Ёкуле Буасоне. Если в последних двух случаях речь о поздних фантастических сочинениях и заведомо вымышленных лицах, то Сага о Хрольве восходит к более древним эпическим сказаниям. Если имя фигурировало в них (здесь Хвитсерк — один из дружинников Хрольва, брат эпического героя Свипдага), то независимо от преданий о Рагнаре. Во фрагментарно сохранившейся поэме середины XII в. Древний ключ размеров, иллюстрирующей скальдические размеры висами о разных героях, упоминается некая битва Хвитсерка. Любопытно, что он назван между сыновьями Рагнара и Свипдагом. Можно заключить, что «Хвитсерк» — действительно скорее эпическое, чем историческое имя, однако, возможно, некогда употреблявшееся в реальности.

Этого нельзя сказать об именах противников Рагнара и Хвитсерка у Саксона. Псевдо-греческое имя Dian, к тому же присвоенное двум эпизодическим персонажам, отцу и сыну, — не единичный случай в труде Саксона. Вряд ли оно имелось в его источнике, и сами персонажи вследствие этого очень сомнительны. Несколько иная ситуация с именем Daxon. Как личное имя оно тоже фантастично, однако может отражать традиционное скандинавское отчество (в северо-скандинавской огласовке) от личного имени Даг (Dagr). В раннесредневековой Дании это имя не использовалось, и у Саксона встречается единожды — его носит мифический король «рутенов» и потом эстов, вассал Фроди (Sax. Gest. Dan. V.7.5,13)[431].

Редкость имени до XI—XII вв. и в Северной Скандинавии обусловлена тем, что это, собственно говоря, теоним, имя одного из второстепенных божеств с буквальным значением ‘День’[432]. Один Даг упоминается в Перечне Инглингов IX в. и в их генеалогиях начиная с XII в. среди древнейших конунгов в династии. В Швеции имя отмечено в 3 рунических надписях. Старейшая из них — ритуальная надпись середины IX — начала X в. из Эстеръётланда (Ög43), обращенная к солнцу и вырезанная предположительно человеком по имени Даг. Две надписи конца X — начала XI в. из Вестеръётланда (Vg113, Vg101) найдены поблизости друг от друга и связаны, видимо, с одним и тем же лицом. Одна им заказана в память отца, другая воздвигнута его сыновьями в память о нем. Оба покойника называются англосаксонским по происхождению титулом «тэн», который в Скандинавии носили наиболее знатные дружинники.

Судя по сагам, имя Dagr сначала было почти «зарезервировано» за конунгами Хрингарики в Норвегии — Дёглингами, потомками легендарного Дага Могучего. Их родовые имена давались и их потомкам (согласно сагам, по женской линии), правившим в соседнем Хейдмёрке в X—XI вв. Дёглинги известны и в исландских родословных. К роду Дёглингов относился упоминавшийся ранее Хельги Смелый, прадед Харальда Прекрасноволосого. В сагах он отождествлен с датским конунгом конца IX в. Хельги и с Хельги, зятем Сигурда Змей-в-Глазу, сына Рагнара, что хронологически невероятно. Тем не менее, само употребление Дёглингами характерно датского «королевского» имени допускает родство между ними и датско-ютскими Скъёльдунгами. От одной из жен Харальда Прекрасноволосого саги и выводят род конунгов Хейдмёрка, в котором отмечено еще более характерное для Скъёльдунгов имя «Хрёрик».

Здесь наступает время рассмотреть разительные в повествовании Саксона параллели с двумя сюжетами русского летописания начиная с НС — о походе Олега на Царьград и о захвате им Киева. Прежде всего, следует сразу отметить, что и в НС, и у Саксона оба сюжета, хотя и по-разному, оказываются связаны с одним персонажем — соответственно с Олегом и с Даксоном. Общее у Даксона и Олега то, что оба они — правители Руси. Разница, не позволяющая просто приравнять их, заключается в том, что в рассказе о походе на Геллеспонт у Саксона Даксон противостоит викингам, а в роли Олега выступает Рагнар. Кроме того, обращает на себя внимание, что с Рагнаром, именно в этой его роли, на «Геллеспонте» сражаются два брата. Тут можно искать какое-то припоминание традиции об Аскольде и Дире, хотя явная вымышленность Диана заставляет отнестись к этому с осторожностью. Наконец, при всех литературных влияниях на рассказ о мести Рагнара, назначенная им Руси дань находит параллели в летописных преданиях. С одной стороны, это сведения о дани варягам, платившейся до их изгнания и призвания Рюрика. С другой, — и Олегу с Игорем приписывается установление выплат «за море ради мира», продолжавшихся до середины XI в.

Если рассматривать оба сюжета по отдельности и вне предполагаемых «исторических» реалий, то они оказываются не просто близкими, а тождественными летописным. Расхождения в деталях, по большому счету, минимальны, тогда как совпадения очевидны. Олег сражается за Царьград, Рагнар за «Геллеспонт»; «бронзовые кони» — не более чем кеннинг кораблей, и колоритный тактический прием Олега «повторен» его двойником у Саксона; там и там противник побежден и покоряется. Рассказ об убийстве Даксоном Хвитсерка всего лишь соединяет летописный сюжет о коварном захвате власти Олегом со сложившимся к XII в. сюжетом о гибели Хвитсерка «на востоке». Последнее ведет к логичному выводу, что, при хронологической близости «исторических основ», с циклом сказаний о Рагнаре «русские» сюжеты соединены вторично[433].

Придя к этому заключению, следует зафиксировать два важных обстоятельства. Во-первых, НС более чем на столетие старше труда Саксона, и традиция, отраженная в нём, более ранняя (не говоря об ином и лучшем качестве ее отражения). Во-вторых, с учетом этого, не только родственная НС устная традиция, но и представления, основанные на летописании, могли косвенно повлиять на датского хрониста или его источники[434]. Даже оставаясь в пространстве «исключительно» устном, нельзя не отметить особую близость сюжетов Саксона с летописными. Если мотив проникновения в город под видом купцов известен в Северной Европе широко (и отчасти реалистичен), то летописный мотив «ладей на колесах» имеет единственную раннюю параллель именно в Деяниях.

«Русские» сюжеты в «саге о Рагнаре» из Деяний могут иметь разное происхождение. Они могут полностью или частично происходить из того же источника, что и основное ее содержание, либо быть внесением Саксона. В пользу последнего свидетельствует характерное для ученого латиниста добавление небывалого «античного» имени Dian. Однако оно могло быть сделано и в уже «готовый» сюжет, где какие-то персонажи оставались безымянными. Более странным в случае использования письменной(?) саги было бы появление отчества Daxon без личного имени. Наряду с вероятным собственно русским воздействием на сюжеты, это ведет к предположению об использовании или как минимум привлечении Саксоном для расширения повествования устных преданий.

Саксон пользовался разнообразными устными источниками — как исландскими устными сагами и песнями, так и родовыми преданиями датской знати. Его покровитель архиепископ Лундский Абсалон, происходивший из древней аристократической семьи, был и его информантом. Сам Саксон принадлежал к дружинному роду. Между тем, русская историческая традиция, причем непосредственно в княжеской ее версии, к концу XII в. должна была быть хорошо известна в датском королевском доме. Король Вальдемар I (названный в честь прадеда Владимира Мономаха) был сыном новгородской княжны Ингибьёрг Мстиславны, дочери Мстислава Великого, и мужем минской княжны Софии Володаревны (см.: Джаксон, 2012: 505515). Таким образом, восхваляемому Саксоном королю и его ближайшему окружению (в т.ч. Абсалону) предания русской династии о своих предках были знакомы.

При этом речь должна идти о двух расходящихся и даже противостоящих версиях. Ингибьёрг, дочь новгородского и затем великого киевского князя, принадлежала к господствовавшему на Руси роду Ярослава Мудрого. София была представительницей полоцких Всеславичей, долго боровшихся против Киева и Новгорода. Всеславичи предпочитали выводить свое происхождение не от Владимира Святого, а по женской линии от убитого им еще до крещения полоцкого князя Рогволода (Лавр., Радз., 6636). Дед Софии Глеб потерпел тяжелое поражение от деда и отца Ингибьёрг, был взят последним в плен и умер в Киеве. То, что Всеславичи меньше связывали себя с киевской династией даже в лице Владимира I, тем более налагало отпечаток на отношение к его языческим предкам. В части древнейшей истории версии двух ветвей «Рюриковичей» могли расходиться не меньше, чем применительно к актуальной политике. Ко времени, когда Саксон приступил к своему труду, Вальдемар I уже умер (1182 г.), но королева София скончалась только в 1198 г. Если версия Ярославичей составляла часть собственных познаний Вальдемара I, то версия королевы-матери могла быть лучше известна при дворе ее сыновей Кнута IV и Вальдемара II[435].

Если Саксон изначально собирался представить Деяния двору (что практически несомненно), то должен был готовиться к «контролю» информации о Руси. В этой связи неудивительно, что у него, при подчеркивании исконного доминирования Дании над Русью, отношение к последней в целом миролюбиво-уважительное, и особо обнаруживаются следы полоцких преданий. Полоцк предстает как древнейший город на Руси, резиденция первого упоминаемого русского «короля». Правда, ему дано выдуманное имя «Веспасий», и он является преемником некоего «тирана» Трано, тоже выдуманного. Оба они были поочередно побеждены Фроди, но Полоцк описан как город, который «нельзя захватить силой», и Фроди берет его хитростью, ослабив бдительность защитников (Sax. Gest. Dan. II.1.7: Саксон, 2017: 63). Характерно, что Киев и Хольмгард-Новгород появляются в повествовании намного позже, при описании подвигов «другого» Фроди (Ibid. V.7.13: Там же: 180).

Интересна подстановка Саксоном на место бога-мстителя Вали в миф о гибели аса Бальдра и мести за него «русского» сына Одина Боя (или Бо, Bous) (Ibid. III.4.13-15: Там же: 103). Рассказ о полубоге-герое Бое, в память которого воздвигнут курган, находит параллель в белорусских мифологических преданиях Нового времени о князе и культурном герое Бое (Бае)[436]. К Полоцкой земле приурочен и мотив сожжения города с помощью птиц, встречающийся в средневековых преданиях Северной и Восточной Европы от Ирландии до Руси. У Саксона конунг Хадинг захватывает с помощью голубей у «короля Геллеспонта» город «Дуна» (Ibid. I.6.10: Там же: 45-46). Имеется в виду укрепление где-то на Западной Двине, что позволяет возвести рассказ к восточноевропейской «варяжской» версии. В ПВЛ она представлена рассказом о сожжении Ольгой Искоростеня под 6454 г.

Всё это делает вероятным знакомство Саксона и с русской традицией о первых князьях, — но в версии, существенно отличающейся от летописной, а скорее полемичной по отношению к ней. Последнее может объяснить ряд черт в его повествовании о Даксоне и Хвитсерке. Следует иметь в виду, что знакомство было опосредованным, определенно не от прямого общения с королевой-матерью, что вело к искажениям и вольностям. Сюда относится восприятие «Даксон» как личного имени (может быть, потому, что русский король Даг у Саксона действовал намного ранее), что повлекло за собой появление «Диана». К творчеству самого Саксона относились и «скифы». Соединение русских преданий с сюжетом о восточном походе и гибели Хвитсерка могло произойти еще «на пути» к Саксону. Однако оно неплохо вписывается и в его метод компилирования различных сказаний.

Итак, можно заключить, что Даксон в рассказе Саксона — действительно Олег русских летописей, запечатленный по каким-то причинам под отсутствующим в летописях отчеством. Предание о гибели Хвитсерка соединено с русским о гибели Аскольда, и датский персонаж заменил киевского князя, при этом в остальном русский сюжет был интерпретирован довольно адекватно. В то же время победоносный поход на Византию приписывается Рагнару, врагу Даксона, а Даксон сам становится королевичем «Геллеспонта». Можно было бы думать о простом «присвоении» Саксоном понравившегося сюжета, если бы не то обстоятельство, что сам поход из НС может быть таким «присвоением». Как уже отмечалось, единственный поход руси на Константинополь до 941 г., известный внешним и синхронным источникам, — поход 860 г.

Не исключено, что в «оппозиционной» полоцкой версии древнейшей русской истории сохранился как раз первоначальный вариант предания об этом походе. В ней героями выступали убитые Олегом Аскольд и Дир, тогда как в преданиях новгородской знати их заместил Олег и всё сказание о походе отнесено ему. У Саксона киевских князей заменил Рагнар и далее Хвитсерк, а сюжет о походе дал ему возможность создать предысторию для вражды Даксона и Рагнара. Так Даксон превратился в наследника «Геллеспонта», а русским «королем» он теперь становится через брак. Последнее, в свою очередь, сделало «рутенов» союзниками «Геллеспонта» против Рагнара.

При этом очень вероятно, что на оформление этого «русского» сюжета у Саксона повлияли и какие-то иные детали как русских, так и датских преданий. Не исключено, в частности, что предания о походах Рагнара на восток действительно передавались, и в них могла идти речь о борьбе там со свеями («скифами» Саксона). Хотя отец и потомки Рагнара в сагах связываются со Швецией не меньше, чем с Данией, на деле в сказаниях о нём свеи выступают обычно как противники. Это исконная черта традиции, отраженная в Речах Краки и Подстрекательстве Аслауг, а родословие свейских конунгов т.н. «дома Монсё» от Рагнара сомнительно хронологически и опровергается ранними источниками.

Что касается похода «на восток» Хвитсерка и его гибели, давших Саксону возможность сопоставить его с Аскольдом, то они имеют очевидную и не связанную с Русью историческую параллель. Синхронный источник сведений о Скандинавии IX в., Житие святого Ансгария Римберта сообщает о сокрушительном поражении, понесенном данами при нападении на куршей в 852—853 гг. Даны потеряли половину войска и половину кораблей (Rimb. Vit. Ansg. 30: Из ранней истории, 1999: 51). Подобный разгром мог кончиться гибелью предводителя-конунга и логично стал основой для трагических воспоминаний в скандинавском викингском эпосе.

Из «русских» черт рассказа Саксона, возможно, следует всё-таки отметить упоминание двух братьев-наследников «Геллеспонта». Может быть, передав поход на «Геллеспонт» Рагнару, Саксон или его источник притом сохранил смутный намек на Аскольда и Дира, а также на их позднейший союз с Византией. Более определенно, несмотря на все литературные влияния в этом месте, о наследии русской традиции можно говорить в рассказе о назначении Руси дани. Узнав о том, что некогда Олег-Даксон назначил «дань»-откуп куда-то «за море», Саксон вряд ли удержался бы приписать эту дань Рагнару. Детали вроде «двенадцати босых старейшин» вполне могут восходить к полоцкой традиции, намеренно унижающей давнего соперника — Новгород.

Таким образом, данные Деяний данов позволяют добавить несколько штрихов к преданиям об Олеге Вещем и уточнить ряд связанных с его временем исторических обстоятельств. Олег по крайней мере в каких-то версиях имел родословную и считался, — может быть, достоверно, — сыном человека по имени Даг. Это может связывать первого «великого князя русского» с южно-норвежским родом Дёглингов. Последние неизвестным, но явствующим из их именослова образом были связаны со Скъёльдунгами, у которых отмечено имя «Хрёрик». Что касается иных генеалогических сведений о Даксоне (свейское происхождение по матери, брак с дочерью «русского» конунга), то они могли появиться по логике Саксона или его источника. Но и невозможного применительно к историческому Олегу в них ничего нет. Более того, брачное свойство с восточнославянской знатью весьма возможно с учетом политики князя.

Ключевой исторический вывод, который позволяет сделать анализ рассказа Саксона о войне за «Геллеспонт», касается летописного сказания о походе Олега на Царьград. Теперь с большой уверенностью можно заключить, что собственные военные действия Олега против Византии ограничились теми морскими набегами, о которых упоминает Тактика Льва VI. В этом не было ничего нового — так же и с тем же результатом («дань на греках», по летописному представлению) действовала русь и в 870-х гг. Соглашение 907 г. не было подписано после осады самой столицы Империи, хотя Олег и действовал где-то недалеко от неё. Что же касается похода на Константинополь, то он в IX — первой трети X в. был один, известный (как и все реальные походы такого уровня) синхронным источникам. Летописное сказание, что особенно ясно в первоначальной версии НС, является обобщением воспоминаний о ранних войнах с Византией. Основу же его составил приписанный Олегу поход 860 г. Можно даже выделить эпизод, легший в основу предания о «ладьях на колесах» — момент описанного Фотием ночного приступа, когда корабли руси (конечно, с воды) приблизились к самым стенам города.

Принципиально важно то, что сведения Саксона, пусть в крайне искаженном виде, доносят до нас обрывки княжеской родовой традиции, в русских летописях практически не отраженной. Еще в XII в. она могла существенно отличаться от летописной (которую мы по умолчанию обычно принимаем за «официальную»). Это обстоятельство лишний раз подчеркивает необходимость осторожного подхода к данным любых «записанных» спустя века преданий о ранней истории Руси.

Норвежцы, свеи и кюльфинги на «Востоке»

XIII в. стал временем расцвета саговой литературы Исландии. За это время были созданы наиболее известные произведения, относящиеся к числу королевских и родовых саг. Этот период и характеризуется преобладанием саг «исторического» или «реалистического», на взгляд науки Нового времени, содержания. Противопоставление их как достоверных источников сагам «о древних временах» и ранним разделам хроники Саксона Грамматика имеет давнюю традицию. В то же время исследования последнего столетия в достаточной степени прояснили литературную природу «исторических» саг, которые принципиально отличались от исторических хроник по назначению и жанру. Отражение действительности в них определялось и особенностями эпического творчества, и временной дистанцией, для событий IX—XI вв. весьма значительной. В этом смысле они почти не отличаются от наиболее ранних саг «о древних временах». В полной мере сказывается это и на тех «русских» известиях, которые создателями саг отнесены к IX столетию.

Известия эти в основном эпизодичны и отрывочны, в отличие от подробных повествований Саксона или саг «о древних временах». Объясняется это, однако, не столько большим историзмом, сколько тематикой. Родовые саги посвящены родам, переселявшимся не на восток, а на запад. Среди действующих на востоке персонажей саг «о древних временах» прямых предков знатных исландских фамилий нет, хотя некоторые упоминаются как родичи первопоселенцев.

Королевские саги концентрировались на истории норвежских Инглингов, чьи интересы не простирались на восток дальше морских берегов. В ранних разделах королевских саг, в т.ч. Круга земного Снорри Стурлусона, Русь-Гардарики не упоминается. Несколько раз появляется обобщенное название «Аустрвег». Туда, по Снорри, ходил походами норвежский викинг Хрольв Пешеход, будущий основатель Нормандии, до того, как поссорился с Харальдом Прекрасноволосым и покинул Норвегию (Hkr. III.29: Джаксон, 2012: 99/100; см. также: Снорри Стурлусон, 1980: 54)[437]. То, что за этим сообщением, которого нет в других королевских сагах, может стоять предание, а не просто желание подчеркнуть доблесть персонажа, подтверждает разве что Сага о Хрольве Пешеходе. Позже в «Аустрвег» ходили и сыновья Харальда, причем в этом случае данные достовернее, и имеется в виду конкретно Восточная Прибалтика (Fsk. 8: Джаксон, 2012: 97; Hkr. III.32, 33, 35: там же: 99-101).

Больше внимания привлекает другое сообщение Снорри, содержащееся в его Саге об Олаве Святом. Здесь законоговоритель Тиундаланда (регион Уппсалы) Торгнир (Торгнюр), упрекая в бездеятельности короля Олава Шётконунга, заявляет ему следующее: «Торгнир, мой дед по отцу, помнил Эйрика Эмундарсона, конунга Уппсалы, и говорил о нем, что пока он мог, он каждое лето предпринимал поход из своей страны и ходил в различные страны, и покорил Финнланд и Кирьялаланд, Эйстланд и Курланд, и многое в Аустрлёнд» (Hkr. VII. 80: Джаксон, 2012: 264/275; см. также: Снорри Стурлусон, 1980: 219).

Здесь, как видим, Русь тоже не упоминается, хотя подразумевается, что помимо тщательно перечисленных приморских земель Восточной Прибалтики было завоевано еще что-то. Эти сведения, исходя из предполагаемых лет правления конунга Эрика (третья четверть IX в.) естественным образом сопоставляются с летописными данными о сборе дани варягами с северных племен. Из перечисляемых Торгниром земель особенно Эйстланд соотносится с «чудью», по крайней мере в понимании ПВЛ, уже относившей этот этноним именно к эстам. Впрочем, и большая часть перечисленных территорий вписывается в первоначальное расширительное понимание «чуди». Наконец, как увидим далее, традиция о восточных предприятиях Эрика не ограничивается Кругом земным и дает основание связывать их и с землями будущей Руси.

Имеются, однако, основания и для осторожного отношения к этому известию. Оно отсутствует в других версиях Саги об Олаве Святом и несет у Снорри очевидную литературно-публицистическую нагрузку. Снорри устами Торгнира противопоставляет Олава Шётконунга, уклонявшегося от союза с Олавом Святым и не выдавшего за него законную дочь, доблестным предкам. Снорри, судя по всему, воспользовался действительно устойчивой и расхожей традицией о походах Эрика на восток, но конкретика выглядит преувеличенной.

Помимо прочего, само правление Эрика, во всяком случае надо всем Свеаландом и именно в этот период, остается неподтвержденным. Генеалогия свейских конунгов IX в., несмотря на подробные данные Римберта и Адама Бременского, не до конца ясна, и исландская традиция скорее запутывает вопрос. Отец Эрика в Саге о Хервёр, дающей самую полную справку о свейских конунгах IX—XI вв., и в некоторых других сагах именуется не Эмундом, а Анундом. В древнеисландской огласовке (Эймунд и Энунд) эти имена легко могли смешиваться. Анунд упоминается у Римберта как конунг-изгнанник, ненадолго вернувший власть над Свеаландом около 850 г. (Rim. Vit. Ansg. 19: Из ранней истории, 1999: 40-42)[438]. Оттуда же известно, что в первой половине 850-х гг. конунгом Свеаланда являлся Олав, между прочим, около 853—855 гг. совершивший поход на куршей и взявший с них дань (Ibid. 26-28, 30: там же: 47-53). Сведения Адама Бременского о шведских конунгах ничего общего не имеют с исландскими их родословиями до Эрика Победоносного (последняя треть X в.). В сагах (в т.ч. у Снорри) он сын Бьёрна, внук Эрика, правнук Эмунда-Анунда. У Адама он преемник (правда, сыном прямо не назван) Эмунда, сына Эрика, сына Хринга. Хринг был не первым преемником Олава и правил вместе с сыновьями Эриком и Эмундом в 930-х гг., а Эмунд Эриксон — в 960-х (Ad. Brem. Gest. Ham. Pont. I.61(63); II.25(22), 30(28): Немецкие анналы, 2012: 330, 342, 346).

Эта более ранняя версия свейской генеалогии удостоверена для хрониста датским королем Свеном II. Мать последнего приходилась Олаву Шётконунгу, сыну Эрика Победоносного, сводной сестрой. Адам со слов Свена II, кажется, уверенно отождествлял Олава из Жития св. Ансгария, правившего в 850-х гг., и Олава Свейского, захватившего в последних десятилетиях IX в. Данию. Если это так, то для Эрика Анундарсона/Эмундарсона в ряду конунгов Свеаланда IX в. места не остается вообще. В стихах скальдов IX в. он тоже не упоминается, как и в скандинавских исторических сочинениях XII в. Основная его роль в сагах XIII в. — быть современником и сильным соперником объединителя Норвегии Харальда Прекрасноволосого. Скорее всего, перед нами собирательный или во всяком случае очень переоцененный преданием образ.

Вместе с тем, имеется еще как минимум один, и для Снорри вполне адекватный (если не один из определяющих), источник, связывавший Эрика с «востоком», причем впрямую с Русью. Это генеалогия одного из первопоселенцев Северной четверти Бьёрна Надувалы, внуком которого по матери был Торвард, один из первых христиан в Исландии конца X в. Бьёрн родился от брака некоего Хроара и знатной шведки Гроа. Родословная Гроа расписана подробно с мелкими отличиями в Книге о занятии земли (Lnb. (III).63: Древняя Русь, 2009б: 237-238) и в Пряди о Свади и Арноре Старушечьем Носе (Исландские пряди, 2018: 141). В этом виде она сложилась не позднее начала XIII в. Гроа являлась дочерью Херфинна, сына Торгильса, сына свейского херсира Горма, женатого «на Торе, дочери уппсальского конунга Эйрика». Торгильс, внук Эрика по матери, «женился на Элине, дочери конунга с востока из Гардов Бурислава и Ингигерд [вар.: Ингибьёрг], сестры конунга великанов (risakonungr[439]) Дагстюгга».

Хронологический расчет ведет к середине IX в., временам Эрика Анундарсона. Использованная форма Gardar — самое древнее из скандинавских названий Руси, как архаична и формула «с востока из Гардов». Однако совершенно очевидно, что в этом виде родословная появилась гораздо позже времен «заселения страны» и даже ее крещения. Речь не только о сказочном «конунге великанов». Имя «Элина», которое носит дочь «конунга с востока из Гардов» — форма греко-христианского «Елена». Оба имени дочери «конунга великанов», русской княгини, связаны с Русью XI-XII вв. Ингигерд — дочь Олава Шётконунга и жена Ярослава Мудрого. Русская княжна Ингибьёрг Мстиславна — жена короля ободритов Кнута Лаварда. То и другое имя давались «русским» женским персонажам в сагах «о древних временах». Наконец, «Бурислав с востока из Гардов» довольно хорошо известен в исландской традиции. Этот персонаж впервые появился в Саге об Ингваре Путешественнике около рубежа XII—XIII вв. Он являлся плодом смешения киевского князя (1015—1016, 1018—1019) Святополка Окаянного и его тестя польского князя Болеслава. Именно последнее имя постоянно транскрибируется таким образом в скандинавской традиции. О борьбе Бурислава с Ярославом Мудрым, помимо Саги об Ингваре и подробнее, рассказывается в поздней Пряди об Эймунде сыне Хринга.

Как появлялись такие родословные, в принципе понятно. Отсутствующие, но служащие возвышению «получателя» имена восполнялись за счет «подходящих» по мнению традиции. «Ингигерд» и «Ингибьёрг» являлись «подходящими» для правительниц Руси, «Бурислав» — для древнего ее правителя, не настолько известного, как знаменитые Владимир и Ярослав. Нельзя полностью исключить, что история о «Елене Болеславне», ставшей женой шведского викинга, отражает какой-то реальный факт XI в. Он мог иметь место после победы Ярослава над Святополком, имя и судьба вдовы которого неизвестна.

Вместе с тем, у родословной была основа, в которую имена из позднейшей истории подставлялись, поскольку их там «не хватало». Нет оснований сомневаться в шведском происхождении Бьёрна по материнской линии и в том, что в родословной присутствовали конунг Эрик с дочерью, зятем и внуком. В таком случае не стоит исключать и того, что Торгильс Гормсон не позже третьей четверти IX в. женился на дочери какого-то «конунга с востока из Гардов». Такого восточнославянского князя могли даже звать Болеславом или Бориславом, но в этом допущении уже никакой необходимости нет. Родословная в том виде, в каком она была записана, — продукт творчества генеалогов XII в. Вместе с тем, она сохраняет припоминания о действиях свеев в IX в. под предводительством конунга Эрика на востоке вплоть до «Гардов». При менее сжатом хронологическом расчете этого Эрика можно отождествить и с упомянутым у Римберта свейским конунгом предположительно первой четверти IX в.

В Книге о занятии земли имеется и еще одно, гораздо достовернее выглядящее свидетельство о ранней истории Руси. Среди первопоселенцев Северной четверти был норвежец Бьёрн Шкура, осевший в Исландии после того, как ему «надоели торговые поездки». Его прозвище дано именно благодаря этим поездкам — «он был Хольмгардсфари» и очень успешно торговал мехами (Lnd. (III).55: Древняя Русь, 2009б: 237). Бьёрн был отцом Скегги из Среднего Фьорда, авторитетного исландского хёвдинга середины X в., до этого прославившегося викингскими походами по «Восточному пути». Торговые поездки самого Бьёрна Шкуры до его появления в Исландии можно отнести к рубежу IX-X вв. или даже несколько более раннему времени.

Если прозвище Holmgardsfari ‘тот, кто ездит в Хольмгард’ присутствовало в родословной людей из Среднего Фьорда изначально, то это оказывается самым ранним свидетельством употребления названия Holmgardr. Причем оно надежнее, чем в сагах легендарного содержания, употреблено применительно к периоду до основания Новгорода. В любом случае, это название должно быть старше названия Новгорода, на который только перенесено, и следовательно, восходит как минимум к первой трети X в. Holmgardr— единственный русский город, надежно и неоднократно упоминаемый в рунических надписях. Также это один из двух русских городов (наряду с Aldeigja, Ладогой), называемых в скальдических стихах. Название может быть истолковано и прямо из скандинавского ‘островной двор/город’, и как передача славянского *Хълмъградъ/*Хълмъгородъ. Последнее признается более или даже единственно вероятным (см.: Джаксон, 2012: 652-654). Отождествить его безоговорочно с каким-либо из предшествующих Новгороду поселений невозможно. Это могло быть Городище, но и Холопий Городок, больше подходящий с точки зрения рельефа при обоих толкованиях названия. Известие о Бьёрне Шкуре — редкая прямая иллюстрация меховой торговли скандинавов с Восточной Европой в IX в.

Еще одна сага первой трети XIII в., сведения которой имеют отношение к предыстории Руси — родовая Сага об Эгиле Скаллагримсоне, возможно, также принадлежащая перу Снорри Стурлусона. В первых двух с половиной десятках глав саги разворачивается особый сюжет, посвященный причинам, вынудившим отца и деда главного героя саги покинуть Норвегию. Основной персонаж здесь — Торольв, старший брат Скаллагрима, дружинник Харальда Прекрасноволосого, впавший в немилость у конунга и погибший по его воле. Сам факт гибели Торольва и мести за него дружинникам Харальда удостоверяется адресованной будто бы самому конунгу и приводимой в саге висой Скаллагрима. Но многочисленные подробности биографии Торольва основаны, судя по всему, только на семейном предании в обработке автора письменной саги.

Торольв, как и Хрольв Пешеход, перед ссорой с конунгом ходил самовольным викингским походом на восток, в «Аустрвег» (Eg. 19: Исландские саги, 1956: 93; см. также: Древняя Русь, 2009б: 207). Но основной интерес у исследователей истории Восточной Европы вызывают рассказы о том, как Торольв управлял Финнмёрком, крайней северной областью Норвегии, населенной «финнами»-саамами. Немало внимания уделяется отношениям его с финскими племенами — не только саамами, но также квенами и карелами. Среди прочего, упоминается и о конфликте его с кюльфингами, т.е. колбягами древнерусских источников:

«Торольв разъезжал по всему Финнмёрку, а когда он был в горах на востоке, он услышал, что сюда пришли с востока колбяги (kylfingar) и занимались торговлей с финнами[440], а кое-где — грабежами. Торольв поручил финнам разведать, куда направились колбяги, а сам двинулся вслед. В одном селении он застал три десятка колбягов и убил их всех, так что ни один из них не спасся. Позже он встретил еще человек пятнадцать или двадцать. Всего они убили около ста человек и взяли уйму добра. Весной они вернулись обратно» (Eg. 10: Исландские саги, 1956: 79; см. также: Древняя Русь, 2009б: 205).

Колбяги упоминаются в источниках крайне редко, и всегда в связи с Восточной Европой. Наиболее раннее их упоминание находим в древнейшей Правде Русской (первая половина XI в.), где они в правовом отношении приравнены к варягам. В качестве разряда чужеземных наемников и тоже сразу после варягов названы колбяги (Κούλπιγγοι) в ряде византийских императорских актов 1070-х-1080-х гг. (Бибиков, 2017: 38, 40, 46-47). Наконец, самое позднее упоминание колбягов в нескандинавских источниках — в новгородской берестяной грамоте №222, относящейся к первым десятилетиям XIII в.[441] Здесь говорится о делах (вероятно, судебном препирательстве на почве торговли мехами или сбора податей) с участием их и городского чиновника. Скандинавские же упоминания ограничены Сагой об Эгиле и сочинением О заселении семьи сыновьями Ноя, тоже относящимся к XIII, самое позднее к началу XIV в. (см.: Мельникова, 1986: 130). Складывается ощущение, что термин уже в XI в. был редок и архаичен, а к концу XIII в. полностью вышел из употребления.

Византийская форма слова зримо восходит не к древнерусской, а к скандинавской, которую логично рассматривать и как источник древнерусской. Чаще всего предлагалось толкование от kylfa ‘дубина’, т.е. ‘дубинщики’, хотя имеются и другие варианты. Топонимы, наиболее явно производные от древнерусского «колбяг», — Колбяги близ Тихвина в ЮгоВосточном Приладожье и Колбежичи в окрестностях Пскова (см.: Фасмер, 2, 1986: 287; Ююкин, 2015: 134-135). Судя по сумме свидетельств, речь идет о довольно древней этносоциальной группе, возникшей на скандинавской основе, но уже в Восточной Европе. Колбяги жили меховой торговлей и набегами, что сближает их с первоначальной русью, но в XI—XIII вв. они остаются для Руси чужаками. Не отождествляются они, однако, и с варягами, выступая в документах XI в. отдельно и от них, и от руси. Последнее, вероятно, указывает на разноплеменной, может быть, уже преимущественно финский состав дружин колбягов. В Византии они, подобно варягам и руси, служили наемниками. Основной ареал их деятельности, сохранявшийся до XIII в. — западные и северные области Новгородской земли от Псковщины до Приладожья.

Могут ли сведения Саги об Эгиле отражать исторические факты второй половины IX в., когда разворачивается ее действие? В целом описание ситуации у северных рубежей Норвегии скорее соответствует времени написания саги. Особенно это касается упоминания карелов. Начало общения норвежцев и с квенами, и с карелами датируется не ранее конца X в. Кроме того, в саге напрямую использованы географические данные XII в. (см.: Древняя Русь, 2009б: 206). Всё это неудивительно для устного по происхождению памятника, «записанного» в XIII в. Понятно, что многочисленные подробности преданий о Торольве не могли прожить неизменными на протяжении 400 лет и в прозаической форме.

Однако как раз упоминание колбягов представляет собой исключение в силу своей нетривиальности. При довольно большом количестве сведений о Финнмёрке и соседних землях в сагах разных жанров колбяги больше нигде не появляются. Если детали их поведения могли быть навеяны и свежей информацией об их действиях на крайних северных границах Новгородской земли, то само появление их — дань древней и исконной для саги традиции. Обращает на себя внимание, что это первый чужеземный противник, с которым Торольв сталкивается в своем наместничестве. В дальнейшем войны с карелами в защиту квенов описаны подробнее и с характерными чертами саг «о древних временах».

Единственный другой скандинавский источник, упоминающий колбягов, как уже говорилось, сочинение XIII — начала XIV в. О заселении земли сыновьями Ноя. В нём в качестве удела Мадая, сына Иафета, указан «Кюльфингаланд, его мы называем Гардарики» (Мельникова, 1986: 134136). Таким образом, утверждается, что первоначальным названием Руси было «Страна Кюльфингов». Уникальность этой информации позволяет заподозрить и здесь след давней и, судя по всему, достоверной традиции.

Относительно ясная характеристика деятельности колбягов-кюльфингов в Саге об Эгиле представляет их как вольных воинов и торговцев, подобно древнейшей руси. Если бы термин существовал в VIII—IX вв., — а только с такой и сопоставимой древностью его связывает скандинавская традиция, — то был бы тождествен понятию «русь». Отсюда можно сделать вывод, что скандинавы сами не использовали и не применяли названия «русь», придумав для него собственный синоним. Кюльфингаландом ‘Страной Кюльфингов’, они называли Русь до того, как за Х в. утвердилось новое название — Гарды, ‘Укрепления/Города’, позже Гардарики ‘Государство Городов’. В назывании северных славяно-финских областей Страной Кюльфингов еще в конце VIII — IX в. ничего невероятного нет.

Ведь именно русь-кюльфинги ездили с приходившими на Волхов восточными ценностями в Скандинавию, именно их там знали лучше всего из обитателей будущей Руси. К началу же XI в., когда термин «колбяги» вошел в русское право, укрепление государства провело грань между княжеской русью и теми, кто вел «колбяжский» образ жизни. Требовалось уже отличать и от пришлых наемных варягов, и от русской дружины продолжавшие действовать на Новгородчине разноплеменные военно-торговые ватаги.

Самый поздний памятник «исторического» круга саговой литературы, где речь идет о событиях на территории Руси в IX в., — Прядь о Хауке Длинные Чулки[442]. Она датируется второй половиной XIV в. и включена в обширную компиляцию королевских саг — Большую сагу об Олаве Трюггвасоне. Главный герой ее — дружинник Харальда Прекрасноволосого, упоминавшийся и в Круге земном, но не появляющийся ни в скальдической поэзии, ни в исландских генеалогиях. Показательно, что и его родословная отсутствует. Рассказ о Хауке в пряди не повторяет сведений из Круга земного[443] и имеет отчасти сказочный облик. Начинается он с поездки в Хольм-гард за ценным подарком для конунга.

Сюжет развивается следующим образом. Через некоторое время после объединения страны (по традиционной хронологии, примерно в 870-х гг.), Харальд решил отправить Хаука за редкими драгоценностями в «Аустррики». Хаук с отрядом норвежцев прибыл в Хольмгард, на многолюдный рынок. Одновременно туда явились и дружинники шведского конунга Эрика Анундарсона[444] — Бьёрн и Сальгард. Хаук увидел у греческого купца дорогой отделанный золотом плащ и оставил за него залог, хотя еще раньше плащ присмотрел Бьёрн для своего конунга и договорился о цене. Пока слуга Бьёрна, узнавший о происшедшем, предупреждал хозяина, Хаук вернулся с деньгами и забрал плащ. Бьёрн и Сальгард безуспешно пытались вытребовать плащ назад, и в конце концов дошло до сражения, в котором побеждали более многочисленные норвежцы. После первых погибших местные жители разняли противников, и Хаук увез плащ в Норвегию. Позднее он еще раз сражался со своими врагами-свеями в Бьярмии и одержал победу, причем ему помогала колдунья, воспитательница Харальда, а свеям — их языческий божок. В связи с этими событиями упоминается Суздаль (Суртсдалар) как местность, через которую свеи достигли Бьярмаланда (Джаксон, 2012: 625-628; Исландские пряди, 2018: 176-182).

Все конкретные детали описания «восточных земель» в Пряди хорошо соотносятся со временем ее написания, но не со временем действия. Богатый многолюдный Хольмгард-Новгород, куда пребывают купцы из разных земель от Норвегии и Швеции до Византии — образ, вполне актуальный в XIII—XIV вв. Для этой эпохи «ганзейского» Новгорода, в то же время связанного экономически с Крымом и с Константинополем, он даже более актуален, чем для Новгорода раннедревнерусского времени. Суздаль как важный центр на пути к Беломорью (выглядящий в контексте Пряди несколько несуразно) — тоже реалия никак не IX в. Византийские дорогие ткани начали ввозиться на Русь с X в., не переставая высоко цениться и там, и на Западе в последующие века. Сатирическое восприятие языческих богов и ритуалов, характерное для Пряди, распространилось среди образованных исландцев в основном ко времени ее написания. Столь же характерно и высмеивание шведов за приверженность языческим суевериям.

Истории IX в. в той версии, которую сохраняла исландская традиция, здесь принадлежат только несколько имен, включая и главного героя. Одно из преданий о соперничестве конунгов, где на первый план вышел умный и дерзкий норвежский дружинник, за века претерпело естественные изменения. В «записанном» виде оно намного ближе к наиболее фантастическим сагам «о древних временах», чем к королевским, среди которых сохранилось.

Прядь о Хауке, как и другие «исторические» саговые тексты, отражает не конкретные действия норвежцев на «востоке» в IX в., а запечатленную традицией общую ситуацию. Жители Норвегии, в IX в. нередко совершавшие торговые поездки и набеги по «Восточному пути», сталкивались здесь с сопротивлением, и не только местных племен. С ними конкурировали, во-первых, свеи, осваивавшие Восточную Прибалтику дольше и более систематично. Столкновения между норвежцами и свеями могли происходить и на севере восточнославянских земель. Уже на подступах к восточнославянскому ареалу, прежде всего в финских землях, норвежцам приходилось иметь дело и со встречными рейдами руси-колбягов, налаживавших свою меховую торговлю. Тем более столкновений было не избежать при вторжениях в сам регион сопок. Эти детали развивают ту картину противостояния различных сил в регионе и в итоге в рядах самой руси, которую позволили наметить уже летописные известия.

Сага об Одде Стреле (Boer, 1888)[445] — одна из наиболее ранних саг «о древних временах», чье создание только на несколько десятилетий отстоит от записи старейших родовых саг. Она стала ядром целого цикла саг о героях с острова Храфниста, расположенного у берегов северной норвежской области Халогаланд, — в VIII—IX в. крайней северной окраины собственно Норвегии по соседству с Финнмёрком. «Люди с Храфнисты» были уже в XII в. хорошо известны как в родословных преданиях, так и в героическом эпосе. Представители этого рода славились не только как богатыри, но и как оборотни и берсерки. Их родоначальниками числились Ульв («Волк») Бесстрашный и его сын Халльбьёрн Полутролль. Они считались предками многих знатных исландцев. Дед Эгиля Скаллагримсона по отцу Квельдульв, несравненный силач, прямо называемый берсерком и оборотнем в саге, приходился Ульву Бесстрашному внуком по матери. Представители этой фамилии не раз упоминаются и действуют в Саге об Эгиле, но Одда среди них нет.

Тем не менее, Одд в XII в. был наиболее знаменитым среди героев с Храфнисты, что подтверждается наличием эпических песен о нем. Самая известная из них дошла в раннем пересказе Саксона Грамматика (V.13.4: Саксон, 2017: 187). Это Песнь о Хьяльмаре, служившая ядром сказания о бое на острове Самсё. Песнь сохранилась на языке оригинала, в очень близких версиях, в составе Саги о Хервёр (редакции R — HeiörR. 3) и Саги об Одде (ÖrvOd. 14[446]: Boer, 1888: 97-99, 102-106). Песня строится как диалог Хьяльмара со своим побратимом. Хьяльмар — знатный и богатый воитель из дружины неназываемого конунга Уппсалы, возлюбленный его дочери Ингибьёрг. Она пыталась удержать Хьяльмара от викингского похода, предсказывая беду, но он всё равно отправился. Собеседник Хьяльмара в стихотворном тексте не называется, но во всех версиях, включая самую раннюю, пересказ Саксона, это Одд Стрела (Arvaroddus, Örvar-Oddr). Высадившись на острове Самсё (у берегов Ютландии), побратимы застигнуты двенадцатью перечисленными братьями-берсерками, сыновьями Арнгрима[447]. Те перебили их спутников на двух кораблях и напали на них. В битве Одд и Хьяльмар убили всех противников, но и Хьяльмар смертельно ранен берсерком Ангантюром. В прощальной речи Хьяльмара, обращенной к Одду, перечислены поименно дружинники свейского конунга, увидеться с которыми ему больше не суждено. Хьяльмар вспоминает зловещие знаки своей гибели, несбывшуюся любовь и просит Одда отнести кольцо Ингибьёрг[448].

Песнь о Хьяльмаре связывала более поздний эпический цикл об Од-де (представленный, как увидим, и другими песнями) с более ранним о потомках Ангантюра, составившим содержание Саги о Хервёр. В рамках последнего сюжет непосредственно продолжается Песнью о Хервёр, дочери Ангантюра, добывающей из кургана отца на Самсё убивший Хьяльмара проклятый меч Тюрфинг. Эддический эпос сам по себе не являлся частью историко-родословной традиции. В данном случае точек соприкосновения для помещения событий во времени ни Саксону, ни позднее создателям Саги о Хервёр не хватало. В Деяниях данов братья-берсерки — внуки конунга Фроди по матери, что могло бы позволить условно отнести самсейский бой к V в. В одной из редакций Саги о Хервёр (где родословная берсерков совершенно другая и более мифологическая) конунгу Уппсалы присвоено имя Ингви, в другой — Ингъяльд. В Перечне Инглингов Тьодольва и в позднейших родословиях эти конунги разделены несколькими поколениями, первый может быть отнесен к V, второй к VII в. Второй вариант, однако, противоречит окончанию той же редакции саги, где рассказывается о разгроме Ингъяльда далёким потомком Хервёр, Иваром Широкие Объятия. Можно с уверенностью сказать, что сама Песнь о Хьяльмаре никаких оснований для хронологической привязки не давала[449].

Единственный «исторический» и старейший прозаический исландский источник, упоминающий Одда Стрелу — родовая Сага о Гисли, датируемая первой половиной XIII в. Здесь он единственный раз включен в исландский родословный перечень — не как предок, но как известный родственник. Одд называется братом Грима Мохнатые Щеки и сыном Кетиля Лосося, сына Халльбьёрна Полутролля (Gisl. 4: Исландские саги, 1973: 28). Сопоставление генеалогических сведений родовых саг и Книги о занятии земли позволяет отнести время его жизни ко второй половине IX в. Кетиль

Лосось-младший, внук старшего по матери, — один из знатных первопоселенцев Исландии во времена Харальда Прекрасноволосого, бежавший из Норвегии после мести за своего родича Торольва, сына Квельдульва. Показательно, что родословная версия Саги о Гисли — древнейшая, но не общепринятая. И в самой Саге об Одде Стреле, и в созданных в XIV в. «приквелах» к ней, Саге о Кетиле Лососе и Саге о Гриме Мохнатые Щеки, Одд является сыном Грима Мохнатые Щеки и внуком Кетиля Лосося. Таким образом, он «сдвигается» на одно поколение, хотя всё равно остается героем времен «заселения страны».

В то же время в Саге о Хервёр редакции R и в Саге о Гриме Мохнатые Щеки Одд Стрела отождествлен с Оддом Путешественником, участником Бравалльской битвы на стороне Сигурда Кольца. Одд Путешественник появляется в перечне героев сражения, восходящем, судя по ритмической структуре, к *Песни о Бравалльской битве, в исландском повествовании о ней. Это т.н. Фрагмент о древних конунгах, считающийся единственным остатком *Саги о Скъёльдунгах на языке оригинала. Однако у Саксона Грамматика, пользовавшегося тем же источником, вместо «Одда Путешественника» названы Одд Английский и Альв Путешественник («Много-где-Побывавший») (Sax. Gest. Dan. VIII.3.9: Саксон, 2017: 279). Следовательно, «Одд Путешественник» возник в результате пропуска в традиционном перечне, — как увидим далее, скорее в устной передаче. Отождествлять Одда Английского с Оддом Стрелой на самом деле не хватает оснований, и вернее заключить, что в эпических песнях XII в. имелось два героя с этим именем.

Возникавшие в связи с Оддом Стрелой хронологические несообразности не остались незамеченными создателями саги о нём. Сага об Одде Стреле предлагает два выхода. Во-первых, в отличие от Саги о Хервёр, в прозаическом тексте Саги об Одде не упоминаются конунги Уппсалы, известные по Перечню Инглингов. Отец Ингибьёрг получает имя Хлёдвер — обычную скандинавскую форму франкского королевского имени «Хлодвиг/Людовик», — превратившись тем самым в абстрактного сказочного монарха. Этого, однако, показалось мало, и Одду приписывается в древнейшей краткой редакции саги (S) 300 лет жизни. Невероятное долгожительство позволяло снять вопрос об участии Одда в далеко разнесенных во времени событиях. Однако такой «выход» на поверку даже для сказания оказывается несуразицей, так как родной племянник или двоюродный брат Одда Кетиль Лосось-младший являлся исландским первопоселенцем[450]. Очевидно, создатель письменной саги относился к Одду как ко вневременному эпическому герою, и не особенно стремился согласовать разные версии времени его жизни.

Помимо Песни о Хьяльмаре, в Саге об Одде есть и другие песенные или стихотворные фрагменты в эддических размерах (один в скальдическом). Некоторые из них пространны достаточно, чтобы оцениваться как отдельные эпические песни. По количеству и объему подобных фрагментов сага сопоставима с теми из саг «о древних временах», которые основаны на древних эпических сказаниях времен Великого Переселения народов. При этом песни не сочинялись вместе с письменной сагой, а служили ее источником. Это относится даже к Предсмертной песни Одда, завершающей повествование в позднейшей пространной редакции AB (XV в.) (см.: Boer, 1888: 198-208). В ранних редакциях S и М содержатся цитаты из нее в разных местах и подразумевается существование более пространного текста. Песнь из редакции AB является не «реконструкцией» утраченного, как можно было бы ожидать, а самостоятельным произведением[451]. Она содержит немало избыточной по отношению ко всем редакциям информации. В частности, Одд Стрела и здесь отождествляется с Оддом Путешественником, участником Бравалльской битвы, о которой в саге не говорится ничего. Таким образом, стихотворные отрывки Саги об Одде могут служить пониманию ее происхождения и предыстории предания о нем.

Первый из этих фрагментов (OrvOd. 2: Boer, 1888: 15) — песнь предсказательницы-вёльвы, — имеет прямое отношение к параллели Олега и Одда, поскольку именно здесь герою предсказывается смерть «от коня и змеи». В редакциях S и M песнь состояла из двух строф, в АВ к ним добавилась первая. Она, как и ранние строфы, по сути дублирует описанное в прозаическом тексте саги, не отличается от них стилистически и, скорее всего, относится к оригинальному тексту песни. Песнь начинается со ссоры вёльвы с Оддом, который пытался заставить ее замолчать. Вёльва предсказывает многочисленные странствия и смерть от змеи, которая выползет из черепа коня Факси. После этого прах Одда погребут в Берурьёдре, где происходит действие. Одд здесь назван «Оддом из Ядара» — южной части области Рогаланд на юго-западе Норвегии.

Берурьёдр отождествляется с современным Берглютом на крайнем юге Ядара у моря. Но в прозаическом тексте упоминание о Ядаре появилось только в конце редакции АВ (OrvOd. 31: Boer, 1888: 192), ввиду того, что он уже дважды упоминался в стихотворных фрагментах. У Саксона Грамматика из Ядара происходят Одд Английский и Альв Путешественник[452]. В исландской версии перечня определение «из Ядара» относится лишь к одному герою, упомянутому до них. Однако, судя по стихам из Саги об Одде, Саксон и здесь более точен. Соответственно, сюжет о «коне и змее» в предшествующей саге традиции относился к Одду Английскому из Ядара, герою Бравалльской битвы. Это, надо признать, разрывает хронологическую параллель Одда и Олега, которая может относиться только к Одду Стреле из исландско-норвежской генеалогии. Правда, перечень героев Бравалльской битвы далеко не «историчен». Его создателям важно было показать грандиозность сражения, вовлекшего все народы северных морей. В версии Саксона (VIII.3.10: Саксон, 2017: 229-230) перечисляются даже исландцы, которых исландские книжники XIII—XIV вв., знавшие, что дело происходит до «заселения страны», благоразумно удалили.

Далее в саге, до Песни о Хьяльмаре, встречается несколько отдельных фрагментов, называемых «висами», хотя на самом деле это в основном отрывки эддических стихов. Это две «висы» о стычке Одда с великаншами (flagöi, троллихами), от которых он и получил прозвище Стрела (OrvOd. 6: Boer, 1888: 49), «виса» о гибели его спутника Асмунда (OrvOd. 11: Boer, 1888: 77), обмен висами (действительно скальдическими) между Оддом и ирландкой Эльвёр, подносящей ему в дар дорогую рубашку (OrvOd. 12: Boer, 1888: 81). Первые два фрагмента и часть третьего повторены в Предсмертной песни Одда. После Песни о Хьяльмаре в редакциях S и М имеются две «висы» Одда о походе в Аквитанию и на «юг», где он потерпел кораблекрушение. В редакции AB они находятся только в составе Песни Одда и в обратном порядке (Boer, 1888: 117; ср. в редакции AB — OrvOd. 17). Еще одна «виса» (Boer, 1888: 137) имеется в сюжете о приключениях Одда в Венгрии, который в редакции AB полностью отсутствует. В соответствующей и очень похожей строфе Песни Одда венгры не упомянуты, и этот вариант выглядит более ранним.

В самой редакции AB есть стихотворные отрывки в заменяющем повествовании на иной сюжет: «виса» великанши-рисы, сравнивающей Одда со своим новорожденным сыном (OrvOd. 18: Boer, 1888: 121), «висы» викинга Эгмунда, который сначала призывает на помощь ётунов — Гейррёда и свою жену[453], а затем жалуется на понесенное от Одда и его спутника Сирнира поражение и потерю шубы, сшитой из бород конунгов[454] (OrvOd. 23: Boer, 1888: 135-136). Следует отметить, что в АВ Эгмунд Убийца Эйтьова, эпизодический персонаж редакции S, становится постоянным и самым опасным врагом Одда. Введен целый ряд сюжетов о борьбе с ним, и последняя схватка происходит на землях Руси. Эти большие вставки, наряду с полной Песнью Одда — основное отличие редакции AB от S и М. Скорее всего, создателей этой версии вдохновила именно песнь с «висами» Эгмунда, а также его упоминание в обеих пространных песнях об Одде, приводимых далее.

Все эти разрозненные отрывки сами по себе не позволяют представить «героическую биографию» Одда, хотя некоторые из них сохранили свою роль сюжетного ядра сначала устной, а затем и письменной саги. Так, рассказ об обретении Оддом Стрелой прозвища в саге так и остался расширением и толкованием приписываемых Одду «вис», мало что по сути к ним добавляя. Попали ли в сагу все «висы» Одда через Предсмертную песнь Одда, либо они, напротив, вставлялись в Песнь ее передатчиками или редакторами саги, заключить трудно. Первый вариант представлен вольным использованием строфы из Песни Одда для удостоверения его визита в Венгрию уже в редакции S. Но о втором говорит наличие таких же «вис» от лица других персонажей, а также то, что обмен стихами в ином стиле с Эльвёр вставлен в Песнь лишь наполовину. Вероятнее всего, об Одде в XII—XIII вв. бытовало несколько связанных эпических песен, которые послужили источником и для Песни Одда, и для саги. К числу «независимых», помимо пророчества вёльвы, стоит относить песнь об Одде в Ирландии, где погиб Асмунд и Одд встретил Эльвёр. Кроме того, какая-то песнь об Одде, Эгмунде и великанах была использована в редакции АВ.

Существует, между тем, более ранняя (по крайней мере в том смысле, что присутствует в редакции S) эпическая биография героя. Она выполнена в традиционном для эддической поэзии жанре «перебранки». Одд соревнуется в питии и восхвалении подвигов с воинами Сигурдом и Сьёльвом, в дружину конунга которых он явился служить (OrvOd. 27: Boer, 1888: 159-167). В прозаическом тексте это Херрауд, конунг гуннов (а в редакциях M и AB — Гардарики). Но в песни имени нет, хотя признаки того, что дело происходит «на востоке», имеются. Подвиги Сигурда и Сьёльва совершаются в боях против вендов и вместе с греками против сарацин-серков. Упоминаемые географические названия, что не редкость в эпосе, вымышлены (Ulfsfjall ‘Волчья Гора’, место победы над некими берсерками Atalsfjall — от Atalsfjordr ‘залив Анталия’?). Из всего этого действительно можно было бы сделать вывод, что действие песни происходит на Руси — между Южной Прибалтикой и Византией.

Напротив, подвиги Одда разворачиваются в основном во вполне конкретном пространстве. Он последовательно хвастает следующим: сразил четырех воинов в Аквитании; убил Хаддинга и Эльвира (в основном тексте саги не упомянутых) и совершил поход в Бьярмию, где выдержал две битвы с местными жителями; захватил шесть кораблей у Hauksnes ‘Ястребиного Мыса’, совершил поход на запад в Англию вместе со Сколли и убил вождя англов; убил некоего ярла на острове Лесё (пролив Каттегат) и пятерых поименно названных братьев с Зеландии[455]; участвовал в битве между конунгами в Скиде (в Теламёрке, Норвегия) и убил Хальвдана в шведских шхерах; в Trönuvagar ‘Журавлиной бухте’ у Эльварсунда (устье реки Гёта-Эльв) встретился с Эгмундом Убийцей Эйтьова и бился с ним, невзирая на превосходство врага, после чего на двух кораблях Эгмунда уцелели только девять человек, но и Одд лишь с двумя спутниками; вдвоем (с Хьяльмаром) бился против двенадцати на Самсё и одержал победу над Хьёрвардом (сыном Арнгрима) и его братьями; семь дней в одиночку разыскивал в Гаутланде (т.е. Ётланде) своего врага Сэунда и затем перебил 18 человек. Потом Одд прославляет своих покойных спутников — Хьяльмара, Торда, который сразил Хальвдана и его дружинников, Асмунда, друга детства и побратима, — и в завершение перечисляет народы, на которые совершал набеги: саксов, свеев, англов, иров (ирландцев), скоттов (шотландцев), фризов, франков, флеммингов (фламандцев).

Эта песнь выглядит произведением достаточно раннего происхождения, в частности и потому, что деяния Одда в ней хотя и масштабны, но не фантастичны. Он действует в Скандинавии, — на юге Норвегии, у берегов Швеции и на островах пролива, — совершил поход в Беломорье, куда норвежцы плавали с IX в., и много набегов на «западные страны», что для IX в. обычно. Бьярмия и Аквитания предстают как самые крайние и самые впечатляющие точки его воинской славы, которые он заявляет сразу. Некоторые строфы из этой песни повторяются в Предсмертной песни Одда, которая без сомнения более поздняя.

Эпизоды, перечисленные в «перебранке» с Сигурдом и Сьёльвом, вероятнее всего, являются древнейшими для устной саги. Среди них с востоком (в скандинавском понимании, однако, с «севером») связан только поход в Бьярмию, который в Саге об Одде является первым прославленным подвигом героя. Но, как уже сказано, есть вероятность того, что где-то на «востоке» происходит действие самой «перебранки». География деяний Одда в песни подходит скорее Одду из Ядара, чем Одду с Храфнисты. Исконное прозвище Одда из Ядара — «Английский» — годится воевавшему в Англии герою песни. Однако поездка в Бьярмию вокруг Скандинавии была бы более близкой и естественной для Одда с Храфнисты. Ни «Стрелой», ни «Путешественником» герой здесь не называется. Если представить, что песнь отражает исторические события, то они могли происходить только в IX-X вв. Ранее неизвестны ни поездки в Бьярмию, ни столь масштабные набеги на «западные страны», позднее же эти набеги существенно убыли в числе и размахе. Но герой песни в любом случае персонаж уже эпический, участник легендарного самсейского боя. «Перебранка» определенно отсылается к Песни о Хьяльмаре, — может быть, еще в устной ее форме.

Нельзя не обратить внимание на одно кажущееся важным неакцентированное противоречие в «перебранке». Герои Песни о Хьяльмаре — дружинники свейского конунга, тогда как герой «перебранки» — враг свеев, совершающий на них набеги. Его подвиги в Швеции, по контексту самой «перебранки», направлены против местных обитателей. Однако он же — Одд Песни о Хьяльмаре. Это кажется довольно явным следом объединения двух разных персонажей.

Следующая песнь, последняя в основном тексте саги, также сохранилась целиком и весьма показательна для методов создания письменной Саги об Одде либо ее непосредственных устных источников. Это тоже «перебранка», но на этот раз на поле брани. В редакции S Одд обменивается руганью и проклятиями с вражеским полководцем Альвом Балкой (Bjalki) и его женой, жрицей Фрейра, чье святилище разоряет. В редакциях M и AB, где песнь сохранилась лучше, последовательнее и полнее, Одду противостоит только жрица, уже после гибели Альва (OrvOd. 29: Boer, 1888: 180— 185). Вероятно, это более ранний вариант, притом что сама песнь, как увидим, явно позднего происхождения.

В саге действие и этой песни разворачивается на «востоке», где Одд покоряет страну конунга Альва Балки под названием Bjalka или Bjalkaland. Нигде более такая «Страна Балок» не упоминается, но нет ее и в песни. Напротив, по всему контексту действие разворачивается в Скандинавии, где поклоняются Фрейру и Одину, а от Одда ждут почтения к родным богам. Место действия определяется на самом деле первой же строфой, где Одд обвиняется в том, что нанес поражение «войску Ингви», а Альв назван всего лишь ярлом. Можно было бы решить (и такой второй смысл, видимо, подразумевается), что под Ингви имеется в виду Фрейр в своей ипостаси родоначальника Инглингов. Но и это ведет в Скандинавию, а в Песни Одда, где сюжет с «Балкой» использован в другом месте, упомянут поход Одда в Уп-псалу на конунга Ингви. Итак, действие происходит в Свеаланде V в., Альв Балка — ярл при Ингви, а Одду приписано, ни много ни мало, разорение знаменитого храма Одина и Фрейра в Уппсале.

«Диалог» в основном сводится к тому, что жрица грозит Одду карами богов за разорение святилища и уничтожение идолов, а Одд высмеивает и проклинает её. При этом он сообщает некоторые детали своей биографии: он воспитывался Ингъяльдом на хуторе Эйкунд в Ядаре; имя родителей не называется. Одд пришел со своим войском с «востока» (стоит помнить, что и сама Швеция в представлении норвежцев и исландцев иногда «восток») и убил Альва стрелой. Последняя называется «изделием Йольва» — обозначение, встречающееся наряду с другим названием стрел Одда, «изделие Гусира», только в перечислении названий стрелы[456] из Перечня имен, сопровождающего Младшую Эдду. Это может указывать на дату появления песен об Одде, которые явно и цитируются в перечне, — не позже первых десятилетий XIII в.[457]

Убив Альва, Одд высмеивает Одина и Фрейра, приказывает ослепить их статуи, а затем сжечь. Финал «перебранки» подразумевает, что он убил и жрицу, о чем и рассказывается далее в прозаическом тексте саги. Самая характерная новая черта, привнесенная в образ Одда этой песнью, — то, что он оказывается христианином. Одд утверждает, что никогда не просил о помощи асов, полагаясь с самого начала на себя и свое оружие, и более того, заявляет, что верит в Единого Бога. Его насмешки над неспособными себя защитить деревянными идолами заимствованы из обычных аргументов христианской проповеди. Это действительно новая черта традиции, изначально ей не присущая. Вёльва предсказывает Одду погребение по языческому ритуалу, с сожжением (и при описании его даже автор письменной саги о христианстве Одда «забывает»). В «перебранке» с Сигурдом и Сьёльвом нет ни намека на то, что Одд когда-либо крестился. Ясно, что эта деталь его биографии позднейшего происхождения.

Почти крестоносный пафос «перебранки» со жрицей — явление, довольно поздно проявляющееся в средневековой скандинавской литературе. И для устной, и для письменной традиции столь воинственное и в то же время насмешливое отношение к язычеству становится характерно в основном с XII в. Заметнее всего оно проступает в текстах XIII—XIV вв. Во многих сагах «о древних временах» и в поздних родовых заметно стремление сделать своих героев языческой эпохи если не христианами, то не верящими в языческих богов. Как минимум, они пренебрегают богами, оскверняют или разрушают их капища, не боятся языческих жрецов. Богоборческая тема была присуща скандинавскому эпосу (как и многим другим) издревле, — теперь она обретала новое содержание, полностью преображаясь по сути.

Но надо отметить, что привнесение этих мотивов в эпос об Одде оказалось весьма ироничным, хотя автор и редакторы письменной саги вряд ли это вполне осознали. Одд, как следует из его имени, — герой «одинический», и, как и у всех избранников Одина, судьба его предначертана. Ему суждено совершить множество подвигов при неявной помощи божественного покровителя, а затем погибнуть, пополнив загробную дружину Одина.

Вся сага, и это изначальная черта эпоса об Одде, — история попыток героя уйти от предсказанной вёльвой судьбы. Но в итоге рок его настигает, — и из-за миссионерского рвения некоторых передатчиков традиции получилось так, что от этого не смогло спасти даже крещение. Более того, Йольв, благодаря стрелам которого Одд победил Альва, в саге наделен обычными чертами втайне являющегося героям Одина. Столь же обычны для Одина черты провокатора — Йольв помогает Одду победить и тем прогневить асов, приблизив исполнение предсказания. Не исключено, что сказание о разорении Оддом святилища присутствовало и в «языческом» эпосе, предшествуя и предвещая его смерть. Парадокс в том, что «христианизация» эпоса об Одде не сняла этого подтекста сказания, если не усугубила его.

На том же этапе, когда Одд делается христианином, но до создания письменной саги, слагается его целостная эпическая биография — Предсмертная песнь Одда. Это явно поздний памятник даже с точки зрения жанра, — в частности, среди песен Старшей Эдды целиком монологических «песен о жизни» нет. Песнь Одда, вероятно, была сразу или очень быстро записана, причем независимо от любой редакции письменной саги, с которой не вполне совпадает по содержанию. Для автора и редакторов Саги об Одде Стреле она служила важным или даже основным источником, пока не была целиком включена в редакцию АВ в XV в.

Согласно Песни Одда, жизнеописание героя выглядит так. Отец отдал Одда на воспитание Ингьяльду из Берурьёдра. Он рос вместе с его сыном Асмундом, но был недоволен мирной жизнью. С юных лет оба героя готовились к викингским подвигам. Вёльва предсказала Одду его судьбу и смерть. Он не хотел ее слушать и в то же время всегда в дальнейшем помнил ее слова и пытался уйти от судьбы. Одд решил навсегда покинуть Берурьёдр и отправился в отцовский дом, взяв с собой пожелавшего пойти с ним Асмунда. Герои приплыли на остров (Храфнисту) к Гриму (Мохнатые Щеки). Последний прямо не называется отцом Одда (Одд мог приплыть на Храфнисту уже после смерти отца к брату), но, возможно, именно под влиянием Песни Одда стал им в позднейших сагах. Одда радушно приняли на родине.

Весной Одд узнал, что затевается поход в Бьярмию и призвал своих родичей[458] Сигурда и Гудмунда отправиться туда. По пути викинги ограбили земли финнов. Под видом купцов придя к берегам Бьярмии, Одд сжег поселение бьярмов со всеми жителями. Пленный проводник вызвался провести воинов Одда к кургану, где скрыты сокровища. Там разгорелась битва с бьярмами, в которой Одд нанес врагу большой урон, но в итоге вынужден был бежать. Викинги заплутали в болоте, едва не лишившись кораблей и всей захваченной добычи. Тогда они подожгли прибрежный лес. Это увидели родичи Одда на своих кораблях и подобрали остатки его дружины.

На обратном пути викинги попали в бурю и долго носились по волнам, пока их в конце лета не прибило к скалистому острову. Они высадились на острове, где обнаружили медведей, на которых и стали охотиться. Вскоре выяснилось, что остров населен великанами (троллями или турсами). Они потребовали от викингов убраться восвояси, но те отказались. Началась битва, и Одд своими стрелами («дарами Гусира»[459]) выбил глаз великану и ранил в грудь великаншу. Великанши дали Одду прозвище «Стрела» и пообещали попутный ветер, лишь бы викинги убрались с острова. Дождавшись ветра, викинги сразу отплыли и без дальнейших приключений добрались до Храфнисты.

После проведенной в торжествах по случаю успешного похода зимы Одд вновь отплыл, на этот раз на юг, с тремя кораблями, рассчитывая пограбить земли в устье Гёта-Эльва. В проливах они встретились с другими викингами, который возглавляли Хьяльмар Мужественный и Торд Штевень. Поразмыслив, те и другие заключили союз друг с другом и вместе отправились в набег. Дело завершилось битвой с викингами на шести кораблях, упоминавшейся в «перебранке» с Сигурдом и Сьёльвом. Здесь место битвы называется Holmsnes ‘Островной Мыс’, а не Hauksnes ‘Ястребиный Мыс’. Отсюда Песнь Одда начинает заметнее пересекаться с более ранней биографией из «перебранки». Как и там, за битвой с шестью кораблями следует победоносный поход на «запад» с викингом Сколли (конкретно Англия не называется). Далее тоже уже знакомые по «перебранке» события — победа над так и не названным (даже в прозаическом тексте саги) ярлом на «мысу» и сожжение с Хьяльмаром кораблей (видимо, в зеландской битве). После этих событий Гудмунд предложил Одду зазимовать на Храфнисте, но Одд отказался возвращаться на родину сейчас или когда бы то ни было.

В ходе зимовки на Гёта-Эльве викинги задумали поход «на восток», а Хьяльмар предлагал идти «на юг». В итоге викинги разделились, но им всё равно сопутствовал успех. Одд напал на Уппсалу и победил конунга свеев Ингви. После этого Хьяльмар, у которого в Свеаланде были земли, поделился ими с Оддом и стал вместе с ним охранять страну. Одд некоторое время жил в мире. Затем с севера приплыл Сигурд, после чего вместе с ним Одд и Хьяльмар захватили и разорили неназванный остров. Потом Одд отправился на запад в Ирландию, где викинги начали разорять страну. Но в бою погиб Асмунд, а Одд вынужден был сначала бежать. Ему, однако, удалось отомстить, убив четырех родичей знатной ирландки Эльвёр. Эльвёр же полюбила Одда. Когда он по ее просьбе вернулся к ней следующим летом, она поднесла ему в дар волшебную рубашку из шелка, прошитую золотом.

После отбытия из Ирландии другие викинги винили Одда в трусости. Это закончилось после битвы на Скиде с братьями-викингами — в этом месте вновь начинаются параллели с «перебранкой». В Свейских Шхерах Одд и его соратники разгромили в кровопролитной битве викингский флот Соти и Хальвдана, захватив 50 кораблей. Но по пути оттуда в «Журавлиной Бухте» произошла еще более тяжелая битва с Эгмундом, в которой погибли все воины Одда, Хьяльмара и Торда, а врагов ушло девятеро. Тяжело раненый Торд умер после битвы и был погребен в большом кургане. После этого Одд и Хьяльмар некоторое время прожили в мире и довольстве, пока на Самсё не встретились с двенадцатью берсерками. Покончив с врагами, Одд в одиночку вынес тело погибшего Хьяльмара с острова и доставил в Сигтуну. Далее описывается борьба с Сэундом в Гаутланде. Враги захватили корабли Одда, и он остался один. Шесть дней он шел по вражеской стране, пока не нашел Сэунда и не убил его и 14 его дружинников.

Затем Одд отправился в поход «на юг». Здесь его корабль потерпел крушение на огромной мели, так что спутники его погибли, и Одд остался один. Очутившись в Аквитании, где, как отмечается, было несколько правителей, Одд в одиночку убил в бою четырех человек (последнее схождение с «перебранкой» с Сигурдом и Сьёльвом). Затем он смог послать весть своим сородичам на Храфнисту, и Сигурд с Гудмундом прибыли к нему. Местные жители весьма почитали их всех и просили остаться. Одд этого не захотел, но Сигурд и Гудмунд согласились. Покинув их, Одд отправился дальше и, наконец, прибыл в Иерусалим к «грекам». Здесь он крестился в реке Иордан, причем, как особо отмечается, защищавшая Одда рубашка Эльвёр при этом не утратила волшебных свойств.

Вскоре после этого в горах на Одда напал гигантский коршун и унес его в далекую скалистую страну. Оказалось, что это страна великанов-рисов. Великан Хильдир спас Одда из гнезда коршуна и на лодке отвез к себе домой, оставив там на год. За это время Одд сошелся с его дочерью Хильд, которая родила сына-великана. Но позже этого сына убил в Хеллу-ланде (одна из земель, известных скандинавам в Америке, — Лабрадор или Баффинова земля) Эгмунд Убийца Эйтьова. Одд убил девятерых спутников Эгмунда, а тому удалось убить двух побратимов Одда — Сирнира и Гардара. Эта лютая вражда завершилась тем, что Одд опозорил врага, вырвав ему бороду. Последнее — отсылка к тому, что в песни об Одде, Эгмунде и великанах (и в саге редакции АВ) Эгмунд владел шубой из бород. Эгмунд, по этому случаю обозванный flagðі-«троллихой», после звался «Квилланус[460]Меченый».

Именно этот фрагмент в редакции АВ письменной саги стал, наряду с цитируемой там песнью об Одде, Эгмунде и великанах, источником двух вставных историй об Одде и Эгмунде — основного отличия АВ от S и М. Однако сюжет разбит на два отстоящих во времени эпизода за счет введения новой встречи с «Квилланусом» в Хольмгарде, где и гибнет Сирнир. Ни для чего такого Песнь Одда оснований не дает, — здесь противостояние Одда и Эгмунда завершается позором последнего в Хеллуланде.

Вернувшись в Скандинавию, Одд принял участие в Бравалльской битве, в связи с чем упоминается новое его прозвище «Путешественник». Песнь Одда утверждает, что в войске Сигурда Кольца он командовал атакой клина, чего в других источниках о битве нет. Если приключения Одда после Аквитании — самая фантастичная часть Песни (и, как следствие, саги в редакции AB), то приключения после Бравалля наиболее хаотичны (что сказалось уже на редакции S). При этом в Песни почти отсутствуют географические определения. О том, что речь идет о каких-то дальних странах, в основном можно только догадываться. Сначала Одд вмешивается в борьбу двух конунгов (им дано стандартное поэтическое имя-хейти «Хильдинги», ничего не говорящее об их происхождении[461]). Он поддержал одного из них, законного наследника власти, и одержал победу. Действие именно этого эпизода перенесено сагой в Венгрию.

Затем Одд приходит в другую страну, где в дружине местного конунга встречает Сигурда и Сьёльва. Дружинники предложили ему посостязаться с ними в стрельбе и в щитовом бое. Одд не уступил ни в одном состязании, и в конечном счете посрамил и истощил соперников, соревнуясь в плавании. Интересно, что Сигурду и Сьёльву дается здесь хейти «Скильвинги». Это обозначение древней и полузабытой свейской конунгской династии использовалось поэтами IX—XIII вв. исключительно как хейти конунга (в основном, кажется, Инглингов). В перечислениях из Перечня имен указывается, что это может быть также хейти меча и Одина, но такие примеры не отмечены. В любом случае, определение рядовых воинов как «Скильвингов» было бы нарушением поэтического этикета. Следовательно, Сигурд и Сьёльв, хотя и состоят при конунге, но сами конунгского происхождения, — либо это след архаичного (как в Беовульфе) именования «Скильвингами» свеев.

Далее следует единственное в этой части Песни ясное географическое указание — Одд вместе с некоей воительницей («щитовой девой») совершает поход на Антиохию. Там он наносит поражение врагам и захватывает богатую добычу. После этого излагается сюжет о победе над Альвом Балкой, здесь в отрыве от войны с Ингви, упоминавшейся намного раньше. Создатель Песни обыгрывает прозвище противника, даже не называя личного имени, — Одд сжигает деревянных идолов, и не сражает врага стрелой, а забивает насмерть дубиной. На этом подвиги Одда завершаются. Харек, воспитатель Силькисив, дочери конунга (не сказано, какого и где правившего), сватает ее Одду. Одд наследует власть конунга и счастливо правит вместе с женой, принесшей ему сыновей. Однако в конечном счете он возвращается в Берурьёдр, где исполняется давнее предсказание вёльвы. Тогда и звучит Песнь, обращенная к спутникам. Одд отправляет их назад на корабли, чтобы доставить вести о его кончине семье.

Предсмертная песнь Одда обозначает границу между эпической и литературной историей Одда Стрелы. Во множестве деталей отличаясь от саги, которой послужила источником, она вместе с тем относится к тому же этапу развития образа героя. Скорее всего, очень недалеко она отстоит от саги и хронологически. На это указывают и тема крещения Одда, и введение таких нехарактерных для эпоса географических названий, как «Хеллуланд» и «Антакья», и латинизированное выдуманное прозвание противника «Квилланус». Песнь — явно «авторский» текст, и автор ее ставил целью согласовать разные версии жизни героя, сняв еще заметные в его прежней эпической биографии противоречия. Но при всех этих стараниях он, может быть в определенной степени сознательно, чтобы подчеркнуть тождество, сохранил оба его прозвища. Одд Песни — и Одд Стрела, и Одд Путешественник, герой и Самсё, и Бравалля, и викингских походов на север и на запад. Это сочетание на самом деле обнажает сложную предысторию образа, перешедшего затем в Сагу об Одде Стреле.

Можно с уверенностью сказать, что Одд Стрела саги — образ собирательный, вобравший как минимум двух эпических персонажей, Одда Стрелу с Храфнисты и Одда Английского из Ядара. Если «реальный» Одд Стрела имеет некоторые исторические очертания как представитель хорошо знакомого исландским генеалогам знатного рода, то об Одде из Ядара этого сказать нельзя. Прозвище «Английский» подразумевает, что он часто бывал в Англии или поселился там, что обычно в основном для IX в. Масштаб приписываемых ему походов «на запад» и битв в самой Скандинавии подразумевает, скорее всего, активного «морского конунга». Приморская область Ядар на юго-западной оконечности Норвегии могла бы стать удобной базой для такового.

Конунг Одд из Ядара (не отождествляемый с Оддом Английским) действует у Саксона Грамматика. Он вместе с ютландским конунгом Эмундом (Омундом) противостоит соседнему норвежскому конунгу Хрингу, который в итоге погиб (Sax. Gest. Dan. УШ.7.2-4: Саксон, 2017: 288-289). Не исключено, что в первоначальной версии предания имелся в виду Сигурд Хринг-Кольцо, и тогда действие должно происходить на рубеже VIII—IX вв.

С другой стороны, довольно сумбурная компиляция разрозненных преданий в этом месте у Саксона допускает и мысль об использовании здесь шведской традиции. Имя «Эмунд» больше подходит к ней, и он называется сыном Али (Онелы Беовульфа), конунга Свеаланда VI в. Тем не менее, нельзя исключить, что в Ядаре имя «Одд» в роду местных конунгов действительно употреблялось, хотя вообще к числу «королевских» оно не относится.

Единственная возможная конкретно-хронологическая привязка для Одда Английского не следует из песен и имеется лишь в прозаическом тексте саги. Здесь Одд, заключив союз с викингом Сколли, вместе с ним убивает английского короля Ятмунда, т.е. Эдмунда. Последний, очевидно, — не кто иной как Эдмунд Святой, король Восточной Англии, погибший в битве с викингами в 869 или 870 г. По большинству источников, его убил Ингвар (Ивар исландской традиции), один из сыновей Рагнара Кожаные Штаны. «Исторический» Одд Английский мог участвовать в битве с Эдмундом, но надежно подтвердить это нечем. Тем не менее, это вообще единственное историческое событие, как бы то ни было присутствующее на страницах Саги об Одде Стреле. Если пребывание Одда из Ядара в Англии падает на 860-е—870-е гг., то он был практически современником Одда Стрелы. В этом случае деяния двух одноименных викингов могли начать смешиваться в предании очень рано.

В целом развитие образа Одда на «эпическом» этапе представляется следующим образом:

1. Появление первых, неизвестных[462] нам эпических песен об Одде Английском и об Одде Стреле. Одд из Ядара — вероятно, персонаж южно-норвежских викингских преданий, связанных с походами в Англию и Ирландию 860-х—870-х гг. Одд с Храфнисты известен в Исландии как северо-норвежский родственник знатных первопоселенцев и как герой похода в Бьярмию, где имел дело с великанами. Датируется этот этап временем с начала XI в., притом что легшие в основу эпоса предания бытовали с конца IX - X в.

2. Бытование наиболее ранних песен из отложившихся в составе саги, в т.ч. о пророчестве вёльвы Одду Английскому и его плавании в Ирландию. Одд Стрела становится участником битвы и последним собеседником Хьяльмара в Песни о Хьяльмаре. Одд Английский попадает в каталог героев из * Песни о Бравалльской битве.

3. «Перебранка» Одда с Сигурдом и Сьёльвом — первый текст, в котором Одд Стрела и Одд Английский отождествлены. Примерно на этом же этапе Одд Английский в исландской традиции смешивается с «соседом» по перечню участников Бравалльской битвы — Альвом Путешественником. Вероятно, этап следует датировать XII в.

4. Песни об Одде-христианине: «перебранка» со жрицей Фрейра и сводная Предсмертная песнь Одда. Могут быть условно датированы концом XII — первой третью XIII в. Возможно, к этому же времени относится песнь об Одде в стране великанов, позже использованная наряду с Песнью Одда в первой вставке редакции АВ. Складывание эпической биографии героя и устной саги в разных версиях.

5. Создание во второй половине XIII в. письменной Саги об Одде на основе эпических песен и связанных с ними преданий.

Этот затянувшийся анализ предыстории письменной саги необходим для лучшего понимания ее «русских» сюжетов. Теперь нетрудно видеть, что в непосредственных источниках «русская» тема отсутствовала, или не проявлена в сохранившихся песенных текстах. Действительно, можно заподозрить, что последние сюжеты Предсмертной песни Одда как-то связаны с Восточной Европой, но из самой Песни это не следует. Мы не можем со стопроцентной уверенностью восстановить содержание бытовавших вместе с песнями преданий об Одде или устной саги. Но думается, что песни-«биографии» вполне адекватно это содержание передают. Единственный пункт, связывающий эпос об Одде с древнерусской историей — удивительное совпадение обстоятельств смерти героя и Олега Вещего. И это совпадение появилось уже на ранней стадии бытования эпических сказаний об Одде Английском из Ядара.

Причины тому не могут быть до конца прояснены, — но, судя по всему рассмотренному выше, это было слияние самостоятельных сюжетов. Иными словами, Олег Вещий стал еще одним, третьим компонентом собирательного образа Одда Стрелы как героя саги. Как уже отмечалось в связи с летописным рассказом, сам сюжет о предсказанной смерти от животного — восточного происхождения, неизвестен германцам в целом и попал в Скандинавию через Русь. Это часть специфически варяго-русского «фольклора» вокруг фигуры древнего правителя Руси, тождественного «Даксону» Саксона Грамматика. Возможно, в рамках этих сказаний, актуальных династически (как в Дании при Софии), помнилось о родстве Олега с Дёглингами. Олег был младшим современником Одда Английского или, во всяком случае, недалеко отстоял от него во времени, —а также в пространстве Южной Норвегии и, может быть, генеалогически.

Так или иначе, с началом складывания эпоса об Одде Английском сказание о смерти Олега было позаимствовано в него. Это произошло тем легче, что имя Helgi можно воспринять и как прозвище со значениями ‘святой, посвященный’ — очень подходящими для обреченного в жертву одинического героя. Возможно, ранний этап складывания этой варяжской легенды (смерть Олега от укуса змеи «за морем») отражен НС в третьей четверти XI в. Отсюда же могло родиться и неясное представление о действиях Одда где-то на востоке, отраженное и в «перебранке» с Сигурдом и Сьёльвом, и в Предсмертной песни Одда. Прозаические предания могли конкретизировать этот «восток» по своему усмотрению, в том числе и как Русь. Напомню, что ни одна из летописных версий смерти Олега не имеет достоверных подтверждений. Если Олег, что более чем вероятно, тождествен Хлгу Кембриджского документа, то он погиб в походе на Кавказ в 944 г.

В письменной Саге об Одде Стреле «русский» сюжет занимает последние главы перед возвращением Одда на родину и гибелью, вобрав почти всю географически неопределенную заключительную часть Песни Одда. Сюда отнесены и соперничество с Сигурдом и Сьёльвом, и победа над Альвом, и женитьба на Силькисив (OrvOd. 24-29: Boer, 1888: 139-188; см. также: Древняя Русь, 2009б: 259, 262-263). В редакции S действие разворачивается в Хуналанде («Стране Гуннов»), а в редакциях M и AB — в Гардарики. Поскольку общий протограф M и AB независимо от S восходит к оригиналу, сказать с уверенностью, что было там, невозможно. На самом деле вопрос не очень принципиален, поскольку скандинавы называли Русь Chungard (в смешении с Ksnugardr ‘Киев’?) еще в XI в., «так как изначально там жили хуны» (Ad. Brem. Gest. Ham. Pont. IV.11.Sd20(116): Немецкие анналы, 2012: 428; Древняя Русь, 2010: 143). В то же время расхождение интересно в том смысле, что показывает колебания редакторов саги в степени «конкретизации» места оседания героя. Хуналанд — намного более обобщенно-эпическое определение, восходящее к «героическому веку» германских сказаний.

Согласно саге, Одд прибыл в Хуналанд-Гардарики тайно (в ранних редакциях — из Венгрии). Обосноваться здесь ему помогает советами таинственный человек по имени Йольв, в котором без труда (но не факт, что самим создателем письменной саги) узнается Один. Йольв дарит ему стрелы, с помощью которых Одд позже победит Альва. Одд поступает в дружину конунга Херрауда.

Имя Herrauör скандинавское по форме, но в реальном скандинавском именослове отсутствует. В Речах Краки упоминается погибший в морском бою ярл Herruör[463]. Видимо это тот же тесть Рагнара Кожаные Штаны, отец его жены Торы, о котором говорится у Саксона Грамматика (Herothus), в Саге о Рагнаре Кожаные Штаны (Herruör) и Пряди о сыновьях Рагнара (Herrauör). У Саксона он конунг свеев, в сагах — ярл Ёталанда. Этот Херрауд — один из заглавных героев Саги о Боси и Херрауде и персонаж включенной в нее эддической песни Мольба Буслы. В остальном имя встречается только в сагах «о древних временах» по отношению как к скандинавским, так и к чужеземным персонажам. При этом минимум одна — Сага об Эгиле Одноруком и Асмунде Убийце Берсерков заимствует его из Саги об Одде Стреле. В Саге о Торстейне Викингсоне так зовут двух эпизодических персонажей — мальчика-дверга и вымышленного ярла Оркнейских островов. В поздней совершенно сказочной Саге о Хьяльмтере и Эльвере Херраудом зовут ярла в абстрактном королевстве Маннхейм (‘Жилище Людей’), отца второго из героев. Таким образом, уже к XIV в. это обычное имя для выдуманного персонажа. В то же время Сага об Одде ставит его в ряд нескольких других имен конунгов Гардарики из саг «о древних временах» с основами на Her- или Hr-. Напрашивается вопрос, не связана ли эта склонность саг как-то с именем Hrorekr, — но для утвердительного ответа нет сведений.

При дворе Херрауда Одд пользуется уважением многих дружинников, но ему противостоят Сигурд и Сьёльв. Одд принимает вызов дружинных вожаков и посрамляет их (вставлена песнь-«перебранка»). Затем он подчиняет Херрауду Бьялькаланд, отказывавшийся платить дань, и уничтожает здешнее капище (вставлена «перебранка» со жрицей). Сюжет Песни Одда о походе в Антиохию автором письменной саги не использован. Завоевав расположение Харека, воспитателя дочери Херрауда Силькисив, Одд женится на ней и в конечном счете наследует власть над страной.

Редакция AB вставляет в этом месте (OrvOd. 30: Boer, 1888: 186— 190; см. также: Древняя Русь, 2009b: 263-265) завершение истории противоборства Одда и Эгмунда. Эгмунд уже и раньше бывал в «Аустрвеге» и подчинил местных конунгов (это из их бород он сделал себе шубу). Теперь Одд узнаёт, что в Хольмгарде захватил власть неизвестный человек в маске по имени Квилланус. Одд отправился «на восток в Хольмгард». В связи с этим объясняется, что Гардарики (которой правит в этой редакции сам Одд) является большой страной с городами, имеющими своих конунгов. Эти города (Муром, Ростов, Суздаль, Хольмгард, Полоцк и Киев) перечислены, и каждому приписан конунг с именем, образованным от названия города. Все они тогда платили дань Квилланусу (становится неясно, где же правили Херрауд и Одд, — впрочем, страна была названа «Гардарики» до того лишь однажды).

Квилланус собрал против Одда огромное войско из разных восточноевропейских народов: карел, эстов, ливов, куршей, вармов, поляков и т.д. После боя, который оказался на равных, Квилланус предложил переговоры. Но Одд потребовал сначала снять его маску, и Эгмунд открыл свое изуродованное некогда Оддом лицо. Узнав врага, Одд возобновил сражение. Благодаря колдовству Эгмунда погибли все люди Одда, включая его друга Сирнира. Но неуязвимый в рубашке Эльвёр Одд убил Сварта, сына Эгмунда от великанши Гейррид, и всех вражеских конунгов. У Эгмунда осталось только 60 человек, и он отступил в Хольмгард. Позже он прислал Одду дары с предложением мира. Одд согласился, сочтя Эгмунда из-за его демонической силы непобедимым. Эгмунда стали звать «Квилланус Меченый».

Долгие годы Одд правит в своих новых владениях. От Силькисив у него рождаются два сына — Асмунд и Херрауд. Наконец, Одд решает посетить родную Норвегию. Здесь его и ждет смерть «от коня и змеи». Согласно саге (OrvOd. 2-3: Boer, 1888: 15-17; Древняя Русь, 20096: 259-260), некогда, получив предсказание вёльвы, Одд убил своего коня Факси и закопал в глубокой яме. Теперь, побывав на Храфнисте, Одд вернулся и в Берурьёдр, где судьба настигла его. Ткнув копьем в кость, о которую споткнулся, Одд привлек скрытую там змею, ужалившую его в ногу. Одд понял, что кость была черепом Факси, что предсказание исполнилось, и велел похоронить себя здесь (OrvOd. 31: Boer, 1888: 190-196). Рассказ о смерти Одда, особенно в редакции S, где он довольно краток, настолько сходен с преданием о смерти Олега из ПВЛ, что не оставляет сомнений в сохранении деталей устной сагой. Могилу Одда в Средние века и позже показывали в Берурьёрде.

Сага позволяет отметить еще ряд параллелей между образами Одда и Олега, которые могли способствовать их слиянию в исландско-норвежской устной традиции. Как Олег, так и Одд приходит к власти после победы над двумя соперничающими с ним братьями. Сконструированное то ли автором письменной саги, то ли передатчиками устной название Bjalka-land ‘страна балок, брусьев’ может иметь отношение к древнерусскому «Дерева», «Деревская земля». Обращают на себя внимание и некоторые генеалогические детали. Одну из сестер «исторического» Одда Стрелы звали Хельга. По саге, Одд назвал одного из своих сыновей Асмунд в честь первого своего побратима. В летописных преданиях упоминается Асмуд, кормилец сына Ольги и Игоря Святослава, — роль, традиционная (хотя не непременно) для дяди по матери. Асмуд вполне мог являться сыном Олега Вещего.

«Технология» переноса неактуальных для Исландии и провинциальной Норвегии преданий об Олеге на местного эпического героя не поддается, конечно, полному восстановлению. Едва ли это произошло разово, и новые «доказательства» в пользу тождества персонажей могли возникать в традиции век за веком, с получением какой-либо новой информации. При этом какие-то «выпавшие» из летописных сказаний составляющие первоначальной традиции об Олеге могут сохраняться даже и в письменной Саге об Одде Стреле. Имя сына Одда «Асмунд» относится к таким вероятным деталям.

Условность помещения действия заключительных глав Саги об Одде в Гардарики была, похоже, ясна и средневековым скандинавским писателям. Все другие саги, действие которых происходит на Руси примерно во времена Харальда Прекрасноволосого, оказались согласованы между собой. Это было результатом сознательных усилий, связавших Сагу о Стурлауге Трудолюбивом, Сагу о Хрольве Пешеходе и Сагу о Хальвдане Эйстейнсоне в один «цикл». Но ни один из занимавшихся этим книжников не счел нужным увязать сюжет и с Сагой об Одде Стреле, при всей популярности последней. В итоге в условной «истории» Гардарики «древних времен» приход и правление Одда остались вневременными и изолированными от других легендарных событий.

В то же время, наряду с «официально» составившими с ней единый цикл двумя сагами о предках, Сага об Одде Стреле к концу XIV в. обрела дополнительный «приквел». Одд и его родичи там не упоминаются, зато рассказывается предыстория того, как Херрауд стал конунгом Хуналанда. Это Сага об Эгиле Одноруком и Асмунде Убийце Берсерков — одна из наиболее поздних и фантастических саг «о древних временах» (см.: Древняя Русь, 20096: 305-306)[464]. Богатая фантазия автора коснулась и географии Восточной Европы. Он, в частности, уверяет, что «Руссия», которой правит вводимый в самом начале саги конунг Хертрюгг[465], расположена «между Хуналандом и Гардарики». Возможно, что он всё же имел в виду под Хуналандом степные земли, под Руссией — Южную Русь, а под Гардарики — только Северную (см. там же: 306). Херрауд здесь — сын конунга татар и внук по матери конунга гуннов, после многих приключений с помощью заглавного героя Асмунда наследующий свои владения.

Сага целиком прозаическая и не основана на эпических сказаниях, разве что черпая из них мотивы. Однако она является «продолжением» известного в средневековой Исландии, но плохо сохранившегося эпоса о норвежском викинге Гнод-Асмунде, владельце знаменитого корабля. Известна песнь о том, как Асмунд побратался с другим викингом, по условиям их уговора лёг после его смерти в его курган и затем едва спасся из когтей мертвеца. В саге она с другими былыми похождениями Асмунда дана лишь как вставной рассказ, но фрагмент ее перевел на латынь Саксон Грамматик (V.11.4: Саксон, 2017: 184). Согласно Саксону, Асмунд — сын конунга Хейдмёрка Альва (в саге конунг Халогаланда Оттар). Его побратим Асвит (в саге Аран) — сын конунга Вика Бьёрна (в саге конунг татар Родиан, отец также и Херрауда). Всё действие происходит в Южной Норвегии. Нет никаких сомнений, что эта версия изначальна. Основной же сюжет Саги об Эгиле Одноруком является плодом фантазии ее автора, черпавшего вдохновение из Саги об Одде Стреле и других историй о приключениях в далеких «восточных землях».

Игорь и Ингвар, Рюрик и Хрольв

Сага о Стурлауге Трудолюбивом Ингольвсоне (Глазырина, 1996: 117-173) была создана около 1300 г. на основе разнообразных как письменных, в том числе латинских, так и устных источников. Для своего времени это уже типичная «викингская» сага, посвященная зачастую совершенно фантастическим приключениям героя в дальних странах. Имя главного героя саги, норвежского, а затем шведского викинга, в традиционном названии приводится по поздней редакции В XVI в. и Саге о Хрольве Пешеходе. Такого имени в реальности не зафиксировано. В первоначальной редакции саги А, исследованной и изданной в XX в., героя зовут Стюрлауг (см. там же: 174). В Раннее Средневековье это имя встречается дважды, в рунических надписях из Вестеръётланда (Vg56; точно не датирована) и Сёдерманланда (SÖ34: Мельникова, 2001: 317, №5.30; середина XI в.). В древнеисландской литературе, кроме данной саги и продолжающей ее Саги о Хрольве Пешеходе, оно не отмечено. Распространение имени в Норвегии датируется незадолго до времени «записи» саги, со второй половины XIII в. То, что имя героя отсутствует в родословиях, снижало «контроль» за создателями устной и письменной саги, давая почти неограниченную творческую свободу.

Действие саги разворачивается в эпоху мифов, когда Один (азиатский конунг, согласно ученому мнению образованных исландцев) привел свой народ в «Северные Страны». В Швеции во время действия саги правит Ингви-Фрейр, а умирает главный герой во времена Фроди Миротворца, который уже в Перечне Инглингов считался современником Фьёльнира, сына Фрейра. Таким образом, действие саги вполне определено хронологически в рамках древнеисландской литературной традиции. По представлениям исландских писателей это рубеж нашей эры, поскольку Фроди Миротворец считался современником еще и Августа. Но в то же время такая «определенность» выводит сагу за пределы реальной истории. Последнее позволяло не искать для ее героя никаких привязок к историческим событиям и известным в Исландии генеалогиям.

В саге действует как главный враг героя конунг Трандхейма Харальд Золотые Уста, более нигде не упоминающийся. Известен, правда, конунг Согна Харальд Золотая Борода, фигурирующий в Круге земном и Книге о занятии земли. Согласно исландским источникам, он был первым тестем Хальвдана Черного, отца Харальда Прекрасноволосого, а также тестем Кетиля Сланца, от которого пошел один из родов Северной четверти. Но Согн находится гораздо южнее Трандхейма. Отец главного героя носит имя Ингольв и является знатным норвежским херсиром, что побуждает вспомнить об Ингольве, первом поселенце в Исландии, положившем начало «заселению страны» в 874 г. Но Ингольв саги — херсир Наумудаля в Северной Норвегии, а владения исторического Ингольва тоже находились намного южнее, в Хёрдаланде. Похоже, создатель саги сознательно играл с известными из истории IX в. именами, не позволяя вместе с тем вывести действие из выбранного им мифологического времени.

Однако одно имя, известное в историко-генеалогической традиции, автор всё-таки «пропустил», — как можно судить по Саге о Хрольве Пешеходе, по причине того, что оно было прочно связано с сюжетом преданий о Стюрлауге. Один из побратимов главного героя носит имя Хрольв Носатый. Это действительно упоминаемое в генеалогиях лицо. Согласно Кругу земному, Саге об оркнейцах и Книге о занятии земли, Хрольв Носатый был тестем ярла Рёгнвальда из Мёра и дедом по матери Хрольва Пешехода. Последний, следовательно, был назван в его честь. Данный мотив сохранен и в Саге о Хрольве Пешеходе, хотя в ней, как и в Саге о Стурлауге, Хрольв Носатый гибнет, не успев создать семью. Рёгнвальд являлся современником Харальда Прекрасноволосого, а первые достоверные сведения о Хрольве Пешеходе (Роллоне) на западе относятся к 886 г. Исходя из этого, время действия Саги о Стурлауге (точнее, первоначальных преданий о ее героях) следует относить ко второй четверти — середине IX в.

Как и во многих других сагах «о древних временах», исходные предания имели не только прозаическую форму. Поэтическим ядром саги явилась песнь о поездке Стюрлауга за драгоценным Урархорном («рогом зубра»), который он добыл, героически ограбив иноземный храм. Именно за эту трудную поездку он получил прозвище «Трудолюбивый». В Саге о Стурлауге поиски Урархорна и их последствия стали сквозной темой. Сага сохранила песенный фрагмент, в котором жрицы храма (великанши, согласно прозаическому тексту), чуя приближение Стюрлауга и его стремление забрать их сокровища, расточают ему угрозы (StSt. 18: Глазырина, 1996: 154/5; ср. то же место в редакции В, там же: 194/5).

Существование устного источника сюжета подтверждает и Сага о Хрольве Пешеходе. При сходстве в главном (поездка Стурлауга и Хрольва Носатого за Урархорном, гибель Хрольва) есть одно существенное отличие. Согласно Саге о Стурлауге, храм находился в Бьярмии; согласно же Саге о Хрольве Пешеходе — в Ирландии (GHr. 4: Пряди истории, 2008: 24). Вторая версия представляется более ранней, хотя не более достоверна (Ирландия к моменту прихода викингов давно была христианской). Повествование Саги о Стурлауге несет явные черты сходства с сюжетом исландской книжности (Круг земной, Сага о Боси и Херрауде) об ограблении бьярмийского храма Юмалы (см.: Глазырина, 1996: 192-209). Как бы то ни было, обе саги свидетельствуют в пользу существования эпического сказания о поездке Стюрлауга за рогом и гибели Хрольва Носатого.

Вместе с тем, песнь не являлась единственным или основным устным источником саги. В ранней редакции повествование довольно мозаично, иногда противоречит само себе, содержит вставные эпизоды. Всё это говорит о соединении различных преданий о Стюрлауге, составлявших «устную сагу» и сюжетно выходивших за пределы песни. Подтверждается это и Сагой о Хрольве Пешеходе. Здесь, в частности, Стюрлауг к концу жизни является конунгом Хрингарики, а не некоей шведской области, его тестя-ярла зовут Эйрек, а не Хринг, как в Саге о Стурлауге. Некоторые предания о Стюрлауге могли не уступать песни или превосходить ее древностью. Но судить о первоначальном содержании этих преданий в большинстве случаев еще менее возможно, чем о первоначальном контексте сохранившегося стихотворного отрывка.

Общее содержание Саги о Стурлауге Трудолюбивом следующее. Стюрлауг, сын Ингольва, и его побратимы, — Хрольв, Сигхват, Аки и другие, — долго жили в домах своих отцов, предаваясь забавам. Наконец, Ингольв заставляет сына жениться, и тот сватается к Асе Прекрасной, дочери ярла Хринга из Хамаркаупанга в Трандхейме. Но Аса отказывает Стюрлаугу как человеку безвестному, из-за чего он вместе с побратимами отправляется в викингский поход в «восточные страны». В его отсутствие к Асе сватается овдовевший конунг Трандхейма Харальд, и ярл вынужден дать согласие. Затем, однако, является берсерк Коль Ловкий и требует Асу себе. Добившись расторжения помолвки, он вызывает Харальда на поединок. Харальд посылает вместо себя Хеминга, отца Сигхвата, и Коль его убивает. Тогда конунг обращается к Ингольву и вернувшемуся на родину Стюрлаугу. Последний соглашается при условии, что Харальд уступит ему Асу, и получив неохотное согласие, немедленно женится на ней. Воспитательница Асы, колдунья Вефрея, помогает Стюрлаугу убить Коля, подарив волшебный меч (в редакции В — плащ; согласно Саге о Хрольве Пешеходе — меч и несколько плащей). Но затем Стюрлаугу приходится биться с Франмаром, сводным братом Коля. Стюрлауг побеждает, а Вефрея вылечивает Франмара, и тот становится побратимом Стюрлауга.

Вернувшись с Франмаром к ярлу Хрингу и своей жене, Стюрлауг обнаружил, что конунг Харальд сжег их дом, а Хринг с дочерью и своими людьми едва спасся по подземному ходу. Харальд требует от Стюрлауга в обмен на мир привезти ему Урархорн, но не говорит, где его найти, в насмешку дав герою прозвище Трудолюбивый. Сестра Вефреи и мать Аки, Ярнгерд, посылает викингов к их третьей сестре Снэлауг, жене конунга хундингов (псоглавцев). После ряда приключений, едва не погибнув от рук хундингов, герои добираются до храма в Бьярмии, на который им указала Снэлауг. Здесь гибнет Хрольв, но Стюрлауг расправляется с главной жрицей и захватывает сокровища. Вернувшись на родину, они узнают, что Хринг уехал из страны в Швецию. Стюрлауг, придя к Харальду, бросает ему Урархорн в лицо, после чего покидает Норвегию. Оказывается, что и отец Стюрлауга тоже находится у Ингви-Фрейра. После нескольких лет охраны страны Фрейра, Стюрлауг получает от него земли и титул конунга. Обретя собственное государство, Стюрлауг отправляется в поход против бьярмов и хундингов, одержав там и там победу.

Здесь, — строго говоря, после завершения основной сюжетной линии, — в сагу и вводятся «русские» эпизоды (StSt. 21, 23-28; Глазырина, 1996: 158-172). На новогоднем пиру Стюрлауг дает обет узнать, откуда взялся Урархорн. Франмар поклялся «оказаться в постели Ингибьёрг, дочери конунга Ингвара на востоке в Гардах», Сигхват — преданно следовать за побратимами. Стюрлауг выполняет свой обет с помощью советов Вефреи, обманув и погубив при этом дочь конунга Финнмёрка, ведьму Мьёлль. Затем в сагу внезапно вводится тема сватовства Аки к дочери конунга Дага из Гардарики, тоже Ингибьёрг. Сватом стал Сигхват, Даг отказал ему, и побратимы совершили поход в «Гардаланд». Даг потерпел поражение и согласился выдать дочь за Аки, который затем поселился в Гардарики.

Только после этого автор саги вспоминает об обете Франмара и, гораздо подробнее, рассказывается похожая история с именем конунга Ингвара. Это наиболее заметный след соединения в редакции А разных версий устной саги. Франмар с большим флотом из 60 кораблей грабил на «восточном пути», после чего прибыл в Альдейгьюборг (Ладогу), где правил Ингвар. Здесь описывается дочь Ингвара Ингибьёрг, в том числе как «хороший лекарь». Это нестандартное определение, — впрочем, сюжетно значимое для саги, — сопоставляется с данными об обучении русских княжон XII—XIII вв. медицине (см.: Глазырина, 1996: 190-191). Прибыв в Ладогу, Франмар выдал себя за викинга по имени Снэколь и посватался к Ингибьёрг. Ингвар созвал тинг, чтобы на нём его дочь сама дала согласие жениху. Ингибьёрг узнала Франмара и упрекнула в обмане, на чем дело и кончилось. Тогда Франмар, оставив свои корабли, вернулся в Ладогу под видом купца, назвавшись Гест («гость»). С помощью обнаруженных им колдунов, под угрозой донести на них, он на время сделался прокаженным. Служанка отвела его к Ингибьёрг, но та вновь узнала его и отослала прочь.

Излеченный колдунами, Франмар пошел куда глаза глядят, но тут встретил своего и Стюрлауга побратима Гуторма, тяжело раненого после боя с настоящим Снэколем. Франмар довел Гуторма до двора Ингибьёрг и оставил там. Когда служанка нашла его и отвела к Ингибьёрг, он честно поведал ей о себе, но не о том, что его привел Франмар. Ингибьёрг из уважения к Стюрлаугу с радостью согласилась лечить его в своей больнице. Через некоторое время поправляющийся Гуторм, воспользовавшись отсутствием Ингибьёрг, впустил в лечебницу Франмара. Когда Ингибьёрг пришла к Гуторму, то заподозрила обман, но Франмар успел, выскочив из укрытия, ее поцеловать. Ингибьёрг сохранила им жизнь ради Стюрлауга, но прогнала обоих.

Франмар, вернувшись, попросил у побратима войска, и Стюрлауг отправился на Гардарики сам с флотом из 300 кораблей. Когда начались грабежи, Ингвар выступил против врага с викингами Снэколем и Хвитсерком. В начавшемся сражении Стюрлауг сам убил Ингвара и Снэколя, Хвитсерк бежал. Стюрлауг призвал ладожан сдаться, что они и сделали, а затем выдал Ингибьёрг за Франмара, поставив его конунгом Ладоги (здесь названной Aldeigja). «От Франмара и Ингибьёрг, — заключает автор тему, — пошел большой род и много знатных людей, но я не могу останавливаться на этом» (StSt. 28: Глазырина, 1996: 170/1).

Здесь немало литературных тропов и реалий, принадлежащих скорее времени «записи» саги. С другой стороны, троекратные попытки Франмара добиться поцелуя Ингибьёрг и необъяснимое узнавание его ею, — троп фольклорный, который вполне мог присутствовать в устной саге. Имя Ингибьёрг — одно из типичных для русских княжон в повествованиях «о древних временах», обязанное происхождением Ингибьёрг Мстиславне. Имя викинга «Хвитсерк», введенное без пояснений, вероятно, взято по ассоциации сына Рагнара Кожаные Штаны с «востоком». Редкое в сагах, хотя реально употреблявшееся в Исландии, имя «Снэколь» сначала появляется как выдумка Франмара, и лишь затем, опять без лишних пояснений, как имя реального лица. Заключительная фраза о роде Франмара выглядит как почти откровенное признание в вымысле.

Однако в рассказе есть ряд черт, не позволяющих считать его просто вымыслом рубежа XIII—XIV вв. или даже немного более ранним. Если говорить о сюжете, это касается в первую очередь изображения Ладоги княжеским городом. Ладога являлась городом Новгородской земли «удельного» уровня, но собственных князей до XIV в. в ней новгородцы не сажали, — и тогда это были не столько ладожские князья, сколько служилые князья Новгорода. Воспоминания о «столичной» роли Ладоги в древнерусской традиции соотносятся только с «началом Русской земли», с IX в. В сагах, Саге о Стурлауге и Саге о Хальвдане Эйстейнсоне, это либо след знакомства с русскими преданиями, либо отражение собственно скандинавских, столь же давних, — либо и то, и другое вместе.

Еще более показательны употребляемые сагой географические названия. Как уже говорилось, Gardar ‘Гарды’ — древнейшее зафиксированное скандинавское название Руси. Оно единственное в рунических надписях и скальдических стихах конца X — XI в. В сагах употребление данной формы наряду с позднейшим Gardariki — след древнего предания (как в королевских сагах или в Саге об Ингваре Путешественнике). Сага о Стурлауге — единственная сага «о древних временах» в собственном смысле слова, где название Gardar присутствует. Кроме того, это единственная вообще сага, в которой использовано название Aldeigja, первоначальное по отношению к более позднему Aldeigjuborg. Помимо Саги о Стурлауге, эта форма, восходящая ко временам основания Ладоги, встречается только в Бандадрапе Эйольва Дадаскальда (ок. 1010 г.; Древняя Русь, 2009б: 59). Заподозрить автора письменной саги в сознательной архаизации невозможно. Во-первых, это был бы уникальный случай. Во-вторых же, напротив, в целом в тексте употребляются стандартные Gardariki (а также авторский неологизм Gardaland!) и Aldeigjuborg. Gardar и Aldeigja, встречающиеся однократно, выглядят случайным остатком устной саги.

Еще одним архаизмом, возможно, является имя главного героя эпизода. В форме Franmarr оно встречается только в редакции А Саги о Стурлауге и является, как замечает сам персонаж, «необычным». В редакции В сохранилась первоначальная, хотя не менее «необычная» форма — Framarr. Ее первичность определяется Сагой о Торстейне Викингсоне, созданной примерно в одно время с Сагой о Стурлауге и связанной с ней. Здесь кратко рассказана предыстория Коля Ловкого и Фрамара — якобы сыновей индийской принцессы соответственно от уродливого колдуна-великана и благороднорожденного ярла. Персонаж с тем же именем действует в Саге о Ке-тиле Лососе. Здесь это морской конунг, берсерк и колдун, оказывающийся итоговым и самым опасным противником героя, но побежденный им. Сага о Кетиле создана позже Саги о Стурлауге и Саги о Торстейне, но основывается здесь на эпической песни о богатыре с Храфнисты, которая приводится целиком или почти целиком. Не исключено, что несмотря на полную противоположность образов, персонаж на самом деле в основе один и тот же. Просто в Саге о Кетиле, в отличие от двух других, он не лучше своих перечисленных в Саге о Торстейне сводных братьев-злодеев, Коля и прочих.

Framarr, как бы то ни было, — имя не более реальное для скандинавского именослова, чем Franmarr. Но исходная для традиции о Стюрлауге форма была немного иной, и хотя тоже крайне редкой, но состоящей из применимых для образования норманнских имен компонентов. В Саге о Хрольве Пешеходе одного из сыновей Стурлауга зовут Фрадмар (Fradmarr). Вполне очевидно подразумевается, что он, как и Хрольв, назван в честь побратима из Саги о Стурлауге. Другой источник, в котором встречается имя Fradmarr, — датируемая не позднее XII в. эддическая Песнь о Хюндле. В ней дается сводка различных легендарно-эпических сведений о происхождении южно-норвежской знати, и в частности уделено внимание роду Дёглингов. Среди сыновей их родоначальника Дага и Торы Матери Воителей первым назван Фрадмар (HynL. 12: Старшая Эдда, 1975: 342). Таким образом, уникальная редкость имени, видимо, связана с использованием его только в одном южно-норвежском роду. Уместно вспомнить о том, что в Саге о Хрольве Стурлауг является конунгом Хрингарики, и отметить еще одно свидетельство связей Дёглингов с Восточной Европой.

Главная же черта, связывающая «ладожский» эпизод Саги о Стурлауге с историей Руси IX—X вв., — конечно, имя ладожского конунга. Имя «Ингвар» никак не типично для сказочных конунгов Гардарики из саг «о древних временах». И в то же время это имя оказывается вполне историческим, принадлежа Игорю, родоначальнику правящей династии Руси, во время своего правления наверняка известному в Скандинавии.

Это поддается двоякому толкованию. Первое, и самое очевидное, — что имеется в виду именно Игорь, муж Ольги и отец Святослава (княжившего в Новгороде от имени отца в 940-х гг.). Сага сохраняет не только его имя, но и память о его гибели в сражении с врагами, — правда, врагами здесь оказываются напавшие на Ладогу викинги Стюрлауга[466]. В таком случае надо полагать, что в Скандинавии сохранилась какая-то традиция, связывавшая Игоря конкретно с Ладогой. Это мог быть результат восприятия ладожских смешанных по происхождению и бытованию «варяго-русских» преданий. Их ближе по времени отражает ПВЛ, приписывающая Рюрику, отцу Игоря, основание Ладоги и княжение там.

Возможно, однако, и иное истолкование. С учетом того, что родовое имя Игорь/Ингвар/Ингер присутствовало в Восточной Европе с начала IX в., в Ладоге мог базироваться какой-то ранний вождь руси, звавшийся так. Тогда предание могло быть частью древней устной саги о Стюрлауге, описывавшей события первой половины IX в. В этом случае «ладожский» эпизод саги можно сопоставить с пожаром Ладоги 840-х гг. После пожара в Ладоге становится более заметным скандинавское присутствие, причем сосуществование новопришлых с местными жителями, невзирая на первый конфликт, развивалось мирно.

Не менее интересен и вариант рассказа, связанный с именем Аки, где конунгом Гардарики выступает Даг. Ладога здесь не упоминается. Трудно сказать однозначно, какой вариант для устной саги первичен, — очевидно, к концу XIII в. оба они существовали равноправно, почему и попали в сагу письменную. Вариант с Франмаром и Ингваром, конечно, лучше вписан в сюжет саги (хотя с основным ее сюжетом связан ничуть не лучше), вариант с Дагом — хуже. Кажется, в глазах автора он оправдывался тем, что давал приключение во исполнение обета Сигхвату, здесь в роли свата для побратима.

Что касается самого сюжета о добывании викингом по имени Аки жены в Гардарики у местного конунга, то он восходит к Саге об Ингваре Путешественнике. Здесь дед главного героя Аки отбивает у неназванного «конунга фюлька» в Гардарики дочь Эрика Победоносного и берет ее в жены (Yngv. 1: Глазырина, 2002: 201/250). События относятся примерно к 970-м—980-м гг. Таким образом, можно видеть в эпизоде с Дагом просто результат поглощения устной сагой о Стюрлауге предания о другом известном викинге. Имя конунга Гардарики при этом следовало бы объяснить как условное — если бы ему не была известна точная параллель.

Уже говорилось о том, что «король рутенов» по имени Даг упоминается у Саксона Грамматика (V.7.5, 13: Саксон, 2017: 177, 180). Это персонаж сказания о битве данов с гуннами, восходящего к эпической песни, в свою очередь, являющейся вариантом более древней песни о битве готов с гуннами. Последняя, т.н. Песнь о Хлёде, сохранилась в составе Саги о Хервёр. Главный герой у Саксона — Фроди, излюбленный древний конунг датского эпического цикла. Даг, в отличие от другого конунга Руси, Олимара, предводителя гуннского авангарда, не упоминается в поэтических фрагментах и вообще назван только дважды. Сначала говорится о том, что они с Олимаром из «королей рутенов» уцелели только вдвоем, затем — что от победителя Фроди Даг получил Эстланд. Даг Саксона в принципе может быть тем же персонажем, что и в Саге о Стурлауге (где, кстати, Фроди упомянут). В таком случае его имя, будь то вымышленное или намекающее на какую-то забытую реальность, восходит к преданиям о древних викингских походах на восток неопределенного времени. В обоих версиях есть общие черты — Даг терпит тяжелое поражение от норманнского конунга (Фроди или Стурлауга), а затем замиряется с ним на его условиях.

Более вольным допущением, пожалуй, будет сопоставить этот реконструируемый образ с «Даксоном» Саксона Грамматика, и далее с историческим Олегом (или вернее, кругом его ближайшей родни). Как бы то ни было, такое допущение напрашивается с учетом редкости имени «Даг» среди скандинавской знати Раннего Средневековья. Возможно, что род Олега был связан с Восточной Европой и землями будущей Руси на протяжении более чем одного поколения. Это объяснило бы и легкий, кажется, союз Олега со славянской знатью, и его стремление представить Русь как можно более славянской (язык, грамота, боги, титулатура) на международной арене. Тем не менее, такие рассуждения остаются всё-таки в области лишь допустимого.

Сага о Хрольве Пешеходе (Пряди истории, 2008: 11-128; см. также: Древняя Русь, 2009б: 276-286) в своем известном виде создана в начале или первой половине XIV в. Это одна из трех наиболее популярных саг «о древних временах», сопоставимая по количеству списков с Сагой об Одде Стреле и уступающая лишь Саге о Хервёр. При этом все списки представляют одну редакцию саги (см.: Driscoll, 2009: 80). Это также одна из трех саг собственно «о древних временах», посвященных в основном «востоку», наряду с Сагой о Хальвдане Эйстейнсоне и Сагой об Эгиле Одноруком[467].

Сага построена как продолжение Саги о Стурлауге Трудолюбивом, и главный герой представлен как сын Стурлауга. Но соотношение произведений неясно (ср.: Древняя Русь, 2009б: 267, 276). В Саге о Стурлауге Хрольв не назван, — там у героя всего двое сыновей, зовущихся Хеминг и Ингольв. В Саге о Хрольве сыновей четверо: Рёгнвальд, Фрадмар, Эйрек[468] и Хрольв; она иначе рисует ряд обстоятельств биографии Стурлауга, о чем уже говорилось. Использование Саги о Хрольве в Саге о Стурлауге возможно только в том случае, если иметь в виду гипотетическую первоначальную   редакцию Саги о Хрольве. Намек на нее, — неясно, насколько правдивый, — имеется в эпилоге последней. Использованию же Саги о Стурлауге в Саге о Хрольве противоречат расхождения последней с обеими редакциями первой. Наиболее вероятно, что обе саги, недалеко отстоящие по времени друг от друга, были созданы в одном литературном кругу и восходили к одной и той же устной традиции.

При этом, как и при создании Саги о Стурлауге, при написании Саги о Хрольве использовались письменные саги, прежде всего исторического содержания. XIV век, с потерей независимости Исландии и ростом моды на континентальную куртуазную литературу в Норвегии, вообще характеризуется вытеснением устной саги из обихода. Ее замещает чтение вслух литературных текстов, в первую очередь письменных саг, поглощающих всё больше оставшихся сюжетов устной традиции. Сага о Хрольве Пешеходе оформлена подчеркнуто литературно. Она имеет пролог и эпилог, в которых автор, среди прочего, оправдывается за невероятное развлекательное содержание и противоречия его саги с другими (GHr. Pr., 38: Пряди истории, 2008: 13-14, 128). То и другое прозрачно намекает на осознанный вымысел.

В отличие от подавляющего большинства героев саг «о древних временах», Хрольв Пешеход — заметный персонаж истории, запечатленной в королевских сагах, и имеет точный «адрес» во времени и пространстве. То же самое можно сказать разве что о Рагнаре Кожаные Штаны и его сыновьях. Первое отличие заключается в том, что о Хрольве Пешеходе с полной надежностью говорят иностранные синхронные источники. Это Роллон, основатель и первый правитель (911—925/33) Нормандского герцогства во Франции. Второе отличие — в том, что сага о нём не имеет ничего общего не только с реальными историческими событиями, но и с самой предшествующей скандинавской традицией. Начать с того, что ни в одном более раннем скандинавском источнике Хрольв не называется сыном Стурлауга, как нет в них и самого Стурлауга. Ни словом не упоминается в саге основание Хрольвом Нормандии.

По синхронным и ближайшим по времени источникам Хрольв-Роллон известен с осады викингами Парижа 885—886 гг., хотя писавший на рубеже X—XI вв. Дудо Сен-Кантенский относит его первые битвы с франками к 876 г. В 911 г. замирившийся с франками и принявший крещение Рол-лон получил от короля Карла III земли в низовьях Сены. К этому времени они уже в значительной степени были опустошены и освоены норманнами. Став первым герцогом Нормандским, Роллон не прекращал беспокоить западных франков. По одной версии, он погиб в сражении с ними в 925 г. По другой, — умер своей смертью несколько позже.

Древнейшие и синхронные источники ничего не говорят о родословной Хрольва, просто определяя его как «норманна», что могло означать и дана или юта, и норвежца. Первый автор, затрагивающий тему, — Рихер Реймсский, писавший в 990-х гг. Согласно его Истории, Хрольв был сыном некоего Кетиля (Catill), убитого знатным франком в конце 880-х гг. сразу после захвата в плен и принятия крещения (Rich. Hist. I.4, 6-10, 28: Рихер, 1997: 11-14, 24). Другие источники этого Кетиля не знают. Его отождествляют или с вождем ирландских норманнов (857 г.) Кетилем Белым, или с полулегендарным викингом Кетилем Плосконосым из исландских генеалогий, или с обоими. Как бы то ни было, это древнейшее свидетельство не может игнорироваться, — хотя собственно нормандские хронисты имени отца Хрольва нигде не называют.

Младший современник Рихера Дудо в своей Истории норманнов, однако, впервые сообщаете предысторию Хрольва. Хрольв, по его словам, был сыном некоего могущественного датчанина, враждовавшего с конунгом данов (тоже неназванным). Вскоре после смерти отца к Хрольву и его брату Гриму обратились молодые даны, которых конунг приказал изгнать из страны ввиду избытка буйной молодежи[469]. Братья согласились принять и возглавить их, но потерпели поражение от конунга. Грим погиб, а Хрольв со своими людьми вынужден был покинуть страну (Dud. De mor. Norm. II.1-4). Красочнее и с дополнительными деталями излагает историю во второй половине XII в. Бенуа де Сен-Мор (Ben. Chron. 191fl.). Он уточняет место рождения Хрольва — Факсе (на Зеландии?), а также сообщает, что после поражения Хрольв бежал на «остров Канси», ранее отождествленный хронистом с «Роси». Возможно, это одновременно и попытка примирить уже сосуществовавшие датскую и норвежскую версии, и первый след традиции о деятельности Хрольва на «востоке».

В конце XI в. историк норманнской Южной Италии Гоффредо Малатерра впервые выводит Хрольва «из Дании или Норвегии» (Gaufr. Mal. De reb. gest. I.1: Хроники, 2021: 110). Знатным норвежцем считал Хрольва английский хронист первой половины XII в. Вильям Мальмсберийский (Wil. Malm. Gest. Reg. Angl. II.5). Независимыми друг от друга эти свидетельства можно считать лишь отчасти. Родословная нормандских герцогов после 1066 г. была важной частью общего знания аристократии от скандинавских королевств до Италии. В этой связи парадоксально, что у датских хронистов, включая Саксона Грамматика, фигура Хрольва интереса не вызвала, хотя сюжет о высылке лишней молодежи есть. Видимо, имело значение то, что датские короли к концу XI в. уже отказались от притязаний на Британские острова, тогда как у норвежских эти притязания только обозначились. Харальд III Суровый погиб в битве с английским королем Гарольдом меньше чем за месяц до гибели самого Гарольда при Гастингсе. Нормандскому герцогу Вильгельму Завоевателю, потомку Хрольва, удалось то, что не удалось норвежскому королю. Появлению же в норвежско-исландских источниках сведений о Хрольве предшествовали масштабные, но скромные по последствиям походы на запад Магнуса III Голоногого в начале XII в.

В анонимной Истории Норвегии (середина — третья четверть XII в.) впервые появляется ряд слагаемых норвежско-исландской традиции о Хрольве. Это его норвежское происхождение «из рода могущественного князя Рёгнвальда» (точное родство не уточняется), прозвище «Пешеход». Объясняется последнее в дальнейшем везде одинаково: «он был настолько огромен, что не мог ездить на лошади и всегда ходил пешком»[470]. Согласно Истории Норвегии, во Францию Хрольв прибыл с Оркнейских островов, захваченных родом Рёгнвальда до этого. Анонимный автор подчеркивает происхождение от норвежца английских королей, приводя их родословную (Hist. Nor. 6: Не только саги, 2017: 132-133).

В исландской традиции Хрольв Пешеход обычно признается сыном ярла Рёгнвальда Могучего Эйстейнсона, современника и соратника конунга Харальда Прекрасноволосого. В Книге о занятии земли интерес к Рёгнвальду обусловлен тем, что его сын от наложницы Хроллауг после разлада с отцом стал служить Харальду, которым был послан в Исландию. От Хроллауга пошло несколько родов Восточной четверти. Разлад Хроллауга с Рёгнвальдом объяснялся тем, что отец не отпустил сына править Оркнейскими островами. Не отпустил он и сына от законной жены Рагнхидьд (дочери Хрольва Носатого) Хрольва из-за его буйного нрава. Оркнейи достались единоутробному брату Хроллауга Эйнару (Lnb. (IV).82-83[471]). Хрольв Пешеход присутствовал в исландских генеалогиях и как дед по матери шотландской королевны Нидбьёрг, захваченной в плен исландским викингом Хельги Оттарсоном. От них также пошло знаменитое потомство (Ibid. (II).32: Исландские саги, 2004: 134). Через Хрольва знатные исландцы, уже числившиеся родичами оркнейских ярлов, оказывались связаны и с английскими королями. На происхождение последних от Хрольва составители Книги обращают внимание.

Сведения Саги об оркнейцах (около 1200 г.) о детях ярла Рёгнвальда близки к Книге о занятии земли, но подробнее рассказывается о самом Рёгнвальде. Что касается Хрольва, то данные о нём ограничиваются непременным упоминанием о происхождении от него нормандских герцогов и английских королей, а также объяснением его прозвища. Кроме того, в отличие от Книги, в саге Хрольв отсутствует, находясь в викингском походе, когда отец принимает решение отправить на Оркнейи Эйнара (Orkn. 4, 6). Хрольв упоминается также в скальдических стихах, приписываемых Эйнару. Сыновья Харальда Прекрасноволосого Хальвдан и Гудрёд убили ярла Рёгнвальда. Эйнар отомстил Хальвдану Высоконогому, когда тот вторгся на Оркнейи. В одной из вис ярл перечисляет своих братьев, не участвующих в мести: Хрольва, Хроллауга и принявшего от Харальда ярлство в Мёре Торира (Ibid. 8). Те же висы, в связи с происхождением от Хрольва английских королей, приводятся и в своде королевских саг Красивая кожа (ок. 1220 г.) (Fsk. 64).

«Каноническая» биография Хрольва представлена в Круге земном Снорри Стурлусона. Детальная история Хрольва — одно из многочисленных дополнений Снорри к традиции норвежских королевских саг. Как утверждает Снорри, нормандские герцоги X—XI вв., будучи потомками Хрольва, «всегда считали себя родичами норвежских правителей, гордились этим и всегда были лучшими друзьями норвежцев, а норвежцы были в мире с ними в силу этой дружбы» (Hkr. VI.20: Снорри, 1980: 175).

Источником сведений о Хрольве для Снорри являлась виса, приписываемая матери Хрольва, где она осуждает конунга за изгнание сына. Все окружавшие этот факт обстоятельства выясняются только из прозаического текста Снорри. Хрольв был сыном Рёгнвальда, ярла Мёра, и Хильд, дочери Хрольва Носатого. Их сыновья Хрольв и Торир были намного младше своих сводных братьев от наложницы. Хрольв не раз ходил походом в «восточные земли», и однажды по возвращении в Норвегию угнал скот у жителей Вика. Харальд Прекрасноволосый изгнал его из Норвегии, и Хильд не удалось убедить конунга отменить решение. Хрольв отправился на Гебридские острова, а оттуда во Францию, где стал родоначальником нормандских герцогов (Hkr. III. 24: Снорри, 1980: 54-55). Снорри также приводит стихи Эй-нара с упоминанием Хрольва, известные из Саги об оркнейцах и Красивой кожи (Hkr. III. 30: Снорри, 1980: 58). Подлинность этих вис более вероятна, чем висы Хильд.

Еще одно упоминание Хрольва Пешехода как сына Рёгнвальда из Мёра имеется в Саге о Кнютлингах, написанной в середине XIII в. Здесь говорится о завоевании Хрольвом Нормандии и перечисляются его потомки до королевы Эммы, жены английского короля Этельреда и датского Кнута Могучего (Knytl. 9: Джаксон, 2021: 33). Кажется, нет оснований сомневаться, что у ярла Рёгнвальда был сын по имени Хрольв, изгнанный из Норвегии конунгом Харальдом. Отождествление его с Хрольвом Пешеходом, предком нормандских герцогов, — часть норвежско-исландской традиции о нём, но вряд ли бесспорная. К тому же при всей распространенности этого родословия Хрольва в исландской традиции, оно не являлось единственным.

В Саге о людях из Лососьей Долины (вторая четверть — середина XIII в.) Хрольв Пешеход, в качестве деда Нидбьёрг, называется сыном Бычьего Торира, херсира из Вика. Последний был современником конунга Ха-кона Доброго (935-961) (Laks. 32: Исландские саги, 1956: 319). Ту же версию происхождения Хрольва поддерживает и Сага о Торстейне Белом (вторая половина XIII в.?). Здесь он сын Бычьего Торира и прадед(!) норвежского лендрманна Эльвира Белого, бежавшего в Исландию от ярла Хакона (961-995) (EorstH. 1: Исландские саги, 2000: 244). Такие хронологические несообразности уже делают этот вариант сомнительным. Сопоставление родословной Эльвира в Саге о Торстейне Белом и в Саге о Ньяле (Nj. 134: Исландские саги, 1973: 377) показывает, что Хрольв в нее просто вставлен. Это кое-что говорит о достоверности «норвежских» поколений исландских родословных как таковых.

Наконец, в Саге о Хрольве Пешеходе заглавный герой — сын Стурлауга Трудолюбивого. «Каноническая» версия о Рёгнвальде, таким образом, вовсе не являлась бесспорным каноном для образованных исландцев. Все произведения, приводящие ее на первый взгляд независимо, вышли, по-видимому, из одного литературного круга. Напротив, не связанные с условным кругом Снорри Стурлусона тексты разногласят относительно происхождения Хрольва. Кто-то использует его для украшения родословной своих героев (и предков), кто-то связывает с полусказочным «морским конунгом». Всё это указывает на то, что четкого представления о происхождении Хрольва Пешехода в норвежско-исландской традиции не сложилось. С учетом распространенности имени «Хрольв» в среде скандинавской знати, его можно было отождествлять с разными лицами из истории IX—X вв. Справедливее всего в отношении исторического Хрольва-Роллона было бы вернуться к самым ранним свидетельствам и считать его, соответственно, даном, сыном некоего Кетиля.

Возвращаясь, однако, к вопросу об источниках Саги о Хрольве Пешеходе, можно заключить, что устная традиция о ее герое в XI—XIII вв. существовала на всем пространстве норманнского мира. Сам автор письменной саги ссылается на «древние песни» и «рассказы мудрых людей», но скрывается за авторитетом других лиц, «тех, кто писал и составлял эту историю» (GHr. 38: Пряди истории, 2008: 128). Здесь можно видеть как указание на первоначальную редакцию письменной саги, так и нередкое в фантастических повествованиях средневековых авторов лукавство. Во всяком случае, есть некоторые основания полагать, что устная сага о Хрольве Пешеходе действительно имелась и имела дело с его походами на «восточный путь». В пользу последнего говорят и прямое, хотя и проходное свидетельство Снорри, и — косвенно — сведения Бенуа де Сен-Мора об «острове Роси».

О том же свидетельствует и единственный в Саге о Хрольве Пешеходе поэтический фрагмент (GHr. 32: Пряди истории, 2008: 102-103). Это короткая песнь в эддическом стиле, которую можно условно обозначить как Речи Хреггвида. Фактически песнь заключает в себе весь основной сюжет саги, и вполне могла стать главным источником вдохновения для творчества ее автора. Хреггвид — правитель Хольмгарда, убитый конунгом Эйреком, который захватил его владения. Хрольв пришел походом на Хольмгард и убил в бою одного из убийц Хреггвида, Грима. Погибший Хреггвид является Хрольву (согласно прозаическому тексту саги, Хрольв приходит к кургану Хреггвида за советом), и звучит эта песнь. Хреггвид приветствует поход Хрольва и пророчит ему победу. Среди прочего, он предсказывает гибель еще одного приспешника Эйрека, Торда[472], и полное истребление вражеского войска с самим конунгом. Затем Хрольв возьмет в жены Ингигерд, дочь Хреггвида, и станет конунгом Хольмгарда. Хрольв в песни называется «сыном Стурлауга», но не Пешеходом.

Имя конунга Эйрека определенно отсылает к преданиям о походах на восток свейских конунгов, — учитывая предполагаемое время действия, в первую очередь Эрика Анундарсона. Однако сама песнь очень поздняя, на что указывают другие имена действующих лиц. Имя княжны Хольмгарда Ингигерд — в ряду аналогичных имен в различных сагах «о древних временах», обязанных появлением Ингигерд, жене Ярослава Мудрого. Еще более поздним является происхождение имени Hreggviör. Оно внешне скандинавское, но в именослове его нет. Имя восходит к скальдическому неологизму hreggviöir, использованному и, видимо, изобретенному единственным скальдом — епископом Бьярни Кольбейнсоном в Драпе о йомсвикингах (конец XII в.). Значение кеннинга: ‘древа бури [бури, ломающей шлемы, или бури мечей, т.е. битвы]’ — воины (Bjbp. J0ms. 20, 30[473]; ср. перевод: Сага о йомсвикингах, 2018: 509, 511). Драпа была широко известна в XIII в. и сохранилась почти целиком. Менее показательно употребление формы Sturlaugr вместо Styrlaugr — это может быть и исправление автора письменной саги[474]. Как бы то ни было, Речи Хреггвида в самой основе своего сюжета датируются не ранее начала XIII в. Они, видимо, отражают более раннюю форму устной саги, чем сага письменная, — но ненамного более.

Будучи основана на викингском героическом эпосе, Сага о Хрольве Пешеходе вместе с тем обильно использует сказочные мотивы. В этом смысле она стоит ближе к позднейшей Саге об Эгиле Одноруком, чем к Саге об Одде Стреле или Саге о Стурлауге Трудолюбивом. Гораздо ощутимее здесь и воздействие континентальной литературы, в первую очередь рыцарского романа. Другое дело, что в данном случае автор догадывается, что откровенная фантастичность его повествования может кем-то восприниматься как недостаток. Защите своего «художественного метода» он посвящает не только пролог и эпилог, но и отступления по тексту, — явно подражая в этом авторам романов. В свое оправдание он прямо ссылается на романы о Троянской войне и Александре Македонском, поскольку они тоже описывали героизм и волшебство языческих времен.

Сюжет развивается следующим образом. В Хольмгардарики, или Гардарики, правил мудрый и храбрый конунг Хреггвид. Он в течение семи лет завоевал все многочисленные земли по реке Дюна (Западная Двина[475]). Это была последняя из многих его славных войн. У Хреггвида была дочь, несравненная красавица Ингигерд. Славились чудесный конь конунга Дульцифал[476], а также его доспехи. Упоминается также советник конунга Сигурд Шерстяная Пряжа, «внук Хальвдана Красный Плащ, сын Паленого Кари»[477]. Затем вводятся антагонисты саги. Прежде всего, представляется конунг Эйрек из шведского Гестрикланда, где, по убеждению автора, «живут очень сильные люди, похожие на великанов», к тому же «сведущие в колдовстве». Эйрек, «воинственный и жестокий» викинг, имел красавицу-сестру Гюду[478] и четырех соратников-берсерков: братьев Сёрквира и Брюньольва, своего родича Торда Лысину с Хлесей и его побратима Грима. Грим Эгир, могущественный колдун, сын морской великанши, воспитанный нашедшей его ведьмой Гроа с Хлесей[479], — главный отрицательный персонаж саги (GHr. 1-2: Пряди истории, 2008: 14-17).

Эйрек напал на владения Хреггвида и стал их разорять. Хреггвид выступил против него, но перед битвой произошли дурные знамения — Дульцифал не дался ему в руки, а копье при ударе в щит не издало ни звука. Конунг вышел в бой на другом коне, и отдал дочери на хранение снаряжение. Перед битвой Грим предложил Эйреку после победы осесть в Хольмгарде и дать ему звание тамошнего ярла. В сражении Торд убил Сигурда, а Хреггвид, сражавшийся с Тордом, Эйреком и Гримом, был убит последним при помощи колдовства.

Эйрек завоевал Хольмгард и предложил Ингигерд стать его женой. Та взяла с него три обещания: похоронить ее отца в кургане со всем снаряжением и всеми его павшими воинами; отпустить на волю Дульцифала; предоставить ей четвертую часть страны и отобранных ею воинов. Из них она будет по одному в год посылать на поединок с Сёрквиром, и если он всех победит, то она станет женой Эйрека, а в противном случае Эйрек покинет страну навсегда. Эйрек, вопреки совету Грима[480], нехотя согласился. Грим заколдовал Сёрквира, чтобы его мог победить только воин в доспехах Хреггвида, и посоветовал Эйреку, укрепив курган, посылать туда за доспехами воинов под обещание руки Гюды. Ингигерд же тайком подложила в курган совершенно похожие доспехи. В дальнейшем ей оказалось трудно найти воина для поединка, а те, кого Эйрек посылал в курган, не возвращались. Грим стал ярлом Эрмланда, т.е. прусской Вармии (см.: Мельникова, 1986: 202), после чего вместе с Тордом вел войны «с обитателями Алуборга, расположенного в Ётунхейме»[481] (GHr. 3: Пряди истории, 2008: 18-24).

Здесь, после введения традиционной сказочной «недостачи», — постигших Ингигерд бед, — действие переносится в Скандинавию, где в Хрингарики правит Стурлауг Трудолюбивый. Его сын Хрольв после ссоры с отцом, побуждавшим его жениться, покинул родной дом в одиночку, взяв у матери два волшебных плаща Вефреи. В Ютландии в то время правит ярл Торгнюр[482], престарелый вдовец с двумя детьми, Стевниром и Торой; вводятся также его мудрый советник Бьёрн и жена Бьёрна Ингибьёрг. Хрольв после многих приключений, приобретя викингский корабль и дружину, добрался до Ютландии. Ярл Торгнюр с радостью принял Хрольва и его людей, и герой подружился со Стевниром и Бьёрном. Когда шотландский викинг Трюггви напал на Торгнюра, пытаясь отомстить за когда-то убитого отца, Хрольв и Стевнир нанесли ему поражение. Когда прибывшие к ярлу братья Хравн и Крак искалечили многих его людей во время игры в мяч, Хрольв и Стевнир одолели их. Затем победители выпросили у ярла жизни побежденных, а Хрольв подарил им дорогую одежду (GHr. 4-10: Пряди истории, 2008: 24-40).

Однажды, «когда Торгнюр сидел на кургане своей жены и наблюдал за игрой», ласточка уронила ему на колени шелковый платок с завернутой в него прядью золотых волос. Вечером на пиру Торгнюр поклялся жениться на женщине с такими волосами. На последующем тинге Бьёрн рассказал ярлу об Ингигерд и заключил, что волосы принадлежат ей. Торгнюр обещал Тору в жены и треть земель тому, кто добудет ему Ингигерд, и вызвался Хрольв, причем в одиночку и из одной благодарности ярлу, заранее уклоняясь от награды. По пути он встретил некоего Вильхьяльма[483], который затеял с ним ссору, напал и потерпел поражение, после чего признался, что идет в Хольмгард завоевать Гюду. Хрольв согласился пощадить его и взять с собой. Однако во время ночлега у родственника Вильхьяльма Хрольв был коварно схвачен и под угрозой смерти вынужден поклясться служить Вильхьяльму, не мстить и выполнить за него все испытания. С тем они прибыли к Эйреку, где Вильхьяльм, сын бонда, выдал себя за сына фрисландского ярла и был принят, хотя без особого почета, поскольку конунгу не понравилось его хвастовство (GHr. 10-14: Пряди истории, 2008: 40-48).

На охоте Эйреку попался чудесный златорогий олень. Он не смог добыть его и поручил дело Вильхьяльму, чтобы его испытать[484]. Уклониться у Вильхьяльма не получилось, догнать оленя тоже, и продолжать охоту вместо «хозяина» пришлось Хрольву. Он нагнал оленя у холма, и ему явилась женщина-альв, — как выяснилось, хозяйка оленя. Она согласилась уступить оленя в обмен на то, чтобы Хрольв облегчил родовые муки ее дочери, — было предсказано, что она родит только при прикосновении человека. В благодарность Хрольв получил не только оленя, но и волшебное кольцо. Вильхьяльм привел оленя Эйреку, после чего тот предложил ему за руку Гюды принести доспехи из кургана Хреггвида (GHr. 15: Пряди истории, 2008: 48-53).

По дороге туда Хрольв и Вильхьяльм попали в бурю, и Вильхьяльм, потеряв коня, заплутал в снегах. Хрольв благодаря кольцу альвов и плащу Вефреи преодолел все препятствия и добрался до кургана. У кургана он встретил самого Хреггвида. Тот рассказал, что всё колдовство вокруг кургана исходит от Грима. Это Хреггвид в образе ласточки принес Торгнюру волосы Ингигерд, поскольку предвидел, что прибудет вместо ярла Хрольв. Хреггвид дал Хрольву и настоящие, и поддельные доспехи, а также свой меч, велев взять у Ингигерд остальное снаряжение и коня для битвы с Сёрквиром. Хрольв отыскал полумертвого Вильхьяльма, спас его и подтвердил его лживый рассказ о добывании доспехов перед Эйреком, хотя тот сомневался, что доспехи добыты им (GHr. 16: Пряди истории, 2008: 53-58).

Дальше читатель узнаёт, что самым крупным государством в «Аустррики» является Таттарарики, где правил конунг Менелай[485]. Выясняется также, что «между Гардарики и Таттарарики» расположен остров Хединсей[486], оба государства его оспаривали, а Эйрек некогда разграбил. Правящий островом от имени Менелая викинг Соти, сын выходца с Руси и уроженки острова, похожий «на огромного тролля», по настоянию ведьмы-кормилицы решил напасть на Эйрека. Эйрек взял с собой в битву Вильхьяльма в порядке последнего испытания перед женитьбой на Гюде. Вильхьяльм, когда сражение началось, отдал коня и оружие Хрольву, чтобы тот бился за него. Хрольв убил Соти, и Эйрек разгромил вражеское войско. Эй-рек всё еще подозревал, что его задачи выполняет Хрольв, но поскольку тот отнекивался, выдал сестру за Вильхьяльма. После этого Хрольв сказал Вильхьяльму, что служба окончена, но остался при дворе Эйрека. Вскоре Ингигерд потребовала от Эйрека собрать тинг, на котором она выберет своего заступника для поединка с Сёрквиром. Таковой не находился уже третий год. На тинге она ко всеобщему удивлению избрала Хрольва[487]. Привезя его в свой замок, она призналась, что хочет выйти за него, а не за Торгнюра, и отдала коня и снаряжение отца (GHr. 17-20: Пряди истории, 2008: 58-67).

На устроенном турнире Хрольв убил Сёрквира, а затем перебил «больше сотни» войска Эйрека, атаковавшего победителя по приказу конунга. Следующей ночью он приехал в замок Ингигерд и забрал ее с собой, направляясь в Ютландию. Эйрек понял, что Вильхьяльм его обманывал, и хотел его повесить, но Вильхьяльм отговорился, пообещав, что убьет Хрольва и вернет Ингигерд. Тем временем при дворе Торгнюра объявился низкорослый человек по имени Мёндуль. Он втерся к ярлу в доверие, а вскоре в отместку за то, что был отвергнут Ингибьёрг, женой Бьёрна, наслал на нее болезнь и оклеветал перед ярлом Бьёрна, обвинив того в краже. Мёндуль взял Бьёрна под стражу на семь дней отсрочки в казни, выпрошенных у ярла Стевниром, заколдовав всю дружину ярла, чтобы они забыли дружбу с Бьёрном, и приворожив Ингибьёрг (GHr. 21-23: Пряди истории, 2008: 6774).

Вильхьяльм, догнав Хрольва, напросился к нему на службу, сказав, будто сбежал от Эйрека. Несмотря на предупреждения Ингибьёрг и на то, что Дульцифал не подпускал Вильхьяльма к себе, Хрольв его взял. Во время привала Вильхьяльм уколол Хрольва «шипом сна», а затем, взявшись его добудиться, отрубил ему ноги. Под страхом смерти он взял с Ингигерд клятву, что она подтвердит Торгнюру любой его рассказ, после чего увез ее и доставил ярлу[488]. В Ютландии он назвался слугой Хрольва и рассказал, будто Хрольв, убив Сёрквира, потерял в бою ноги и погиб, а ему удалось спасти Ингигерд. Торгнюр готов был выдать за Вильхьяльма Тору, но Тора и Ингигерд попросили отложить свадьбы с ними на месяц. Стевнир их поддержал, заслужив ненависть Вильхьяльма, и в итоге ярл отложил свою свадьбу, хотя и отдал Вильхьяльму дочь. Ингигерд, поселившись у Стевнира, сохранила привезенные Вильхьяльмом ноги Хрольва (GHr. 24: Пряди истории, 2008: 74-78).

С помощью Дульцифала и «камней жизни», вделанных в рукоять меча Хреггвида, Хрольв пришел в себя, залечил раны и добрался до дома Бьёрна. Здесь он освободил Бьёрна, а Мёндуль, оказавшийся двергом, в обмен на жизнь обязался помогать Хрольву. С этого момента из отрицательного персонажа Мёндуль превращается в сугубо положительного, «волшебного помощника» героя. Добыв ноги Хрольва, он прирастил их обратно. Хрольв явился к ярлу и разоблачил Вильхьяльма. Выяснилось, что тот еще и отцеубийца, а кроме того, его с самого начала подослал к Хрольву Грим Эгир. Предателя повесили. Когда всё, таким образом, вернулось в норму, Ингигерд заявила, что не выйдет замуж, пока не будет отмщен ее отец и отвоеваны ее наследственные владения. Торгнюр отправил вызвавшегося возглавить войско Хрольва и Стевнира. Войско набрали в Ютландии, Фрисландии, Виндланде и даже в Швеции, где у Торгнюра были «родичи и друзья». При отплытии к ним присоединился Мёндуль. Он охранял войско от колдовства Грима в дороге, а по прибытии к устью Дюны уничтожил присланных им колдунов из Эрмланда. Между тем, на Ютландию напал Трюггви и в бою убил Торгнюра[489]. Ютов спасли загадочные воины во главе с двумя предводителями в масках, которые расправились с Трюггви и его войском, а затем сразу удалились (GHr. 25-29: Пряди истории, 2008: 78-91).

От устья Дюны рать Хрольва пришла к Ладоге (Aldeigjuborg; таковы представления автора о географии Восточной Европы). Эйрек ожидал врага в городе. Его сопровождали Брюньольв, местный ярл Ими и сводный брат последнего Рендольв[490], сын ётунши из Алуборга, «которого по справедливости можно было назвать троллем». Рендольв своей дубиной нанес большой урон войску Хрольва, но тот отсек ему руки. Рендольв обезумел и обрушился на собственное войско, а затем утонул. Стевнир убил Ими, а Эйрек с остатками войска укрылся в Ладоге. После битвы на помощь Хрольву внезапно прибыли его отец Стурлауг и братья с войском Хрингарики (GHr. 30: Пряди истории, 2008: 91-96).

Однако и к Эйреку подошли подкрепления. Торд и Грим Эгир привели к нему большое войско, в том числе 12 берсерков, которые «походили больше на троллей, чем на людей». В начавшемся наутро сражении они перебили многих из войска Хрольва, пока сам Грим сражался с двумя воина-ми-колдунами из Хрингарики. В конечном счете, одного он убил, и другого сильно ранил, но и сам устал, так что когда Хрольв и Стевнир напали на него, то не принял боя, а «ушел в землю, будто под воду». Стурлауг тем временем убил Торда, но тут Грим появился из-под земли и насмерть поразил конунга в спину[491], а потом ядовитым дыханием убил и его сына Эйрека. К концу боя из войска Хрольва осталось только около 2000 человек, но и конунг Эйрек понес тяжелые потери. Погибли все приведенные ему берсерки, кроме одного, Сёрли Длинноносого. Сам Эйрек был ранен стрелой Мёндуля (GHr. 31: Пряди истории, 2008: 96-102).

В ночь после боя Хрольв отправился к кургану Хреггвида. Здесь вставлены Речи Хреггвида. Хреггвид, предсказав Хрольву победу и брак с Ингигерд, дал ему два бочонка с волшебным питьем, чтобы укрепить дух войска и примирить его со Стевниром — Хреггвид открыл Хрольву, что Стевнир сам влюблен в Ингигерд. Обнаружив, что Хреггвид прав, Хрольв распил со Стевниром бочонок, и друзья помирились. Мёндуль же утром дал Хрольву шелковую маску, велев не снимать ее в битве, а кроме того, зачаровал множество оставшихся на поле мертвецов, чтобы их нельзя было поднять против войска Хрольва (GHr. 32: Пряди истории, 2008: 102-105).

Войско Эйрека, вновь получившее подкрепление, превосходило войска Хрольва шестикратно. Хрольв велел атаковать противника без боевого строя, небольшими отрядами. Когда началась битва, Грим безуспешно попытался оживить умерших, а затем вступил в колдовской поединок с Мёндулем. Когда Хрольв попытался вмешаться, Грим превратился в дракона и обдал его ядом. Мёндульв перехватил яд и убил им Сёрли, после чего оба колдуна скрылись под землей. Тут прибыли и вмешались в битву на стороне Хрольва воины в масках, ранее побывавшие в Ютландии. Один из них убил конунга Эйрека, но другой был убит вернувшимся на поле боя Гримом. Хрольв еще до того напал на Эйрека, но Грим отвлек его и вступил с ним в поединок. Хрольв с большим трудом и лишь с помощью вернувшегося Мёндуля[492] победил, наконец, колдуна и убил его. С Брюньольвом сражался Стевнир, но не смог его убить, пока на помощь не пришел воин в маске. Хотя у Хрольва осталось только 800 воинов, уцелевшие воины Эйрека бежали в Ладогу, после чего город сдался. Объявление о том, что Хрольв действует от имени Ингигерд, жители встретили с радостью. На пиру по случаю победы выяснилось, что два воина в масках — Хравн и Крак, ранее гостившие у Торгнюра, побежденные и защищенные Хрольвом. Хравн поведал о смерти ярла Торгнюра. Сестру Эйрека Гюду забрал себе распрощавшийся на этом с Хрольвом Мёндуль. По возвращении Хрольва в Ютландию Ингигерд объявила, что она выйдет замуж только за него, после чего справили тризну по Торгнюру (GHr. 33-34: Пряди истории, 2008: 106— 115).

На пиру Хравн признался, что его зовут Харальд, и они с погибшим братом Сигурдом — наследники английского престола, сыновья короля Ятгейра (т.е. Эдгара), убитого узурпатором Хейнреком (т.е. Генрихом)[493]. В союзе с Генрихом выступает король Шотландии Дунгал[494]. Хрольв и Стевнир отправились помочь Харальду отвоевать престол. В Англии им тоже пришлось иметь дело с колдуном-советником вражеского конунга и злыми берсерками. Колдуну Аннису едва не удалось погубить Хрольва, но Стевнир спас друга. Харальд убил Генриха, отомстив за отца, а попавшего в плен Анниса по приказу Хрольва разорвали лошадьми. Взяв Винчестер[495], Харальд был всеми признан королем, а Дунгалу пришлось смириться с поражением. Харальд женился на сестре Стевнира Торе, а Стевнир — на сестре Харальда Альвхильд. Свадьбы Хрольва, Харальда и Стевнира справили одновременно по возвращении в Ютландию. Здесь вставлены географические описания Дании и Англии, причем отмечено, что Данией в ту пору правили Скъёльдунги, но единого королевства еще не было[496] (GHr.: 35-37: Пряди истории, 2008: 116-126).

Хрольв вместе с Ингигерд отправился в Хольмгард, где «по совету дочери конунга и знатных людей Хрольв был избран конунгом всей Гардарики». В связи с этим дается краткое описание и Гардарики. Познания автора о географии Руси, как уже ясно, смутны. Он утверждает, что «треть Гардарики называется Кэнугарды[497]и лежит у той горной цепи, которая разделяет Ётунхейм и Хольмгардарики. Там есть также Эрмланд и много других небольших государств». В некоторых списках упоминается еще «главная резиденция конунга Гардов» — «Ногарды» в «Хольмгардаборге». Завершает повествование перечисление детей Хрольва, в основном имеющее целью связать изложенную историю с другими сагами. Старший, Хреггвид, «отправился в поход по Восточному пути и не вернулся». Зато вторым называется датский конунг Олав, персонаж Саги о Хромунде Грипсоне[498]. Третий сын Хрольва, Хёрд, называется отцом Кари, отца Хёрда-Кнута. «Рассказывают, что Хрольв прожил до глубокой старости, но неизвестно, умер ли он от болезни или погиб в бою» (GHr. 38: Пряди истории, 2008: 126-128). Отдаленными прототипами Олава и его противника Хельги являлись Олав Свейский и Хельги, боровшиеся за Данию в 890-х гг. Хёрда-Кнут же — правивший в начале X в. родоначальник датской династии Кнютлингов, которого все другие исландские источники считают сыном Сигурда-Змей-в-Глазу. Как можно видеть, об основании Хрольвом Нормандии и вообще о его исторически известной судьбе в саге не говорится ни слова.

Сага о Хрольве Пешеходе — несомненно, произведение изящной словесности в точном смысле слова, выделяющееся среди приключенческих саг и яркостью сюжета, и образованностью и талантом автора. Обсуждать «историческую основу» этого сознательно сказочного (если не сказать «фэнтезийного» в современном значении) повествования даже неудобно. Вместе с тем, имя главного героя к этому в каком-то смысле обязывает, — так же, как и некоторые детали сюжета. Подавляющая часть персонажей саги, не только второстепенных, вымышлены, причем многие явно при ее написании (достаточно вспомнить конунга татар Менелая). Из тех, что с определенной вероятностью присутствовали в традиции раньше, важнейшие для сюжета Хреггвид и Ингигерд тоже носят вымышленные имена, первое из которых не старше XIII в. Фактически по разряду «исторических лиц» могут проходить только сам Хрольв и его враг Эйрек. Судя по Речам Хреггвида, именно их противостояние являлось центральным для сюжета устной саги к XIII в. О том, что устная сага тогда уже сложилась, свидетельствует упоминание в двух местах Саги о Хрольве зависимости Вармии от Руси. В 1239-1241 гг. Вармия была завоевана тевтонскими рыцарями.

Эйрек изначально — Эрик Анундарсон, единственный свейский конунг во времена Хрольва с завоеваниями на «востоке», которого знает исландская традиция. Сага делает его морским конунгом из Гестрикланда, чтобы не противоречить другим преданиям о нём. В то же время неизвестно, кем был на самом деле «исторический» Эрик и какова была его судьба, если он вообще существовал. Верховным конунгом Свеаланда второй половины IX в. он, как уже говорилось, не являлся. Хрольв саги, почти не имея точек соприкосновения с «историческим» Хрольвом-Роллоном, вместе с тем имеет некоторые пересечения и с Хрольвом Пешеходом, и с Роллоном средневекового предания. В саге он норвежец, однако действует в основном в Ютландии. Это прямая противоположность версии Бенуа де Сен-Мора о бежавшем на «Канси» датчанине, но и совпадение с этой версией по сути. Оба варианта примиряют датскую и норвежскую версии происхождения Хрольва. При этом уже у Бенуа, для которого «Роси» и «Канси» — одно и то же, можно увидеть намек на пребывание Хрольва до Нормандии на Руси. Это отождествление — такое же дополнение к традиции, как и сведения о бегстве Хрольва на «остров», и логично заключить, что то и другое связано. У Снорри прямо говорится, что до изгнания из Норвегии на запад он проводил время в походах в «восточные земли». Хронология возникновения сюжета устной саги не исключает, что Снорри она была в какой-то версии известна.

Выстраиваются и иные параллели. Рассказ об утверждения Хрольва в Гардарики чрезвычайно напоминает летописное повествование о призвании варягов в целом ряде деталей[499]. Полного совпадения нет, но его и не следует ожидать. Итак, одни скандинавы — свеи — силой и несправедливо захватывают новгородские земли. Затем прибывают дано-юты, южные норвежцы, фризы, балтийские славяне-«винды» и какие-то другие свеи, которые громят первых. Предводитель союзного войска избирается на княжение доброй волей народа, и вступает на престол законно. Более того, Хрольв сначала признан правителем в Ладоге, у стен которой разгромил Эйрека, а уже затем, прибыв с Ингигерд, официально избирается конунгом в Хольмгарде-Новгороде. Последняя параллель с версией ПВЛ слишком очевидна, чтобы безоговорочно принять ее за игру литературного случая.

При этом совпадения есть не только с летописным преданием, но и с реконструируемой на базе письменных источников и археологических материалов исторической реальностью. Прежде всего, это само соперничество «волн» скандинавских выходцев в Восточной Европе во второй половине IX в. В саге свеи (как и первые варяги в предании о призвании) рисуются как завоеватели и насильники по отношению к местным обитателям. Среди последних — носители как необычного (Хреггвид), так и типично скандинавских имен (Сигурд, Ингигерд[500]). Таким образом, здесь ясно можно видеть присутствие не двух, а трех сил, — включая местную русь. Противниками свеев выступают викинги в первую очередь из Ютландии и Южной Норвегии. Упоминание их союзников — фризов и «виндов» — достаточно точно соответствует данным о составе «второй волны», закрепившейся на севере Восточной Европы к концу IX в. Скорее логично для эпохи викингов и участие в завоеваниях «второй волны» союзных ее вождям све-ев. Точно так же на стороне их врагов вполне могли сражаться даны (как берсерки с Лесё в саге).

Ладога как место решающей битвы заставляет вспомнить о ее пожаре 865/8 г. — особенно если соотносить поход Стурлауга из Саги о Стурлауге Трудолюбивом с пожаром 840-х гг. Правда, в саге город не пострадал, но тут больше оснований для параллели, чем при прямых сопоставлениях этого пожара с летописным преданием. Кроме того, здесь, как и в Саге о Стурлауге, можно видеть отголосок схожих с летописными представлений об особом значении Ладоги в древности. Для исторического Хрольва-Роллона, следует заметить, участие в событиях 860-х гг. исключено. Исходя из достоверных сведений о нём, его походы на «восточный путь» или пребывание там должны были иметь место во второй половине 870-х — первой половине 880-х гг. И это скорее сопоставимо с периодом восстановления Ладоги, кульминацией которого явилось возведение града уже на рубеже веков.

При всём том, близость сюжетов саги и летописи необязательно означает, что их рассказы независимо восходят к историческим фактам. Сага намного моложе летописи, и здесь еще больше оснований, чем в случае с Сагой об Одде Стреле, ставить вопрос о влиянии русской традиции на скандинавскую. Представления автора письменной саги о Восточной Европе действительно смутны, но они есть, — и отражают черты предшествующей традиции. Слагатели или передатчики устной саги имели более ясные и, возможно, почерпнутые из первых рук сведения о «восточных землях».

Хорошо известная в Новгороде и Ладоге традиция о «призвании варягов» вряд ли могла остаться неизвестна постоянно проживавшим там скандинавам. При этом у них самих могли сложиться или изначально бытовать какие-то припоминания о легших в основу предания событиях. С проникновением этой смешанной или интерпретированной русской традиции в Скандинавию она, в свою очередь, должна была приспосабливаться к местным преданиям о викингской эпохе. Если бы нам в сопоставимых с норвежско-исландской объемах была бы известна историческая традиция Свеаланда или Готланда, можно было бы, видимо, сказать об этом больше. Но сопоставление с норвежско-исландской неуместно даже в отношении датской традиции. Потому всё, что мы имеем «параллельного» летописным преданиям о начале Руси, — это поздние исландские саги приключенческого содержания. Для их создателей персонажи преданий не являлись ни предками, ни, на самом деле, исторически значимыми лицами. Это обусловило и позднюю запись, и фантастический характер повествований, закономерный в силу их исключительно развлекательной природы.

Остается вопрос о соотношении образов летописного Рюрика и Хрольва Пешехода саги. То, что они «двойники», очевидно. Самое простое решение — исходя из более раннего происхождения летописного предания, просто признать перенос образа Хрольва в предание о Рюрике в Норвегии или в Исландии. Но от такого простого вывода отталкивает выявляемая традиция о пребывании Хрольва на востоке. Похоже, она уже вполне сложилась в XII в., и не ограничивалась Норвегией и Исландией. Время вероятной деятельности Хрольва на востоке идеально совпадает с начальным периодом утверждения скандинавов «второй волны» в Ладоге и Городище. Наконец, при всей сказочности образа Хрольва в саге, Хрольв исторический — безусловно, более осязаемая фигура, чем «исторический» Рюрик.

Имя Hrolfr, как уже отмечалось, широко распространено по всей Скандинавии, хотя частым его признать нельзя. Оно встречается в рунических надписях из Дании и различных областей Швеции. Стоит особо отметить, что Хрольвом (Рулавъ) звали одного из послов Олега в Константинополь 907 и 911 гг. В то же время в эпосе и скальдической поэзии упоминаний удостоились лишь два персонажа с этим именем — древний датский конунг Хрольв Жердинка и Хрольв Пешеход. Сравнительно редко имя встречается в норвежско-исландских генеалогиях и сагах. Древнейшее литературное упоминание его исходной формы Hrodulfr ‘Хродульф’ — в Беовульфе. Там так зовут того самого персонажа, который позже именовался Хрольвом Жердинкой. Имя Hrodulfr обнаруживается также в четырех датских рунических надписях с острова Фюне (DR189, DR190, DR192, DR193). Все они датированы VIII в., а три с юго-запада острова связаны с одним и тем же лицом, годи — т.е. верховным жрецом и традиционным вождем округи. По латинским источникам известен Хродульф Харальдсон, племянник ютского конунга Хрёрика-младшего, правившего во Фрисландии. Он упоминается в анналах с 864 по 873 г., когда погиб в сражении с франками. В дальнейшем форма Hrodulfr из употребления выходит. Роллона его соплеменники, судя по латинской форме имени, звали Хрольвом.

Таким образом, все наиболее ранние упоминания имени Hro(du)lfr связаны с родом Скъёльдунгов и высшей датской знатью. Годи VIII в. с Фюне вполне мог быть ближайшим родичем Скъёльдунгов, — как и Хрольв-Роллон. Бросается в глаза минимум два случая ближайшего родства лиц с именами Hrodulfr и Hrorekr: Хродульф Беовульфа — двоюродный брат Хредрика, и Хродульф Харальдсон — племянник Хрёрика «Фрисландского». Может иметь какое-то значение то, что сага делает Хрольва Пешехода сыном конунга Хрингарики — удела уже очень часто упоминаемых здесь Дёглингов. Кажется, эта область была в наибольшей степени политически и генеалогически связана с датско-ютскими землями[501].

Кстати, в связи с этим обращает на себя дополнительное внимание неоднократное упоминание в саге фризов как союзников Хрольва. Равно существенно и то, что он прибывает именно из Ютландии, а не из Сконе и не с датских островов, где в IX в., согласно традиции, правили потомки Сигурда Кольца. В связи с этим и подчеркивание сагой того, что в Дании правили Скъёльдунги, может быть не совсем случайным. Ютландия и Фрисландия оказались политически связаны со времен Хрёрика-старшего. Всё это не побуждает, вопреки давней научной традиции, прямо отождествлять кого-то из известных Хрёриков IX в. с Рюриком русских летописей. Но фактом остается то, что летописи, с одной стороны, и Сага о Хрольве Пешеходе, с другой, называют имена, носители которых могли находиться в близком родстве. Могли они, соответственно, и действовать вместе, либо как-то иначе связанно.

Должна ли идти речь действительно о Хрольве Пешеходе или о каком-то ином «морском конунге» с этим именем, сказать с уверенностью невозможно. В пользу первого свидетельствует наличие традиции о его пребывании на «востоке» перед прибытием в Нормандию. Эту традицию, в свою очередь, как уже сказано, можно хронологически согласовать с археологическими данными. Если принять это как вывод, то закрепление выходцев из Дании и Норвегии (а также Южной Прибалтики и Нидерландов) в регионе сопок произошло примерно в 880-х гг. Такая датировка выглядит достоверно в свете и археологического материала, и сведений разновременных письменных источников.

Анализ саговой «дилогии» о Стурлауге и Хрольве приводит к интересным выводам о политической ситуации в регионе сопок середины — второй половины IX в. Прежде всего, проясняется то, что в значительной степени было очевидно и из русских летописей: восточноевропейская русь являлась самостоятельной политической силой. Русь, включая норманнов «первой волны», не служила «торговыми агентами» Готланда и Свеаланда. Она гораздо теснее была связана с местной знатью, чем с новыми выходцами «из-за моря» любого происхождения. Свеи (и гуты), прибывавшие из Скандинавии, могли вливаться в ее ряды, но в случае прихода с войной находили в ней естественных противников. В то же время противоборствующие в каждой конкретной ситуации силы не поддаются простому этническому делению. Политический калейдоскоп эпохи викингов с многочисленными племенными «королевствами» и «княжениями», не говоря о «морских конунгах», подразумевал крайнюю пестроту любых сил с точки зрения «крови» или «языка».

Конкретные реконструкции событий на сопоставлении археологических и летописных данных с совсем поздними сведениями фантастических в основе саг остаются сугубо гипотетичными. Тем не менее, можно предположить, что пожар Ладоги 840-х гг. был связан с конфликтом местной руси и пришлых свейских или свейско-норвежских викингов. В дальнейшем влияние свеев и гутов в регионе скорее нарастало до 860-х—870-х гг. включительно. Как связана с этим гибель Ладоги и Любши в 865/8 г., точно сказать нельзя. Возможно, она отмечает начало, но не конец, конфликтов отдельных «родов» между собой и с «находниками». На это время может приходиться деятельность на «востоке» конунга Эрика (Анундарсона?), представителя конунгского рода Свеаланда.

В 880-х гг. (ранее 886 г.?) в регион пришли викинги из Ютландии и Южной Норвегии вместе с выходцами из Полабья и, видимо, Фризии. Опираясь на союз как минимум с частью местной руси и «родовой» знати, они вытеснили свеев Эрика, после чего закрепились в Городище. Не исключено, что союз основывался на уже имевшихся или установленных свойственных связях вождей пришельцев и местной элиты. В Ладоге сочетание свейского и датско-ютского влияния может указывать на поддержку пришельцев и свеями, враждебными Эрику. Из вождей Хрольв (если это Хрольв-Роллон) вскоре покинул Восточную Европу, Хельги-Олег не позднее первых лет X в. возглавил поход на юг, к Киеву. С Рюриком предание связывает происхождение новгородской знати и основание ладожского «града». Исторически этому соответствует объединение «северной» руси в пределах региона. Ни один из перечисленных вождей не был прямым предком «Рюриковичей», происшедших от Игоря, потомка предводителей «руси Бравлина» и, вероятно, ладожской руси первых десятилетий IX в.

Сага о Хальвдане Эйстейнсоне (Глазырина, 1996: 47-89) была создана в середине — второй половине XIV в. Она сохранилась в довольно большом количестве списков и была рано переложена в Римы о Хальвдане Эйстейнсоне, войдя, таким образом, и в исландский стихотворный эпос. Автор письменной саги, судя по ее содержанию, стремился связать в единый цикл самые разные произведения саговой литературы. В его произведении есть отсылки к королевским, родовым (Сага о Золотом Торире, Сага о Барде Асе Снежной Горы), легендарной (Сага об Эйрике Путешественнике) сагам, к Саге о Хрольве Пешеходе. Уже это стремление к циклизации указывает на поздний характер саги.

Кроме же того, для саги не менее характерно стремление к «историзму» и «рационализации» повествования. Автор как бы предупреждает упреки в недостоверности, постоянно ссылаясь на реальные или считавшиеся таковыми исторические имена, а также выдерживая в основном «реализм» повествования. Чудесного в Саге о Хальвдане сравнительно мало, тема колдовства и оборотничества в первой редакции А возникает только к концу. Среди персонажей есть финны-колдуны и великан, но встречаются они лишь в этом месте, перед развязкой. Еще один такой эпизод, восходящий к родовой Саге о Золотом Торире, как особая прядь добавляется в поздней редакции ВС, где дополнено окончание саги. В эпизодах, косвенно позаимствованных из других саг, автор может сокращать элемент невероятного. «Алуборг в Ётунхейме» Саги о Хрольве Пешеходе превращается в обычный город на Руси, населенный и управляемый людьми. Он к тому же носит привычное название «Алаборг», как Ольберг в Дании. От исследователей, искавших в саге «историческую основу», эта сторона ее жанровой природы, — сознательная маскировка саги под «историческую» вроде королевских, — нередко ускользала.

Между тем, принадлежность саги к наиболее вымышленным по содержанию сагам «о древних временах» очевидна по целому ряду признаков. Во-первых, сага полностью прозаическая, и нет никаких ясных признаков того, что она вообще основывается на какой-то предшествующей традиции. Автор — сугубый книжник, и все прослеживаемые источники его только письменные. Помимо названных, среди них еще Книга о занятии земли, на которую он прямо ссылается уже в начале саги. Ни главный герой Хальвдан, ни его отец Эйстейн не известны ни из каких других источников, притом что якобы являлись конунгами Трандхейма во времена Харальда Прекрасноволосого и его родичами. Действие саги как будто происходит именно во времена объединителя Норвегии, и он даже упоминается один раз. Но на деле ни самого Харальда, ни его объединительной политики в саге нет. Герои, которых автор многими генеалогическими нитями старается привязать к исторической реальности, как будто живут в изоляции от хорошо известной средневековым исландцам истории.

Происхождению главного героя целиком посвящена первая глава (HEyst. 1.: Глазырина, 1996: 50/1). Автор использовал в качестве «источников» (скорее удостоверяющего материала) Круг земной, Сагу об Эйрике Путешественнике и Сагу о Хромунде Грипсоне. Дедом конунга Эйстейна объявляется Сэминг, сын Одина или Фрейра, конунг Халогаланда, основатель рода Халейгов. Это известный в скандинавской мифологии персонаж, что совершенно не относится к названной его женой Науме, якобы эпониму Наумудаля на севере Трандхейма. Имя «Наума» упоминается только в средневековой исландской поэзии как хейти женщины или богини.

Сыном Сэминга назван Транд, эпоним Трандхейма. Древнейшее упоминание «Транда Трёндского» содержалось в *Песни о Бравалльской битве, где он назван среди норвежских воинов Сигурда Кольцо (Sax. Gest. Dan. VIII.3.8: Саксон, 2017: 279). Саксон Грамматик (VIII.7.5: Саксон, 2017: 289-290) приводит предание о его успешной борьбе за власть с сестрой Руслой. Впрочем, в другом варианте того же сюжета у Саксона (VII.10.8: Саксон, 2017: 266) конунга трёндов зовут Олав. Родословная персонажа появляется в пряди Как была заселена Норвегия, и здесь он сын Нора, мифического эпонима Норвегии, потомок ётуна Форньота. Единственный упоминаемый в более ранних источниках сын Транда — Эйрик Путешественник, легендарный первый норвежец-христианин. Из саги о нём автор Транда и взял, на что указывает прямая отсылка к путешествию Эйрика.

Уже с этого генеалогического звена начинаются явные хронологические и иные несообразности, очевидные даже в рамках средневековой исландской традиции. Транд будто бы был женат на Дагмэр (имя, известное только в Дании и с XII в.), «сестре Сванхвит, жены Хромунда Грипсона». Это перемещает мифического персонажа, внука Одина, в период за поколение до заселения Исландии. Исторической схеме Круга земного, где от Одина и Фрейра до заселения Исландии прошли десятки поколений, это совершенно противоречит. Более того, опиравшийся на Сагу о Хрольве Пешеходе автор вступает здесь и в противоречие с ней. По Саге о Хрольве, конунг Олав, сестрой которого являлась Сванхвит из Саги о Хромунде, — сын Хрольва[502]. Но действие Саги о Хальвдане, согласно ей самой, происходит еще до рождения даже Хреггвида. Сыном Транда и Сванхвит назван Эйстейн, конунг Трандхейма и отец героя саги. Матерью последнего стала Аса, дочь Сигурда Оленя, — то есть сестра Рагнхильд, матери Харальда Прекрасноволосого, двоюродным братом которого оказывается Хальвдан.

Возможно, чтобы оправдать его имя (‘полу-дан’), автор немного искажает традиционную генеалогию — Сигурд Олень у него не внук, а зять Сигурда Змей-в-Глазу. После характеристики Хальвдана как идеального героя сообщается, что в возрасте 15 лет он потерял мать, а Эйстейн после этого всё время проводил в походах. Соратниками конунга были сыновья бонда Сви-па — Ульвкелль Искусник[503], ходивший с ним в походы, и Ульвар, остававшийся править страной. Третий их брат, Ульв Злой, был викингом и ходил в грабительские походы в Прибалтику и Бьярмию. Емкими характеристиками автор саги дает понять, что Ульвкелль и Ульв станут его отрицательными персонажами.

Далее (HEyst. 2: Глазырина, 1996: 50-53) вводятся «русские» персонажи саги. Ладогой (Aldeigjuborg) правит конунг Хергейр. Он женат на Исгерд, дочери конунга Гаутланда Хлёдвера, сестре Сигмунда, «впередсмотрящего на судне конунга Харальда Прекрасноволосого», и Одда Щёголя, отца Золотого Торира. Всё это, кроме Исгерд, персонажи Саги о Золотом Торире. Правда, автор предпочитает сослаться не на неё, а на Книгу о занятии земли, где ни Хлёдвер[504], ни Сигмунд не упомянуты, как и столь знатное происхождение Одда вообще. Такой выбор ссылки объясняется, вероятно, тем, что Сага о Золотом Торире, где немало фантастического, не пользовалась доверием. Сигмунд в Саге о Золотом Торире действительно соратник Харальда, хотя конкретная его должность в дружине не названа.

У Хергейра и Исгерд была дочь, красавица Ингигерд, отданная на воспитание ярлу Скули, правителю Алаборга. Скули назван братом Хеймира, приемного отца эпической героини Брюнхильд из сказаний о Сигурде. Сигурд и Брюнхильд стали в средневековом эпосе родителями Аслауг, жены Рагнара Кожаные Штаны, на сагу о котором автор Саги о Хальвдане здесь и ссылается. Естественно, о Скули ни в Саге о Рагнаре, ни в других эпических текстах ничего не говорилось. Советником Скули был его раб Коль, который имел дочь, тоже по имени Ингигерд и похожую на дочь конунга, но «очень легкомысленную».

Имя Ингигерд заимствовано из Саги о Хрольве Пешеходе (по Саге о Хальвдане ее героиня — племянница дочери Хергейра), а имя Хергейра явно перекликается с именем Хреггвида. Вместе с тем, в отличие от Hreggvidr, Hergeirr — реальное и древнее, причем редкое скандинавское имя. Старейший известный его носитель — «префект» (законоговоритель?) Бирки (до 830 — 851 гг.), христианин, принявший крещение от Ансгария (Rimb. Vit. Ansg. 11, 19: Из ранней истории, 1999: 34-35, 38-43). Имя фигурирует еще только в одной саге — рыцарской Саге о Сигргарде Храбром XV в. Там оно взято из Саги о Хальвдане Эйстейнсоне, — Хергейр является конунгом татар, и у него тоже есть дочь Ингигерд. isgerör — имя не менее архаичное и аристократическое. Оно отмечено в генеалогиях и в Саге о Гисли для времен «заселения страны»[505]. Гораздо шире распространено в Норвегии и Исландии имя Skuli. Встречалось оно и в раннесредневековой Швеции (надпись U614, 1060-е гг.). Два его носителя были ярлами, — Скули Торфиннсон, ярл Оркнейев (981—984)[506] и, особенно знаменитый, Скули Бардарсон, фактический правитель Норвегии в 1217—1240 гг. Скорее всего, последним и навеяно автору имя ярла Алаборга, прославленного воина и мудреца.

Завязкой саги служит нападение конунга Эйстейна и Ульвкелля на Ладогу. Хергейр не ожидал прихода викингов и вышел против них с малой дружиной. Он погиб в бою, и Эйстейн потребовал от остальных сдаться, что ладожане и сделали. К Эйстейну привели Исгерд, которой он предложил стать его женой, а когда та стала отказываться, пригрозил сделать ее наложницей. После этого Исгерд уступила (HEyst. 3: Глазырина, 1996: 52/3). Весь этот эпизод — явная параллель к началу Саги о Хрольве Пешеходе, но автор действует как «ревизионист», изображая ситуацию реалистично. Он выбрасывает и фантастические детали из описания сражения, поведав о нём кратко и сухо, и сказочную уступчивость викинга-завоевателя в отношении приглянувшейся пленницы. Это смотрится почти как насмешка над прототипом.

Эйстейн отправил «на восток» в Алаборг Ульвкелля и Хальвдана. Ульвкелля конунг обещал сделать ярлом Алаборга, а Хальвдану в жены Ингигерд, буде он того захочет. Скули успел собрать «большое войско» к приходу врагов, но накануне битвы заболел. Поэтому он велел выйти в бой в своих доспехах Колю, обещав ему в жены Ингигерд. Та же, предвидя поражение, поменялась одеждой со своей тезкой, дочерью Коля. В битве Коль мужественно сражался, но Хальвдан убил и разгромил противостоявшего ему Хербьёрна[507], родича Скули, а Ульвкелль убил успевшего отсечь ему ухо Коля. Пока Ульвкелль преследовал разбежавшихся воинов врага, возвращавшийся на поле боя Хальвдан встретил немощного старика и старуху, уходивших в лес. Его люди узнали у них о подробностях битвы и отпустили, хотя Хальвдан что-то заподозрил. В городе их приняла Ингигерд (дочь Коля) и, попросив доставить ее к матери, выдала им все сокровища Скули. Когда все вернулись в Ладогу, Исгерд встретила «дочь» ласково, но сдержанно, и передала ее судьбу на усмотрение нового мужа. Поскольку Ульвкелль, в отличие от Хальвдана, прямо просил Ингигерд в жены, Эйстейн ему ее и отдал, присовокупив Алаборг с титулом ярла (HEyst. 4-6: Глазырина, 1996: 54-59).

Эйстейн три года прожил в Ладоге вместе с Исгерд и сыном. Однажды близ Балагардссиды (юго-запад Финляндии) потерпел крушение купеческий корабль. Через некоторое время при дворе конунга объявились два высокорослых человека, представившихся Гримами. По их словам, были «они родом из Руссии[508] и потеряли всё свое богатство при кораблекрушении». Вопреки совету Исгерд и недоверию Хальвдана, Эйстейн приветил гостей при своем дворе. Старший Грим вскоре показал себя сильным и благородным воином, а младший — хорошим стрелком и игроком в шахматы, в чем часто состязался с Хальвданом. Однажды на йоль во время игры в мяч младший Грим о чем-то переговорил с королевой и напугал её, но та не стала ничего объяснять мужу, лишь попросив быть осторожнее. Когда после пира все улеглись, Хальвдан, проверив Гримов, увидел открытую руку младшего и поразился ее красоте, так что снял золотое кольцо и забрал сползшую с руки перчатку. Среди ночи младший Грим, осветив ему лицо и разбудив, выхватил его добычу и сказал: «Эту руку, это золото и эту перчатку ты будешь искать и страстно стремиться, и не обретешь отдыха до тех пор, пока тот, кто взял все это сейчас, добровольно не вернет их тебе назад»[509], — после чего убежал (HEyst. 7-8: Глазырина, 1996: 58-63).

Хальвдан попытался погнаться за ним, но обнаружил, что двери залы заперты. Когда их выломали, то обнаружили, что конунг и трое из его слуг убиты. Успевший спрятаться четвертый поведал, что Эйстейна убил старший Грим, объявивший, что это месть за Хергейра. Исгерд, узнав о случившемся, «упала в обморок, и казалось, была близка к смерти». Месячные поиски Гримов ничего не дали. Хальвдан отказался от титула конунга, попросив Исгерд послать за ее братом Сигмундом (кажется, автор саги забыл о его службе у Харальда Прекрасноволосого) и доверить ему управление Ладогой. Сам Хальвдан отправился на поиски убийц отца и пять лет провел в викингских походах на «Восточном пути». Узнав о гибели Эйстейна, жена Ульвкелля Ингигерд присоветовала мужу потребовать Ладогу себе. Сигмунд и Исгерд отказали ему, и тогда Ульвкелль явился с войском. Сигмунд в битве у «Воронова мыса»[510] разгромил его наголову, так что Ульвкелль и Ингигерд спаслись на единственном корабле. Тогда они отправились в Трандхейм, где Ульвкелль потребовал от брата Ульвара уступить ему доверенные владения. Когда Ульвар отказался, Ульвкелль убил брата и захватил власть (HEyst. 9-11: Глазырина, 1996: 62-65).

После этого Ульвкелль собрал войско («викинги и изгои, и разный сброд, который только можно найти») и на «30 длинных судах и одном драккаре» отправился в поход на восток. Но у «Раскалывающего мыса» восточнее «Кленового леса»[511], «недалеко до Бьярмаланда» его перехватил Хальвдан, узнавший о том, что произошло в Трандхейме. Он был на 10 кораблях с «сильными и смелыми людьми» и начал сражение. Здесь вводится советник Хальвдана — Свиди Смелый-в-Нападении. Он сражался рядом с Хальвданом, перешедшим на драккар, и лично убил «берсерка и величайшего негодяя» Ивара Свертка, который правил кораблем. Но в битве с Ульвкеллем и братом Ивара Хравнкеллем Свиди был сброшен с корабля, а Хальвдан тяжело ранен. Свиди удалось спасти своего конунга, но ход битвы склонился в пользу врага. Тут, однако, пришла неожиданная помощь, — высокорослый воин с флотом из 30 кораблей, отказавшийся назвать себя. Враги были быстро разгромлены, Хравнкелль погиб от руки таинственного союзника, а Ульвкелль едва бежал, после чего остатки его войска сдались. «Высокий человек» отправил Хальвдана на излечение к своему престарелому «сотоварищу» лекарю Хривлингу, который жил в бедности на берегу с женой Аргхюрной[512] и множеством детей. Хальвдан лечился у стариков больше года (HEyst. 12-13: Глазырина, 1996: 64-69).

Ульвкелль, спасшись, стал разыскивать своего брата Ульва, который, на удачу, оказался в Бьярмаланде. Конунг бьярмов Харек отказался выдать за Ульва свою дочь Эдню[513], в отместку за что Ульв начал разорять его земли. Ульвкелль присоединился к брату. Явившись с флотом из 60 кораблей, они потребовали у Харека переговоров. Ульвкелль предложил ему службу и Ладогу с Алаборгом в придачу в обмен на женитьбу Ульва. Харек без особой охоты, но согласился. Вскоре Ульвкелль узнал у него, от кого потерпел поражение — это неизвестно откуда пришедший с приемной дочерью-красавицей человек по имени Грим, захвативший власть «в Кирьялаботнах»[514]. Поскольку Харек хотел заполучить воспитанницу Грима, а Ульвкелль — отомстить, они сговорились вместе напасть на Грима и расправится с ним. В союзники себе они призвали финских конунгов-колдунов, братьев Фида и Флоки. Прибыв с «огромным войском» во владения Грима, они потребовали у него дочь и, получив отказ, начали войну. К вечеру второго дня боев Грим понес тяжелый урон и был осажден в своем замке (HEyst. 15: Глазырина, 1996: 70-73).

Хальвдан между тем полностью поправился и попросил Хривлинга рассказать ему, кого он должен благодарить. Хривлинг рассказал ему про Грима и про то, что сейчас он в беде. Когда он назвал имя приемной дочери Грима Ингигерд, Хальвдан спросил, кто убил его отца. Хривлинг не стал скрывать, что Эйстейна убил Скули, и он же — Грим, спасший жизнь Хальвдана. Хальвдан узнал, что быстрее всего до замка Скули можно добраться через три леса — «Лес Коля», «Скалистый Лес» и «Островной Лес». В каждом из них живет по страшному разбойнику, а в конце пути следует переправиться через неспокойное море[515]. Хривлинг дал Хальвдану в проводники свою собачку, а Аргхюрна дала ему меч с ядовитым лезвием и волшебное защитное ожерелье. С помощью этих даров Хальвдан миновал все препятствия. Сначала он победил разбойника Коля и его дочь Гуллкуллу — сперва живых, а потом и восставших мертвецов, — затем разбойника Халлгейра, которому служил чудовищный кабан. Наконец, он одолел и последнего разбойника, Селя, великана-турса, и заставил его пса, «огромного, словно бык, умного, как человек», служить себе. Этот пес нашел для Хальвдана лодку, в которой он с обеими собаками переплыл море (HEyst. 16-18: Глазырина, 1996: 72-79).

Явившись к замку, Хальвдан встретился с Ингигерд, которая призналась ему, что это ее он «упустил» в ночь гибели отца. Ингигерд согласилась стать его женой, если он поможет Скули, и Хальвдан пошел в битву. Вместе со Скули сражались и воины Хальвдана во главе со Свиди. Хальвдан вступил в бой с финнами-колдунами. Погибли обе его собаки, Хальвдан был ранен, но и Фид с Флоки в итоге уничтожены, после чего Хальвдан убил и Ульвкелля. Скули убил Ульва и схватился с Хареком, который тоже оказался чародеем и превратился в дракона. Хальвдан подоспел и убил чудовище. Войско врагов обратилось в бегство и ушло всего на трех кораблях, из которых один, с женой Ульвкелля, разбился и утонул вместе со всеми, кто был на борту. Между тем Ингигерд на тинге публично вручила себя Хальвдану и призналась ему, что в ночь убийства велела матери оставить незапертыми двери спальни. После этого Хальвдан примирился со Скули, простив ему и Ингигерд всё. Хальвдан щедро вознаградил Хривлинга за счет убитых в дороге разбойников, избавив своего спасителя от нищеты, а после пышно отпраздновал свадьбу (HEyst. 19-21: Глазырина, 1996: 78-83).

После свадьбы Хальвдан и Скули совершили поход в Бьярмаланд и завоевали его. Взяв «в свою власть» дочь Харека Эдню, они оставили в стране ярла Бьяртмара, сына Ракнара[516] и воспитателя трехлетнего сына Харека Грунди. Прибыв в Ладогу, Хальвдан был тепло встречен Сигмундом, после чего созвал тинг, на котором выяснились все подробности судьбы Скули и Ингигерд. Хальвдан решил выдать Эдню за Сигмунда и отдать им Бьярмаланд, на что оба с удовольствием согласились. Скули женился на Исгерд и вместе с ней вернулся в Алаборг, а Свиди был назначен его наместником в «Кирьялаботнах». Сыном Скули и Исгерд был конунг Хреггвид из Саги о Хрольве Пешеходе. Хальвдан с Ингигерд вернулся в Трандхейм и стал там конунгом. Его детьми называются Эйстейн Грохот[517] и Торир Олень (HEyst. 22-25: Глазырина, 1996: 82-87).

В редакции ВС добавляется Прядь о Вале, связывающая сюжет с Сагой о Золотом Торире. Шведский викинг по имени Валь, племянник Харека, убил Свиди, подчинив «Кирьялаботн и большую часть Руссаланда». Хальвдан и Сигмунд выступили против него в поход и нанесли поражение. Валь с сыновьями, захватив сундуки с золотом, прыгнули в водопад, где превратились в драконов. Позже с ними бился Золотой Торир. Что касается Хальвдана, то «он умер в преклонных летах, так же как и королева Ингигерд, и много знатных людей произошло от них в Нореге и на Оркнейях» (HEyst. 25-26: Глазырина, 1996: 86-89).

Генеалогические сведения о потомстве Хальвдана лишний раз ставят под сомнение использование в саге какой бы то ни было генеалогической традиции. Кажется, автор достаточно произвольно выбрал два имени из истории Северной Норвегии, встреченные в королевских сагах, хотя первое из них уже редактор ВС вполне сознательно осмыслил, судя по упоминанию Оркнейев. Эйстейн Грохот в королевских, в родовых сагах и в Книге о занятии земли — отец Рёгнвальда, ярла Мёра, и Сигурда, первого ярла Оркнейских островов (Hkr. III.10; VII.96: Снорри, 1980: 46, 242; Eir. 1: Исландские саги, 1973: 105; Nj. 85, 96: там же: 286, 309; Lnb. (II).36; (IV).82). Согласно Книге о занятии земли, Эйстейн еще был жив и сам правил Мёром в начале «заселения страны» (870-е гг.) (Lnb. (III).70). Сага об оркнейцах (Orkn. 3) и позднее прядь Открытие Норвегии называют Эйстейна сыном ярла Упплёнда (внутренние области Южной Норвегии) Ивара. Здесь дается полная его родословная до ётуна Форньота, мифического предка «открывателей» Норвегии. При легендарности всех этих сведений[518], им определенно следует отдать предпочтение перед Сагой о Хальвдане с ее хронологическими несообразностями.

Еще более вызывающе недостоверны сведения о втором «сыне» Хальвдана. Им объявляется Торир Олень — персонаж королевских саг, один из хёвдингов Халогаланда, союзник правителя Норвегии ярла Хакона и противник конунга Олава Трюггвасона (995-1000), крестившего страну. В борьбе с Олавом Торир и погиб (Jvs. 31/30/41: Сага о йомсвикингах, 2018: 82, 132, 200; Hkr. VI.40, 59, 78: Снорри, 1980: 122, 136, 145-146). Хотя родословная Торира Оленя неизвестна, даже с большой натяжкой трудно представить его сыном Хальвдана и совсем невозможно — родным братом Эйстейна Грохота. Если Эйстейн скорее старше Хальвдана на одно-два поколения, то Торир, впервые появляющийся в связи с событиями 980-х гг., — определенно моложе больше чем на одно. О том же, что Хальвдан, якобы кузен Харальда Прекрасноволосого, никак не мог благополучно дожить до старости на своем престоле, и говорить не приходится. Согласно королевским сагам, что отчасти подтверждается и стихами ранних скальдов, все конунги Трандхейма были разгромлены и истреблены. Единственным исключением назван правитель Наумудаля Хроллауг, отказавшийся от титула конунга и поставленный ярлом своих земель.

Фантастичность генеалогических данных, отсутствие сведений об Эйетейне и Хальвдане в других источниках, прозаический характер саги подталкивают к выводу о полной вымышленности всего ее сюжета и персонажей. Но есть и некоторые контраргументы. Прежде всего, это нетрадиционно хорошее знание топографии и топонимики Приладожья[519]. Судя по всему, в основе саги лежало предание, возникшее не в Исландии и в среде, тесно сообщавшейся с Ладогой. В то же время переоценивать древность сложения этого предания тоже не следует. В саге нет действительно архаических местных названий, вроде Aldeigja, а название Финского залива Kirjalabotn не могло появиться ранее конца XI—XII в. В этот же период, видимо, распространяется и новое название Ладоги Aldeigjuborg. На вероятную среду сложения первоначального предания указывает то, что Сага о Хальвдане разделяет всего с двумя источниками — ПВЛ и Сагой о Стурлауге — представление о Ладоге как древнем стольном городе Руси. Таким образом, сага опосредованно вобрала в себя традицию, восходящую к «варяго-русской» ладожской знати XI—XII вв.

Другой и более явный элемент архаики в саге — личные имена «русских» персонажей. Автор использует интересную градацию — если имена «финских» (включая бьярмов и карелов) персонажей в основном небывалые, то имена персонажей «русских» скандинавские, однако редкие или нетипичные для эпохи. Тем самым подчеркивается и их близость к героям, и некоторая инаковость. Исключение представляет только типичное уже для русской княжны имя Ингигерд. Имена Исгерд и Скули практически наверняка вымышлены, во втором случае по исторической аналогии, но имя Hergeirr, как уже говорилось, не только реально отмечено, но и принадлежит той самой эпохе, о которой говорится в саге. Употребление имени «префекта» Бирки, тесно связанного с Ладогой свейского вика, применительно к ладожскому конунгу — едва ли случайность. Прямо отождествлять Хергейра саги с законоговорителем Бирки нет оснований, однако здесь с большей уверенностью можно видеть след традиции, восходящей к IX в.

Если оценить ситуацию, рисуемую сагой, с точки зрения реалий IX в., то расклад противостоящих сил в ней несколько иной, чем в Саге о Хрольве Пешеходе. Норвежским викингам противостоит конунг Ладоги с характерным и редким именем свейского аристократа. Возможно, что не случайно ётское происхождение выбрано для его жены. В дальнейшем, однако, местные жители и пришельцы объединяются для борьбы с финнами и бьярмами (ср. в этой связи «чудь» северных преданий), к которым, впрочем, примыкают другие норвежцы. В итоге Хальвдан покидает восточные земли, вновь доверив власть местным уроженцам, теперь своим свойственникам. Это уже определенно иная картина, чем в Саге о Хрольве, и отражающая скорее более ранние события.

И имя Хергейра, и хронологические указания самой саги, сколь бы ни были они ненадежны, ведут в середину или третью четверть IX в. В более раннее время говорить о проникновении норвежцев в регион сопок нет никаких оснований. В более позднее — Норвегия была объединена Харальдом Прекрасноволосым, и во всяком случае Трандхейм лишился своих конунгов. При таких выкладках набег Эйстейна на Ладогу может быть сопоставлен с одним из ее пожаров в этот промежуток — 840-х или 865/8 г. Второе можно счесть более вероятным, хотя уничтожение Ладоги и Любши в это время произошло в результате более масштабного конфликта внутри самого региона. Норвежцы могли участвовать в нём разве что как катализатор или как привлеченная сила. Последующие действия Хальвдана и их фон в принципе можно вписать в известную начиная с НС формулу о войне «града на град» или «рода на род». Однако, что видно и из Саги о Хрольве, конфликты 860-х—870-х гг. происходили под давлением непрекращающейся экспансии свеев. Как бы то ни было, такая реконструкция ввиду крайней сомнительности даже самых общих данных обеих саг — не более чем гипотеза.

Важно отметить еще одно бросающееся в глаза обстоятельство. Все четыре рассмотренные саги уделяют то или иное внимание родословной выдуманных или наполовину выдуманных правителей Руси. В роли таких правителей в итоге оказываются и герои саг. Имелась полная возможность вывести от них исторических русских князей. Но из трех сыновей ставшего правителем Хольмгарда Хрольва Пешехода в саге о нём на Руси не остается ни один, притом что датские Кнютлинги, вопреки традиции, возведены к одному из них. Ни в этих, ни в каких-либо других скандинавских памятниках родословная «Рюриковичей» из Скандинавии не предлагается даже намеком. Центральные персонажи русской «варяжской легенды» Рюрик и Олег оказались замещены в саговой памяти более популярными эпическими викингами. Имя Игоря сохранилось — как местного правителя, носящего скандинавское имя, но противостоящего собственно скандинавам. Последнее, независимо от конкретной основы образа Ингвара в Саге о Стурлауге, отражает и восприятие норманнами реального происхождения древнерусской династии, и саму эту реальность.

Значение скандинавских источников для исследования истории Восточной Европы IX в. двоякое и парадоксальное. С одной стороны, при крайней подробности некоторых из них, данные их в основном недостоверны и принадлежат больше художественной словесности, чем истории. Вычленяемая «историческая основа» незначительна, и немногое может добавить к нашим знаниям, сформированным на более достоверном материале. Но есть и другая сторона, связанная не в последнюю очередь с насыщенностью скандинавских источников личными именами, включая исторические или предположительно исторические. Сведения такого рода иногда позволяют конкретизировать и уточнить данные русской летописной традиции, более ранней, но тоже во многих отношениях легендарной. Сопоставление же обеих традиций с археологическим материалом способно несколько «оживить» объективные, но в основном лишенные конкретики сведения об истории севера Восточной Европы. Однако и такая конкретизация, ввиду особенностей скандинавской (псевдо-)исторической литературы, неизбежно будет содержать значительную долю допущения.

Мадьярское нашествие глазами мадьяр

В древнерусской традиции весьма скупо отразились ранние взаимоотношения руси с мадьярами. Вернее, отразились они только в одном источнике — ПВЛ, где содержится краткое сообщение о проходе мадьяр («черных угров») «мимо Киева» по пути на запад. В ПВЛ оно скомбинировано в статье 6406 г. с восходящим к церковнославянскому источнику сказанием о славянской грамоте. Как уже говорилось при рассмотрении этой статьи, хронологическое приурочение событий обязано этому источнику, а отнесение их ко временам Олега — хронологическим выкладкам летописца. Предание отразило основные вехи движения мадьяр — через Угорскую гору «мимо Киева», где они разбили шатры-вежи у Днепра, и на запад к Карпатским-«Угорским» горам. Уточняется, что угры ходили ако и половци, — возможно, имеются в виду их набеги, или то, что движение их не было мирным. Из *Анонимной записки мы знаем о войнах мадьяр с русью и восточными славянами накануне и во время переселения. Другие же современные событиям источники представляют переселение мадьяр как масштабное событие, вовлекшее в свою орбиту многие народы и государства.

Венгерская латиноязычная средневековая литература сохранилась в неудовлетворительном состоянии ввиду последствий османского завоевания XVI в. и дальнейших войн на территории страны. Это в полной мере касается исторических хроник, посвященных истории мадьяр с древнейших времен. Первые «книги деяний» были созданы венгерскими хронистами во второй половине XI — начале XII в., но они не дошли до нас. Древнейший сохранившийся памятник — Деяния венгров нотария короля Белы III (1172—1196), или «венгерского Анонима», созданные около 1196—1200 гг. Это сочинение представляет «эпическую» или даже «романную» версию древнейшей мадьярской истории. «Историческая» (точнее, менее литературно обработанная) версия переселенческой истории содержится в двух других хрониках XIII—XIV вв. Деяния венгров Шимона Кезаи, написанные примерно в 1280/5 г., и Венгерская хроника (1358—1370 гг.)[520] опираются на одинаковый комплекс ранних источников.

Сопоставление данных Деяний венгров Кезаи и Венгерской хроники привело к выводу о существовании более раннего хроникального свода, создававшегося начиная с 1060-х гг. (см.: Древняя Русь, 2010: 348, 353). Его данные использовались как Кезаи, так и составителями свода XIV в., но в редакции XIII в. Трактовки конкретных эпизодов, однако, могут заметно отличаться, что может указывать на использование как дополнительных письменных, так и устных источников. И Кезаи, и первый составитель Венгерской хроники Мартин Кальти знали также и зарубежные латинские хроники. Однако предшествующим венгерским хроникам явно отдавалось предпочтение, в том числе незаслуженное.

Это очевидно, например, из хронологического приурочения переселения венгров. В ту пору якобы одновременно правили: «Оттон Шваб» (вероятно, легендарная интерпретация Оттона I, победителя венгров в 955 г., на самом деле сакса), «Людовик, сына Лотаря» (видимо, император 855—875 гг. Людовик II, но здесь приурочен ко Франции, будучи спутан с Людовиком V, королем 986-987 гг.) и небывалый византийский император «Антонин Суровый, сын Феодора» (может быть, в память о Михаиле III, сыне Феодоры)[521] (Sim. Kez. Gest. 25; Chron. Hung. 26: Древняя Русь, 2010: 348-349, 354). Данные источников, которыми пользовались хронисты, уже основывались на не очень достоверной устной традиции и выглядят реалистично лишь на фоне анонимных Деяний венгров. Более достоверная, ввиду небольшой временной дистанции и качественных источников, версия устной традиции мадьяр («турок») зафиксирована Константином Багрянородным (Const. De Adm. 38-41: Константин Багрянородный, 1991: 158-169). Из его рассказа следует, что информантом являлся правнук Арпада Термачу, «друг», посетивший Константинополь около 948 г. (Ibid. 40.63-65: Там же: 166/7).

Сопоставление сведений Константина и венгерских хроник показывает достаточную устойчивость генеалогических сведений. Так, вождем переселения в хрониках называется Арпад, сын Алмоша, отец Зулты и дед Такшоня, предка позднейших королей Венгрии (Sim. Kez. Gest. 27; Chron. Hung. 26: Древняя Русь, 2010: 350, 353-354). Вся эта родословная находится и у Константина, хотя в заметно осложненном виде (Const. De Adm. 38.4345; 40.53-65: Константин Багрянородный, 1991: 160/1, 166/7). Согласно Константину, Арпад был избран вождем мадьяр в молодости, где-то между 850-889 гг., предпочтенный своему отцу Алмошу. Он возглавлял мадьяр, когда их изгнали печенеги (Ibid. 38.35-57: Там же: 1991: 160/1). Хроника Симеона Логофета называет Арпада одним из двух вождей мадьяр на 893894 гг. (Sym. Log. 133.15: Хроника Симеона, 2014: 201). Последнее, как и сведения о мадьярах *Анонимной записки, показывает, что уже предание, доставшееся Константину, упрощало их политический строй, доказывая безусловное первенство Арпада и его потомков. В свою очередь, традиция, отраженная в средневековых венгерских хрониках, выводила на первый план четвертого сына Арпада Зулту с его венценосными потомками.

Шимон Кезаи описывает путь мадьяр на запад следующим образом: «В год от Воплощения Христова 872-й гунны или венгры, снова[522] войдя в Паннонию, прошли королевства бессов, белых команов[523] и город Киев и потом остановились на реке под названием Уж, где основали крепость. По этой-то реке народами Запада они и были прозваны венграми. И так как потом они основали еще шесть крепостей, то некоторое время оставались в тех краях». Затем венгры выбрали семь вождей и отрядами двинулись дальше на запад, в итоге переправившись через Дунай около Пешта. Самым видным из предводителей был Арпад из рода Турул: «именно этот Арпад со своим родом первым проник через Русские Альпы и первым разбил свой лагерь на реке Уж, ибо его роду, вперед всех скифских племен, усваивается то преимущественное достоинство, что в наступлении он предшествует войску, а в отступлении идет последним» (Sim. Kez. 25-27: Древняя Русь, 2010: 349-350).

Венгерская хроника сначала повторяет сведения Кезаи[524], но затем сильно расходится с ним. После Киева венгры «перешли Альпы в некую страну, где увидели бесчисленных орлов и не смогли оставаться там из-за этих орлов, потому что с деревьев, как мухи, слетали орлы и пожирали их скот и лошадей. Ибо Господь желал, чтобы они побыстрее пришли в Венгрию». Венгры выстроили себе семь укреплений, по которым местность получила название Семиградья (традиционное название Трансильвании). Именно там они выбрали себе семь предводителей и оттуда пошли к Дунаю (Chron. Hung. 26-27: Древняя Русь, 2010: 354-355).

Венгерская традиция, отраженная в хроникальных сводах, совпадает с древнерусской в определении движения мадьяр — из степи мимо Киева к Карпатам. Этот маршрут переселения-нашествия, по крайней мере первого его потока, можно принять как исторический факт. Путь севернее границы лесостепи со степью давал мадьярам возможность пользоваться продукцией сельского хозяйства и местных ремесел, захватывать рабов или брать откуп. В то же время движение шло широким фронтом, что отражается и на археологических материалах из бассейнов Днестра и Прута. Мимо Киева могли двинуться только первые согнанные печенегами кочевья, располагавшиеся по правому берегу Днепра. Кочевавшие западнее мадьяры могли присоединяться разве что по пути.

Данные Кезаи о переходе Карпат к верховьям Тисы и остановке на Уже выглядят достовернее явно фольклорного рассказа Венгерской хроники. Но согласно Симеону Логофету, лично Арпад и его соправитель Куршан в 893—894 гг. находились как раз южнее. Мадьяры под их верховенством[525]вторглись в Болгарию, переправившись через Дунай в районе Доростола. В тот момент они, согласно Константину (Const. De Adm. 40.8-25: Константин Багрянородный, 1991: 164/5), вообще еще не переходили Карпат, оставаясь в «Междуречье». После же разгрома, понесенного от заключившего союз с печенегами Симеона, перейти мадьяры «рода» Арпада должны были именно в Трансильванию — либо бежали далеко на север. Здесь лишний раз можно видеть подтверждение тому, что «крылья» нашествия разошлись очень широко. Различные «роды» действовали до вторжения в Паннонию на большом расстоянии друг от друга. Расхождение в венгерских хрониках отражает именно это, хотя «ужгородское» предание было зафиксировано раньше, о чем говорят и анонимные Деяния.

Сочинение Анонима конца XII в. содержит как совпадения, так и расхождения с более ранним общим источником позднейших хроник. Некоторые из этих расхождений определенно недостоверны по содержанию. Так, венгры выселяются на запад непосредственно из-за Волги (Gest. Hung. 7: Юрасов, 2013: 70). Переселением руководит Алмош, который уступает власть сыну Арпаду только после перехода Карпат (Ibid. 7, 13: там же: 70, 88). Вместе с тем, на последнем примере можно видеть, что у Анонима отражается независимая от хроникальной традиция, будь то устная или восходящая к устной письменная. В ней, в частности, сохранилась достоверная память о том, что молодой Арпад был избран вождем венгров при жизни отца (вместо него). Так же исторично и свидетельство об изначальном делении мадьяр на семь племен с собственными вождями (Ibid. 7: там же: 6970). Другие особенности и многочисленные подробности повествования Анонима тоже могут восходить к источникам такого рода. Наиболее вероятно видеть в его труде отражение венгерского героического эпоса, где произошла циклизация вокруг фигур Алмоша и Арпада различных событий IX-X вв. Автор прямо упоминает эпические песни, но противопоставляет их своему творению. При этом явно его стремление уподобить переселение венгров библейскому Исходу, отражающееся и в сюжете, и в лексике книги.

Степью от Волги венгры, согласно Анониму, вступили в земли Руси у Суздаля и без сопротивления достигли Киева. Переправившись через Днепр, они решили обосноваться на южнорусских землях. Поскольку некогда Русь платила дань гуннам, предкам Алмоша, русские князья «сильно испугались». Но киевский князь настоял на том, чтобы биться с венграми, «желая лучше пасть в бою, чем потерять свое королевство и вопреки своей воле подчиниться вождю Алмошу». «Рутены» обратились за помощью к куманам (которые здесь, как и в хрониках, мыслятся присутствующими уже в Причерноморье). Явилось семь куманских вождей (имена некоторых из которых совпадают с именами мадьярских вождей из хроник). Киевский князь выступил «с огромным войском» против Алмоша, но тот, вдохновив своих воинов речью (полной примеров скифской доблести из античной истории), вступил в бой и одержал победу. Русские князья и вожди куманов бежали в Киев первыми, а затем венгры загнали в город и остатки войска (Gest. Hung. 8: Юрасов, 2013: 72-75).

Ограбив окрестности Киева, Алмош на вторую неделю подступил к городу. Запертые в Киеве «князья рутенов и куманов», перепуганные, выслали посольство с просьбой о мире. Алмош поставил условием выдачу заложников от «князей и знати», выплату ежегодной дани в 10000 марок, а также снабжение «продовольствием, одеждой и всем необходимым». Князья вынуждены были «против воли» подчиниться, но заодно предложили Алмошу направиться через Карпаты на запад, расхвалив ему Паннонию. Ту населяли тогда «славяне, болгары и валахи, а также пастухи римлян». Алмош после совета с венгерской знатью принял их предложение. «Князья рутенов, то есть киевские и суздальские», отдали в заложники сыновей. В дополнение к дани они поставили Алмошу «тысячу лошадей с седлами и сбруей, украшенными по обычаю рутенов, а также сто мальчиков куманов и сорок верблюдов для перевозки грузов, а мехов горностая и белки и множество прочих даров — не счесть». Вожди же куманов решили «с великим множеством своего народа» присоединиться к Алмошу в походе на запад, как и многие «рутены». Это служит объяснению присутствию куманов и русинов «в разных местах Венгрии» конца XII в. (Gest. Hung. 9-10: Юрасов, 2013: 75-81).

Венгры по совету киевлян двинулись на запад через «Галицкую землю». Князья Владимира (Волынского, основанного в конце X в.) и Галича (нет оснований считать, что его упоминание более исторично), следуя примеру Киева, выдали заложников, предоставили Алмошу постой и содержание. Во Владимире Алмош получил «две тысячи марок серебра, сто марок чистого золота, а мехов и ковров — не счесть, а также триста лошадей с седлами и сбруей, двадцать пять верблюдов и тысячу волов для перевозки грузов и других даров — без счета». Галицкий князь даже «вышел навстречу вождю Алмошу босиком со всеми своими». Дав в заложники единственного сына, он «подарил... десять лучших скакунов и триста лошадей с седлами и сбруей, заплатил три тысячи марок серебра и двести марок золота, а также красивейшие одежды». После этого галичане упросили Алмоша двинуться, наконец, через Карпаты. Они поведали, что междуречье Тисы и Дуная «до границ рутенов и поляков» подчиняется болгарскому правителю Салану (имя произведено от топонима). Левобережье Тисы делят два вождя: Марот (т.е. мораванин) правит северной частью между Марошем и Самошем; Глад (еще одно имя от топонима), пришедший из Видина, владеет землями между Марошем и Дунаем, т.е. югом Трансильвании и Мунтенией[526] (Gest. Hung. 11: Юрасов, 2013: 81-85).

Галицкий князь послал в авангарде венгров «две тысячи лучников и три тысячи крестьян», которые обеспечили им дорогу через перевалы. Венгры перешли Карпаты и расположились в Мункаче. Здешние славяне сразу покорились Алмошу и рассказали, что они переселенцы из Болгарии, приведенные болгарским «великим Кеаном [ханом, каганом]», предком Салана. Последнему они ныне и подчинены. Алмош, узнав всё это, двинулся к «замку Хунг» (Ужгороду). Там правил «граф» (comes[527]) или, «на их языке», «дука» Лаборц (имя образовано от неславянского в основе гидронима). Не дожидаясь врагов, он бежал в «замок Земплен» (Земплин юго-западнее Ужгорода, в Словакии), но был настигнут по дороге и повешен у реки, называемой с тех пор его именем. От замка Хунг, где Алмош обосновался и где передал власть сыну Арпаду, пошло название венгров (Hungvari). Арпад, завоевав Закарпатье, вступил в переговоры с Саланом, готовясь и к дальнейшей борьбе с ним (Gest. Hung. 12-14: Юрасов, 2013: 85-91).

При всей многочисленности вымышленных деталей, в повествовании Анонима есть как совпадения с хрониками, так и следы достоверной устной традиции. Один из наиболее существенных — отражение в Деяниях широкого распространения болгарского владычества севернее Дуная в IX в., как и борьбы мадьяр с болгарами во время переселения на запад. Сведения о переселенческой политике болгарских ханов и князей соответствуют обычной для них практике, хотя в Закарпатье жили восточные славяне райковецкой культуры. Насколько достоверны сведения конкретно об их зависимости от болгар, неясно. На «райковчан» Молдовы влияние Дунайской Болгарии распространялось. К северу от Дуная Баварский географ знает как собственно болгар, так и славянские племена Болгарии — «семиродичей» и северу.

Что касается собственно истории переселения венгров, то Деяния подтверждают, что предание о проходе мимо Киева являлось устойчивым элементом венгерской исторической традиции. Подробности скорее совпадают с оценкой этого прохода (ако и половци) русской летописью. Деяния созданы для возвеличения венгров и естественным образом преувеличивают их достижения. Однако о борьбе руси с мадьярами говорит и * Анонимная записка. Если мадьяры прошли «мимо Киева», стояли близ него лагерем и не были разгромлены, то, следовательно, им сопутствовал некий успех. Речь должна действительно идти о военной победе, ограблении страны и взятии откупа-«дани». Последняя, конечно, распространялась только на русь, владевшую Киевом (будь то «русь Олега» или еще «русь Аскольда»). Даже назначение ежегодной дани в принципе не исключено, хотя политический подтекст этого утверждения Анонима очевиден. Дальнейшее движение мадьяр по славянским землям, идеализированно изображенное в Деяниях, сопровождалось такими же или более кровавыми победами. В Прикарпатье оно отмечено гибелью хорватских градов. Именно двигавшаяся здесь орда затем могла перейти в Закарпатье через местные перевалы.

Устойчивость традиции, связывающей с Арпадом захват бассейна Ужа, позволяет допустить, что он (или его сын Левенте) действительно увел мадьяр от границ Болгарии, где они потерпели поражение, далеко на север. Это отчасти объясняет быстрый и разорительный проход мадьяр через Верхнее Поднестровье. В Деяниях обстоятельства очень косвенно отражены в виде соглашения между Арпадом и Саланом о разделе земель, при котором болгарский «вождь» уступает венграм земли севернее Тисы до реки Шайо. При этом другие группы мадьяр, теснимые из степи Прутско-Днестровского междуречья печенегами, могли переправляться по южным перевалам в Трансильванию. Набеги на Великую Моравию начались еще до большого вторжения 896 г. История борьбы Алмоша с Лаборцем (точнее, неудачного бегства Лаборца от Алмоша) может отражать какие-то обстоятельства, связанные с захватом Ужгорода. Славянское поселение на месте крепости существовало до ее строительства и могло являться племенным центром округи, с собственным князем. Не исключено, как отмечалось, и славянское происхождение первых укреплений. Интересно, что в венгерском предании не отразилось проникновение мадьяр в конце IX в. на север, в междуречье Сана и Западного Буга.

Исследование иностранных «вторичных» традиций о ранней восточнославянской истории имеет свои особенности. Устное историческое предание ориентировано на историю своего народа и своих героев, а по мере отдаления от событий всё более на подчеркивание их достижений. Ни для скандинавских, ни для венгерских средневековых писателей даже современная им Русь, не говоря о легендарной ее эпохе, не составляла предмет специального интереса. Соответствующие сюжеты вводились в их произведения с единственной целью прославить либо народ и государство в целом, либо конкретного персонажа. Тем не менее, попутно сохраняемые детали древней традиции позволяют уточнить, в том числе, детали древней политической истории. В случае с венгерскими хрониками сопоставление их сведений с летописным преданием и синхронными источниками проливает свет на ряд подробностей событий конца IX в. Подобные случаи, когда русская легендарно-историческая традиция имеет явные пересечения с иностранной, служат подтверждением летописных данных.

Анализ вторичной исторической традиции Руси, Скандинавии и Венгрии завершает рассмотрение всего круга доступных источников об истории восточных славян и руси в IX в. Зафиксированные в Средневековье устные по происхождению предания не являются достоверными в полном смысле слова источниками. Чаще они обобщают историческую память о процессах, а не отражают, тем более точно, конкретные события. Однако в то же время они сохраняют память об исторических именах, отдельных фактах и деталях, которые не могли отразиться в синхронных источниках. Для сколько-то полного воссоздания предыстории Руси альтернативы использованию позднейшей средневековой традиции не имеется. Привлечение же рассмотренных здесь памятников позволяет предложить общую реконструкцию политической истории. То, что следует далее, можно оценивать как гипотезу. Однако она основана на всей совокупности данных, рассмотренных мною в данной работе, и каждая ее составляющая мотивирована в своем месте.

К началу IX в. восточнославянский ареал представлял собой в политическом смысле мозаику из многих сотен небольших и карликовых «княжений» племенного и даже общинного уровня. Они во многом условно объединялись в сознававшие свою близость, прежде всего языковую и религиозную, надплеменные общности. Среди них — словене на севере Восточной Европы, кривичи в регионах культур длинных курганов, племенные общности или союзы юга, не все из которых отражены в русском летописании. Определять их как «племенные союзы» не во всех случаях правильно, и трудно сказать, где именно речь должна идти действительно о крупных политиях.

Одна подобная существовала на юго-востоке, в регионе волынцевской культуры, и ее центром являлось Битицкое городище. Возникнув на рубежах степи в условиях славяно-кочевнического синтеза, «волынцевское» объединение распространило влияние от верховий Оки и Дона до Среднего Поднепровья. С ним связана и история раннего Киева. О степени политического единства этой совокупности «родов» (вероятно, именовавшейся «поляне») судить трудно. Но ясно, что основные волынцевские центры Левобережья были местами средоточия сложившейся военной знати. Если быт и военное дело ее испытали заметное кочевническое воздействие, то в отношении духовной культуры «волынцевцы», включая элиту, были славянами. К концу VIII в. «волынцевская» полития вступает в полосу кризиса, связанного и с обособлением отдельных племенных центров, и с усилением Хазарского каганата. Вероятно, началось уже и давление на ее западные границы за Днепром райковецких племен — жителей Деревской земли[528] и угличей. Хазары, пользуясь сложившейся ситуацией, могли облагать данью некоторые более слабые волынцевские центры — в частности, Киев.

Решительные изменения политической карты Восточной Европы были связаны с появлением на севере во второй половине VIII в. новой этносоциальной группы внеплеменного характера — руси. Регион сопок к концу VIII в. был развит не менее, чем волынцевский, и поддерживал более широкие внешнеторговые связи. Здесь вырос такой важнейший экономический центр Восточной Европы, как Ладога. Центрами политической консолидации являлись укрепленные поселения, из которых к числу старейших относилась Любша. Аналогичные процессы шли в тесно связанном регионе КПДК южнее Псковского озера, где славянский Изборск конкурировал с славяно-финским Псковом. В регионе сопок, однако, подобное противостояние уже не прослеживается. Здесь сложилось религиозное и, возможно, относительное политическое единство, выразившееся и в сложении синкретической культуры. Последняя вобрала в себя славянский (в том числе западнославянский), финский и скандинавский элементы. Присутствие скандинавов в регионе отмечено с середины VIII в., и они составляли некоторую часть населения Ладоги.

Роль в этом единстве первоначальной руси не оценить однозначно. Русь являлась полиэтничной общностью, в которой на славянской основе присутствовал значительный скандинавский и, на севере, финский компонент. Эти составляющие видны в ритуале возведения монументальных сопок, «разносчиком» которого первоначально являлась именно русь. Вместе с тем, русь, жившая войной и торговлей, рано оказалась вне привычной для славянского общества «родовой» структуры. Ее отношения с «родовой» знатью региона сопок приняли характер вынужденного симбиоза. Этот симбиоз отражается в сосуществовании Любши и Ладоги, Холопьего Городка и Новгородского Городища. Торговая и военная активность руси обеспечивала определенный уровень единства региона, но и сама русь не представляла собой устойчивого объединения. На протяжении всего IX в. она являлась совокупностью самостоятельных дружин с собственными вождями, не остававшихся подолгу на одном месте.

Этническое самосознание этой вольницы в итоге определилось как «род русский», что подчеркивало ее обособленность. Скандинавский компонент периодически пополнялся «из-за моря», отражался в именах некоторых вождей и распространенном двуязычии. Славянский компонент начинал преобладать сразу за пределами региона сопок. Здесь в качестве «руси» отождествляли себя и отождествлялись местным населением все выходцы с севера, ведшие подобный ей образ жизни. По мере экспансии руси на юг и юго-восток она вбирала в себя и выходцев из местных славян, которые в удаленных от региона сопок областях быстро начинали преобладать. Исключение представляла экспансия на восток, по Волжскому пути и в Волго -Окское междуречье, где не менее значительной стала финская (в том числе волжско-финская) составляющая.

Начало экспансии руси на юг положил поход, предпринятый из региона сопок на рубеже VIII—IX вв. вождем, вошедшим в источник под именем Бравлин. Целью похода являлся поиск торговых маршрутов к богатым странам юга в обход контролируемого хазарскими сборщиками пошлин Волжскому пути. Однако независимо от избранного пути, на Дону или на Днепре руси пришлось вновь встретиться с хазарами. Ситуация разрешилась мирно, Бравлин получил сведения о политической ситуации в Причерноморье и определил условия сотрудничества. Если хазары в то время уже добились дани от полян Киевских гор, то этими условиями оговаривались и права руси в Киеве. При условии, что путь Бравлина лежал по Днепру, он в любом случае вступил в общение с местными жителями и, быть может, помог им против западных или южных соседей. Во всяком случае, использование русью Киева в качестве перевалочной базы в начале IX в. заметно. Установление контактов с полянской (волынцевской) знатью, впрочем, было неизбежно и при движении по Дону. Оно обусловило дальнейшее проникновение руси в регион.

Одним из условий договоренности с хазарами, насколько позволяет судить анализ международной ситуации и дальнейших действий Бравлина, стало нападение на греческие города Крыма. Однако в Сугдее Бравлин заключил с ромеями мир, вернул всю добычу и принял крещение. В начале IX в. принадлежавший к высшей элите руси христианин со скандинавским именем Ингер переселился в Византию и позднее стал там архиереем. Установление мирных отношений как с хазарами, так и с Византией открыло возможности для активного использования русью открытых торговых путей по Дону и Днепру. На раннем этапе деятельность руси в регионе волынцевской культуры была преимущественно торговой и разведывательной. Распространение политического влияния по источникам не прослеживается и, скорее всего, еще было исключено. Одновременно с движением далеко на юг началось и движение руси на юго-запад от Волхова, в западный регион КПДК у озер Псковского и Чудского.

В течение 800-х гг. русь осваивает новые торговые пути, которые облегчали ей движение на юг. Само это движение было отчасти вызвано сложной ситуацией на севере. Около 804/9 гг. в Ладогу прибыли новые скандинавские выходцы, следствием чего стал конфликт с большим пожаром на поселении. К концу 800-х гг. нормальная жизнь в Ладоге возобновилась, но и движение из нее на юг, кажется, стало более заметным. С одной стороны, пришельцы изгнали кого-то из прежних насельников. С другой стороны, сами пришельцы, как люди с очевидностью ненадежные и пока чуждые местной среде, вытеснялись из Ладоги и восстановленной общиной, и знатью Любши.

В процессе движения руси по Волхову строились укрепления, — как ее собственные или «смешанные», так и предназначенные контролировать её. К последней или второй категории относился возникший, видимо, к 812 г. Холопий городок. Возникшее же не позже 820 г. выше его по реке, под его (чем дальше, тем более формальным) контролем Новгородское Городище стало вторым после Ладоги важнейшим центром руси на севере.

Для понимания этнического состава и направления внешних связей руси распределение восточного серебра имеет определяющее значение. Значение региона сопок по сравнению с концом VIII в. отчасти снизилось, что отражает сдвиг интересов руси на юг и ее выселение к югу. Очень существенный вывоз серебра шел отсюда в западнославянское Поморье, что может указывать не только на экономические, но и на политические связи.

Вывоз в Пруссию уже менее значителен, на Готланд — еще менее, а попадание серебра в другие заморские регионы пока выглядит случайно.

Как бы то ни было, проникновение в верховья Волги, освоение маршрутов по Дубне и Которосли к Клязьме начались еще до этого. По Клязьме русь достигала Оки и далее Дона. В Волго-Окском междуречье русь нашла возможность использовать в качестве временных или постоянных поселений местные центры — Сарское и Угодичи. Всё это было бы невозможно без тесного сотрудничества с мерянской элитой, с которой русь постепенно вступила в отношения симбиоза. На менее населенной волжскими финнами средней Оке русь обосновалась в Борках, а также создала сеть торговых стоянок в районе Каширы.

Восточнее русь в 800-х гг. осваивает путь с Торопы на Двину, позволяющий двигаться далее на Днепр. В 810-х гг. в регионе КСДК, традиционно связанном с балтскими областями, была обнаружена новая возможность для развития заморских связей. Русь открыла путь с Днепра или Двины в Понеманье, связавший ее новые зарождавшиеся базы с Пруссией. Как и на северо-востоке, на северо-западе русь в этот период действовала в тесных контактах с местной «родовой» элитой, завязавшихся к 817—818 гг. Первые контакты с центрами кривичских земель зародились уже при проникновении руси в регион КПДК, где она использует в качестве стоянок или временных баз Изборск, Камно, Рыуге. Судя по всему, русь не участвовала в конкуренции местных «славянского» и «чудских» центров, или участвовала на обеих сторонах. В регионе КСДК в тот же период аналогичную роль для руси играют ранние Полоцк и, по всей вероятности, Смоленск.

Восточнее Днепра, на Дону и Северском Донце русь вступила в не менее тесные сношения с «волынцевской» знатью. Торговля с Востоком с использованием Днепра и Дона обогащала в первую очередь сам волынцевский регион. В 800-х—810-х гг. он стал одним из двух основных, наряду с западнославянским Поморьем, потребителей восточного серебра в Европе. Волго-Окский регион и регион КСДК несколько уступают ему, но и в них, на маршрутах движения руси, оседало теперь заметное количество серебра, не уходя дальше на север.

Русь в этот период была независима от «родовых» структур и традиций сама, однако еще и не начинала подчинять их себе. В волынцевском регионе ее присутствие почти незаметно, но он заметно обогащается вследствие роста ее активности. Если русь этого времени и выступала в роли чьих-либо «торговых агентов», то в первую очередь «волынцевской» элиты, с одной стороны, и западнославянской поморской знати, с другой. Возможно, что особая ситуация сложилась в киевской округе, находившейся под давлением соседей и нуждавшейся во внешней помощи. Предание о присутствии изначальной руси («варягов», новгородских «разбойников») в Киеве до Аскольда и Дира может отражать этот факт, как и более древнее предание о Русе. Однако постоянного пребывания северных выходцев в Среднем Поднепровье этого времени не прослежено.

Для юга восточнославянского ареала 810-е гг. стали временем племенных передвижений и больших политических потрясений. Начавшаяся к 812 г. «военная тревога», вызванная междоусобицей в Хазарии, быстро оправдалась. С 812-815 гг. один за другим в течение короткого времени погибли основные волынцевские центры, включая Битицу. Обстоятельства этого остаются неизвестны, но ясны последствия. На Левобережье Днепра, в контролируемой ранее из Битицы округе, выросло значение чисто славянского «родового» центра — Новотроицкого. В Верхнем Поочье, на Упе, именно около середины 810-х гг. русь совместно с хазарами основала постоянный укрепленный оплот — Супруты. Он контролировал и связывавшую Дон и Оку торговую артерию по Упе, и в целом территорию складывающейся племенной общности — вятичей. Их земля стала своеобразным «кондоминиумом» руси и хазар, — вероятно, победившей в итоге в каганате партии, поскольку «союз» вятичей с хазарами сохранялся долго.

Сдвинутые с мест теми же бурными событиями в Степи райковецкие племена в 810-х гг. широко расселяются в направлении к Днепру и (угличи) вверх по Днепру, к Роси и за неё. Непосредственным толчком к их расселению могли стать военные акции дунайско-болгарского хана Омуртага (815—831). Болгарские войска в это время достигли Днепра. Часть юго-западных райковецких племен подчинилась Болгарскому ханству, а часть, видимо, была согнана с насиженных мест. Южная часть Пруто-Днестровского междуречья, отгороженная Верхним «Траяновым» валом, по крайней мере номинально оказывается частью Болгарского ханства.

С правого берега Днепра большие или меньшие группы «райковчан» переселялись и за Днепр, где при их участии складывались в ближайшие десятилетия культуры роменского типа. Первые волны переселенцев, видимо, двигались довольно хаотично, являясь плохо организованными и не взаимодействовавшими друг с другом беженцами. Поэтому на Левобережье они легко смешались с местными славянами, поздние центры которых, как Новотроицкое, продолжают существовать. Но на Правобережье расселение угличей вело к распространению их «родовой» территории, и ассимилировалось волынцевское население. Племена же, переселявшиеся с запада, из «Дерев», просто вытесняли местных жителей.

Сложная этническая ситуация как этого, так и, возможно, более раннего времени на Киевских горах отражается в предании о Кие, Щеке и Хориве. Эти персонажи воплощают три компонента итогового населения Киева — левобережных полянкиян, правобережных полян-«райковчан» и выходцев из Степи. Справедливо или нет, они соотносятся и с тремя поселениями на Киевских горах, возникшими к концу 830-х гг. Вместе с тем, приуроченное ко времени после смерти братьев-основателей предание о «дани мечами» тоже отражает события первых десятилетий IX в. «Обиды», наносимые полянам древлянами и угличами, точно соответствуют ситуации времен падения волынцевской культуры. На основе предания можно заключить, что, как и в Поочье, хазары, невзирая на собственные проблемы, постарались воспользоваться этой ситуацией в своих интересах. Предание о Русе из Собрания историй, в свою очередь, позволяет допустить, что и здесь хазары действовали в согласии с русью, заинтересованной в нормальном функционировании торговых путей.

Первым и главным оплотом переселенцев с запада на Днепре стал Монастырёк (первоначальный Переяславль?), возникший, возможно, уже в 810-х гг. Предание о Переяславе, победителе кочевнического (болгарского? мадьярского? хазарского?) богатыря-поединщика, может восходить к этому времени. Вскоре после основания Монастырёк и сам вступил в общение с русью. Связанная с ним «агломерация» в дальнейшем стала для руси не менее (может, и более) важным перевалочным пунктом, чем киевская. К началу X в. Переяславль воспринимался как один из княжеских «русских градов», — местные князья, следовательно, предпочли отождествлять себя с русью, а не с «деревскими» сородичами.

Войны в Степи, пик которых пришелся на 820-е — начало 830-х гг., явились одной, хотя не единственной, причиной сокращения торговых связей с Востоком и соответственно монетных поступлений в Восточную Европу. В волынцевском регионе количество кладов и монет в них сократились вдвое, что объяснимо и военными потрясениями, и увеличением вывоза на север. Направления последнего — в регион КСДК, в меньшей степени в Волго-Окский. Здесь обеднение несколько менее заметно, и признаков внешней зависимости не видно, хотя клады в Волго-Окских землях теперь единичны. Однако заинтересованность базировавшейся в этих областях восточноевропейской руси в серебре до предела сокращала его поток в регион сопок и тем более в Скандинавию. Это, вероятно, побудило привыкших к его поступлениям жителей Готланда попытаться восполнить недостачу за счет военного давления.

В 820-х—830-х гг. в основного потребителя поступавшей из Восточной Европы арабской монеты превратился Готланд. Если регион КСДК по показателям оседания монеты сопоставим с ним или даже несколько превышает, то регион сопок фактически стал транзитным. Одновременно прекратился вывоз серебра в Поморье, резко сократилось его поступление в Пруссию. Это, скорее всего, указывает на установление политической зависимости региона сопок от Готланда. О самом событии нам ничего не дает знать даже летописное предание, описывающее скорее итог, — обложение «варягами» данью «новгородских людей» и «чуди», сопровождавшееся насилиями «варягов». Отток прежней руси на юг, присутствие в Ладоге значительного числа выходцев из Скандинавии, в том числе с Готланда, очевидно, поспособствовали происшедшему. Вместе с тем, прочность и постоянство зависимости, а также и ее географическое распространение, не стоит переоценивать. Речь шла скорее просто о захвате торгового пути, причем по соглашению с той частью местной элиты, которая (как в Любше) восточной монетой не интересовалась или почти не интересовалась.

В течение 830-х гг. отмечено прибытие в Ладогу новых сил норманнов. Однако его не следует связывать с установлением какого-то «политического контроля». «Находники» из Свеаланда и с Готланда прибывали и за данью, и за военной и торговой добычей от дальних походов, и, надо думать, в качестве изгнанников. В 830-х гг. русь с участием скандинавов предпринимает масштабные военные действия на Черном море. Скандинавы ранней эпохи викингов были политически едины не в большей степени, чем их славянские современники. Оказываясь же в Восточной Европе сколь-нибудь надолго, норманны становились частью давно действующего в ней полиэтнического сообщества руси. Некоторые роды ее предводителей, как показало исследование происхождения Игоря, могли уходить корнями еще в VIII в. и удерживать лидерство над своими дружинами на протяжении нескольких поколений.

Основной зоной действия независимой руси в это время является регион КСДК и Волго-Окское междуречье. На северо-востоке политическая ситуация в целом не претерпела изменений — русь по-прежнему тесно сотрудничала с местной мерянской знатью и расширяла это сотрудничество. Теперь оно отмечено не только у озера Неро, где уже можно говорить о далеко зашедшем симбиозе, но и в районе Углича. В регионе КСДК, однако, ситуация складывалась иначе. Еще в 820-х гг. русь оставалась здесь «кочующей» и в основном опиралась на местные центры. В это время освоен путь между Днепром и Двиной южнее последней, по Лучесе и рекам ее бассейна. Русь установила связи с возникшим около этого времени, — возможно, благодаря в том числе и ее активности, — Витебском. Но около того же времени возникает и Торопец — видимо, первая «фактория» руси в земле кривичей, где русь составила правящий слой, подчинивший местных жителей. В 830-х гг. то же самое произошло на ключевом участке волоков Верхнего Поднепровья — в Кислой и в Гнёздове. Не нуждаясь больше в контактах с Витебском и «родовыми» центрами, русь сокращает или даже прерывает эти связи.

Не являясь постоянным населением какой-либо территории и не составляя единого «народа-войска», русь вместе с тем начала оформляться как особая полития. Номинальным верховным вождем являлся каган, принявший этот титул по хазарскому образцу, — в первую очередь, очевидно, для равноправных сношений с каганатом, — ранее 838 г. Направления потоков серебра показывают, что основные базы руси, совершавшей в 830-х гг. набеги на Византию, должны находиться в регионе КСДК и, возможно, в Волго-Окских землях. При этом влияние кагана (точнее, общие с ним интересы) распространялось и севернее, на регион сопок, привлекая и новых выходцев из Скандинавии. Не имевший территории в собственном смысле слова «каганат», тем не менее, объединял всю русь. Одновременно русь активно действовала и южнее, в прежнем волынцевском регионе. Начавшийся серебряный «голод» побуждал как к грабительским набегам на богатые страны, так и к максимальному «наведению порядка» на доступной территории.

В 820-е гг. в бывшем волынцевском регионе сложились новые культуры «роменского типа» — роменская на днепровском Левобережье, боршевская на Дону, окская на верхней Оке. Последняя надежно соотносится с племенной общностью вятичей, впервые упоминаемой в источниках конца IX в. В это же время, вероятно, на Соже появился «род» радимичей, название которого происходит от реального имени предка Радима. Их западное происхождение, приписываемое летописью, не исключено, но в культурном отношении они не отличались от соседних племен роменского круга. Отдельные волынцевские поселения еще сохранялись, но в стадии последнего упадка. Торговое присутствие руси в этом десятилетии заметно и на Дону, и на Соже, где с нею связаны соответственно большая Воронежская «агломерация» и Чечерск.

Но главной зоной активности руси в регионе являлось междуречье Дона и Оки, контролируемое из постоянной «фактории» в Супрутах («Вятич град» — «город Вантит»). Начиная отсюда, русь, обеспечивая безопасность своих интересов, приступила к подчинению земель восточнее Днепра. Эти действия, в том числе военные, должны были начаться еще до новых набегов в Причерноморье, при которых по южным рекам передвигались значительные силы руси. При всём том, «власть» руси в отсутствие постоянных «факторий» оказывалась больше формальной, а при наличии — распространялась недалеко за их пределы.

В течение 830-х гг. последние волынцевские поселения перестали существовать. Выходцы из «Дерев» в это время расселились по всему правобережному Среднему Поднепровью, включая и сам Киев. Именно в это время вместо прежнего поселения, вокруг нового райковецкого городища на Замковой горе, возникла «агломерация», положившая позже начало городу. Полностью ли покинули Киев прежние жители, однозначно сказать нельзя, поскольку хронологические разрывы между разными культурными периодами невелики. Предание о Кие, Щеке и Хориве говорит скорее об обратном, и в любом случае, новые насельники тоже быстро стали считать себя «полянами» и «киянами».

К 833 г. завершилась междоусобная война в Хазарии. Укрепление западных пределов каганата за счет союза с мадьярами оказалось бесполезным решением почти сразу, со вторжением печенегов. Изгнание последними мадьяр стало причиной строительства в 833 г. Саркела в качестве оплота власти каганата на Дону, теперь во враждебном или ненадежном окружении. Что касается мадьяр, то они к 839 г. расселились в степях между Днепром, Прутом и Дунаем («Междуречье» — Этелькёз мадьярских преданий).

Несмотря на первоначальный союз мадьяр с дунайскими болгарами, это расселение естественным образом сократило сферу влияния Болгарского ханства. Теперь южные райковецкие племена — угличи, тиверцы и другие, нам точно не известные, — должны были выстраивать отношения уже с новыми хозяевами степной полосы. Мадьяры нередко совершали набеги на славян, но и завязывали с ними относительно добрососедские связи. Такие связи основывались на поставках ремесленных изделий и продуктов земледелия, будь то в качестве откупа или в рамках более или менее взаимовыгодного обмена.

В 838 г., после серии нападений на византийское Причерноморье, русь совершила набег на понтийские земли и разорила Амастриду. Там «игемон» руси заключил перемирие с ромеями, после чего каган (тот же «игемон»?) отправил посольство, состоявшее из свеев, в Константинополь. Посольство заключило мир с императором Феофилом и вернулось в Восточную Европу с севера кружным путем, через земли Франкской империи. Здесь оно было в 839 г. на какое-то время задержано императором Людовиком. В связи с этими событиями каган руси впервые упоминается в письменном источнике.

Примирение с Византией стало наиболее очевидной причиной для последовавшей экспедиции руси на запад вместе со скандинавскими викингами. Поход продлился с 841 по 845 г. и привел русь к берегам Испании, а после действий здесь в Средиземное море и в Византию. В норманнском нашествии оказались задействованы большие силы восточноевропейской руси, едва ли только скандинавских выходцев. Отток руси в 840-е гг. из восточнославянского ареала, особенно с юга, заметен по археологическим материалам. Единственным пунктом ее активности южнее верховий Днепра и средней Оки, кажется, оставались контролировавшие торговлю по Упе Супруты. В то же время в Подвинье присутствие руси даже расширилось, и именно к этому времени на Лучесе появились новые «фактории». В ВолгоОкском междуречье собственным центром руси, независимым и удаленным от мерянского Сарского, стала Выжегша.

Возможно, появление новых баз-поселений руси в некоторых северных областях явилось следствием нового конфликта в Ладоге. Он датируется по-разному в течение 840-х гг., и сложно сказать, был ли он следствием сбора разноплеменных дружин для похода на запад или какого-то набега после их ухода. Во всяком случае, скандинавское присутствие в Ладоге после ее восстановления вслед за пожаром еще несколько увеличилось. Не исключено, что событие отразилось в скандинавских преданиях о норвежском и свейском «морском конунге» Стурлауге. Ему приписываются победы над конунгом Ингваром из Ладоги и другим конунгом «Гардарики», Дагом. Возможно, что оба имени связаны с происхождением будущих князей Руси. Если имя Ингвара с очевидностью как-то соотносится с историческим Игорем, то имя Дага перекликается с «Даксоном», двойником Олега у Саксона Грамматика. Если первое имя связано с первоначальной «русью Бравлина», то второе может отражать появление в Восточной Европе выходцев из Южной Норвегии.

Группа руси, прибывшая после западного похода в Византию, частично решила остаться там, поучаствовав в войнах Империи против египетских арабов. К 855 г. относится первое упоминание наемных русов («скифов») в императорской гвардии в Константинополе, а к 861 г. — «русина»-христианина в Херсонесе. Принятие крещения частью этой «ромейской руси» было подготовлено уже крещением Бравлина, а для равноправной жизни в Византии являлось непременным условием. Среди осевших в столице и Херсонесе были и скандинавы — наименее привязанная к земле часть сообщества. Именно один из них к началу 860-х гг. предпринял попытку перевести на родной язык Евангелие и Псалтирь.

Основная масса участников западного похода в начале 850-х гг. вернулась в Восточную Европу через Причерноморье. После этого активность руси вновь возрастает, — в том числе за счет встречного движения от Балтики, со стороны разросшейся опять ладожской общины. Общая политическая и экономическая ситуация в 840-х—850-х гг. изменилась незначительно. Из региона сопок максимальное количество серебра, если и не почти всё поступающее, вывозится на Готланд и немногим меньше в Свеаланд. Это соответствует картине сбора дани с северных племен «насильниками из-за моря».

Притом регион КСДК в эти отношения никак или почти никак не втянут. Уступая обоим ведущим скандинавским регионам как целому, он скорее превосходил каждый из них в отдельности. В пограничье КПДК и КСДК русь основала в начале 850-х гг. новые фактории в Глазунове и Усвяче, позволявшие контролировать речной путь по Кунье и Усвячи. Одновременно новые базы руси возникли в округе Торопца, а на западе начал действовать торговый маршрут по Двине, связавший регион КСДК со Скандинавией напрямую. В отличие от региона сопок, здесь речь скорее о взаимовыгодном партнерстве, при котором основная часть выручки оставалась в руках здешней руси. Значительную часть серебра удерживает и Волго-Окский регион, по балансу вполне сопоставимый со Свеаландом. Около этого времени русь основала свое поселение на месте старого мерянского торга в Ростове. Основателем его или скорее более поздним, до начала X в., строителем града являлся вождь по имени Ростислав, о котором более ничего не известно.

Регион же культур роменского типа, как и регион сопок, фактически превратился в транзитный. Поступающее по Дону серебро в основном уходило по Упе и Оке на север. Однако после появления «ромейской руси» в Константинополе и Херсонесе у части вернувшихся ее сородичей интерес к южным землям сохранился. С этим можно связать появление в Среднем Поднепровье группы руси под предводительством Дира, которое датируется первой половиной 850-х гг. Обосновалась она здесь по договоренности с хазарами, отраженной в предании о Русе. Русь могла выступить для хазар удобными посредниками в сборе дани или вовсе отказаться от ее сбора в пользу хазар в обмен на долю от торговли с Крымом и военную помощь. Завязав контакты с левобережными племенами и частью «райковчан», «русь Дира» защитила полян от продолжавших давление на них соседей, нанеся поражения древлянам и угличам.

Оплотами влияния руси стали центры правобережного приречья — Киев, Монастырёк, Канев. Не исключено, впрочем, что не обошлось и без истребления местной элиты, — хотя следов заметных потрясений нет. Как бы то ни было, Дир стал первым «историческим» князем Киева, а для внешнего мира — «правителем славян». В этом качестве он должен был принять участие в планировавшемся Византией при участии хазар в 856—857 гг. походе на Кавказ, — который, однако, был кавказскими союзниками ромеев сорван. Численность собственно руси, выходцев с восточноевропейского севера и из Скандинавии в числе «руси Дира» была мала и естественным образом сокращалась. Главным источником пополнений, — в той мере, в какой их не обеспечивало местное население, — оставались «фактории» руси на севере. Зависимость от них прослеживается на протяжении всего периода существования «руси Дира». Не исключено, что и сами ее предводители значительную часть времени проводили в Супрутах или Гнёздове.

Видимо, к 840-м гг. относится возникновение на территории будущей Южной Руси еще одного политического центра, от руси совершенно не зависящего. Около этого времени Баварский географ упоминает свирян как особый «народ» на той территории, которую в конце IX в. занимал описанный арабским Анонимом племенной союз хорватов. Это известие может отмечать складывание племенного объединения со свирянами во главе. Активное давление на райковецкий регион со стороны Болгарского ханства и усиление Великой Моравии на западе могли стать внешними факторами к консолидации. Складыванию хорватского племенного союза соответствует в археологических материалах строительство в Прикарпатье и рядом с ним многочисленных городищ. Это отражает как политическое развитие, так и непрочный, мозаичный характер объединения отдельных «родов» с собственными «главами».

Сорванный поход на Кавказ явился поводом для временного разрыва отношений руси и хазар c Византией. В 860 г., одновременно с византийско-хазарской войной в Крыму, русь предприняла большой морской поход на Константинополь. Для этой самой крупной самостоятельной акции руси в IX в., судя по всему, были мобилизованы значительные силы разных вождей со всей Восточной Европы. Предводителями похода предание называет Аскольда и Дира. Действительная степень их родства и его наличие установлены быть не могут, но можно признать фактом то, что Аскольд предводительствовал «русью Дира» в дальнейшем. Успешный в военном отношении, поход завершился катастрофой на море при возвращении и политическим тупиком после мира Византии с хазарами. Всё это (наряду с усилиями «ромейских» русов-христиан?) побудило вождей руси заключить мир с Михаилом III. Одним из условий стало основание первой Русской епископии патриархом Фотием. Центром епархии был избран Киев, что положило начало превращению его в стольный град. Не исключено, что имя Михаила, в церковном предании первого святителя Руси, присланного патриархом Фотием, изначально связано с этими событиями.

Благоприятная политическая и экономическая ситуация 860-х гг. поспособствовала новому расцвету торговли с Востоком. В это время арабская монета поступала в Восточную Европу и Скандинавию в больших количествах, чем когда-либо раньше. Практически все восточнославянские регионы, кроме по-прежнему не вовлеченного в процесс райковецкого, выиграли от этого. Однако распределение восточного серебра между ними и между ними и Скандинавией было крайне неравномерным.

Хотя экономическое положение региона сопок в 860-х гг. резко изменилось к лучшему, основной объем серебра из него по-прежнему, и теперь в намного больших масштабах, вывозится за море. Прежде всего, в этом и следующем десятилетии монета оседает на Готланде, опережающем по всем показателям любой из восточноевропейских регионов. За ним следует Свеаланд со значительным отрывом, уступая и региону сопок, — едва ли может идти речь о сколько-то постоянной зависимости последнего от свеев.

Недовольство местных жителей зависимостью от заморских «насильников» вкупе с соперничеством разных групп викингов за доходы с торговых путей привели к разрушительному конфликту 865/8 г. В ходе войны между точно не установленными силами были разрушены Любша и Ладога, — первая окончательно. Восстанавливаемая с конца 860-х Ладога в политическом отношении подчинилась Городищу, где в то же самое время заметно возросла численность скандинавов. Вообще, норманнское присутствие именно в эти годы становится более заметно. В то же время связывать события напрямую с «призванием Рюрика» никаких оснований нет. Скорее речь должна идти пока лишь о создании «декораций» для появления в регионе новой силы.

Смутным отражением событий является припоминание русских летописей о войнах «родов» и изгнании «варягов» (вряд ли однократном). Похожую картину рисуют и некоторые поздние саги. Что-то может стоять за преданием о набеге норвежского конунга Эйстейна на Ладогу, гибели местного правителя Хергейра и о союзе сына Эйстейна Хальвдана с местными жителями против других викингов и финских племен. Определенное и даже большее доверие вызывает информация о завоеваниях на востоке и утверждении в «Хольмгарде» и Ладоге свейского конунга Эрика. В общем речь должна идти об ожесточенном соперничестве местной руси, свеев и западных норманнов за контроль над регионом вкупе с распрями славянских и финских «родов». В этих условиях могли возникать и распадаться разного рода случайные коалиции. Видимо, именно превращение Поволховья в военную зону привело в 870-х к прекращению поступления сюда того самого серебра, которое и служило главным объектом борьбы.

Регион КСДК в 860-х—870-х гг. также заметно обогащается, но скорее в меньшей степени, чем регион сопок (хотя здесь найден самый крупный клад IX в. в Восточной Европе). Возможно, военно-политическое давление из Скандинавии достигло в это время и сюда. К 860-м гг. здесь относится освоение нового пути речной торговли, связавшего регионы сопок и КПДК с регионом КСДК — с Великой и Ловати по Оболи. В бассейне Оболи, у Городка, и найден упомянутый клад. Он отмечает, по всей видимости, «симбиоз» пришедших с севера военно-торговых отрядов руси и местной кривичской знати, центром которой Городок являлся.

В Восточной Европе, наряду с регионом сопок, второе основное средоточие монеты — Волго-Окский регион. В целом ему можно отдать второе место в ее потреблении после Готланда. Это говорит, скорее всего, о появлении здесь сильной и самостоятельной политии, в конце IX в. известной на Востоке как «остров русов». Основой для ее складывания стал симбиоз руси с мерянской знатью у озера Неро и в других районах двуречья. В 860-х гг. русь основала ряд «факторий» в Ярославском Поволжье, где важнейшим ее центром стало возникшее около 865 г. Тимерёво. От Волги русь, с вливанием мерян, продвинулась на север, в Белозерье, где произошла встреча и началось соперничество с двигавшейся с запада, более скандинавской по составу русью Приладожья.

Регион культур роменского типа, выйдя в целом из кризиса, сильно уступает более северным — серебро вывозится на север, а оттуда и за море. На 860-е гг. приходится расцвет Супрут и их основного партнера на Дону — славянского центра в Титчихе. Супруты, наряду с Гнёздовом в Верхнем Поднепровье, могут быть определены как основные «тыловые базы» для «руси Дира». Русь не столько пребывала в Среднем Поднепровье постоянно, сколько «визитировала» для военных и торговых нужд. Вместе с тем, она удерживала там контроль над ключевыми пунктами, а основание епархии постепенно начало воздействовать и на политическую ситуацию, — по крайней мере, на поведение самих князей. Могилу Дира показывали в Киеве, хотя достоверность этого предания можно и поставить под вопрос. То, что заметное количество серебра оставалось и на днепровском Левобережье, а не только в бассейне верхней Оки, говорит о довольно равномерном его распределении по региону.

К 870-м гг. относится новая война «южной» руси, — вероятно, уже под предводительством одного Аскольда, — с Византией. Она вылилась, в отличие от предыдущей, не в большой поход, а в очередную серию набегов, которые императору Василию I удалось остановить щедрым откупом. После заключения мира, около 875-877 гг., в Киев прибыл новый архиепископ, поставленный патриархом Игнатием. Неизвестно, был ли на тот момент христианином сам Аскольд, но определенные симпатии его к христианству обусловили дальнейший рост значения Киева. Киев превратился в основной пункт сообщения руси с Византией. Население «агломерации» на Киевских горах с 870-х гг. пополняется как выходцами из региона сопок, так и за счет новых выселенцев с Левобережья. Теперь Киев уже с очевидностью превращался в важнейшую укрепленную «факторию» руси, точнее же, в ее «столицу» на юге.

Последующие военно-политические события в главной степени были обусловлены наступлением к 880-м гг. в Восточной Европе нового, и более жесткого серебряного «голода». Он выразился в кратковременном превращении всей Восточной Европы в транзитную зону для поступления серебра на Готланд и в Свеаланд. Сопоставимое со Скандинавией количество монеты в 880-х—890-х гг. оседало только в ятвяжско-западнославянских землях бассейна Нарева и Западного Буга. Это явилось, вероятно, следствием поиска новых торговых маршрутов и согласия на них с местной знатью.

«Голод» был вызван целым комплексом причин, в числе которых были политические потрясения отнюдь не только на восточнославянском севере. В Степи обострилось противостояние между Хазарией и мадьярами с одной стороны и печенегами с другой. В главном партнерском восточном регионе — Южном Прикаспии — еще с 864 г. сменялась власть и шли военные действия. Первой реакцией руси на происходящее и стал, видимо, первый военный поход в Прикаспий, имевший место между 864 и 884 гг. Этот поход мог быть предпринят только с разрешения хазар и предприняла его, судя по всему, русь Волго-Окского междуречья. После сокрушительного поражения торговые связи по Волжскому пути некоторое время ограничивались Волжской Болгарией и Хазарией.

Около 882 г. или немногим позднее произошло крещение «южной» руси во главе с ее «архонтом», т.е. Аскольдом. Это окончательно превратило Киев, резиденцию архиепископа, в политический центр для руси-христиан. При ограниченности сферы непосредственного влияния Аскольда, новая роль Киева имела важное значение на будущее. Пока же мирные связи Среднего Поднепровья и Византии использовала в своих интересах «ромейская русь» скандинавского происхождения из Херсонеса и Константинополя. Клады 880-х—890-х гг. в Восточной Европе отмечены вдоль Днепровско-Неманского пути и единичны. Они позволяют заключить, что в торговые операции по вывозу серебра на Готланд и в Свеаланд были вовлечены Среднее и Верхнее Поднепровье. Среди новых выходцев с севера, прибывавших в Киев уже к 887 г., были в немалом числе и норманны. С другой стороны, в эти же годы возникла и начала обогащаться на торговле с востоком, пока даже заметнее, чем Киев, Лтава южнее его на Левобережье.

Не исключено, что Лтава и Монастырёк-Переяславль были центрами как «родовой» знати, так и части руси, не принимавших христианства Аскольда, но старавшихся использовать выгоды торговли по Днепру.

Политические изменения, начавшиеся на севере в 880-х гг. (ранее 886/9 г.), стали основой летописного предания о «призвании варягов» и повлияли в дальнейшем на всю ситуацию в Восточной Европе. Противостояние между северными «родами» и «градами», а также между ними и «варягами» (свеями и гутами) разрешилось с появлением новых пришельцев из-за моря. Они действовали в союзе с местной русью и племенной элитой, либо частью их, — не исключено, что на основе уже сложившихся родовых связей. Состав новых «находников», привлеченных постигшим и Скандинавию серебряным «голодом», был пестрым. Среди них, видимо, преобладали да-но-юты с союзными свеями и балтийскими славянами, но наличествовали также южные норвежцы и фризы.

О конкретных событиях — разгроме свеев Эрика, принятии пришельцев в Ладоге и затем на Городище, — можно догадываться по следам в русской и скандинавской традиции. Имена вождей — Рюрика, Олега, Трувора, — запечатлелись в новгородском предании и затем в русском летописании. Возможно, следует добавить к ним и Хрольва-Роллона. Белозерское предание о Синеусе отражает события более позднего времени. Имена Рюрика, Олега и Хрольва указывают на вероятное родство, хотя конкретная «этническая» привязка не может не остаться под вопросом. Все они в разной степени связываются преданиями с Ладогой и Новгородом (исторически Городищем). Ядро преданий о Рюрике — княжение его в «Новгороде» во времена, когда появились в нём предки будущей новгородской знати, и строительство им града в Ладоге.

Результаты появления новых «находников» сразу отражаются в археологическом материале. У Ладоги рядом с традиционными сопочными некрополями местной общины появился норманнский могильник, в котором обнаруживается древнейшее в Восточной Европе камерное погребение 889 г. И у Ладоги, и у Городища становятся заметны контакты с Данией и более заметны — с западнославянским ареалом, при сохранении обычных уже связей со Свеаландом. Для 890-х гг. можно с уверенностью говорить об оседании балтийско-славянских гончаров и строителей на Городище. На конец 880-х гг. — самое начало X в. пришелся быстрый рост Ладоги и строительство здесь первой каменной крепости. Видимо, это тот самый «град», который предание изначально связывало с Рюриком. Памятником скандинавского присутствия в Ладоге этого времени является дом купеческой «артели» 894 г.

В летописном предании в качестве главного мотива «призвания» запечатлелось преодоление раздоров и установление общей авторитетной власти в регионе. Судя и по глухому припоминанию в традиции, и по данным археологии, в этом есть историческое зерно, — и цель была достигнута отнюдь не мирными средствами. В конце IX — начале X в. регион сопок силой консолидировался здешней русью во главе с новыми ее вождями вокруг нового главного центра — Городища. Противником выступала «родовая» знать как отдельных словенских градов, так и крупных неукрепленных поселений. В этот короткий период уничтожаются Городок на Маяте и, видимо, Холопий Городок. Строятся, с другой стороны, образующие единую систему новые укрепления. В частности, после первоначального разорения превратилось в укрепленный град ильменское поселение Георгий. Предания о борьбе Рюрика с Вадимом и о «холопьей войне», приведшей к гибели Холопьего, могут отражать все эти события. Оба предания содержат и припоминания о бегстве остатков побежденных — либо на юг, в Киев, либо на восток, в осваиваемые Волго-Окские земли.

Имя Трувора стоит особняком, будучи связано в традиции не с Поволховьем, а с Изборском. Дальнейшие события в Причудье показывают, однако, что здесь в конце IX в. закрепилась сила, связанная со складывающейся в Поволховье политией. На рубеже IX—X вв. в запустение пришел основной конкурент Изборска — в значительной степени «чудское» по населению Камно. В Пскове же были построены первые укрепления, после чего поселение становится ближе к Изборску по составу жителей, включая славян и отчасти скандинавов. Однако и конкуренция двух центров округи сохраняется. Это побуждает вспомнить, что если Изборск являлся местом княжения легендарного Трувора, то Псков предание связывает с Ольгой — а через нее с Олегом.

Монополизация «ромейской русью» торговли с Востоком стала очевидной экономической причиной захвата Киева одним из отрядов «руси Рюрика» под предводительством Олега. Однако это не исключает и иных причин, облегчивших его успех, — в первую очередь оппозицию и окружающей «родовой» знати, и части руси крещению Аскольда. Обстоятельства, отраженные в летописи и у Саксона Грамматика, остаются легендарными, хотя ничего невозможного в них нет. Фактом является то, что к 907 г. или несколько раньше в Киеве обосновалась «русь Олега». Около этого времени вокруг Киева началось интенсивное градостроительство. Были основаны Чернигов с Шестовицами, Любеч, Вышгород. Все они составляли единый комплекс укреплений со стремительно разраставшейся и обогащавшейся Киевской «агломерацией» в центре. В то же время Чернигов и Любеч на 907 г. являлись автономными княжескими градами руси. Их основатели и правители — Черниго и Любко — носят славянские «некняжеские» имена. При этом в распоряжении правителя Чернигова был не менее, а возможно, более крупный, чем в Киеве, контингент скандинавов, сосредоточенный в Шестовицах. Как бы то ни было, общим предводителем и «великим князем русским» стал овладевший Киевом Олег.

На время около захвата Киева Олегом или скорее немногим ранее пришлись новые катастрофические события в степях к югу от восточнославянских рубежей. Еще к 889 г. завершились военные действия между Доном и Волгой, которые вели хазары и гузы при поддержке донских славян и вятичей против печенегов. Разгромленные печенеги в 889 г. двинулись на запад и обрушились на других союзников каганата — мадьяр, тесня их от Днепра. Около того же времени печенеги разгромили несколько ключевых славянских градов на Дону и в Левобережье Днепра — Боршево, Новотроицкое, Опошню. В свою очередь мадьяры под водительством Арпада и других вождей сдвинулись на запад, беспокоя в течение 889—894 гг. набегами славянское пограничье. Их общее переселение к концу этого отрезка времени вылилось для восточных славян в опустошительное нашествие. Киев не был разорен, вероятно, выплатив откуп. Главный же удар пришелся на славян бассейна Днестра и Прута, куда были и прежде направлены грабительские и разведывательные набеги, а далее по Закарпатью, где мадьяры Арпада осели перед атакой на Моравию. Хорватский племенной союз был разгромлен, многие основные его центры, — как Добриновское городище, — разрушены. На юге мадьяры в 894 г. были остановлены и отброшены болгарским царем Симеоном, который после этого смог подчинить себе часть восточных славян по Днестру и Пруту. Граница сферы влияния Болгарского княжества, отмеченная болгарскими крепостями, в это время прошла по среднему течению обеих рек, а западнее Прута и дальше на север.

Захват Олегом Киева и образование здесь нового крупного политического центра руси непосредственно отразились на ситуации в «среднерусской» зоне, прежде ключевой для активности руси на юге. Титул «кагана» в последнем десятилетии IX в. носил вождь руси на «острове» Волго-Окского междуречья, позднее же титул долго не использовался. Не имея представления о подробностях, мы можем видеть в конце IX в. — на рубеже веков следы противоборства вождей руси между собой и с местными жителями по всему региону КСДК. Сюда совершались набеги с «острова» и с севера, причем им подвергались и пункты, связанные с русью и служившие ей перевалочными базами. Основная и оставшаяся таковой «тыловая база» южной руси в Гнёздове около этого времени укреплена. Как набегами извне, так и местными объединительными процессами можно объяснить гибель в это время ряда укрепленных центров в среднем течении Двины. Среди них, возможно, и Полоцк, затем, однако, восстановленный.

Именно к региону КСДК и к рубежу веков относятся старейшие в Восточной Европе находки «знаков Рюриковичей». Западным пределом активности носителей этой эмблемы был Готланд, восточным — Гнёздово. Связывать эти находки можно как с молодым Игорем, так и с его отцом, нам неведомым. В каких взаимоотношениях Игорь, потомок вождей старой, давно укорененной в Восточной Европе руси, находился с Олегом на самом деле, неизвестно. Причастность кого-то из вождей руси «первой волны» к падению Аскольда вполне возможна и объяснима. В конечном счете (ранее 921 г.?) между Олегом и Игорем был достигнут союз. Сложилось соправительство, отраженное в летописном предании и скрепленное браком Игоря с Ольгой.

На этот же короткий, но насыщенный период времени приходится упадок старого центра руси на «острове» — Выжегши. Видимо, параллельным и связанным процессом следует считать возвышение и начало укрепления Ростова, упомянутого как «град» в перечне 907 г. Не исключено, что происшедшее в Полоцке и возвышение Ростова — составляющие одного и того же события, итог которого мы в перечне видим. Ростов и Полоцк входят в сферу влияния «руси Олега», являясь как бы ее форпостами на северо-западе и северо-востоке, и управляются союзными-подчиненными ему князьями. Характерно, что это не приводит к существенному присутствию скандинавов, — Полоцк остается славянским центром, Ростов славянофинским. Можно допустить, что вовлечение Ростова в сферу влияния Олега положило конец наличествовавшему еще за десяток с лишним лет до того правлению «кагана». Но речь может идти также о соперничестве, сосуществовании и периодической смене ведущих центров, на что намекают сведения Истахри об особом «царе» в «Арсе» (Сарском?).

Политику Олега, направленную на взаимодействие по возможности с местной славянской знатью, можно наблюдать и собственно на юге, где к градам руси к 907 г. причтен Переяславль (Монастырёк). Достаточно мирным выглядит в летописном предании подчинение Олегу левобережных племён, — северян и радимичей. В реальности оно могло быть связано с осложнением отношений руси и хазар уже после 910 г. В то же время явное воздействие «руси Олега» на соседствующие с запада и издавна враждебные Киеву племена носило менее мирный характер. Это отразилось в преданиях о войне Олега или Игоря с древлянами. И подчинение руси, и борьба с ней подстегивали консолидацию правобережных племен. Археологически это выразилось в возвышении нескольких наиболее важных поселений — Искоростеня, Хотомеля, Городка на Ясельде. Насколько далеко простерлось политическое влияния «руси Олега» на запад и на юго-запад, сказать трудно. Угличи и тиверцы в летописном предании остаются его противниками. Но экономические связи «киевской» руси уже в начале X в. достигали на западе бассейна Прута. Это было связано, в том числе, с началом к 903 г. «встречной» торговли руси по «трансъевропейскому» торговому пути в Среднее Подунавье.

Изменение политической ситуации в Прикаспии и стабилизация обстановки в Степи позволили в эти же годы возобновить активную торговлю с Востоком и Византией. Однако прекращение режима благоприятствования для руси, сложившегося после крещения Аскольда, привело к серии конфликтов между русью и Империей. От набегов руси в течение ряда лет страдали причерноморские провинции. Возможно, что возникла угроза Константинополю. Это сделало императора Льва VI сговорчивее в отношении претензий Олега, и в 907 г. стороны пришли к чрезвычайно выгодному для руси соглашению. Потребности установления дипломатических отношений с Византией побудили Олега к восприятию ряда внешних черт давно имевшей такие сношения Болгарии. В определенном смысле это означало «славянизацию» приведенного им с севера разноплеменного сообщества. Одной из черт такой «славянизации» стало и восприятие славянской письменности. Соглашение 907 г. демонстрировало определенный уровень консолидации руси и подвластных ей территорий. Эти события могут рассматриваться как отправная точка для складывания Древнерусского государства.

Заключение

Предпосылки и факторы государствообразования

IX век стал временем, когда на населенном восточными славянами пространстве складывались условия для становления «сложного общества» — государства и цивилизации. В свете этого неудивительно, что данный период остается в фокусе внимания историков и ныне, при возрастающей критике «традиционной» картины зарождения Руси. Очевидно, что оценить факторы государствообразования, внешние и внутренние влияния на этот процесс, проявленный уже с первых лет X в., позволит лишь изучение века IX.

При этом, конечно, внутренние предпосылки политогенеза с точки зрения современного научного знания должны ставиться на первое место. Об их решающем значении говорит тот факт, что государство складывается или зарождается почти у всех славян в один и тот же период Раннего Средневековья. На это лишь отчасти повлияла разница во внешних обстоятельствах истории отдельных славянских народов. На протяжении IX—XI вв. на политической карте появляются, помимо Руси, Болгарское царство, Сербское государство, Польское, Чешское, Хорватское и Дуклянское королевства. Довольно трудно найти для этого иной «общий знаменатель», чем общие закономерности исторического развития славян. Даже принятие христианства, во всех случаях сыгравшее решающую роль, подразумевало культурную и общественную готовность к этому акту.

В то же время сами закономерности проявлялись по-разному и с разной скоростью. Единственным неоспоримо заметным отражением усложнения общества у восточных славян являлось возникновение начиная с середины VIII в. условно «протогородских» центров. Некоторые из поселений этого времени в дальнейшем развиваются в города, становясь политическими, культурными и экономическими центрами Древней Руси. В догосударственный период началась история Ладоги, Изборска, Пскова, Полоцка, Витебска, Смоленска, Киева; на рубеже начала складывания государства возникают Ростов, Чернигов, Любеч, Вышгород. Однако собственно о городском развитии рано говорить еще и на значительном протяжении X в. Центр сосредоточения Руси — не столько та или иная городская община, сколько вливавшееся в таковые военно-торговое, изначально «кочующее» сообщество, русь.

Переоценка уровня политического развития восточнославянских «княжений» или «племенных союзов» по IX в. включительно является серьёзным заблуждением. Впрочем, такая же переоценка встречается и в исследованиях других «варварских» регионов Европы. Ошибочность этого подхода вскрывается сопоставлением с политическим строем различных архаических индоевропейских обществ. Для всех них характерно очень слабое развитие или даже полное отсутствие надплеменных политических объединений. Там, где они были, они возникали на почве внешнего завоевания и нередко оставались непрочны. При этом и собственно «племенные», надобщинные объединения не являлись обязательным признаком даже достаточно стратифицированных обществ. Власть в них изначально носила более судебно-религиозный, чем военно-политический характер, и не всегда сосредотачивалась в руках одного лица.

Именно племя, объединение соседствующих общин во главе (как правило?) с общим сакральным вождем-князем, видится как основная форма политической организации восточных славян в IX в. Этому не противоречат данные ни письменных, ни материальных источников, ни средневековой исторической традиции. То, что последняя запечатлела все уровни общинной и надобщинной организации как «роды», может свидетельствовать о значимости физического или легендарного родства. Но сопоставительный материал не дает переоценивать и ее, указывая скорее на переплетение и сосуществование «родового» и «соседского» принципов строения общин и племен. «Роды» могли объединяться и в большие, чем племя, объединения, сплачивавшиеся в первую очередь общностью культов и самосознания. Для IX в. отмечено существование отдельных довольно развитых политий. Во второй половине IX в. это хорваты на юго-западе, а ранее, возможно, «волынцевцы» на юго-востоке. Их прочность, как и следует ожидать, была невелика. Обложение отдельных племен и общностей данью со стороны тех или иных победителей, — что практиковала и русь, — само по себе не меняло племенной структуры.

В предшествующий период масштабных племенных передвижений могли возникать более крупные, но едва ли более устойчивые объединения славян. Таковы полулегендарное антское «королевство» IV в., союз «всех антов» и «дулебо-волынский» союз VI в. Они были вызваны к жизни конкретными обстоятельствами — общими для всех внешними угрозами, движением одних племен через территорию других. С окончанием эпохи великого переселения славян объединения такого рода севернее Балкан долго не прослеживаются. Показательна история западнославянского «королевства» Само в VII в. Сложившись вокруг единственного харизматического вождя-иноземца для борьбы против авар, оно после его смерти сразу же распалось. Следующая консолидация на этой территории произошла только в IX в., с рождением Великой Моравии. Пример полабских славян показывает, что племенная мозаика, время от времени преобразуемая в эфемерные «королевства», могла существовать даже в условиях внешнего давления очень долгое время. То же самое можно наблюдать и в некоторых других областях Европы, — прежде всего, у балтов и кельтов.

Всё это побуждает задуматься об иных факторах, инициировавших складывание Древнерусского государства уже с начала X в. Внешние факторы и воздействия сами по себе не являются чем-то нетипичным для политогенеза, тем более свидетельством «отсталости». Их значимость универсальна с момента появления первых цивилизаций. И цивилизация, и государственность в большинстве случаев — явления «вынужденные» Культурные и политические формы «сложного общества» заимствуются у «развитых» соседей как правило, а не в виде исключения. Так было у всех до единого народов Европы, начиная с древних эллинов, воспринявших импульсы — и давление — с Ближнего Востока. Так было, вполне закономерно, и у славян.

Для начала уместно подвести черту под пресловутой «норманнской проблемой». Присутствие более или менее значительного числа скандинавов в рядах руси можно считать установленным. Однако конкретное соотношение их со славянами было различным в разные периоды. На раннем этапе истории руси основа ее скорее видится как славянская, с некоторым финским и скандинавским элементом. Но даже преобладание норманнов среди вождей «руси Олега», часто принимаемое как аксиома, установленным не может считаться. Именослов отражает скорее происхождение, чем самосознание или родной язык конкретных лиц. На существенное же место среди вождей руси начала X в. лиц славянского происхождения указывает топонимика ее центров, — таких, как Любеч, Чернигов, Ростов. Противоречивость свидетельств об этнической природе руси объяснима только при принятии двуязычия и особой полиэтничной сущности «рода русского».

Самое большее, можно сказать, что мобильность и воинская организация норманнов оказали некоторое влияние на конкретные обстоятельства складывания Древнерусского государства. Сопоставление исторического пути норманнов и славян не говорит в пользу более весомой оценки. Правда, к началу IX в. скандинавы скорее несколько опережали славян на пути к сложному обществу. Однако в течение IX—XI вв. это опережение в большинстве случаев сменяется заметным отставанием. Усредненный взгляд на ситуацию, конечно, грешит условностью, — трудно говорить в это время о «скандинавах» и «славянах» в целом. Политический строй и культурное развитие Дании, например, с очевидностью «превосходили» (если считать это превосходством) ее ближайших западнославянских соседей в Полабье. Но если говорить конкретно о Руси, то уже в XI в. ни одна скандинавская полития не может быть даже сопоставлена с ней. Отрицать участие скандинавов или, корректнее, людей скандинавского происхождения, в государствообразовании на Руси нелепо. Но значимость того, что это были именно скандинавы, — почти нулевая.

Еще меньше оснований придавать решающее значение хазарскому фактору. Факты говорят о том, что становление государственных институтов на Руси началось с сокращением связей с Хазарией и развивалось практически прямо пропорционально отдалению от неё. Элемент «подражания», выразившийся в принятии каганского титула вождем руси, не дал никакого стимула дальнейшему развитию политогенеза. Связи действительных политических институтов Руси X—XI вв. с хазарскими невозможно проследить. О значительном культурном влиянии, в сопоставлении даже со скандинавским, говорить тоже не приходится. Воздействие салтовской (далеко не исключительно «хазарской») культуры на соседних славян было локальным и окончилось с ее разложением. Возвышение Руси совпало по времени с упадком каганата. В этих условиях действительно занимавшая русских князей с начала X в. борьба с ним едва ли могла стать решающим фактором развития древнерусского общества.

Есть смысл сказать несколько слов и о «кочевническом» факторе в целом. Нужда в совместной обороне от набегов из Степи рассматривается в качестве предпосылки к образованию Древнерусского государства практически хрестоматийно. Но угроза со стороны кочевников испытывалась славянами многие века, и исследование типичных сюжетов славянского эпоса не оставляет сомнений в образе «главного» этнического противника. Тем не менее, к складыванию государства это противостояние, сменявшееся на местах принудительным или полупринудительным «симбиозом», не приводило. В лучшем случае, возникали непрочные племенные объединения наподобие «королевства» Само. При всех бедственных последствиях нашествия мадьяр и вторжений печенегов в конце IX в., они не видятся решающим фактором в консолидации Руси. В имеющихся источниках, строго говоря, их влияние вообще никак не отражено, и нет причин сомневаться в сложившейся картине.

При всей парадоксальности в свете сказанного в этой работе ранее о сравнительно малом значении византийского направления для руси IX в., ключевым среди внешних факторов оказывается именно византийский. Противоречие здесь кажущееся. Государство на Руси стало зарождаться именно тогда, когда экономические и политические связи с Византией стали действительно значимы, и не появлялось до этого времени. Рубеж приходится на начало X в., когда «русь Олега» осознала необходимость совместных военных усилий, единой дипломатической ответственности и общих торговых правил в общении с «греками». Для установления стабильных выгодных руси отношений в Причерноморье свободная коалиция дружинных вожаков наподобие предпринявшей поход 860 г. была недостаточна. Сообщение с Византией (пусть иллюзорно) на равных подразумевало как минимум мимикрию под государство, — которая, в свою очередь, раз начавшись, уже не могла ограничиться сферой дипломатии.

Здесь неизбежно проявилось влияние и внутренних факторов политогенеза, и внешнего влияния со стороны уже сложившихся славянских государств — в первую очередь Болгарии, в меньшей степени Моравии. Знакомство с их политической системой задавало определенный образец, влияние которого очевидно уже в договорах Олега с Византией. Но и это влияние не могло ограничиваться только декларацией уподобления перед дипломатическим партнером. Восприятие болгарских и моравских образцов подразумевало и непосредственное знакомство с говорившим на славянском языке христианством. Оно же, в свою очередь, становилось основой для намного более глубоких преобразований культуры и общества. Восприятие в начале X в. элитой руси славянской письменности стало первым подступом к ним.

Предпосылки и ход государствообразования и развития цивилизации имели много общего у разных славянских народов. Можно видеть, в частности, и то, что наиболее ускоренно они прошли там, где уже в IX в. очевидно глубокое религиозное, культурное и политическое воздействие Византии. О Болгарии можно говорить как о сложном обществе уже в IX в., о Чехо-Моравии — в течение X в. С другой стороны, в не подвергшейся подобному воздействию Польше письменность на родном языке и латиноязычная литература появились только в XII в., писаное кодифицированное право — в XIV в. Однако и при таком сравнении можно наблюдать относительность влияния внешних факторов. При всех глубочайших культурно-религиозных отличиях, славянские политии Адриатического региона с точки зрения пережитков архаики оказались довольно близки политиям полабских славян. Отличия, — в первую очередь, раннее обращение в христианство, — обеспечили выживаемость и длительную историческую перспективу. Но устойчивость племенных традиций оставалась характерна для северо-запада Балкан и в Новое время. Не в последнюю очередь это обусловили географические условия региона.

Русь с точки зрения «скорости» складывания государства и цивилизации занимает срединное положение и по времени, и по темпам. Основы сложного общества проявились здесь не так стремительно, как, например, в Болгарии, но и не формировались столь долго, как на северо-западе или юго-западе. В IX в. территория будущей Руси еще представляла собой калейдоскоп племенных и общинных групп, с отдельными центрами консолидации среди них. Деятельность руси в течение IX в. подспудно меняла эту картину, и внешние интересы этой внеплеменной силы в итоге дали старт политогенезу. В начале X в., с «официальным» выходом на международную дипломатическую арену, об этом можно говорить с уверенностью. Следующей важной вехой явилось уже Крещение Руси при князе Владимире. Среди его следствий — и укрепление раннегосударственной власти, и становление древнерусского города как культурного, политического и экономического центра. Об окончательном преображении Руси в государство можно говорить с появлением общерусского писаного права при Ярославе Мудром. На это же время приходится рождение оригинальной древнерусской литературы и общественно-религиозной мысли.

Разные славянские народы могли проходить те же в общем этапы в разной последовательности. Так, в Польше обращение в христианство стало не переломной, а исходной точкой политогенеза. Новая вера ввела вполне традиционное по происхождению объединение племен в европейскую политику и сферу влияния Римской церкви. Уже раннее государственное строительство здесь было целенаправленным действием князей-христиан и иерархов, с последовательной ориентацией на западноевропейские образцы. В IX в. во многом похожим образом развивалась ситуация в Моравии, но здесь решающую роль сыграла миссия Константина и Мефодия. С другой стороны, в сербо-дуклянских землях в первые века христианства архаическое политическое устройство сохранялось. О возникновении устойчивых раннегосударственных образований здесь можно говорить с XI в., после недолгого ромейского завоевания. Начало активной фазы политогенеза ранее крещения, как и на Руси, имело место в Болгарии. Но там имело место и взаимодействие двух политических систем — болгарской и славянской. Государствообразование в них не шло одновременно, а слияние двух процессов было обусловлено как раз принятием христианства. Только оно в полном смысле слова объединило ханство в одно государство с зависимыми «славиниями».

Именно анализ внешних факторов государствообразования позволяет ответить на вопрос, насколько славянское общество нуждалось в государстве и цивилизации. Внутренняя потребность, естественно, вырабатывалась в ходе общественного развития. Но, как показывают примеры из разных регионов Европы, этот процесс мог занять многие века или не одно тысячелетие. Во всех случаях, когда процесс ускорялся, — а это большинство славянских примеров, — это был ответ на внешний вызов. Для славянских политий было принципиально важно выстраивать равноправные, в рамках единого политического поля, взаимоотношения с соседними государствами. Отдельные племенные группы и непрочные объединения делать этого не могли, тем более на долгосрочной основе. На Руси это не был вопрос непосредственного выживания, как на Балканах или в Центральной Европе, — но вопрос политических и экономических интересов сообщества, закрепившегося на магистральных торговых путях. С другой стороны, по мере консолидации русью восточнославянских племен, выгоды от государственного строительства распространялись на всех.

Принятие же христианства, включение в поле цивилизации, означало и закрепление государственного статуса со всеми его преимуществами. Только государство могло прекратить межплеменные и межродовые распри, ограничить и запретить кровную месть, обеспечить безопасность сообщения на обширных территориях. Рост городов, развитие торговли и ремесел вели к росту благосостояния, в конечном счете не только городского населения. Они же высвобождали интеллектуальные силы, предоставляли возможность для развития и обеспечения культуры. Достижения литературы и искусства славянских государств Средневековья не имеют аналогий в догосударственный период. Вне же контекста христианской цивилизации их не было бы.

В то же время любая попытка слома традиционного общинно -племенного устройства не могла проходить без сопротивления. Наиболее успешно, и то в сочетании с компромиссами она проходила в случае военного завоевания. Это мы видим на примере как этнографически исследованных ранних политий, так и ряда раннесредневековых государств Европы. Русь X в. будет следовать именно этим путем. И в любом случае, процесс политогенеза не только на предгосударственном, но и на раннегосударственном этапе оставался обратимым. Он мог быть прерван и обращен вспять в результате любых как внешних (чаще), так и внутренних факторов.

Невозможно определить, насколько «выигрышным» для ускорения политогенеза был именно путь руси — путь подчинения племенных территорий новым мобильным сообществом, надплеменным и разноплеменным. Он мог быть «выигрышным» в сравнении с полабскими славянами, славянами Адриатического региона или даже с Польшей. Во всех этих случаях постепенное «прорастание» государственных институтов из племенного строя заняло долгое время, а кое-где и осталось неоконченным. Однако история Моравии и Чехии, где государство окончательно сложилось заметно раньше, чем на Руси, указывает на условность такого вывода. Фактом остается синхронность процессов политогенеза у различных славян, а также скандинавов и тюрок.

IX век нельзя считать временем создания Древнерусского государства. Но события, развернувшиеся в этом столетии на пространстве между Балтикой и Черным морем, создали необходимые для государственности условия. Пути, проложенные русью к богатствам южных и восточных стран, оказались и путями навстречу государству и цивилизации. На протяжении всего IX века логика событий подталкивала движимую своими интересами русь к ее будущей роли создателей государства, строителей Руси.

Библиография

Письменные источники

Алиев С.М. О датировке набегов русов, упомянутых Ибн Исфендийаром и Амоли // Восточные источники по истории народов Юго-Восточной и Центральной Европы. Т. II. М., 1969. С. 316-321.

Бибиков М.В. Byzantinorossica. Свод византийских свидетельств о Руси. Т. I. М.: Языки славянской культуры, 2004.

Бибиков М.В. Byzantinorossica. Свод византийских свидетельств о Руси. Т. II. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2009.

Бибиков М.В. Byzantinorossica. Свод византийских актовых свидетельств о Руси. Т. III. М.: Языки славянской культуры, 2017.

Бибиков М.В. Byzantinorossica. Свод византийских актовых свидетельств о Руси. Т. IV. М.: Издательский дом ЯСК, 2021.

Буганов В.И., Рогожин В.М. Краткий московский летописец начала XVII века из города Галле (Германия) // Архив русской истории. Вып. 8. М.: Древлехранилище, 2007. С. 520-575.

[Васильевский В.Г.] Труды В.Г. Васильевского. Т. III. Пг.: Изд. Императорской Академии наук, 1915.

[Воскр.] Полное собрание русских летописей [далее ПСРЛ]. Т. VII. Летопись по Воскресенскому списку. М.: Языки русской культуры, 2001. Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. II. М.: Индрик, 2000.

Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских (с половины VII века до конца X века по Р.Х.). СПб.: Тип. Императорской Академии наук, 1870.

Герберштейн Сигизмунд. Записки о Московии / пер. А.И. Малеина, А.В. Назаренко. М.: Памятники исторической мысли, 2008. Т. 1-2.

[Гизель Иннокентий] Киевский синопсис (1674). Мечта о русском единстве / подг. текста О.Я. Сапожникова и И.Ю. Сапожниковой. М.: Европа; Книжный дом «Университет», 2013.

Гиляров Ф.[А.] Предания русской начальной летописи (по 969 год): Приложения. СПб.: Современные известия, 1878.

Глазырина Г.В. Исландские викингские саги о Северной Руси. М.: Наука, 1996.

Глазырина Г.В. Сага об Ингваре Путешественнике. М.: Восточная литература, 2002.

Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2012.

Джаксон Т.Н. Сага о Кнютлингах. СПб.: Издательство Олега Абышко, 2021.

Династия Каролингов от королевства к империи, VIII-IX вв.: Источники / отв. ред. А.И. Сидоров. СПб.: Евразия, 2019.

Древнерусские княжеские уставы XI-XV вв. / изд. подг. Я.Н. Щапов М.: Наука, 1976.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. III. Восточные источники / сост. Т.М. Калинина, И.Г. Коновалова, В.Я. Петрухин. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2009.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. IV. Западноевропейские источники / Сост., пер. и комм. А.В. Назаренко. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2010.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. Древнескандинавские источники / сост. Г.В. Глазырина, Т.Н. Джаксон, Е.А. Мельникова. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2009.

Житие Стефана Сурожского в контексте истории Крыма иконоборческого времени / Могаричев Ю.М., Сазанов А.В., Степанова Е.В., Шапошников А.К. Симферополь: Антиква, 2009.

Жития византийских святых эпохи иконоборчества / под ред. Т.А. Сениной. Т. 1. СПб.: Издательский проект «Квадривиум», 2015.

Западно-европейский эпос и средневековый роман в пересказах и сокращенных переводах с подлинных текстов О. Петерсон и Е. Балобановой. Т. 2. Скандинавия. СПб., 1898.

Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Т. 1-2. М.: Наука, 1962-1967.

Ибн Хордадбех. Книга путей и стран / пер. и комм. Н. Велихановой. Баку: Элм, 1986.

Из ранней истории шведского народа и государства: первые описания и законы / сост. и отв. ред. А.А. Сванидзе. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 1999.

Иларион. Слово о Законе и Благодати / подг. текста А.М. Молдована // Памятники литературы Древней Руси. Вып. 12. М.: Художественная литература, 1994. С. 583-598.

[Ип.] ПСРЛ. Т. II. Ипатьевская летопись. М.: Языки русской культуры, 1998.

Исландские пряди / Изд. подг. Е.А. Гуревич. М.: Наука, 2018.

Исландские саги / под ред. М.И. Стеблин-Каменского. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1956.

Исландские саги / сост. и прим. М.И. Стеблин-Каменского // Исландские саги. Ирландский эпос. М.: Художественная литература, 1973.

Исландские саги / пер. и прим. А.В. Циммерлинга. Т. 2. М.: Языки славянской культуры, 2004.

Истрин В.М. Книгы временьныя и образныя Георгия Мниха. Т. 1. Пг.: Отделение русского языка и словесности Российской Академии наук, 1920.

ал-Йакуби. Книга стран / вступ. ст., пер., комм. А.А. Семеновой. М.: Восточная литература, 2011.

Калинина Т.М. Сведения ранних ученых Арабского Халифата. М.: Наука, 1988.

Калинина Т.М. Арабские ученые о нашествии норманнов на Севилью в 844 г. // Древнейшие государства Восточной Европы. 1999. М.: Восточная литература, 2001. С. 190-210.

Коковцов П.К. Еврейско-хазарская переписка в X в. Л.: Изд-во АН СССР, 1932.

Константин Багрянородный. Об управлении Империей / под ред. Г.Г. Литаврина и А.П. Новосельцева. М.: Наука, 1991.

Кузенков П.В. Поход 860 г. на Константинополь и первое крещение Руси в средневековых письменных источниках // Древнейшие государства Восточной Европы. 2000. М.: Восточная литература, 2003.

Курбский Андрей. История о делах великого князя Московского / Изд. подг. К.Ю. Ерусалимский. М.: Наука, 2015.

[Лавр.] ПСРЛ. Т. I. Лаврентьевская летопись. М.: Языки русской культуры, 1997.

Лавров П.А. Материалы по истории возникновения древнейшей славянской письменности. Л.: Изд-во АН СССР, 1930.

Латухинская Степенная книга (1676 год). М.: Языки славянской культуры, 2012.

Лев VI Мудрый. Тактика Льва / пер. В.В. Кучмы. СПб.: Алетейя, 2012.

Лев Диакон. История / пер. М.М. Копыленко, отв. ред. Г.Г. Литаврин. М.: Наука, 1988.

Лосева О.В. Жития русских святых в составе древнерусских Прологов XII — первой трети XV веков. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2009.

Матузова В.И. Английские средневековые сочинения. М.: Наука, 1979.

Мельникова Е.А. Древнескандинавские географические сочинения. М.: Наука, 1986.

Мельникова Е.А. Скандинавские рунические надписи. М.: Восточная литература, 2001.

Милютенко Н.И. Святой равноапостольный князь Владимир и крещение Руси. СПб.: Издательство Олега Абышко, 2008.

[Н1Лм] ПСРЛ. Т. III. Новгородская первая летопись старшего и младшего извода. М.: Языки русской культуры, 2000.

Назаренко А.В. Немецкие латиноязычные источники IX-XI вв. М.: Наука, 1993.

Не только саги... Ранняя история Норвегии в средневековых памятниках / под ред. С.Ю. Агишева. СПб.: Наука, 2017.

Немецкие анналы и хроники X-XI столетий / пер. И.В. Дьяконов, В.В. Рыбаков. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2012.

[Ник.] ПСРЛ. Т. IX. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. М.: Языки русской культуры, 2000.

[НКЛ] ПСРЛ. Т. XLII. Новгородская Карамзинская летопись. СПб.: Дмитрий Буланин, 2002.

Новосельцев А.П. Восточные источники о славянах и Руси // Древнейшие государства Восточной Европы. 1998. М.: Восточная литература, 2000. С. 264-323.

[П3Л] ПСРЛ. Т. V. Вып. 2. Псковские летописи [Псковская 2 летопись. Псковская 3 летопись]. М.: Языки славянской культуры, 2000.

[Пер.] ПСРЛ. Т. XLI. Летописец Переславля Суздальского (Летописец русских царей. М.: Археографический центр, 1995.

Повесть временных лет / пер. Д.С. Лихачева, О.В. Творогова; комм. А.Г. Боброва, С.Л. Николаева, А.Ю. Чернова. СПб.: Вита Нова, 2012. Продолжатель Феофана. Жизнеописания византийских царей / изд. подг. Я.Н. Любарский. СПб.: Наука, 1992.

[ПРП] Памятники русского права / под ред. С.В. Юшкова. Вып. 1. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1952.

Пряди истории: исландские саги о Древней Руси и Скандинавии / пер. И.В. Губанова, В.О. Казанского, М.В. Панкратовой, Ю,А. Полуэктова. М.: Водолей Publishers, 2008.

ПСРЛ. Т. XXVII. Никаноровская летопись. Сокращенные летописные своды конца XV в. М.: Языки славянский культур, 2007.

ПСРЛ. Т. XXXI. Летописцы последней четверти XVII в. М.: Наука, 1968. ПСРЛ. Т. XXXIII. Холмогорская летопись. Двинской летописец. Л.: Наука, 1977.

[С1Лс] ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. Софийская первая летопись старшего извода. М.: Языки русской культуры, 2000.

Рихер Реймсский. История / пер. А.В. Тарасовой. М.: РОССПЭН, 1997.

Сага о йомсвикингах / пер. и комм. Ю.А. Полуэктова. М.; СПб.: Альянс -Архео, 2018.

Саксон Грамматик. Деяния данов / пер. А.С. Досаева. М.: Русская панорама, 2017.

[Св1518] ПСРЛ. Т. XXVIII. Летописный свод 1497 г. Летописный свод 1518 г. (Уваровская летопись). М.: Издательство АН СССР, 1963.

Свердлов М.Б. Латиноязычные источники по истории Древней Руси IX-XIII вв. Германия. Правда Русская: история текста. СПб.: Издательство Олега Абышко, 2017.

Святые князья-мученики Борис и Глеб / иссл. и подг. текстов Н.И. Милю-тенко. СПб.: Издательство Олега Абышко, 2006.

Сказание о князьях Владимирских / подг. текста Р.П. Дмитриевой // Памятники литературы Древней Руси. Вып. 6. Конец XV — первая половина XVI века. М.: Художественная литература, 1984. С. 422-434.

Снорри Стурлусон. Круг земной / изд. подг. А.Я. Гуревич, Ю.К. Кузьменко, О.А. Смирницкая, М.И. Стеблин-Каменский. М.: Наука, 1980.

Софонович Феодосий. Хроника з літописців стародавніх. К.: Наукова думка, 1992.

Старшая Эдда / пер. А. Корсуна // Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М.: Художественная литература, 1975.

Степенная книга царского родословия по древнейшим спискам. Т. 1. Житие св. княгини Ольги. Степени I-X. М.: Языки славянских культур, 2007. Татищев В.Н. История Российская. Т. I; Т. II; Т. IV. М.: Ладомир, 1995.

[Тип.] ПСРЛ. Т. XXIV. Типографская летопись. М.: Языки русской культуры, 2000.

Тихомиров М.Н. Русское летописание. М.: Наука, 1979.

Тихомиров М.Н. Забытые и неизвестные произведения русской письменности // Археографический ежегодник за 1960 год. М.: Издательство АН СССР, 1962. С. 234-243.

Турилов А.А., Чернецов А.В. Деяния княгини Ольги в «Псковском Кронике» 1689 г. // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2016. № 3(65). С. 57-75. Уо Д.К. «Анатолиевский сборник» и проблемы вятского летописания // Шведы и Русский Север: историко-культурные связи. Материалы международного научного симпозиума. Киров, 1997. С. 336-354.

[Уст.] ПСРЛ. Т. XXXVII. Устюжские и вологодские летописи XVI—XVIII вв. Л.: Наука, 1982.

Феодор Студит. Творения. Т. I. Нравственно-аскетические творения. М.: Сибирская благозвонница, 2010.

Феодор Студит. Творения. Т. III. Письма. Творения гимнографические. Эпиграммы. Слова. М.: Сибирская благозвонница, 2012.

Флоря Б.Н. Сказания о начале славянской письменности. СПб.: Алетейя, 2004

Хроника Симеона Магистра и Логофета / пер. А.Ю. Виноградова. Т. I. М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2014.

Хроники Сицилийского королевства / изд. подг. И.В. Дьяконов. М.: Русская панорама, 2021.

Чернецов А.В. «Кроник Псковский» 1689 г.: Легендарная историография и астрологическая доктрина // Факты и знаки: исследования по семиотике истории. Вып. 3. М.: Институт славяноведения РАН; СПб.: Нестор-История, 2014. С. 114-182.

Щавелева Н.И. Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша. М., 2004. Юрасов М.К. «Деяния венгров» магистра П., которого называют Анонимом (Продолжение) // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2013. №1. С. 68104.

[ARF] Annales regni Francorum inde a. 741 usque ad 829, qui dicuntur Annales Laurissenses maiores et Einhardi // Monumenta Germaniae Historica. Scriptores rerum Germanicarum in usum scholarum separatim editi. T. VI. Hannover: Impensis Bibliopolii Hafniani, 1895.

Benoit de Sainte-Maure. Chronique des ducs de Normandie. T. 1. Paris: Imprimerie Royale, 1836.

Boer R.C. Qrvar-Odds saga. Leiden: Brill, 1888.

[Dudone] De moribus et actis primorum Normannis ducum. Caen: Societe des Antiquaires de Normandie, 1865.

Gaufridus Malaterra. De rebus gestis Rogerii Calabriae et Siciliae comitis et Roberti Guiscardi Ducis fratris eius // Rerum Italicarum Scriptores. Vol. V.1. Bologna: Zanichelli, 1972.

Ioannis Scylitzae Synopsis Historiarum / ed. by H. Thurn. Berlin; New York: De Gruyter, 1973.

Kronika Polska Marcina Bielskiego. T. I. Warszawa: Drukarnja A. Gal^zowskiego, 1829.

Kronika Polska, Litewska, Zm0dzka i wszystkiej Rusi Macieja Stryjkowskiego. T. I. Warszawa: Naklad Gustawa Leona Glücksberga, 1846.

Lewicki T. Zradla arabskie do dziej0w slowiaήszczyzny. Т. II. Cz. 2. Wroclaw; Warszawa; Krak0w; Gdaήsk: Zaklad Narodowy im. Ozolmskich; Wyd. PAN, 1977.

[MMFH] Magnae Moraviae Fontes Historici. T. III. Diplomata. Epistolae. Textus historici varii / D. Bartonkova, L. Havlik, Y. Ludvikovsky, R. Vecerka. Brno: Universita J.E. Purkine, 1969.

William of Malmesbury. Gesta regum Anglorum. Vol. I. Oxford: Oxford University Press, 1998.

Археология: публикации, обобщения, историко-археологические работы

Абашина Н.С., Скиба А.В. Керамика раннеславянского поселения Обухов VII в Киевском Поднепровье // Славянские древности. Stratum plus, 20012002, № 5. СПб.; Кишинёв; Одесса; Бухарест: Высшая антропологическая школа, 2003. С. 65-70.

Алексеев Л.В. Западные земли домонгольской Руси: Очерки истории, археологии, культуры. Кн. 1. М.: Наука, 2006.

Андрощук Ф.О. Нормани і слов'яни у Подесенні. К.: Товариство археології та антропології КУ, 1999.

Археалогія Беларуси Т. 3. Сярэдневяковы перыяд (IX-XIII стст.) / Я.Г. Звяруга, Т.М. Каробушкша, П.Ф. Лысенка, Г.В. Штыхау. Мн. Беларуская навука, 2000.

Археологические открытия 1991-2004 гг.: Европейская Россия / под ред. Н.А. Макарова. М.: Институт археологии РАН, 2009.

Ахмедов В.Р. Проблема «финального» периода культуры рязано-окских финнов (к современному состоянию вопроса) // Археология Восточной Европы в I тысячелетии н.э.: проблемы и материалы / отв. ред. И.В. Исланова, В.Е. Родинкова. М.: Институт археологии РАН, 2010. С. 7-34.

Бектинеев Ш.И. Денежное обращение на территории Беларуси в IX-XVI веках: нумизматические исследования. Мн.: Беларуская навука, 2018. Белецкий С.В. Начало Пскова. Ч. 1. СПб: Госкомстат, 1996.

Белецкий С.В. Зарождение русской геральдики // Печать презренного металла. Stratum Plus. 2000, №6. СПб.; Кишинёв; Одесса; Бухарест: Высшая антропологическая школа, 2003. С. 366-424.

Белецкий С.В. Псковский пригород Вороноч // Славянские древности. Stratum plus, 2001-2002, №5. СПб.; Кишинёв; Одесса; Бухарест: Высшая антропологическая школа, 2003. С. 100-141.

Богуславский О.И. Комплекс памятников у д. Городище на р. Сясь (по результатам раскопок 1987-1999 гг.) // Мастера средневековья. Stratum plus, 2003-2004, №5. СПб.; Кишинёв; Одесса; Бухарест: Высшая антропологическая школа, 2005.

Войнаровський В.М. Чорнівка І: Поселення IV-IX ст. на Буковині. Чернівці: Зелена Буковина, 2007.

Воронцов А.М. Памятники мощинской культуры в третьей четверти I тыс. н.э. // Раннесредневековые древности лесной зоны Восточной Европы (V-VII вв.): Сб. статей / отв. ред. А.М. Обломский, И.В. Исланова. М.: Институт археологии РАН, 2016. С. 221-260.

Восточные славяне: антропология и этническая история / отв. ред. Т.И. Алексеева. М.: Научный Мир, 2002.

Гавритухин И.О. К атрибуции славянских памятников V-VII веков на Южном Буге // Европа от Латена до Средневековья: варварский мир и рождение славянских культур. К 60-летию А.М. Обломского / отв. ред. В.Е. Родинкова, О.С. Румянцева. М.: Институт археологии РАН, 2017. С. 51-62. Гавритухин И.О., Обломский А.М. Гапоновский клад и его культурноисторический контекст. М.: Институт археологии РАН; Курский областной археологический музей, 1996.

Голубева Л.А. Зооморфные украшения финно-угров. М.: Наука, 1979. Голубева Л.А., Кочкуркина С.И. Белозерская весь (по материалам поселения Крутик IX-X вв.) / Институт языка, литературы и истории Карельского научного центра АН СССР. Петрозаводск, 1991.

Горбаненко С.А. Давні слов’яни: домобудування і закладна жертва // История вещей - история и вещи. К 60-летнему юбилею И.О. Гавритухина. М.: Институт археологии РАН, 2020. С. 196-210.

Горбаненко С.А., Журавльов О.П. Літописні слов’яни передодня утворення Давньої Русі: тваринництво чи мисливство. К.: Інститут археології НАНУ; Харків: Майдан, 2021.

Горбаненко С.А., Пашкевич Г.О. Землеробство давніх слов’ян (кінець І тис. до н. е. — І тис. н. е.). К.: Академперіодика, 2010.

Горюнова Е.И. Этническая история Волго-Окского междуречья. М.: Изд-во АН СССР, 1961.

Давня історія України. Т. 3. Слов’яно-Руська доба / від. ред. П.П. Толочко. К.: Інститут археології НАНУ, 1998.

Даркевич В.П. Художественный металл Востока VIII-XIII вв.: произведения восточной торевтики на территории Европейской части СССР и Зауралья. М.: Наука, 1976.

Добровольский И.Г., Дубов И.В., Кузьменко Ю.К. Граффити на восточных монетах: Древняя Русь и сопредельные страны. Л.: Изд-во ЛГУ, 1991.

Древлянські старожитності. Археологічні дослідження в Житомирі / К.М. Бондарь, М.М. Ієвлєв, А.В. Петраускас, О.О. Тарабукін, М.В. Хададова, І.В. Цюпа. К.: Стародавній світ, 2018.

Древняя Русь. Быт и культура / Отв. ред. Б.А. Колчин, Т.И. Макарова. М.: Наука, 1997.

Древняя Русь. Город, замок, село / Отв. ред. Б.А. Колчин. М.: Наука, 1985.

Друцк: Друцк и Друцкая волость (княжество) в IX-XII вв. / гл. ред. А.А. Коваленя; науч. ред. О.Н. Левко. Минск: Беларуская навука, 2014.

Дубицкая Н.Н. Производство керамической посуды населением Припятско-го Полесья в эпоху железа и раннего средневековья. Мн.: Белорусская наука, 2007.

Духовна культура населення Прикарпаття, Волині і Закарпаття від найдавніших часів до середньовіччя (вибрані проблеми). Львів: ГУ НАНУ, 2020.

Еремеев И.И. Древности Полоцкой земли в историческом изучении Восточно-Балтийского региона (очерки средневековой археологии и истории Псковско-Белорусского Подвинья). СПб.: Дмитрии Буланин, 2015[529].

Еремеев И.И. К вопросу об аграрной скандинавской колонизации в Восточной Европе в раннем средневековье // Прошлое человечества в трудах петербургских археологов на рубеже тысячелетий (к 100-летию создания российской академической археологии). СПб.: Петербургское востоковедение, 2019. С. 324-347.

Еремеев И.И. Славяне и норманны к северу от Днепра до начала X века. Начальные этапы славяно-скандинавских этнокультурных взаимодействий. Т. 1-2. СПб.: ИИМК РАН, 2023.

Еремеев И.И., Дзюба О.Ф. Очерки исторической географии лесной части Пути из варяг в греки. Археологические и палеогеографические исследования между Западной Двиной и оз. Ильмень. СПб.: Нестор-История, 2010[530].

Еремеев И.И. Фурасьев А.Г. Древнерусский Усвят: В поисках города Ярослава Мудрого. СПб.: ИИМК РАН, 2021.

Жилина Н.В. Славяно-русская филигрань VIII-X вв. // Мастера средневековья. Stratum plus, 2003-2004, №5. СПб.; Кишинёв; Одесса; Бухарест: Высшая антропологическая школа, 2005.

Жилина Н.В. Древнерусские клады IX-XIII вв. Классификация, стилистика и хронология украшений. М.: Либроком, 2014.

Жилина Н.В., Макарова Т.И. Древнерусский драгоценный убор — сплав влияний и традиций IX-XIII вв.: Художественные стили и ремесленные школы. М.: Гриф и К, 2008.

Завьялов В.И., Розанова Л.С., Терехова Н.Н. Традиции и инновации в производственной культуре Северной Руси. М.: Анкил, 2012.

Захаров С.Д. Древнерусский город Белоозеро. М.: Индрик, 2004.

Заяц Ю.А. Заславль в эпоху феодализма. Мн.: Наука и техника, 1995.

Звіздецький Б.А. Городища ІХ—ХIII ст. на території літописних Древлян. К.: Корвін-Пресс. 2008.

Исланова И.В. Удомельское Поозерье в эпоху железа и раннего Средневековья. М.: Эдиториал УРСС, 1997.

Исланова И.В. Верхнее Помостье в раннем средневековье. М.; Тверь: Изд-во Тверского гос. ун-та, 2006.

Исланова И.В. Древности в верховьях Волги (железный век и раннее средневековье). М.: Институт археологии РАН, 2012.

Исланова И.В. Раннесредневековые группы памятников на Северо-Западе Восточной Европы // Раннесредневековые древности лесной зоны Восточной Европы (V-VII вв.): Сб. статей / отв. ред. А.М. Обломский, И.В. Исланова. М.: Институт археологии РАН, 2016. С. 136-220.

Исланова И.В. О культурных трансформациях раннесредневековых древностей на Волго-Балтийском водоразделе // Европа от Латена до Средневековья: варварский мир и рождение славянских культур. К 60-летию А.М. Обломского / отв. ред. В.Е. Родинкова, О.С. Румянцева. М.: Институт археологии РАН, 2017. С. 82-89.

Казанский М.М. Археологическая ситуация в Среднем Поднепровье в VII в. // Проблемы взаимодействия населения Восточной Европы в эпоху Великого переселения народов / отв. ред. А.М. Обломский. М.: Институт археологии РАН, 2014. С. 45-142.

Каменецкая Е.В. Керамика IX-XI вв. как источник по истории Смоленского Поднепровья. - М.; Смоленск: КДУ, Университетская книга, 2019.

Каргер М.К. Древний Киев: очерки по истории материальной культуры древнерусского города. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1958.

Кенько П.М. Поясная гарнитура с территории Беларуси (I—XIII вв.). Свод археологических источников. Мн.: Беларуская навука, 2012.

Килиевич С.Р. Детинец Киева IX — первой половины XIII в. К.: Наукова думка, 1982.

Кирпичников А.Н. Древнерусское оружие. Вып. I. Мечи и сабли. IX-XIII вв. М.; Л.: Наука, 1966.

Кирпичников А.Н. Древнерусское оружие. Вып. II. Копья, сулицы, боевые топоры, булавы, кистени. IX-XIII. М.; Л.: Наука, 1966.

Кирпичников А.Н. Древнерусское оружие. Вып. III. Доспех, комплекс боевых средств. IX-XIII вв. М.; Л.: Наука, 1971.

Кирпичников А.Н. Снаряжение всадника и верхового коня на Руси IX-XIII вв. Л.: Наука, 1973.

Кирпичников А.Н. Каменные крепости Новгородской земли. Л.: Наука, 1984.

Кирпичников А.Н., Сарабьянов В.Д. Старая Ладога. Первая столица Руси. СПб.: Славия, 2013.

Коваль В.Ю. Керамика Востока на Руси. IX-XVII века. М.: Наука, 2010 Козак Д.Н. Хрінники (Шанків Яр) — пам’ятка давньої історії Волині. Дослідження 2010-2014 рр. К.: Інститут археології НАНУ, 2016.

Козлов И.В. Население степного междуречья Дуная и Днестра конца VIII — начала XI веков: балкано-дунайская культура. СПб.; Казань; Кишинёв: Stratum plus, 2015.

Колода В.В., Горбаненко С.А. Сільське господарство населення Хозарського каганату в лісостеповій зоні. К.: Академперіодика, 2018.

Кочкуркина С.И. Приладожская курганная культура: погребения с монетами, весами и гирьками. Каталог. Петрозаводск: Карельский научный центр РАН. 2013.

Корзухина Г.Ф. Русские клады IX-XIII вв. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1954. Кренке Н.А. Древности бассейна Москвы-реки от неолита до Средневековья: этапы культурного развития, формирование производящей экономики и антропогенного ландшафта. Москва; Смоленск: Свиток, 2019.

Кренке Н.А., Ершов И.Н., Раева В.А., Войцик А.А., Лавриков М.В. Керамика VIII-XI вв. из древнейшего слоя на Соборной горе Смоленска // Смоленская керамика VIII-XIX вв.: новые материалы и старые коллекции. М. — Смоленск: Свиток, 2020. С. 30-48.

Кропоткин В.В. Клады византийских монет на территории СССР. М.: Изд-во АН СССР, 1962.

Кухаренко Ю.В. Средневековые памятники Полесья. М.: Изд-во АН СССР, 1961.

Кучера М.П. Слов'яно-руські городища VIII—XIII ст. між Саном і Сіверським Дінцем. К.: Інститут археології НАНУ, 1999.

Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб.: Евразия, 2005.

Левко О.Н. Средневековые территориально-административные центры северо-восточной Беларуси: Формирование и развитие. Мн.: Беларуская наву-ка, 2004.

Левко О.Н. Витебск. Мн.: Беларуская навука, 2010.

Леонтьев А.Е. Археология мери: К предыстории Северо-Восточной Руси. М.: Геоэко, 1996.

Ляпушкин И.И. Городище Новотроицкое: О культуре восточных славян в период сложения Киевского государства. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1958.

Ляпушкин И.И. Славяне Восточной Европы накануне образования Древнерусского государства (VIII — первая половина IX в.): историкоархеологические очерки. Л.: Наука, 1968.

Макаров Н.А., Захаров С.Д., Бужилова А.П. Средневековое расселение на Белом озере. М.: Языки русской культуры, 2001.

Медведев А.Ф. Ручное метательное оружие. (Лук и стрелы, самострел). VIII-XIV вв. М.: Наука, 1966.

Мельникова Е.А. К вопросу о происхождении знаков Рюриковичей // Древнейшие государства Восточной Европы. 2005. М.: Индрик, 2008. С. 240249.

Мельникова Е.А., Никитин А.Б., Фомин А.В. Граффити на куфических монетах из Петергофского клада начала IX в. // Древнейшие государства на территории СССР. 1982. М.: Наука, 1984. С. 26-47.

Михайлина Л.П. Слов’яни VIII—X ст. між Дніпром і Карпатами. К.: Інститут археології НАНУ, 2007.

Михайлов К.А. Элитарный погребальный обряд Древней Руси: камерные погребения IX — начала XI века в контексте североевропейских аналогий. СПб.: Издательский дом «Бранко», 2016.

Михайлова Е.Р. Вещевой комплекс культуры псковских длинных курганов: типология и хронология. Saarbrücken: LAP, 2014.

Монгайт А.Л. Рязанская земля. М.: Издательство АН СССР, 1961.

Моця О.П. Населення Південноруських земель IX—XIII ст. (за матеріалами некрополів). К.: Наукова думка, 1993.

Мурашева В.В., Каинов С.Ю. Викинги: путь на восток. М.: Исторический музей, 2021.

Мусин А.Е. Становление церкви на Руси в IX-XIV веке. Средневековая русская христианская культура: историко-археологическое исследование. Lewiston: The Edwin Mellen Press, 2001.

Мусин А. Е. Христианизация Новгородской земли в IX-XIV вв. Погребальный обряд и христианские древности. СПб.: Петербургское востоковедение, 2002.

Нахапетян В.Е., Фомин А.В. Граффити на куфических монетах, обращавшихся в Европе в IX-X вв. // Древнейшие государства Восточной Европы. 1991. М.: Наука, 1994. С. 139-208.

Новое в археологии Старой Ладоги: материалы и исследования / отв. ред. Н.И. Платонова, В.А. Лапшин. СПб.: ИИМК РАН; Невская Книжная Типография, 2018.

Новое в археологии Старой Ладоги: материалы и исследования. Т. II / отв. ред. Н. И. Платонова. СПб.: ИИМК РАН, 2022.

Носов Е.Н. Новгородское (Рюриково) городище. Л., Наука, 1990.

Носов Е.Н., Горюнова В.М., Плохов А.В. Городище под Новгородом и поселения Северного Приильменья (Новые материалы и исследования). СПб: Дмитрий Буланин, 2005.

Носов Е.Н., Плохов А.В., Хвощинская Н.В. Рюриково городище. Новые этапы исследований. СПб.: Дмитрий Буланин, 2017.

Носов Е.Н., Хвощинская Н.В., Медведева М.В. Новгородская Русь: Рождение державы. Свидетельства из глубины столетий. СПб.: ЛИК, 2012. Обломский А.М. Колочинская культура // Раннесредневековые древности лесной зоны Восточной Европы (V-VII вв.): Сб. статей / отв. ред. А.М. Обломский, И.В. Исланова. М.: Институт археологии РАН, 2016. С. 10-113.

Обломский А.М., Завьялов В.И. Новые памятники периода раннего средневековья бассейна Северского Донца // Славянские древности. Stratum plus, 2001-2002, № 5. СПб.; Кишинёв; Одесса; Бухарест: Высшая антропологическая школа, 2003. С. 71-90.

Паньков С.В. Залізовидобувне і ковальське виробництво давньоруського Києва та його околиць. Дослід історико-технічної реконструкції і порівняльної характеристики. К.: Інститут археології НАНУ, 2012.

Петренко В.П. Погребальный обряд населения Северной Руси VIII-X вв.: Сопки Северного Поволховья. СПб.: Наука, 1994.

Полоцк: Полоцк и Полоцкое княжество (земля) в IX-XIII вв. / гл. ред. А.А. Коваленя; науч. ред. О.Н. Левко. Мн.: Беларуская навука, 2012.

Приймак В.В. Некоторые дискуссионные вопросы изучения волынцевских памятников междуречья Средней Десны и Средней Ворсклы // Славянские древности. Stratum plus, 2001-2002, № 5. СПб.; Кишинёв; Одесса; Бухарест: Высшая антропологическая школа, 2003. С. 438-447.

Приймак В.В. Некоторые аспекты дискуссии об этнокультурном переломе на Днепровском Левобережье // Европа от Латена до Средневековья: варварский мир и рождение славянских культур. К 60-летию А.М. Обломского / отв. ред. В.Е. Родинкова, О.С. Румянцева. М.: Институт археологии РАН, 2017. С. 70-81.

Приходнюк О. М. Археологічні пам'ятки Середнього Придніпров'я VI—IX ст. н. е. К.: Наукова думка. 1980.

Пронин Г.Н. Еще раз о сопках // Раннеславянский мир. Материалы и исследования: Сб. статей / Отв. ред. С.А. Плетнёва, И.П. Русанова. М.: Наука, 1990. С. 158-171.

Рабцзвіч В.Н., Плавінскі М.А., Іоу А.В. Брылёусю скарб. Мн.: Беларускі Дом друку, 2011.

Раппопорт П.А. Древнерусское жилище. Л.: Наука, 1975.

Россия как археологическое пространство / под ред. Н.А. Макарова. М.: Институт археологии РАН, 2016.

Рудич Т.О. Населення Середнього Подніпров’я І—ІІ тисячоліття за матеріалами антропології. К.: Інститут археології НАНУ, 2014.

Русанова И.П. Славянские древности VI-IX вв. между Днепром и Западным Бугом. М.: Наука, 1973.

Русанова И.П., Тимощук Б.А. Древнерусское Поднестровье. Ужгород, 1981.

Русанова И.П., Тимощук Б.А. Языческие святилища древних славян. М.: Ладога-100, 2007.

Русь в IX-X вв.: археологическая панорама / Отв. ред. Н.А. Макаров. - М.; Вологда: Древности Севера, 2012.

Рюриковичи: первый опыт реконструкции генетического облика правящего рода средневековой Руси по данным палеогеномики / Жур К.В., Шарко Ф.С., Седов В.В., Добровольская М.В., Волков В.Г., Максимов Н.Г., Сеславин А.Н., Макаров Н.А., Прохорчук Е.Б. // ActaNaturae. 2023. Т. 15. № 3. С. 50-65.

Рябинин Е.А. Финно-угорские племена в составе Древней Руси: К истории славяно-финских этнокультурных связей: Историко-археологические очерки. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1997.

[Рябинин Е.А.] У истоков Северной Руси. Новые открытия. СПб.: Блиц, 2003.

Рябцева С.С. Древнерусский ювелирный убор: основные тенденции формирования. СПб.: Нестор-История, 2005.

Седов В.В. Сельские поселения центральных районов Смоленской земли (VIII-XV вв.). М.: Изд-во АН СССР, 1960.

Седов В.В. Новгородские сопки. М.: Наука, 1970.

Седов В.В. Длинные курганы кривичей. М.: Наука, 1974.

Седов В.В. Восточные славяне в VI-XIII вв. М.: Наука, 1982.

Седов В.В. Славяне в раннем средневековье. М.: Институт археологии РАН, 1995.

Седов В.В. Основные вопросы изучения тушемлинской культуры // Славянские древности. Stratum plus, 2001-2002, № 5. СПб.; Кишинёв; Одесса; Бухарест: Высшая антропологическая школа, 2003. С. 376-388.

Седов В.В. Избранные труды: Славяне: Историко-археологическое исследование. Древнерусская народность: Историко-археологическое исследование. М.: Знак, 2005.

Седов В.В. Изборск в раннем Средневековье. М.: Наука, 2007.

Седых В.Н. Монеты в торговле Восточной Европы раннего средневековья: возможности нумизматической хронологии в датировании памятников // Принципы и методы датирования в археологии (неолит — средние века) / отв. ред. Э. Кайзер, М. Т. Кашуба. СПб.: ИИМК РАН, 2018. С. 233-266.

Славяне на территории Беларуси в догосударственный период : к 95-летию со дня рождения Леонида Давыдовича Поболя / науч. ред. О.Н. Левко, В.Г. Белявец. Кн. 2. Мн.: Беларуская навука, 2016.

Славяне Юго-Восточной Европы в предгосударственный период / отв. ред. В.Д. Баран. К.: Наукова думка, 1990.

Сорокин П.Е. Водные пути и судостроение на Северо-Западе Руси в средневековье. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1997.

Старая Ладога. Древняя столица Руси: Каталог выставки / науч. ред. Б.С. Короткевич. СПб.: Государственный Эрмитаж, 2003.

Сухобоков А.В. Славяне Днепровского Левобережья (роменская культура и ее предшественники). К.: Наукова думка, 1975.

Тельнов Н.П. Восточнославянские древности Днестровско-Прутского междуречья VIII-X вв. // Славянские древности. Stratum plus, 2001-2002, № 5. СПб.; Кишинёв; Одесса; Бухарест: Высшая антропологическая школа, 2003. С. 142-263.

Терехова Н.Н., Розанова Л.С., Завьялов В.И., Толмачева М.М. Очерки по истории древней железообработки в Восточной Европе. М.: Металлургия, 1997.

Терпиловский Р.В. Поселение I тысячелетия н.э. у с. Роище на Черниговщине // Раннеславянский мир. Материалы и исследования: Сб. статей / Отв. ред. С.А. Плетнёва, И.П. Русанова. М.: Наука, 1990. С. 45-74.

Тимощук Б.А. Восточнославянская община VI-X вв. н.э. М.: Наука, 1990. Федоров Г.Б. Этногенез волохов, предков молдаван, по данным археологии (историографический аспект) // Неславянское в славянском мире. Stratum plus, 1999, № 5. СПб.; Кишинёв; Одесса: Высшая антропологическая школа, 1999. С. 14-74.

Федоров Г.Б., Полевой Л.Л. Археология Румынии. М.: Наука, 1973. Финно-угры и балты в эпоху средневековья / Отв. ред. В.В. Седов. М.: Наука, 1987.

Хвощинская Н.В. Финны на западе Новгородской земли. СПб.: Дмитрий Буланин, 2004.

Цветные и драгоценные металлы и их сплавы на территории Восточной Европы в эпоху Средневековья / А.А. Коновалов, Н.В. Ениосова, Р.А. Митоян, Т.Г. Сарачева. М.: Восточная литература, 2008.

Чеботаренко Е.Ф. Калфа — городище VIII-X вв. на Днестре. Кишинёв: Штиница, 1973.

Чекунова Е.М., Ярцева Н.В., Чекунов М.К., Мазуркевич А.Н. Первые результаты генотипирования коренных жителей и человеческих костных останков из археологических памятников Верхнего Подвинья // Археология озерных поселений IV—II тыс. до н. э.: хронология культур и природноклиматические ритмы. СПб.: ООО «Периферия», 2014. С. 287-294.

Черных Н.Б. Дендрохронология и археология. М.: NOX, 1996.

Шевченко Ю.Ю. В зоне славянского этногенеза. СПб.: Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого РАН, 2002.

Шадыра В.І. Беларускае Падзвінне (І тысячагоддзе н.э.). Мн.: 1нстытут гісторіі НАНБ, 2006.

Шмидт Е.А. Кривичи Смоленского Поднепровья и Подвинья. Смоленск, 2012.

Шнеевайс Й. Как исторические даты могут влиять на археологическое исследование (три ключевые даты эпохи викингов: 793 г., 862 г. и 929 г.) // Принципы и методы датирования в археологии (неолит — средние века) / отв. ред. Э. Кайзер, М. Т. Кашуба. СПб.: ИИМК РАН, 2018. С. 206-232.

Штыхау Г.В. Крьівічьі: Па матэрыялах раскопак курганоу у Пауночнай Бе-ларусі. Мн.: Навука і тэхніка, 1992.

Штыхау, Г.В. Узнікненне Лагойска : псторыка-археалапчны нарыс. Мн.: Беларуская навука, 2015.

Штыхов Г.В. Лукомль: археологический комплекс железного века и средневековья. Мн.: Беларуская навука, 2014.

Янин В.Л. Очерки истории средневекового Новгорода. М.: Языки славянских культур, 2008.

Янин В.Л. Денежно-весовые системы домонгольской Руси и очерки истории денежной системы средневекового Новгорода. М.: Языки славянских культур, 2009.

Com§a M. Cultura materialä veche romaneasca: a§ezärile din secolele VIII-X de la Bucov-Ploie§ti. Bucure§ti: Editura Academiei RSR, 1978.

Genomic and Strontium Isotope Variation Reveal Immigration Patterns in a Viking Age Town / M. Krzewmska, A. Kjellström, T. Günther, C. Hedenstierna-Jonson, T. Zachrisson, A. Omrak, R. Yaka, G.M. Kiling, M. Somel, V. Sobrado et al. // Current Biology. 2018. Vol. 28. Is. 17. P. 2730-2738.

Gruszczynski J. Silver, Hoards and Containers: The Archaeological and Historical Context of Viking-Age Silver Coin Deposits in the Baltic c. 800-1050. Catalogue. Oxford: Oxford University Research Archive, 2018.

Kilger K. Kaupang from Afar: Aspects of the Interpretation of Dirham Finds in Northern and Eastern Europe between the Late 8th and Early 10th Centuries // Means of Exchange: Dealing with Silver in the Viking Age. Aarhus; Oslo: Aarhus University Press, 2008. P. 199-252.

Luca H., Mandescu D. Rituri §i ritualuri funerare in spaliul extracarpatic in secolele VIII-X. Braila: Muzeul Brailei; Editura Istros, 2001.

Population genomics of the Viking world / A. Margaryan, D. Lawson, M. Sikora, F. Racimo, S. Rasmussen, I. Moltke, L. Cassidy, E. Jorsboe, A. Ingason, M. Pedersen et al. // BioRxiv: Preprint Server for Biology. 2019 [URL:] http://biorxiv.org/content/early/2019/07/17/703405.

Postica G. Romanii din Codrii Moldovei in evul mediu timpuriu (studiu arheologic pe baza ceramicii din a§ezarea Hansca). Chisinau: Universitas, 1994. Postica G. Civilizalia medievala timpurie din spaliul pruto-nistrian (sec. V-XIII). Iasi: Institutul de Arheologie Iasi, 2007.

Repertoriul arheologic al judelului Boto§ani / ed. V. Chirica. Bucure§ti: Institutul de Arheologie Bucuresti; Institutul de Istorie si Arheologie «A.D. Xenopol» Iasi; Muzeul Judetean Botosani, 1976.

Teodor D.G. Tezaurul de la Raducaneni, Iasi // Studii §i Cercetari de Istorie Veche §i Arheologie. 1980. 31/3. P. 403-423.

Teodor D.G. Me§te§ugurile la nordul Dunarii de Jos in secolele IV-XI d. Hr. Iasi: Helios, 1996.

Zaharia E. Säpäturile de la Dridu — contributie la arheologia si istoria perioadei de formare a poporului roman. Bucuresti: Editura Academiei RSR, 1967.

Zaharia N., Petrescu-Dimbovita M., Zaharia E. A§ezari din Moldova. De la paleolitic panä in secolul al XVIII-lea. Bucure§ti: Editura Academiei RSR, 1970.

Этимологические словари, работы лингвистов

Аникин А.Е. Русский этимологический словарь. М.: Рукописные памятники Древней Руси; Знак; Институт русского языка РАН; Институт филологии СО РАН, 2007-

Аникин А.Е. Этимология и балто-славянское лексическое сравнение в праславянской лексикографии: материалы для балто-славянского словаря. Вып. 1. Новосибирск: Сибирский хронограф, 1998.

Дукова У. Наименования демонов в болгарском языке. М.: Индрик, 2015. [ЕСЛГН] Етимологічний словник літописних географічних назв Південної Русі / Железняк І.М., Корепанова А.П., Масенко Л.Т., Стрижак О.С. К.: Наукова думка, 1985.

[ЕСУМ] Етимологічний словник української мови / головн. ред. О.С. Мельничук. К.: Наукова думка, 1982-.

Жучкевич В.А. Краткий топонимический словарь Белоруссии. Мн.: Изд-во БГУ, 1974.

Романские языки / ред. колл. И.И. Челышева, Б.П. Нарумов, О.И. Романова. М.: Academia, 2001.

Славянские языки / ред. колл А.М. Молдован, С.С. Скорвид, А.А. Кибрик и др. М.: Academia, 2005.

Трубачев О.Н. Indoarica в Северном Причерноморье. М.: Наука, 1999.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка / пер. с нем. и дополнения О.Н. Трубачева. Т. 1-4. М.: Прогресс, 1986-1987.

Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. Т. 1-2. М.: Русский язык, 1999.

[ЭСБМ] Этымалапчны слоунік беларускай мовы / рэд. В.У. Мартынау, Г.А. Цыхун, М.П. Антропау. Мн.: Беларуская навука; Навука i тэхника, 1978-

[ЭССЯ] Этимологический словарь славянских языков: Праславянский лексический фонд / Под ред. О.Н. Трубачёва, А.Ф. Журавлёва, Ж.Ж. Варбот. М.: Наука, 1974-

Ююкин М.А. Этимологический словарь летописных географических названий Северной и Восточной Руси. М.: Флинта, 2015.

Derksen R.H. Etymological dictionary of the Slavic Inherited Lexicon. Leiden; Boston: Brill, 2008.

[SP] Slownik praslowiaήski / pod red. F. Slawskiego. Т. 1-8. Wroclaw; Warszawa; Krakow; Gdaήsk: Zaklad Narodowy im. Ossolmskich; Wyd. PAN, 1974-2001.

Этнографические исследования и материалы, фольклор

Белорусы / отв. ред. В.К. Бондарчик, Р.А. Григорьева, М.Ф. Пилипенко. М.: Наука, 1998.

Березкин Ю.Е., Дувакин Е.Н. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам: Аналитический каталог // [Эл. ресурс.] URL: http://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin/

Былины в записях и пересказах XVII—XVIII веков. М.; Л.: Наука, 1960.

Грюнберг А.Л. Язык кати: Тексты, грамматический очерк. М.: Наука, 1980.

Дзадзиев А.Б., Дзуцев Х.В., Караев С.М. Этнография и мифология осетин. Краткий словарь. Владикавказ: Северо-Осетинский институт гуманитарных исследований, 1994.

Йеттмар К. Религии Гиндукуша. М.: Наука, 1986.

Криничная Н.А. Предания Русского Севера. СПб.: Наука, 1991.

Легенди та перекази. К.: Наукова думка, 1985.

Легенды i паданш. Мн.: Навука i тэхшка, 1983.

Легенды, предания, бывальщины. М.: Современник, 1989.

Народная проза. М.: Советская Россия, 1992.

Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. Т. 1. М.: Наука, 1985.

Осетины / отв. ред. З.Б. Цаллагова, Л.А. Чибиров. М.: Наука, 2012.

Русские / отв. ред. В.А. Александров, И.В. Власова, Н.С. Полищук. М.: Наука, 1999.

Северные предания: Беломорско-Обонежский регион. Л.: Наука, 1978.

Традиционный фольклор Новгородской области. Вып. 2. Сказки, легенды, предания, былички, заговоры. СПб.: Алетейя, 2001.

Украинцы / отв. ред. Н.С. Полищук, А.П. Пономарев. М.: Наука, 2000. Чарадзейныя казкг Ч. 1. Мн.: Навука i тэхшка, 1973.

Историография

Алексеев С.В. Предания о дописьменной эпохе в истории славянской культуры XI-XV вв. М.: Национальный институт бизнеса, 2006.

Алексеев С.В. Славянская Европа V—VIII вв. М.: Вече, 2009[531].

Алексеев С.В. Праславяне: опыт историко-культурной реконструкции. М.: Академический проект, 2015.

Алексеев С.В., Плотникова О.А. От предания к литературе: Устная историко-эпическая традиция в древнейших памятниках славянской словесности. М.: Академический проект, 2021.

Артамонов М.И. История хазар. СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2002.

Богданов А.П. Русь от Новгорода, Новгород от Ноя: новгородский вклад в общерусское летописание XVII в. // Novogardia. 2019. №2. С. 252-279. Войтович Л.В. Княжа доба на Русі: портрети еліти. Біла Церква: О. Пшонківський, 2006.

Гимон Т.В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси: Сравнительное исследование. М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2012.

Гиппиус А.А. Скандинавский след в истории новгородского боярства (в развитие гипотезы А.А. Молчанова о происхождении посадничьего рода Гюрятиничей-Роговичей) // Slavica Helsingiensia. 2006. № 27. C. 93-108.

Горский А.А. Русь: От славянского расселения до Московского царства. М.: Языки славянской культуры, 2004.

Горский А.А. Политическое развитие Средневековой Руси. СПб.: Наука, 2023.

Дворниченко А.Ю. Зеркала и химеры о возникновении Древнерусского государства. СПб.; М.: Клио; Евразия, 2014.

Джаксон Т.Н., Мачинский Д.А. «Сага о Хальвдане, сыне Эйстейна» как источник по истории и географии Северной Руси и сопредельных областей в IX-XI вв. // Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск: Петрозаводский государственный университет, 1989. С. 128-145.

Древняя Русь в средневековом мире: Энциклопедия / под ред. Е.А. Мельниковой и В.Я. Петрухина. М.: Ладомир, 2014.

Зимин А.А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV — первой трети XVI в. М.: Наука, 1988.

Каждан А.П. Иосиф Песнопевец и первое русское нашествие на Константинополь // Славяне и их соседи. Вып. 6: Греческий и славянский мир в средние века и раннее новое время. М.: Индрик, 1996. С. 53 - 60.

Клейн Л.С. Спор о варягах: История противостояния и аргументы сторон. СПб.: Евразия, 2009.

Клосс Б.М. Никоновский свод и русские летописи XVI-XVII вв. М.: Наука, 1980.

Кобищанов Ю.М. Полюдье: Явление отечественной и всемирной истории. М.: Росспэн, 1995.

Коновалова И.Г. Состав рассказа об «острове русов» в сочинениях арабоперсидских авторов X-XII вв. // Древнейшие государства Восточной Европы. 1999 г. М.: Восточная литература, 2001. С. 169-189.

Крадин Н.Н. Политическая антропология. М.: Ладомир, 2001.

Крадин Н.Н. Археологические критерии цивилизации: кросс-культурный анализ // Ранние формы политических систем. СПб.: МАЭ РАН, 2012. С. 159-180.

Куббель Л.Е. Очерки потестарно-политической этнографии. М., 1988.

Кузенков П.В. Русь Олега у Константинополя в 904 г. // Причерноморье в средние века. Вып.8. М.; СПб., 2011. С.7-35.

Кузьмин А.Г. Начало Руси: Тайны рождения русского народа. М.: Вече, 2003.

Лимонов Ю.А. Культурные связи России с европейскими странами в XV — XVII вв. Л.: Наука, 1978.

Лисюченко И.В. Княжеская власть в Древней Руси (конец IX - начало XIII вв.). Saarbiröken: LAP, 2017

Литвина А.Ф., Успенский Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X-XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М.: Индрик, 2006.

Лихачев Д.С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.: Изд-во АН СССР, 1947.

Медынцева А.А. Грамотность в Древней Руси. По данным эпиграфики X — первой половины XIII в. М.: Наука, 2000.

Мишин Д.Е. Сакалиба (славяне) в исламском мире в раннее средневековье. М.: Институт востоковедения РАН; Крафт+, 2002.

Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX-XII вв. М.: Языки русской культуры, 2001.

Петрухин В.Я. Русь в IX-X вв.: От призвания варягов до выбора веры. М.: Форум; Неолит, 2014.

Плотникова О.А. Легитимизация власти на этапе становления и укрепления династии русских князей. М.: Московский гуманитарный университет, 2008.

Пузанов В.А. От праславян к Руси: становление Древнерусского государства. СПб.: Издательство Олега Абышко, 2017.

Пчелов Е.В. Рюрик. М.: Молодая гвардия, 2010.

Пчелов Е.В. Олег Вещий. М.: Молодая гвардия, 2018.

Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. М.: Наука, 1982.

Сахаров А.Н. Дипломатия Древней Руси. М.: Мысль, 1980.

Свердлов М.Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI — первой трети XIII в. М.: Академический проект, 2003.

Славянская мифология: Энциклопедический словарь / под ред. В.Я. Петрухина, Т.А. Агапкиной, Л.Н. Виноградовой, С.М. Толстой. М.: Эллис Лак, 1995.

Смирнов Ю.И. Славянские эпические традиции. М.: Наука, 1974.

Толочко А.П. Очерки начальной руси. К.; СПб.: Laurus, 2015.

Фомин В.В. Варяги и варяжская русь: К итогам дискуссии по варяжскому вопросу. М.: Русская панорама, 2005.

Франклин С., Шепард Д. Начало Руси. 750-1200. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000.

Фроянов И.Я. Древняя Русь IX-XIII вв.: Народные движения. Княжеская и вечевая власть. М.: Русский издательский центр, 2012.

Херрман Й. Ruzzi. Forsderen liudi. Fresiti: К вопросу об исторических и этнографических основах «Баварского географа» (первая половина IX в.) // Древности славян и Руси. М.: Наука, 1988. С. 163-169.

Циммерлинг А.В. Имена варяжских послов в «Повести временных лет» // 5й круглый стол «Древняя Русь и германский мир в филологической и исторической перспективе». М.: Институт славяноведения РАН; Высшая школа экономики, 2012.

Цукерман К. Перестройка древнейшей русской истории // У истоков русской государственности. СПб.: Дмитрий Буланин, 2007. С. 343-351.

Шайкин А.А. Повесть временных лет: история и поэтика. М.: Русская панорама, 2011.

Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб.: Императорская археографическая комиссия; Типография М.А. Александрова, 1908.

Шинаков Е.А. У истоков русской государственности. СПб.: Издательство Олега Абышко, 2020.

Щавелев А.С. Славянские легенды о первых князьях. М.: Северный Паломник, 2007.

Щавелев А.С. Хронотоп державы Рюриковичей (911-987 годы). М.: Аквилон, 2020.

Янин В.Л. Я послал тебе бересту... М.: Языки славянской культуры, 1998.

Янин В.Л. Новгородские посадники. М.: Языки славянской культуры, 2003.

Driscoll M.J. A new edition of the Fornaldarsögur Noröurlanda: Some basic questions // On editing Old Scandinavian texts: Problems and perspectives. Trento: Universita di Trento, 2009. P. 71-84.

Duczko W. Viking Rus’. Studies on the Presence of Scandinavians in Eastern Europe. Leiden; Boston: Brill, 2004.

The Early State / ed. H. J. M. Claessen, P, Skalnik. Hague; Paris; New York: Mouton Publishers, 1978.

Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus’, 750-1200. London; New York: Longman, 1996.

Les Centres proto-urbains russes entre Scandinavie, Byzance et Orient / ed. M. Kazanski, A. Nercessian, C. Zuckerman. Paris: P. Lethielleux, 2000.

Noonan T. The Khazar Qaghanate and its Impact on the Early Rus' State: The Translatio Imperii from Itil to Kiev // Nomads in the Sedentary World. Richmond: Curzon, 2001. P. 76-102.

Pritsak O. The Origin of Rus'. Vol. 1. Old Scandinavian Sources other than the Sagas. Cambridge: Harvard University Press, 1981.

Pstrusmska J. Old Celtic cultures from the Hindukush perspective. Krakow: Universitas, 1999.

Алексеев Сергей Викторович

Русь и восточные славяне в IX в.: источники и история

Подписано в печать 1.06.2024.

Формат 60 х 90/16. Бумага офсетная.

Печать офсетная.

Усл. печ. л. 52,5.

Тираж 50 экз.

Примечания

1

Подчас приходится сталкиваться с мнением, что само разъяснение таких предметов снижает уровень научной работы, превращая ее в «популярную» или в «учебник». Историографическая ситуация не позволяет с этим согласиться. Видимо, разъяснения здесь необходимы и всё еще нуждаются в научном обосновании.

2

Поскольку в этот период русь уместнее рассматривать как этноним, чем как название государства, то в соответствующих случаях термин пишется с маленькой буквы. В то же время к началу X в. относится начало складывания Руси как государства. При необходимости употребить форму множественного числа использую вошедший в научную традицию и восходящий к иностранным источникам термин «русы» (притом что правильнее было бы «русины» от древнерусского единственного числа «русин»).

3

Корректность терминов «Византия», «Византийская империя» в последнее время часто обсуждается в науке и даже околонаучной публицистике. Официальными названиями этого государства, правопреемницы Древнего Рима, являлись в описываемую эпоху Ромейское Царство (Βασιλεία), Ромейская Держава, Ромейская Полития, Ромея. Однако с учетом того, что столица империи и в греческой литературе того времени очень часто фигурирует как «Византий» или «Византия», не вижу оснований нарушать давно сложившуюся научную традицию.

4

Первая редакция, не дошедшая до нас, обычно датируется 846/7 г. Неизвестно, был ли в ней уже «русский» фрагмент, выглядящий вставным.

5

Имеются также отдельные краткие надписи, выполненные за пределами Восточной Европы, на восточных (персидские, согдийские, арабские граффити на монетах) и греческом (автограф на монете и клеймо амфоры) языках.

6

Фактически в данном месте уже Продолжателя Георгия — одной из версий Хроники Симеона Логофета.

7

Саги о датской истории создавались только исландцами. Единственная «шведская сага» - т.н. Сага о гутах — названа так учеными Нового времени. На самом деле это не сага исландского типа, а историческое введение к своду законов Г отланда.

8

К Рагнару возводил свою родословную ряд знатных исландских фамилий, что сделало его и его сыновей популярными героями. Упоминания о Хвитсерке Рагнарсоне имеются в Книге о занятии земли (XII-XIII вв.), Саге о Хервёр (XIII в.), Саге о Рагнаре Кожаные Штаны (XIII в.) и Пряди о сыновьях Рагнара (XIII-XIV вв.). Его гибель, описанная уже у Саксона, воспевалась в скальдическом стихе, приписанном его матери Аслауг и сложенном, во всяком случае, ранее Саги о Рагнаре. Ни в одном из этих источников, однако, походы и гибель Хвитсерка не помещаются прямо на Руси, а только на «востоке». Не фигурирует в них и Даксон.

9

Притом монография А.Ю. Дворниченко, конечно, имеет и собственное историографическое значение, являясь апологией и модернизацией концепции древнерусского политогенеза, разрабатывавшейся с 1970-х гг. И.Я. Фрояновым (см.: Фроянов, 2012) при активном участии самого автора книги. Суть теории в оценке общественного и политического строя IX-X вв. как догосударственного или «племенного» с дальнейшим переходом к «городам-государствам» удельной эпохи. При этом И.Я. Фроянов в своих работах, вплоть до позднейших, оценивал общественное устройство Древней Руси как «дофеодальное» вполне в рамках формационного подхода и не подвергал сомнению позднейшую феодализацию. А.Ю. Дворниченко, в соответствии с более современными для отечественной науки концепциями, отказывается от формационных схем и критикует сам термин «феодализм».

10

претендующие на обобщающую тематику работы с точки зрения «прагматической» истории носили скорее очерковый и конспективно-обзорный характер. С одной стороны, это было обусловлено идеологическими требованиями движения от «общего» (марксистской формационной концепции) к «частному» (объясняемым ею фактам и свидетельствам источников). С другой стороны — определенной иллюзией «известности» фактов и источников, нежеланием повторять уже «пройденное» наукой. Эти обстоятельства вполне подготовили успех работ Б.А. Рыбакова (Рыбаков, 1982) и А.Н. Сахарова (Сахаров, 1980), при всех недостатках, находимых в них как уже тогдашней, так и тем более современной критикой.

11

При этом критерии «учета» могут носить самый разный характер, вплоть до «стечения обстоятельств» (признание чего, конечно, делает честь). Это лишний раз указывает на необходимость разделения жанров историографического анализа-полемики (образцовым примером чего является работа А.Ю. Дворниченко, независимо от оправданности предъявленных другими авторами к ее содержанию и самой стилистике претензий) и собственно исторической работы, со сколь угодно значимым теоретическим аспектом.

12

Считая от 2021 г., когда основная работа над данной книгой была завершена.

13

Расходящимся с вариантом А.Ю. Дворниченко, что отразилось и в названной работе последнего, и в последовавшей после ее выхода дискуссии.

14

Термин, который автор считает более уместным в отношении Руси, чем понятие «политоге-нез» (Шинаков, 2020: 18).

15

Содержание работы несколько шире заявленных автором хронологических рамок 911-987 гг.

16

Интересующихся взглядами сторон на историографию вопроса и «итоги» спора можно адресовать к известным работам 2000-х гг. (Фомин, 2005; Клейн, 2009).

17

С аналогичной оценкой А.Ю. Дворниченко (Дворниченко, 2014: 12-13) можно только согласиться.

18

Термин «племя» используется здесь расширительно, в соответствии со сложившейся традицией обозначая любую догосударственную форму непосредственного объединения поселений-

19

общин. Какая-то часть славянских «родов», как свидетельствует само их название, в англофранцузской научной терминологии скорее являлись «кланами» наподобие шотландских или даже «линиджами» с прослеживаемой до общего предка генеалогией, а не «племенами». Однако славянское слово «племя» имеет иную семантику, чем английское tribe, французское tribu. Последние изначально определяли именно этническую или территориальную группу (от латинского tribus), хотя и необязательно в отличие от родовой (ср. обозначение 12 колен Израиля в переводах Библии). Черногорские и герцеговинские племена Нового времени, изучение которых существенно повлияло на понятие «племя» в восточноевропейской этнографии, все имели реальных или легендарных общих предков и, таким образом, являлись кланами или (формально даже чаще) линиджами. Средневековое слово «племя», ставшее названием этих объединений, почти тождественно по смыслу понятию «род», обозначая в данном случае именно потомков одного предка. Стоит отметить, что немецкий термин Stamm более соответствует славянскому, а не англо-французскому этимологически и по смыслу. Не вполне правомерным кажется и противопоставление понятий «племя» и «вождество», поскольку первое имеет в виду связи внутри сообщества или его структуру, а второе — способ управления им. К сожалению, пренебрежение термином «племя» на самом деле имеет ненаучную природу и в основном возникло на почве политизированного восприятия его как «колониального». В конечном счете, это связано с нелепым для любого исследователя архаических обществ, но распространенным среди дилетантов взглядом на «первобытность» как нечто негативное, а на «цивилизацию» как нечто столь же позитивное.

19 Несколько курьезным кажется, например, что иноязычный в основе термин «потестарность» был не только введен отечественной наукой, но и остался ее исключительной принадлежностью. Одно это позволяет поставить под сомнение его необходимость. Впрочем, употребление некоторыми российскими учеными вместо устоявшегося русского термина «вождество» английского «чифдом» (именно так ими и пишущегося) представляется гораздо более курьезным.

20

См. обзор дискуссий, связанных с понятием «государство» и критериями его определения, по состоянию на начало XXI в.: Крадин, 2001: 137-151. Здесь государство определено как «специализированный институт, осуществляющий управление сложным обществом и обладающий монополией на узаконенное применение силы» (там же: 210).

21

Можно отметить, что одна из ключевых проблем при определении государства возникает именно в связи с использованием разноязычных донаучных терминов с разными значениями, — будь то собственно «государство», общеславянское «держава», китайское «го» или многочисленные европейские производные от латинского status. Например, мысль о том, что древнегреческий полис не являлся в собственном смысле слова «государством» или state (об этой теории см.: Крадин, 2001: 147-149), будет трудно адекватно выразить по-гречески (и не менее трудно в этом случае продолжать употреблять термин «политогенез» в отношении государствообразования). Парадоксальность этой идеи связана с тем, что само понимание государства в европейской науке восходит к античному, а неизбежность ее появления — с тем, что с появлением мировой науки исследователи пытаются согласовать в единое определение плохо согласуемые понятия. Если попытаться найти общее во всех переводимых как state/«государство» словах, то останется просто представление о стабильно управляемой неким институтом территории и самом этом институте. Русское слово «государство» (в отличие от более раннего «господарство»), строго говоря, вообще обозначает самодержавную монархию.

22

Оба этих критерия, заметим, пересекаются с вошедшими в научную традицию определениями Вебера и Энгельса, хотя не тождественны им.

23

Если исходить из определения Вебера, то сложение государства вообще стоит относить только к третьей четверти XI в., времени запрета кровной мести. К этому же времени ведет и «классовое» определение Энгельса, поскольку оно неприменимо к «дофеодальному» обществу.

24

Не считаю корректным ученый термин «окняжение», который произведен от глагола «окня-жи(ва)ти», появившегося к началу XVI в. в контексте вполне «феодальных» земельных отношений. Прежде всего, «окняжение» XVI в. означало превращение с согласия или по инициативе пожалованного некняжеского земельного пожалования в княжеское (либо дарение пожалованным такого пожалования князю без согласия пожаловавшего).

25

«Раннее государство» и собственно государство не рассматриваются как тождественные понятия. Первый термин логично относить к стадии складывания государственности от появления первых ее формальных признаков (см.: The Early State, 1978; Куббель, 1988; Крадин, 2001: 142-143). Иногда в новейшей политической антропологии, кажется, стадии зарождения «сложного общества» и полноценного его складывания полностью отождествляются. Это, в частности, позволяет «завышать» оценку ряда доколониальных политий Америки и Африки, в том числе известных только по внешним, поздним и археологическим, либо даже только по археологическим источникам. Связанная со всё более удручающими современными идейными веяниями, данная тенденция всецело выходила бы за рамки данной работы и компетенции ее автора, если бы не влияла драматическим образом на саму осмысленность полезных и пока не потерявших всякое научное значение терминов «государство» и «цивилизация». Впрочем, есть и противоположная тенденция — к предельно «точному» расчету степени сложности общества по сумме критериев этой «сложности», с конкретными числовыми значениями. Притом что выглядит это более «научно», но, в свою очередь, явно страдает от неуместного в гуманитарном знании формализма.

26

Иногда же и как «альтернативу» письменности, в качестве оправдания противоестественной во время введения термина в науку мифологемы «бесписьменных цивилизаций». Еще один часто появляющийся дополнительный критерий — «развитое ремесло». Обзор предлагавшихся с середины XX в. признаков цивилизации см.: Крадин, 2012 (в частности, в виде таблицы: 160). Показательно, что автор в итоге соглашается с вполне классическим подходом: «такой признак, как письменность, является барьером, который отделяет предгосударственные общества от стадии цивилизации» (там же: 188).

27

О проблеме соотношения «города» и «протогорода» из новейших на конкретном археологическом материале Восточной Европы см., в частности, работы И.И. Еремеева (Еремеев, Дзюба, 2010; Еремеев, 2015).

28

По моему мнению, нуждающемуся, конечно, пока в более детальном обосновании, наиболее прагматично было бы свести определяющие признаки «сложного общества» (государства + цивилизации) к следующим:

1. Наличие письменной традиции, обязательно выраженной в литературе и законодательстве

2. (при соблюдении первого условия) Наличие монархической или иной легитимной государственной власти

3. (при соблюдении первых двух условий) Наличие столичных городов, характеризуемых официальным правовым статусом и монументальным культовым строительством.

Выстраивание подобной иерархии, вполне отвечающей логике развития многих известных обществ, существенно сократило бы дискуссии по этой проблеме (хотя и количество «цивилизаций» сократило бы тоже).

29

Почти общим местом в отечественной историографии стало гипотетическое утверждение, что Саркел строился для обороны от руси (см.: Сахаров, 1980: 35-36; Седов, 2005: 695-697; ср.: Артамонов, 2002: 303; Лебедев, 2005: 429; иначе: Свердлов, 2003: 97-98; Петрухин, 2014: п9). Притом что это в принципе не исключено, согласно Константину Багрянородному в его время крепость отмечала границу между Хазарией и печенегами по Дону (Const. De Adm.: 42. 21-24: Константин Багрянородный, 1991: 170/171). Продолжатель Феофана (Theoph. Cont. III.28: Продолжатель Феофана, 1992: 56) практически прямым текстом говорит о том, что крепость возводилась против печенегов. Печенеги как раз в это время обосновались в волго-донских степях, вытеснив отсюда на запад мадьяр и нарушив их связи с Хазарией. Угроза каганату с их стороны была очевидной, и сохранение контроля за бассейном Дона стало насущной необходимостью. Таким образом, сведения Продолжателя Феофана совершенно точны. Но крепость могла возводиться и против ненадежных союзников мадьяр (о том, что хазары «окапывались рвами» в первую очередь против них, прямо говорит Ибн Русте: Заходер, 1967: 56). Командовавший постройкой Саркела византийский военачальник Петрона был обеспокоен результатами работы (иногда интерпретируется так, будто Петрона был напуган тем же усилением руси, для чего уже нет никаких оснований) и, вернувшись в Константинополь, добился своего назначения первым стратигом в самоуправлявшийся до этого Херсонес. Основанием было то, что иначе, благодаря укрепившимся позициям каганата, Империя может потерять Крым.

30

Отсюда — угры, Hungari, венгры.

31

Единственный источник — сообщение Константина Багрянородного (Const. De Adm. 39: Константин Багрянородный, 1991: 163).

32

Часть т.н. «еврейско-хазарской переписки» — основного еврейского источника по истории каганата. См.: Коковцов, 1932

33

В конце его упоминается «царица» Анна, в которой трудно предположить кого-либо, кроме сестры Василия II, жены князя Владимира (см. весьма критичный, но в итоге приходящий к тому же выводу разбор этой идентификации: Житие Стефана Сурожского, 2009: 217-219).

34

Предположение о том, что св. Стефан умер в 760-х гг., а в соборных актах имеется в виду некий Стефан II (порождающее дополнительные предположения относительно датировки Жития св. Стефана), покоится на серии допущений. Базовыми среди них являются: 1) уверенность в том, что Житие составлено в иконоборческую эпоху, поскольку в армянской версии (и только в ней) иконоборческий император Константин V восхваляется за «благочестие»; 2) уверенность в том, что восстановление иконопочитания на Соборе непременно отразилось бы в Житии (Житие Стефана Сурожского, 2009: 85-86). Однако в случае более позднего составления Жития на основе легенд и даже отдельных письменных источников, главным содержанием которых было именно исповедничество Стефана, последняя уверенность сразу же исчезает. Что же касается первой, то в русской версии никакой симпатии к Константину V незаметно, он назван своим позорящим прозвищем Копроним (явно из греческого оригинала). Прощение им святого (наказанного предшествующим императором Львом III как раз за иконопочитание, — нечего и говорить, что никакой мягкости к иконоборчеству и иконоборческим императорам в Житии нет) объясняется исключительно влиянием жены. В краткой греческой версии Жития Константин вообще не упоминается, а только его жена Ирина. Армянский переводчик просто литературно переосмыслил факт освобождения святого, восприняв последнее как свидетельство «благочестия» Константина, в отличие от нечестивого предшественника. Исследователи, придерживающиеся иной точки зрения, удивительным образом игнорируют (хотя упоминают) тот факт, что Константин V в армянской версии назван «сыном Коприна». Так переводчик переиначил (конечно, сознательно, поскольку уже счел Константина благочестивым) «Копро-ним» греческого оригинала. Одно из двух: следует или признать, что в оригинале речь шла о «благочестии» императора, тут же обзываемого «Калоименным», или признать, что «благочестие» — лишь домысел армянского переводчика, в одном ряду с «сыном Коприна». Это характерный пример переоценки значения армянской версии Жития, в определенной степени извинительной в первые годы после обнаружения действительно уникально важного источника. В настоящее время, как представляется, от эйфорического следует переходить к критическому анализу памятника.

35

Историческая реконструкция мною уже производилась. К сожалению, на момент работы над Славянской Европой (второй том которой впервые издан в 2007 г.) возможности ознакомиться с армянской версией Чудес у автора не было. По отчасти не зависящим от автора причинам не была внесена соответствующая правка в четырехтомное переиздание 2014 г. В настоящей работе формулируется точка зрения, основанная на знакомстве с памятником в переводе и оригинале, а также с существующими мнениями о его истории. Сразу стоит сказать, что принципиальных изменений по сравнению с прежней позицией нет.

36

Для удобства сравнения обе версии приводятся в переводе на современный русский язык по изданию: Житие Стефана Сурожского, 2009. Наше редактирование коснулось в основном перевода древнерусской версии, которую в большинстве случаев приводим по древнейшему списку XIV-XV вв. (без ряда необязательных деталей, которые могут быть дополнениями писца), уточняя и варианты перевода. Исправляются по спискам XVI-XVII вв., восходящим к общему протографу, только явные ошибки. В целях наглядности оба перевода разбиты на секции, соответствующие между собой.

37

Этому чтению отдано предпочтение при переводе в издании 2009 г. (51), хотя в раннем списке стоит: «рать великая русская из Новгорода». Замена в переводе не мотивирована, но можно догадаться, что она связана с имеющимся в старейшем списке заголовком с упоминанием «Великого Новаграда». Эту логику можно принять, тем более что «Новгород Русский» — совершенно нехарактерное для русской книжности сочетание, с вероятным иноязычным прототипом.

38

В переводе из издания 2009 г. словосочетание «в ужасе» ошибочно отнесено к боярам.

~ 55 ~

39

В греческой краткой синаксарной памяти как «росс» определяется сам Стефан Сурожский (Бибиков, 2021: 45). Не может ли это быть следом упоминания руси в последних главах первоначальной версии греческого Жития?

40

Строго говоря, «Великий Новгород» к концу XIII в. уже был известен греческой книжности (он упоминается в официальных списках русских епархий), так что мог присутствовать и в греческом оригинале этого времени. Непосредственно форма «Новгород Русский» или «Новгород Росии» в греческих источниках отсутствует. Но такие уточнения периодически отмечены в отношении других русских городов, в конкретном же контексте Чудес это выглядит логично.

41

Описанная выше ситуация с Константином Копронимом — показательный пример (и почти единственный сколько-нибудь обоснованный аргумент в пользу раннего происхождения памятника).

42

Трубачев, 1999: 263). Связанные с этим исторические интерпретации (см. там же: 257, 267) сомнительны, но такое прозвище персонаж мог получить в местных преданиях, если «индоарийский» (таврский?) компонент в туземном населении Крыма тогда еще действительно присутствовал. Другие интерпретации еще менее вероятны; некоторые явно производят впечатление «лингвистики в вакууме», оторванной от контекста источника.

43

Обзор классических точек зрения: Фасмер, 1987, 3: 522-523; 4: 855; ЕСЛГН, 1985: 117-124. См. по современному состоянию вопроса: Назаренко, 2001: 11-50; ЭСБМ, 11, 2006: 218; ЕСУМ, 5, 2006: 145-146; Аникин, 7, 2013: 264; Древняя Русь, 2014: 700-701. В связи с гипотезами, соотносящими «русь» с топонимикой Южного Приильменья, ср. мнение о балтском корне местного названия «Руса»: Ююкин, 2015: 248. Об «индоарийской» гипотезе О.Н. Труба-чева см. след. прим.

44

Альтернативная трактовка О.Н. Трубачева (Трубачев, 1999: 122-125, 257, 266-267) связывала название руси с «индоарийским» ареалом Северо-Восточного Причерноморья. Бравлина О.Н. Трубачев считал туземным правителем «Белого Новгорода» в Крыму. Принятие этой теории, конечно, ставит под сомнение славянскую принадлежность любой руси до второй половины IX в. (думается, вопреки намерениям ее автора). Но лингвистически привлекательная гипотеза недостаточно исторически обоснована. Еще в большей степени то же относится к кельтским «рутенским» этимологиям (Pritsak, 1981), реальными историческими фактами необъяснимым, зато позволяющим авторам размещать первоначальную русь в любой точке Европы от Галлии до Рюгена или Приазовья. Иные существующие ныне альтернативные версии, напротив, исходят из общеисторических соображений, но не подкреплены лингвистически.

45

Крайне преувеличенные данные о влиянии каганата в различных областях Восточной Европы, в том числе и в Крыму, из пространной версии письма хазарского царя Иосифа относятся уже к X в. Реальность приводимых здесь сведений о даннической зависимости не только Боспора (Крц) и поселений Горного Крыма, но и Сугдеи (Суграй) (см.: Коковцов, 1932: 102), для времени написания письма маловероятна. Отражает ли это какую-то устойчивую реальность прошлого или просто размер претензий Иосифа, не имеется оснований заключить.

46

Следует здесь упомянуть и о том, что не позднее 810-х гг. должен был поселиться в Византии человек со скандинавским именем Ингер, будущий митрополит Никейский, — видимо один из первых переселившихся в Империю выходцев из Северной Европы. Подробнее сведения о нём будут рассмотрены в конце этой части книги, в связи с данными синхронных источников о первых русских князьях. Однако отметим, что его переселение надежно отмечает установление прямых связей между Империей и европейским Севером.

47

Что может с некоторой натяжкой работать на «индоарийскую» этимологию названия «русь». Теоретически можно представить тюрко-иранскую (с «индоарийским» крымским или приазовским компонентом) группу, вытесненную из степи передвижениями мадьяр и печенегов в первой трети IX в. Однако это был бы весьма зыбкий противовес гораздо более очевидным северным связям ранней руси.

48

событиях, по написанному современником Житию св. Ансгария, см.: Из ранней истории, 1999: 40-42).

49

По находкам единичных граффити на монетах можно так же заключить, что скандинавы на рубеже VIII/IX вв. освоили пути по Волге и Дону до их низовий, и в начале 810-х гг. какое-то время присутствовали в бассейне Десны. Подробнее см. во второй части, где будет рассмотрена вся сумма археологических данных.

50

«фантомом» и иронично относится к его поискам (Дворниченко, 2014: 331-335). Иногда еще воспроизводится восходящая к XVIII в. точка зрения, что за титулом «хакан» в Бертинских анналах стоит непонятое ромеями скандинавское имя Hakon (Шинаков, 2020: 249-250).

51

Датировка набега на Амастриду более ранним временем, чем 839 г., не только логична, но и закономерным образом более традиционна (см., например: Франклин, Шепард, 2000: 54-55; Петрухин, 2014: 189-190). Существует, однако, определенная традиция и для более поздней относительно посольства датировки. Например, В.В. Седов считал, что набег последовал за «безуспешной попыткой установить контакты с Византией» (Седов, 2002: 286). Развернутую аргументацию в пользу такой же последовательности событий выдвинул Е.А. Шинаков, хотя по его мнению миссия в Константинополь носила разведывательный характер (Шинаков, 2020: 252-258). Однако основная часть аргументации посвящена возможностям более поздней, до середины 840-х гг. датировки Жития, что само по себе лишь расширяет, но никак не конкретизирует возможную дату набега. Единственный содержательный аргумент: «Невозможно предположить, что Феофил очень доброжелательно принял “росов” и поверил на слово их утверждениям о мирном и дружественном характере их миссии после тех зверств, которые они совершили в Амастриде» (там же: 254). Но ни об «очень доброжелательном» приеме, ни тем более о вере «на слово» Бертинские анналы ничего не говорят, — притом что Пруденций знал о посольстве руси только из крайне пафосного и неискреннего письма самого Феофила. «Зверства» же противника редко мешали императорам ромеев закончить войну с ним миром, тем более по его собственному предложению. Далее исследователь допускает, что Амастриду атаковал флот, вышедший в Черное море из Эгейского на обратном пути после набега 844 г. на Севилью, либо что на Севилью они отправились после Амастриды (там же: 256). В обоих случаях предполагается беспрепятственный или успешный проход большого вражеского флота в виду Константинополя, упущенный во всех до единого византийских источниках, включая даже откровенно враждебную к правительству тогдашнего временщика Феоктиста Хронику Симеона Логофета. Вышла, кажется, из научного обихода к настоящему времени точка зрения, относящая эпизод к событиям 860 или 941 гг. и полагающая его интерполяцией в Житии (краткий обзор и критику см.: Бибиков, 2021: 238). Отметим, однако, что в основе и этой теории лежала не до конца понятная переоценка «дружественного» характера отношений руси и Империи на 838 г.

52

Во Франкскую империю византийские посольства обычно прибывали вокруг Балкан и далее через Италию, высаживаясь в Бари или, после плавания по Адриатике, в Венеции.

53

Не вижу существенных причин видеть в этих «скифах» кого-либо, кроме будущих «тавроскифов» — руси. Генесий, конечно, называет убийц именно так, чтобы подчеркнуть их «скифскую» и «таврическую» жестокость. Но именно с «таврическими» нравы руси ассоциировались уже в Житии Георгия Амастридского. Следующий ближайший аналог — именование руси «скифским народом» у Фотия (Кузенков, 2003: 36) и «скифским племенем» у Никиты Давида Пафлагона (Там же: 104). В плавающих по Черному морю (Похвала св. Иакинфу того же Никиты) и воюющих на нём с Византией (Тактика Льва VI) северных «скифах» рубежа IX-X вв. кого-либо, кроме руси, увидеть можно лишь при настоятельном желании. Упоминание наемной службы руси в Империи уже в договоре Олега свидетельствует о том, что к началу X в. здесь сложилась определенная традиция.

54

Вопреки весьма распространенной интерпретации, текст, кажется, не дает оснований полагать, что за помощью обратились именно победители Буги цанары.

55

Напомню, что противопоставление руси и славян, впервые появляющееся в *Анонимной записке, для времени написания Истории Йакуби (871 г.) неактуально, и его современник Ибн Хордадбех считает русь разновидностью именно славян.

56

Контекст этого второго перечня из трех славянских правителей допускает, что речь идет о более восточных народах, чем перечисленные ранее многочисленные западнославянские. После Дира названы правители Хорватии (? — «Аванджа», соседствующий с франками, лангобардами и Византией) и «Турка» (видимо, здесь Венгрия). Выбор для идентификации Дира (правитель обширной страны с городами, торгующей с мусульманским миром), таким образом, на самом деле крайне ограничен. О регулярных поездках мусульманских купцов именно в Киев уже в 930-х гг. писал Истахри (Древняя Русь, 2009а: 85).

57

Ср. понимание имени Владимира Святого («Буладмир») как титула в рассказе Ауфи о попытке исламизации Руси (Древняя Русь, 2009а: 62).

58

Попытки вывести что-либо из риторических осуждений грехов горожан, содержащихся в гомилиях Фотия, справедливо признаны неудачными (см.: Кузенков, 2003: 40-41). Фотий считает причиной бедствия грехи как таковые, а не грехи в отношении руси.

59

Точно так же организовывались и большие нашествия викингов на Франкскую империю и Англию 840-х-860-х гг. Их предводители могли быть связаны родственными узами или тесными союзными отношениями, но могли и объединяться только для данной цели.

60

Логичнее всего предполагать, что он опирался на более раннюю венецианскую письменную традицию, восходящую к известиям, полученным в вассальном Византии городе сразу после событий.

61

Вряд ли имеют отношение к делу пренебрежительные отзывы Фотия о вооружении и снаряжении нападавших, которые будто бы могут быть отнесены только к славянам (Сахаров, 1980: 81). Это чистая риторика (см.: Кузенков, 2003: 44). К тому же скандинавы, на взгляд ромея, тоже вряд ли отличались идеальным доспехом. Если принимать риторические пассажи гомилии за документальное свидетельство, то можно отметить, что в качестве аллегории вражеского оружия патриарх чаще использует широко распространившийся в IX в. среди норманнов меч, а не самое распространенное восточнославянское оружие — копье (хотя и его дважды упоминает). Но и в данном случае единственный вывод, который можно сделать, — о хорошем владении библейскими и античными образами войны (к использованию которых, очевидно, давало основание наличие у напавших и мечей, и копий, и луков).

62

Удачная реконструкция последовательности событий предпринята П.В. Кузенковым (Кузенков, 2003: 8-9).

63

Имеется в виду гнев Божий на императора Михаила, к которому официальный хронист Македонской династии относится заведомо негативно. Непосредственно перед этим говорится о низложении патриарха Игнатия и репрессиях против его сторонников, а далее перечисляются иные последовавшие за этим вторжения врагов, стихийные бедствия и знамения.

64

Это же сообщение Брюссельской хроники, источника в основе синхронного, убеждает, что в 860-х гг. имел место только один поход руси на Константинополь, и что Хроника Симеона Логофета описывает те же события, что и остальные источники. В одной из ее версий — Хронике Псевдо-Симеона (ок. 963 г.) — поход ошибочно датирован 9-10-м годами правления Михаила III (Кузенков, 2003: 118). 10-й год (единоличного) правления Михаила — 865/6, ту же дату похода, — византийский сентябрьский 6374 г., — дает ПВЛ, автор которой, следовательно, пользовался источником с аналогичной ошибкой, либо сам ее повторил, рассчитывая дату на основе Русского Амартола. А.П. Каждан, впрочем, допускал достоверность последней даты похода, сомневаясь в свидетельстве Брюссельской хроники (Каждан, 1996: 56-58). Эту точку зрения с определенной осторожностью поддерживал М.Б. Свердлов (Свердлов, 2003: 99). Думается, что мнение о датировке похода 860 г. обоснованно и подкреплено всем комплексом прямых и косвенных свидетельств (для объективности надо признать, что ранее я допускал два похода руси на Константинополь в 860-х гг., что отражено в ряде прежних моих работ).

65

Ранее он упоминал о реке, текущей из славянских земель к Хамлиджу, но не называл ее Та-нисом (т.е. Доном).

66

Привозимые арабскими работорговцами, как Ибн Хордадбех сообщал ранее, с Адриатики

67

Другой вариант сухопутного пути вел через Северную Африку и Восточное Средиземноморье в Багдад, а далее через Иран и Индию опять же к Китаю.

68

Источники о пути, ведшем с IX в. «из немец в хазары», и его роль в истории Руси были подробно проанализированы А.В. Назаренко (Назаренко, 2001: 71-112).

69

По мнению А.В. Назаренко, это заимствование произошло «не позднее начала — первой половины IX в.» (Назаренко, 2001: 49).

70

Подробно о многочисленных интерпретациях встречающихся в источнике этнонимов см.: Назаренко, 1993: 15-50. Я не останавливаюсь на всех имеющихся вариантах, но выделяю, по мере возможности, представляющиеся наиболее убедительными.

71

Наряду с более известным в историографии «северяне». «Северянин» — древнерусская форма единственного числа от этнонима «север», «севера», употреблявшаяся во множественном числе, вероятно, только в поэтической речи (как в статье 6392 г. ПВЛ). О происхождении названия см.: ЕСЛГН, 1985: 152-154.

72

Вероятнее всего, от древнего иранского названия реки (см.: Фасмер, 4, 1987: 55; ЕСУМ, 5, 2006: 564)

73

В первой части наибольшее число «городов» отмечено у вильцев (велетов) — 95.

74

Возможно, просто из-за сходства Attorozi с латинским atrox ‘свирепый’ (см.: Назаренко, 1993: 30).

75

В первой части более 50 «городов», помимо вильцев, указано только у второго наиболее мощного полабского племенного союза — ободритов.

76

Ср.: Назаренко, 1993: 37-39, где второй компонент, однако, предлагалось соотнести скорее с бьярмами.

77

Впрочем, высказанная в последней работе мысль о «неизвестном славянском племени liudi» не вызывает доверия; «группа славянского населения в неславянском окружении» — более вероятный вариант, но, насколько известно, подобные группы обычно называли себя «словене» (ср. словаки, словенцы), а не «люди».

78

См.: Херрман, 1988; и критику: Назаренко, 1993: 43-44.

79

Датировка содержавшейся в памятнике информации, предложенная Д.Е. Мишиным (889-892 гг.) (Мишин, 2002: 57-58) представляется в целом верной, хотя даваемое им обоснование нижней границы ошибочно — первый прямой контакт мадьяр и болгар относится не к 889, а к 839 г., и к началу 90-х гг. стороны знали друг друга полвека. Но нижняя граница (примерная) всё равно оказывается справедливой. Обращение волжских болгар в ислам невозможно датировать ранее конца IX в., и к тому же не ранее этого времени появляются камерные трупоположения в Восточной Европе.

80

Д.Е. Мишин, делая на основе текстологического анализа вывод о том, что первичной является именно версия Ибн Русте, предлагает считать это ошибкой самого автора *Записки, а правильной — точку зрения Гардизи (Мишин, 2002: 55). При этом он основывается на мнении, что печенеги обитали «до середины 890-х гг. между Уралом и Волгой» (Там же: 54). Это, кажется, исходит только из сведений самой *Записки, помещающей печенегов к северо-востоку от хазар. Между тем, сведения эти понятны ввиду существования хазарских крепостей в низовьях Дона.

81

Если не о реальной восточной границе мадьяр — Днепре (см.: Мишин, 2002: 56-57).

82

Дополнительным аргументом в пользу этого является упоминание вятичей как «в-н-н-тит» в письме хазарского царя Иосифа (Коковцов, 1932: 98). Имеются и альтернативные локализации, в основном в Среднем Поднепровье: Киев (Новосельцев, 2000: 299-300); Витичев (Мишин, 2002: 58-59).

83

Среди альтернатив: неустановленный «град» восточных славян (Заходер, 1967: 139); Кордно в земле вятичей (Рыбаков, 1982: 261-262); «град» — столица Великой Моравии (Мишин, 2002: 60; ср.: Древняя Русь, 2009а: 47). Д.Е. Мишин при этом сохраняет отождествление описываемых в этом месте славян с прикарпатскими хорватами (Мишин, 2002: 60), хотя конкретных оснований для этого, как представляется, в таком случае остается мало.

84

О том, что хазары брали с вятичей дань вплоть до походов Святослава, говорит и НС, так что в отношении них Иосиф не преувеличивает.

85

Поскольку, согласно Ибн Русте, правит там «хакан-рус», как правило, они зависят от локализации «русского каганата» 830-х гг. К числу наиболее популярных относится и не всегда сводится к отождествлению «острова» и «каганата» идея о Приильменье или Поволховье с «Хольмгардом» (сканд. Holm — ‘остров’) или Ладогой (см.: Франклин, Шепард, 2000: 66-68; Лебедев, 2005: 505-526; Шинаков, 2020: 287-288). Другие варианты, явно отсеивающие немалую часть сведений источников: низовья Дуная, Добруджа (Рыбаков, 1982: 342-358); остров Сааремаа (Кузьмин, 2003); Скандинавия «за морем» от славян (Петрухин, 2014: 120). Существует точка зрения, согласно которой «остров» является собирательным образом (Коновалова, 2001). Эту позицию энергично поддержал А.Ю. Дворниченко, считающий «остров», наряду с «каганатом», «“мутной” темой» (Дворниченко, 2014: 335-336).

86

Получившая широкую известность локализация «Русского каганата» О. Прицака (Pritsak, 1981) на самом деле корректно трактовала данные восточных авторов. Однако окружившие эту локализацию многочисленные домыслы автора в значительной степени скомпрометировали саму идею. Кроме того, нет достаточных оснований отождествлять «каганат» времен *Анонимной записки (имевший некую базовую территорию на «острове») и 830-х гг.

87

Местоположение «горы» на востоке от руси в другом месте определяется: «между крайними пределами русов и началом пределов кимаков» (Заходер, 1967: 105).

88

Ибн Русте прямо говорит о них во фрагменте, заимствованном у автора VIII в. Фаргани (Древняя Русь, 2009а: 44).

89

В источнике упоминался христианский народ «м.р.дат» или «м.р.ват». Судя по более ясно выглядящим данным Гардизи, он жил на запад от Карпат. Пределы мира помещают «м.р.ват» где-то в Приазовье(?), между печенегами и внутренними болгарами, но это скорее результат картографических ошибок (см.: Заходер, 1967: 53-54). Есть все основания видеть здесь отражение сведений о Великой Моравии (см.: Мишин, 2002: 56). Но со славянами автор мораван, о которых знал разве что по смутным слухам, никак не отождествлял и не соотносил.

90

Манн — мера веса, в разных регионах от 812,5 г до 4-6,6 кг. Здесь, скорее всего, имеется в виду наиболее распространенный на Ближнем Востоке «шариатский» манн в 812,5 г, или близкие иранские варианты (от 832 г). Таким образом, по версии Гардизи, автор его источника считал, что из одного улья можно получить за сезон более 40-80 кг меда. Нижняя граница кажется возможной, верхняя — крайне редкой вероятностью даже по стандартам современного пчеловодства. Если считать, что сведения Ибн Русте не противоречат Г ардизи, а передатчики *Записки дополняют друг друга, то в «кувшине» должно умещаться минимум 4 кг меда. Впрочем, не исключено, что кто-то из авторов интерпретировал сведения источника, исходя из своих представлений о размере кувшина.

91

Это более достоверно выглядящая версия, чем вариант Пределов мира: «Случается, что один человек ежегодно делает до 100 таких сосудов» (Древняя Русь, 2009а: 54).

92

Наиболее характерные этнографически исследованные примеры у индоевропейских народов: «праздники заслуг» у нуристанцев и дардов, служившие наряду с военными подвигами для восхождения по лестнице социальных рангов; ритуальные пиры у осетин, от которых в немалой степени зависело уважение к семье и общине в целом.

93

Следует отметить, что переводы фрагментов о рубахе и сапогах в смысле их длины расходятся до противоположности (ср: Заходер, 1967: 120).

94

Поскольку то же самое в Пределах мира (Древняя Русь, 2009а: 54), версия Гардизи о почитании «быка» (Там же: 58) является ошибкой, сколь бы соблазнительной она ни казалась в свете гипотез о быке как священном животном Перуна.

95

Редкая форма обряда; как правило, в Новое время крестьяне оставляли «бородку» св. Илье, св. Николаю, свв. Кузьме и Демьяну, св. Власию или самому Богу (Христу, Спасу). Известны, впрочем, и сниженные формы того же ритуала, сохраняющие память о его языческой природе, когда «бородку» оставляли «козлу» или она сама называлась «козой», «перепелкой» (см.: Русские, 1999: 356; Белорусы, 1998: 400; Украинцы, 2000: 427).

96

Буквально «тамбуры» (см.: Заходер, 1967: 116-117).

97

97 Уже при первых исследованиях текста Ибн Русте в XIX в., задолго до вычленения *Анонимной записки  и детального анализа ее содержания появилась идентификация «главы глав» со Святополком Моравским, вполне соответствовавшая тогдашнему уровню научных знаний. В XX  в. она получила новое обоснование и развитие в западнославянских научных традициях (см.: Lewicki, 1977: 124–126; MMFH, 1969: 347). Это, в свою очередь, вело к тем или иным далекоидущим выводам: либо о фактическом господстве язычества в уже крещеной Моравии, либо о распространении власти Святополка на карпатских хорватов-язычников (о чем данных в письменных источниках нет). Хотя возражения по этому поводу, как филологические, так и общеисторические, высказывались с самых разных исследовательских позиций (см., в частности: Новосельцев, 2000: 300; Заходер, 1967: 134–136, 145; Рыбаков, 1982: 173; ср.: Шинаков, 2020: 153–154), сторонники этого отождествления настаивают на его наилучшей сравнительно с иными обоснованности (Мишин, 2002: 59; Древняя Русь, 2009а: 46). Пытающаяся объяснить имеющиеся противоречия гипотеза Д.Е. Мишина заключается в следующем: мораване описаны в *Анонимной записке под именем м.рват; под «славянами» имеются в виду восточные славяне —  поляне и хорваты; однако правитель славян —  это Святополк Моравский, и название его «града» к этнониму хорватов отношения не имеет; объясняется это гипотетической властью Святополка над хорватами, которая остается и единственным доказательством для отождествления «славян» именно с ними. Не вмешиваясь в дискуссию специалистов-востоковедов (хотя это неизбежно в условиях, когда и востоковеды объективно вынуждены выносить суждения, относящиеся в целом к славистике), отмечу, что во всех их интерпретациях и переводах памятник достаточно информативен, чтобы поставить два ключевых вопроса: 1) по какой причине автор, описывая восточных славян, соседей руси, мадьяр и печенегов, называет их правителем живущего далеко на западе от них Святополка (ссылка на «собирательность» образа славян тут ничего не дает, поскольку не объясняет, почему единственным известным автору правителем оказался правитель иных славян, чем ближайшие и лучше известные)? 2) какие географические или этнографические реалии из описания славян могут быть достоверно (а не на уровне предположений и допущений, в чем защитники отождествления нередко упрекают оппонентов) соотнесены именно с Великой Моравией, а не с восточными славянами? Первый вопрос отчасти снимается действительно имеющей определенные основания гипотезой о влиянии Моравии на карпатских хорватов и гораздо более очевидным фактом смешения карпатских(?), чешских хорватов и собственно Чехии у Константина Багрянородного (см.: Константин Багрянородный, 1991: 370-371). Но в этом случае самой разумной для сторонника отождествления оказывается позиция, сформулированная Д.Е. Мишиным, — всё описание, кроме сведений о правителе, относится к восточным славянам. Есть ли реальные основания тогда исключать сведения о правителе из этого ряда только ради неоднократно оспоренной академической традиции? Историк, как думается, не должен априори исходить из пусть даже филологически обоснованной, но имеющей не менее профессионально озвученные альтернативы гипотезы.

98

А не западно-южнославянские как иногда утверждается (ср.: Древняя Русь, 2009а: 46-47; Мишин, 2002: 86).

99

Включая северорусский топоним XV в. Жупаново и личное имя XIII в. Жупанко, свидетельствующий о присутствии слова в живой восточнославянской (а не только книжной, испытавшей влияние старославянского) речи (Аникин, 17, 2023: 90).

100

Спектр значений, скорее всего, указывает на то время, когда меч являлся у славян редким оружием, обладание им — частью статусных характеристик, а хранитель меча патрона — его правой рукой и исполнителем его решений.

101

О полюдье как универсальном явлении и его значении в политогенезе см.: Кобищанов, 1995. В рамках авторской концепции «большой феодальной формации» полюдье в предгосударственных обществах рассматривается как ключевой фактор феодализации.

102

Древнейшее свидетельство — о «дирхемах русов» у Ибн Фадлана (922 г.) (см.: Древняя Русь, 2009а: 69). Там упоминаются в качестве единицы денежного счета и «соболи».

103

В историографии получила распространение идея о заимствовании слова «куна» в этом значении. Она основана на созвучиях и нумизматических соображениях, а в работах лингвистов (см. также: Фасмер, 2, 1986: 417; Черных, 1, 1999: 454-455; ЕСУМ, 3, 1989: 140-141), кажется, не встречается вовсе, хотя возможность раздельной этимологии для обоих значений отмечается (см. в указанных изданиях).

104

В цитируемом переводе А.П. Новосельцева переведено — «венгры».

105

Ср. Пределы мира: «У них много городов и крепостей» (Древняя Русь, 2009а: 54).

106

Значение ‘епископ, священник’ у слова «владыка» обычно считается калькой с греческого.

107

Следовательно, вряд ли позднее первых веков I тыс. н.э.

108

Согласно Константину Багрянородному (Const. De adm. 38: Константин, 1991: 158-161) воеводами именовались вожди мадьяр в первой половине IX в., до прихода к власти рода Арпадов. Сведения Константина о мадьярах IX в. восходят к собственно мадьярской «официальной» традиции. Если они достоверны, то титул ранние мадьяры могли заимствовать только у восточных славян. Ученый император противопоставляет его титулу «архонта», дарованному вождю мадьяр, по словам Константина, хазарским каганом.

109

Об обоснованности подобных сопоставлений см., например: Pstmsrnska, 1999. Библиография по архаическим обществам Гиндукуша весьма обширна. На русском языке см.: Йеттмар, 1986; а также: Грюнберг, 1980. Более подробная библиография дана в моей работе (Алексеев, 2014), где этот материал уже привлекался.

110

Современные обобщающие работы по этнографии осетин: Осетины, 2012; Дзадзиев и др., 1994.

111

Показательно, что при упадке местного жречества более высокий статус, чем вожди, обрели мусульманские сайиды, ставшие новой высшей «кастой».

112

Princely states в английской колониальной терминологии.

113

По идущей с советских лет традиции, высшие сословия осетинского традиционного общества нередко определяются до сих пор как «феодалы». Ничего похожего на феод, конечно, в Осетии XVIII — начала XIX в. не могло быть. Среди известных социальных групп этого типа в Европе, например, — патриции древнейшего Рима и потомки первопоселенцев Исландии.

114

Эта первоначальная система в Гилгите усложнилась в результате исламизации и появления новой, пришлой правящей элиты. Однако принцип вновь появившейся «надстройки» дублировал соотношение традиционных высших «каст». Место жрецов заняли сайиды, потомки пророка, а ниже них возникли новые управленческо-воинские «касты», образуемые династами и их «везирами» - роно.

115

У шина-буддистов и осетин, напротив, существовала мужская гипергамия — жен, как правило, брали из равной или вышестоящей «касты». При этом у осетин, как и у дардов-мусульман, наложниц аристократы всегда брали из низших, крестьянских и полурабских сословий.

116

Слово «жрец» в древнерусском языке никогда не прилагалось к местным реалиям, хотя восходит к праславянскому. В любом случае, оно означало не столько социальную функцию, сколько ритуальную роль — ‘приносящий жертву, участник обряда с жертвоприношением’ (см.: Аникин, 17, 2023: 64-65). Слова с основой від-/віщ- (ведун, ведьма, вещий, вещица и т.д. — см.: Аникин, 6, 2012: 173-174, 176-177; 7, 2013: 93-95; Дукова, 2015: 83-86), кажется, имели у праславян отношение к представлению о мистическом «знании» — прирожденном, но не гарантирующем «кастовые» привилегии. У болгар уже в X в. «вещица», обладательница и в языческую эпоху рассматриваемого как опасное женского «ведения», воспринималась как существо демонической природы, подобно восточнославянской фольклорной ведьме. Первое известное древнерусское употребление слова этого круга — прозвание князя Олега «Вещим»; сам факт говорит о том, что князь, не являясь «вещим» по умолчанию, может таковым оказаться.

117

Так, у осетин дети рабов кавдасарда получали условную свободу и сами становились кавдасардами его патрона. У раннесредневековых скандинавов вольноотпущенники и их потомки, по крайней мере ближайшие, находились с фамилией бывшего хозяина в патрон-клиентских отношениях, напоминая в этом смысле осетинских кавдасардов.

118

Ср. обратное развитие значений слова «пароб(ок)» и производных, с первоначальным смыслом ‘подобный рабу’ (см.: ЭССЯ, 41, 2018: 99-102).

119

Дардская социально-политическая система претерпела слишком заметные изменения либо из-за подчинения этносов другим государствам, либо из-за принятия ислама. Но и здесь заметны следы аналогичной конструкции.

120

Вероятно, соответствием этому является фрагмент из Пределов мира, где А.П. Новосельцев видел свидетельство о «рыцарственном» разряде руси (см. Новосельцев, 2000: 310-311; Древняя Русь, 2009а: 55). Ср. точку зрения Б.Н. Заходера (Заходер, 1967: 93), понимавшего соответствующее слово как «великодушие», благородство в моральном плане. Контекст источника и сопоставление версий делают это толкование предпочтительным.

121

Нельзя не отметить точную параллель этой ситуации и описанной на материалах дардов шина, где также пришлые династии вынуждены были считаться с традиционным жречеством — причем не просто местным, а иноверным, а также приспосабливать свою власть к местной (языческой!) религиозной традиции. Если это оказывалось возможно даже при встрече язычества с монотеизмом, то тем проще происходило в случае встречи разных языческих религий, либо встречи неизбежной в полиэтническом сообществе эклектики с устоявшимся локальным культом.

122

Вероятно, по причине налета сенсационности, а в настоящее время часто откровенной ненаучности, окружающей тему «докириллического» письма у славян. Подробный обзор различных исследовательских версий толкования фрагмента Жития см.: Флоря, 2004: 223-227. Известие Мубаракшаха здесь не упоминается, а автор отдает предпочтение версии об искажении в протографе «сурские [сирийские]» — «руские». См. также: Заходер, 1962: 162-163, где известия сопоставлены.

123

Теме «докириллического» письма нередко придается, к сожалению, не менее политизированный (еще с меньшими основаниями) смысл, чем «норманнской». Создавать пересечение этих двух «скандальных» сюжетов, даже когда оно напрашивается, специалисты, вероятно, избегают. Характерно, что в обзоре Б.Н. Флори сама возможность принимаемой нами идентификации (которая, думается, лежит на поверхности) не упоминается.

124

Точная дата известна благодаря славянскому Слову на перенесение мощей св. Климента Римского, из которого следует, что обретение мощей св. Константином произошло 30 января 861 г. (см.: Флоря, 2004: 228).

125

Из контекста Жития очевидно, что под «христианским городом» имеется в виду Херсонес, в котором находился Константин на момент прихода хазар. Ввиду того, что многие исследователи считали прямые военные действия между Хазарией и Византией в этот момент невозможными, в историографии утвердилась точка зрения, что имеется в виду какой-то другой город (даже у авторов, обосновывающих факт конфликта, — ср: Флоря, 2004: 235).

126

А.В. Назаренко развивал мысль о связи обеих миссий Константина на север — к хазарам и мораванам — с походом руси на Константинополь гипотезой о происхождении от Мефодия и его круга информации о Восточной Европе, легшей в основу Баварского географа (Назаренко, 2001: 51-70).

127

Источники не создают нужды в предположениях, что Фотий сознательно преувеличил свои заслуги либо Константин Багрянородный приписал достижения времен Фотия и Михаила своему деду. Обзор историографии и логичное заключение по этому вопросу см.: Кузенков, 2003: 128.

128

Ср. еще сведения Истахри, отражающего информацию первой трети или четверти X в.(?), о двух «царях» руси, из которых один сидит в Киеве, а другой — в четко не идентифицированном, но часто связываемом именно с Волго-Окским регионом городе «Арса» (см.: Древняя Русь, 2009а: 85).

129

Первый пример ученой латинизации названия «русь» на Западе (см.: Назаренко, 2001: 4548).

130

Среди этих глосс ключевой признается этнонимическая легенда о происхождении названия росов от вождя по имени Рос. Вместе с тем, все построения такого рода обычно идут от рассказа русской летописи к греческому тексту, в порядке поисков подтверждения первому. Особенно парадоксальным и никак не связанным с текстом глосс представляется желание видеть в «Росе» Олега. Даже если гипотетический поход Олега был отражен в утраченной части текста, в сохранившейся глоссе речь идет не о «современном» правителе, а о легендарном героепредке. Недаром та же самая глосса слово в слово повторяется в связи с походом Игоря 941 г. С учетом всего этого, разумнее представляется позиция более осторожного истолкования данного фрагмента (см.: Бибиков, 2004: 72-73; 2009: 269-270).

131

Между тем, на нормы, связанные с их отъездом, есть ссылка в договоре 944 г.

132

В качестве серьезного аргумента за основательное вмешательство летописца в текст соглашения иногда рассматривается упоминание в нём Переяславля, возникшего по данным современной археологии не ранее второй половины X в. (Франклин, Шепард, 2000: 159-160; Петрухин, 2014: 164). Создание летописцем противоречия в собственном тексте, где говорится об основании Переяславля в 992 г., обычно никак не объясняется (хотя можно было бы связать его с гипотетическим «переводчиком» договоров). При этом под сомнение ставится не только переложенная летописцем преамбула к соглашению 907 г., но и аутентичность единогласно признаваемого подлинным договора 944 г., где Переяславль также упомянут. Но в любом случае подвергать данные предположительно синхронного письменного источника сомнению только на основании археологического материала неверно. Археология ничего не говорит о названиях городов, а данный источник ничего не говорит об их местонахождении. Парадоксальным образом крайний скептицизм в отношении Переяславля 907-944 гг. сочетается подчас с поиском соответствий на археологической карте для «Новгорода», «Белоозера» или «Смоленска» IX в. — при том, что об их существовании в то время говорят только предания, записанные спустя два столетия (в случае со Смоленском поиски оказались в итоге и излишни).

133

Впрочем, А.В. Циммерлинг указывает, что идентификация Велмудъ — Веремудъ, Ст^мидъ — Стемиръ и даже Карлъ — Карлы «проблематична», поскольку все имена «имеют надежные соответствия в древнескандинавском» (Циммерлинг, 2012: 2).

134

В свете этого совершенно невероятной представляется теория о вставке перечня летописцем или «переводчиком» исходя из неких реалий XI или XII в. Невозможно представить себе основания, по которым в перечень княжеских городов Руси включен наравне с Черниговом и Переяславлем никогда не являвшийся при Рюриковичах стольным городом Любеч; по которым в перечень включены Ростов и Полоцк, но не включены Новгород и Смоленск. Перечень отражает ситуацию, которая не имела никаких соответствий на протяжении XI-XII вв. ни в плане политической реальности, ни в плане политических притязаний, а значит, восходит к более раннему времени.

135

Или гораздо более распространенное Вермунд, если это то же лицо, что в договоре 911 г.

136

Или Стейнмар, если это «Стемир» из договора 911 г.

137

По определению Константина Багрянородного.

138

Идея о том, что элита руси была достаточно славянской для того, чтобы включать людей со славянскими именами и поклоняться славянским богам, но недостаточно славянской для того, чтобы пользоваться славянским языком и уже известной письменностью в дипломатических целях, в любом случае выглядит странно.

139

Об этимологии слова см.: Аникин, 4, 2011: 43-44, 133-134. Независимо от аварского (заимствованного и восточными славянами напрямую) или болгарского происхождения слова «боярин», в договоре 911 г. употребляется форма «боляре», т.е. литературная церковнославянская, болгарская.

140

Не считая довольно эфемерного и в любом случае появляющегося только в источнике X в. Дира.

141

«Акун» и само стоит ближе к скандинавскому прототипу, чем обычная позднее славянская форма «Якун».

142

Имя «Святослав» в том же X в. отмечено и у южных славян в хорватском королевском доме. Кроме того, это сложение неоднократно зафиксированных уже в IX-X вв. славянских основ «Свято-»+«-слав» (ср. имена Ростислава и Святополка Моравских — отчетливая перекличка русских и моравских княжеских имен вообще весьма интересный и недооцененный сюжет; ср.: Литвина, Успенский, 2006: 41, 50). Сколько-нибудь актуальный научный источник встречающегося иногда в литературе фантастического (псевдо)скандинавского имени «Свендислейв» мне неизвестен. Оно, впрочем, показывает, что небывалые этимологии имен первых князей не являются прерогативой «антинорманизма».

143

Значение этого факта отмечалось в историографии (см.: Кузенков, 2003: 5-6).

144

Возможно, это кто-то из крестившихся с Бравлином соратников, если не он сам (при условии, что «Бравлин» — не собственное имя, а прозвище)? Вполне можно представить переселение крестившегося и глубоко принявшего веру вождя на земли Империи и его дальнейшую духовную карьеру. Но тут мы вступаем в область чистых догадок.

145

Впрочем, Константин передает имя Игоря как «Ингор», что ближе к скандинавской и русской формам, основываясь, очевидно, непосредственно на тексте договора 944 г. То же у Льва Диакона.

146

«Русь» и «словене» первой статьи Краткой Русской Правды, соответствуют в Пространной Правде городским и сельским жителям. Стоит отметить, что указанная статья Краткой Правды, отличая русь и словен, в то же время уравнивала их юридически, — как видно, в этом была необходимость.

147

Вспомним польский шляхетский «сарматизм» и, в существенно смягченной, но тоже показательной форме — почти поголовно «выезжее» (чаще всего мифическое) происхождение русского боярства и значительной части дворянства XVI-XVIII вв. (а в XVIII в. и моду на западноевропейские языки). Синхронный же исторический период дает яркий пример в виде восприятия иудаизма, еврейской культуры и соответствующих мифов происхождения элитой Хазарского каганата. Подчеркивание иноплеменного происхождения играло заметную роль в самоутверждении знати архаических индоиранских обществ — правителей и аристократии дардских «княжеств», отчасти осетинских «благородных» фамилий.

148

Может быть, кому-то из коллег это покажется излишним. Однако подобные методологические уточнения вовсе не кажутся излишними в первую очередь археологам, спорящим с «кабинетными» учеными об интерпретациях «своих» материалов. Из этого можно сделать вывод о полезности такого шага.

149

Сварог (Трубачев, 1999: 280); Хорс (Черных, 2, 1999: 353; ср.: Фасмер, 4, 1987: 287); возможно, Семаргл (см.: Фасмер, 3, 1987: 622).

150

Коляда (ЭССЯ, 10, 1983: 134-135); русалии (Дукова, 2015: 193-198).

151

Такие примеры в недавней отечественной археологии известны, и будут упомянуты далее.

152

По старой классификации.

153

153 Возможно, древнейшая его запись — «Салавийа», название «отдаленного» «вида русов» у ал-Истахри (930-933 гг.) (см.: Древняя Русь, 2009а: 85). Показательное отличие от обычного арабского Saqaliba (ед.ч. saqlabi) ‘славяне’ связано с прямым восприятием из славянского

154

slovänä, а не из среднегреческого Σκλαβηνοί.

155

Надо заметить, что временем не позднее VIII в. В.В. Седов уверенно датировал только одно погребение в Победище под Ладогой (сопка 140 по нумерации Н.Е. Бранденбурга, 14-II по позднейшему каталогу В.П. Петренко) и с меньшей четкостью одну из сопок Велеши (4-II) в том же районе (Седов, 1970: 27; 1982: 64). При этом первую сопку он относил к немногочисленным свидетельствам скандинавского присутствия (Седов, 1970: 30; 1982: 62). Основания для более ранней датировки становления культуры менялись по мере уточнения данных и новых открытий. В работе 1970 г. появление сопок гипотетически датировалось временем «около VI в.» на основе ряда предположительно, что указывалось и автором, относимых к сопкам курганных раскопок (Седов, 1970: 27). В работе 1982 г., после публикации (1978 г.) материалов кургана в Репьях, признавалось, что новооткрытый памятник — единственное основание датировать появление культуры VII в. (Седов, 1982: 64). Вторая волна славянской миграции в регион, положившая начало культуре сопок, относилась к VII-VIII вв. (там же: 66; Восточные славяне, 2002: 158). В дальнейшем утверждалось развитие культуры сопок из выявленной к тому времени бескурганной «предсопочной» культуры Удомельского Поозерья, датируемой V-VII вв. и, соответственно, принадлежность словен к той же первой волне славянской миграции IV-V вв., что создала и КПДК. До VIII в. они занимали различные ландшафтные ниши, поскольку носители «предсопочной» культуры уже занимались пашенным земледелие. Ассимиляция носителей КПДК в VIII в. и складывание культуры сопок связывались с климатическими изменениями, благоприятными для пашенного хозяйства (Седов, 1995: 245-246; 2005: 374-377, 787-791).

156

Датировка поздних сопок X/XI вв. в основном утвердилась после полной публикации исследований В.П. Петренко (Петренко, 1994), хотя первоначально и встречала возражения (Пронин, 1990: 166-167).

157

Согласно новейшим работам исследователя: «В Поволховье выходцами из Скандинавии, подчинившими себе часть местного населения, были построены первые сопки. На эти образцы престижного погребального обряда ориентировались обитатели огромных пространств Северной Руси» (Еремеев, Фурасьев, 2021: 27). Подробно и целостно авторская концепция предыстории северорусских земель представлена в фундаментальной двухтомной монографии (Еремеев, 2023), опубликованной, когда данная книга уже готовилась к печати.

158

Хотя в таком случае речь должна идти о заимствовании скорее самой общей «идеи» монументального сооружения, чем конкретного ритуала. Отмечалось отсутствие точных прототипов сопок в Скандинавии (см.: Петренко, 1994: 34, 38), но наряду с явным и ранним скандинавским воздействием на ритуал погребения (см. там же: 115; ср. также: Еремеев, 2023, 2: 164-172).

159

В то же время вряд ли стоит полностью сбрасывать со счетов возможность начала возведения сопок в другой местности на славяно-финской почве, и необязательно как погребальных курганов. Отнесение к сопкам курганных сооружений V-VI вв. в Помоложье ставится под сомнение (Новое в археологии, 2022: 346). Но и в регионе «предсопочной» культуры Удомельского Поозерья с погребально-культового комплекса Мерлугино с сопкой-«капищем» получена радиоуглеродная дата — не позднее 689 г. Автор раскопок, правда, сомневается в точности результатов анализа (Исланова, 1997: 111). Между тем, для генезиса традиции сопок могло бы иметь значение то, что объект строился как культовый, а не погребальный, причем это не единичный пример в ареале культуры. Родившаяся к востоку от Ильменя традиция монументальных сопок-«капищ» могла быть переосмыслена в иной этнической среде Нижнего Поволховья как погребальная, под влиянием скандинавской или балтской традиции. Затем, к началу IX в., она могла «вернуться» уже в этом качестве на юг и юго-восток (ср., впрочем: Еремеев, 2023, 2: 168, — появление «больших курганов» на востоке связывается с ранним продвижением скандинавов и выходцев из низовий Волхова в направлении Прикамья в VII-VIII вв.).

160

Часто фигурирующие как антропологический источник по составу населения Старой Ладоги скандинавские материалы из местного могильника XI в. отражают локальную демографическую ситуацию своего времени, а не более раннего (Новое в археологии, 2018: 124-125). Сами по себе они к «норманнской проблеме» в обычном смысле никакого отношения не имеют, хотя могут служить к сопоставлению с иными антропологическими материалами, как более ранними, так и более поздними (см. там же: 116-120; Восточные славяне, 2002: 217).

161

Здесь культура сопок определяется как «фактически начальный этап древнерусской культуры».

162

Существование на месте Ладоги поселения уже в VII в., синхронно дославянской Любше, в настоящее время доказано исследованием и радиоуглеродным датированием нижних слоев памятника (см.: Новое в археологии, 2022: 261-328).

163

Тот же источник и у скандинавского названия города — Aldeigja.

164

Из числа отдельных монет с граффити в 697-710 гг. чеканено 6, в 713-720 — 7, в 730-752 — 4, в 756-768 — 8. При этом в 770-780 гг. — 16, в 780-790 — 14 монет. При относительной редкости рунических граффити как таковых, это свидетельствует о вовлечении скандинавов в торговлю с мусульманскими странами через Восточную Европу именно в этот период.

165

Показательна в этой связи находка в одном из наиболее ранних погребений такого рода, а также в Холопьем Городке, конского убора, обнаруживающего точные параллели в аварославянских могильниках (см.: Кирпичников, 1973: 14; Носов, 1990: 181; Седов, 2005: 825-826).

166

Проанализировав хронологию сопок Нижнего Поволховья, В.П. Петренко датировал VIII–IX  вв. сопки 5-III  («Полую») Велеши, 14-II  (№140 по Н.Е. Бранденбургу) и 15-IV Победища (Петренко, 1994: 88–89). Во всех случаях это не расширительная дата — насыпи использовались в оба столетия, в течение, скорее всего, нескольких десятков лет. Г.С. Лебедев, соотнося хронологию сопок с «фазами» развития Ладоги, условно датировал функционирование сопки 5-III  и 14-II  750–810 гг. (Лебедев, 2005: 477), но 15-IV —  840–865 (Там же: 479). Сопка 4-II Велеши, датировавшаяся В.В. Седовым VIII–IX вв. (Седов, 1982: 64), В.П. Петренко была отнесена расширительно к  IX–X вв. (Петренко, 1994: 89). Г.С. Лебедев датировал ее в пределах 840–920 гг. (Лебедев, 2005: 479–480, 482). Сопка 10-III (№135, «Чернавинская») Плакуна датируется по фрагментам богатого конского убора  IX  в. (см.: Кирпичников, 1973: 73, 109–110, 188–192; Седов, 1982: 64; Носов, 1990: 181; Старая Ладога, 2003: 105; Русь, 2012: 101). Г.С. Лебедев относил ее к 865–890 гг. (Лебедев, 2005: 480). В.П. Петренко датировал ее так же IX–X вв., с предпочтением в пользу X в. (Петренко, 1994: 89–90). А.Н. Кирпичников допускал более раннюю, чем  IX в., дату (Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 152). Возведение 11-I предположительно было датировано им IX в. (там же: 90). Это подтверждается взаимосвязью сопки и скандинавского могильника в Плакуне, возникновение которого датируется  IX  в., в том числе по дендродате кургана №11 (889 г.). Д.А. Мачинский относил инвентарь основного погребения сопки 11-I к VIII в. (Старая Ладога, 2003: 27), Г.С. Лебедев датировал его 840–865 гг., а последующие —  865–920 (Лебедев, 2005: 473–474, 480, 482). Для сопки 15-II  Победища (№142), датировавшейся В.В. Седовым IX в. (Седов, 1982: 64), В.П. Петренко принял расширительную датировку возведения от последней четверти IX (или ранее) до середины X в. (Петренко, 1994: 88–89). Г.С. Лебедев считал, что она могла функционировать около века — с конца VIII в. до 865–890 гг. (Лебедев, 2005: 477, 479–480). Соседнюю сопку 15-V В.П. Петренко датировал  IX — первой половиной X в. (Петренко, 1994: 89), тогда как Г.Н. Пронин отнес ее инвентарь к IX в. (Пронин, 1990: 167; здесь «сопка 1»). Г.С. Лебедев относил ее функционирование к 865–920 гг. (Лебедев, 2005: 480, 482).  IX в. Г.Н. Пронин датировал инвентарь и другой соседней сопки  15-III (Пронин, 1990: 167), которую В.П. Петренко по соотношению с 15-II предположительно отнес к X в. (Петренко, 1994: 88-89), а Г.С. Лебедев — к 920-950 гг. (Лебедев, 2005: 484). Датировка погребения в сопке 15-IV началом XI в. (Старая Ладога, 2003: 154) является недоразумением или опечаткой — указанный в обоснование инвентарь найден в сопке 15-I (Петренко, 1994: 127). И.И. Еремеев датирует в пределах VIII-IX вв. сопки 5-III, 14-I, 14-II, 15-IV и 11-I (Еремеев, 2023, 2: 98-163, 170-171, 175) Все даты основаны на вещевом инвентаре и, в случае Победища, отчасти на соотношении соседних сопок между собой. Найденное на вершине сопки 17-IV из некрополя Дубовиков впускное погребение датировано В.П. Петренко первой половиной — серединой IX в., сама же сопка может быть и старше (Петренко, 1994: 90). Если верно предположение Г.С. Лебедева, что сопки Дубовиков ориентированы на знаменитую монументальную сопку «Михаил-Архангел» (21-I по В.П. Петренко, №145 по Н.Е. Бранденбургу) на противоположном берегу Волхова (см.: Лебедев, 2005: 506), не имеющую внутренних датирующих признаков, то она должна быть еще древнее.

167

Вполне логично, — особенно с учетом первоначального или даже полного отсутствия в ряде насыпей погребений, — видеть в сопках «манифестацию могущества» (Еремеев, Дзюба, 2010: 527) возводивших их групп.

168

VIII-IX вв. датируется ряд сопок и «сопковидных» курганов Удомельского Поозерья (см.: Исланова, 1997: 57, 94-95, 111-112, 122). Скорее к IX в. относится связанная с языческим святилищем этого времени сопка на Хутыни (Носов, 1990: 174). Предположительно VIII-IX вв. датируются находки из групп курганов и сопок в районе Княжого Села в бассейне средней Мсты (см.: Кирпичников, 1971: 8, 80).

169

«Отсутствие» сопок при поселении и наоборот как минимум в некоторых случаях говорит об утрате археологического объекта (распашке, размытии и т.д.) (см.: Исланова, 1997: 56-57; Еремеев, Дзюба, 2010: 480-485).

170

Срубы использовались при строительстве в 730-х гг. оборонительного Датского вала (Михайлов, 2016: 65). Не всегда отмечается, что вал возведен на севере современной Германии, ютскими племенами, находившимися в постоянном контакте с западными славянами (возможно, для защиты в том числе и от последних).

171

Верхние галереи, над центральным помещением, по гипотезе Е.А. Рябинина (Рябинин, 2003: 14), образовывали второй этаж дома и могли служить опочивальнями, куда вели снизу лестницы. По мнению А.Н. Кирпичникова, столбы-опоры не достигали 8 м в высоту, и здание было одноэтажным, «зальным», с высоким потолком (Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 72, 96).

172

В широко распространенной в Восточной Европе «урало-алтайской» космогонии утка — демиург-трикстер, творящий мир вместе с верховным божеством.

173

Кроме единственной крученой гривны из клада в Горках, которая может быть прибалтийско-финским изделием (см.: Рябцева, 2005: 77).

174

Последние в регионе изначально финского происхождения, и в VIII в. стали частью местного комплекса элитного оружия и украшений (см.: Лебедев, 2005: 463, 477).

175

Строго говоря, только эти два поселения обладают всеми ключевыми признаками «протогорода» — укреплениями, собственным ремесленным производством и бесспорными внешнеторговыми связями.

176

Исследователями Г ородища обращалось внимание на ряд принципиальных различий между изучаемым ими памятником и Ладогой, которые могут иметь отношение к этой проблеме. У Ладоги отсутствовала чисто земледельческая округа, тогда как Городище являлось естественным центром зоны плотного славянского расселения в верховьях Волхова и Поозерье. В отличие от Ладоги, Городище состояло из града и неукрепленной части. По составу населения, включая скандинавское, Городище близко к Ладоге, но военно-дружинный компонент в нём заметнее, тогда как для Ладоги выступает на первый план торгово-ремесленный (Носов, Г орю-нова, Плохов, 2005: 29-31). С последним применительно к IX (не к X) в., впрочем, можно поспорить — находки оружия именно этого времени в Ладоге, кажется, превосходят находки на Городище и количественно, и качественно. И.И. Еремеев опровергает тезис об отсутствии у Ладоги IX в. сельскохозяйственной округи, связывая выявленные в ее окрестностях селища с близлежащими могильниками этого времени (см.: Еремеев, 2023, 2: 171-178). С другой стороны, спорным является прямое сопоставление Ладоги (и Городища), причем именно как «открытых торгово-ремесленных поселений» (Лебедев, 2005: 231-233, 554), со скандинавскими виками. Скандинавские торгово-ремесленные поселения этого типа и их западнославянские соответствия обычно укреплены с самого начала существования. Если Городище может быть сопоставлено с ними, то Ладога нет. При этом связанный вывод — о роли открытых поселений в градообразовании на Руси — хотя не универсален, но применительно к Ладоге оказывается работающим. Она — единственное условно «протогородское» поселение региона IX в., продолжившее существование как древнерусский город. В общерусском масштабе, однако, она оказывается рядом с Изборском и Киевом, которые к ее типу отнесены быть вовсе не могут, и с Псковом, условия существования которого очень отличались. Независимо от определения их значения в VIII-IX вв., очевидно лишь то, что любая «общая» теория происхождения древнерусского города (к поискам которой, кажется, исследователи склонны) будет упрощением.

177

Впрочем, если верны сведения о наличии в этом утерянном кладе саманидских монет (см.: Еремеев, 2015: 578), то Петергофский клад — наиболее ранний на Неве.

178

На установившиеся «по крайней мере с конца VIII в.» активные контакты Скандинавии с Византией указывают и историки ювелирного дела (см.: Жилина, Макарова, 2008: 130).

179

Получена также большая серия радиоуглеродных дат, в том числе и захватывающих IX в. (см.: Новое в археологии, 2022: 308-319, 322).

180

специфически ремесленным поселком на Земляном городище, причем последний мог и не иметь собственного могильника. При этом первые сопки были возведены «возле скандинавских усадеб» (см.: Еремеев, 2, 2023: 173-175, 178).

181

В.П. Петренко считал, что с Любшей соотносится только «неясный могильный памятник» рядом с самим городищем (Петренко, 1994: 108). Г.С. Лебедев объединял сопки Велеши с Любшей и ее окрестностями (где есть такие топонимы, как «Любшин омут», «Кривая часовня», соотносимые с семантикой «низа» и культом Велеса) в «сакральную зону» Ладоги, противопоставленную Волховскому «верху» (Лебедев, 2005: 452-454).

182

Сопка, раскопанная в 1820 г. фактически донаучными методами, не сохранилась. В то же время с учетом раскопок других ранних сопок (Победище, «Михаил-Архангел», Мерлугино) вполне вероятно, что найденное погребение выше уровня первоначального сооружения действительно было единственным в основном «теле» сопки, а строилась насыпь изначально в культовых целях.

183

В рамках концепции ладожской топографии Г.С. Лебедева (Лебедев, 2005: 447-459) Победище соотносится с «княжеской» зоной, Велеша — с «сакральной», Плакун — с «городской».

184

Стоит напомнить, что поблизости от южной группы, в Княщине, найдено два клада восточных монет, зарытых после 804/5 и после 809 г. Возможно, их сокрытие именно в этом месте напрямую связано с «освящением» его некрополем. Северная группа, расположенная близ Никольского монастыря, связана со здешним поселением IX в.

185

Немногим к северу от основной группы в окружении 7 курганов находится еще одна сопка (13-I, №136; тип I), датирующаяся X в. (см.: Седов, 1970: 45; Петренко, 1994: 87-88, 119, 124125).

186

Южная группа в этом каталоге ввиду топографической путаницы указана дважды (первый раз как «Княжчино»).

187

Или, по предположению Г.С. Лебедева, в последней четверти VIII в., первой в группе (Лебедев, 2005: 477).

188

В этом издании единственная раскопанная на тот момент сопка 10-III из-за ошибок локализации охарактеризована дважды, по материалам раскопок конца XIX в. и 1940-х гг.

189

Но с определенным финским влиянием — оставление в погребении носилок характерно для прибалтийско-финских древностей (Старая Ладога, 2003: 27).

190

Кажется, это наиболее ранняя на севере работа местного мастера, украшенная филигранью. При типично славянской форме изделия, технология филиграни и стилистика плетеного завитками орнамента имеет множественные параллели в Скандинавии. Однако с учетом международных связей Ладоги не исключено и прямое заимствование техники у моравских или византийских мастеров (см.: Жилина, 2005: 70, 76; Жилина, Макарова, 2008: 138-139, 145).

191

Часто в литературе по каким-то соображениям приводились иные дендродаты, чем в опубликованных результатах анализа: «деревья были срублены между 880-900 гг.» (Мусин, 2002: 126); «Дендродата этого сооружения 890-895 гг.» (Старая Ладога, 2003: 30); «умерший в 879 г., если строго следовать дендродатам»; «дендродата 879 г.» (Лебедев, 2005: 472, 573); «дендрохронологическая дата захоронения — 890-е гг.» (Кирпичников, Сарабьянов, 2013: 83); «погребальная камера СЛ-1 отнесена к 890-895 гг.», «для захоронения в СЛ-1 существует дендродата — около 890-900 iT.»[sic], «захоронение в кургане 11 могильника Плакун с дендродатой 890895 гг.», «дендродата погребения: 880-900 гг.>фіс!] (Михайлов, 2016: 148, 153, 155, 227). Полученные даты рубки стволов на самом деле — 884 и 889 гг. (Черных, 1996: 118-119). На основании этого погребение может датироваться 890-ми гг. (не 879 или 880 г.), что отмечено и в публикации, но это не его дендродата.

192

Считать сам ритуал и в частности погребение из Плакуна христианским (Мусин, 2001: 288291; 2002: 126-127) нет оснований (см.: Михайлов, 2016: 25, 161-162). Идея о том, что ритуал камерных погребений являлся реакцией языческого сознания на участившиеся случаи, вопреки скандинавскому воинскому идеалу, естественной или случайной смерти представителей элиты (см.: там же: 175-178), представляется интересной. В скандинавских сагах отразилось представление о том, что похороненные без сожжения проводят потустороннюю жизнь в могиле, не отправляясь сразу и навечно в Хель — страшное и унылое подземное царство, противопоставленное небесной Вальхалле, месту вечного пиршества и вечного боя для погибших в битве воинов.

193

Название по приходу (рядом с сопкой была построена церковь архангела Михаила) и прежней деревне, в черте современного города Волхов. Сопка целиком раскопана Н.Е. Бранденбургом и ныне не существует.

194

В основных современных публикациях диаметр сопки определяется ошибочно: «95 м» (Седов, 1970: 44); «300 м» (Петренко, 1994: 133 — явная опечатка). Правильно в монографии Г.С. Лебедева — «основание окружностью 97 м» (Лебедев, 2005: 505).

195

Со вторым погребением найдены неопределенный железный обломок и фрагмент бронзовой проволоки.

196

Г.С. Лебедев, возводя противопоставление Дубовиков и Велеши ко временам первичного освоения Поволховья славянами, в то же время видел в Дубовиках возможный центр связанной с культом Перуна «жреческой оппозиции» власти «князя-жреца» Олега со стороны «оставшихся за пределами Ладоги местных волхвов» (см.: Лебедев, 2005: 456). Однако, имея в виду предполагавшееся исследователем более раннее происхождение местной топонимики, здесь можно реконструировать оппозицию традиционных славянских (словенских) «князей-жрецов», «кня-зей-волхвов» ладожской разноплеменной руси и ее предводителям. Именно на этом предположении строится картина, нарисованная мной в Славянской Европе. Конечно, она нуждается в корректировке, — следовало обратить внимание на наличие скандинавских элементов в обрядности сопки напротив «славянских» Дубовиков при полном, кажется, отсутствии таковых в ладожской «Полой». Очевидно, картина должна быть гораздо сложнее и, во всяком случае, относиться не ко времени ранее «начала руси».

197

С ними связано позднее Сказание о холопьей войне, содержание которого будет рассмотрено в следующей части работы.

198

Возможна идентификация Городища и со сканд. Holmgardr в точном значении ‘островной город’ (см.: Мурашева, Каинов, 2021: 23-24).

199

Древнейшая, к которой в X в. был добавлен текст иного, но тоже благопожелательного содержания на другой стороне амулета (см.: Мельникова, 2001: 184-188).

200

И.И. Еремеев на основе новейших находок и радиоуглеродных дат предложил подробную версию предыстории Городища второй половины IX в. (Рюриково городище 5, по его периодизации) начиная с раннего железного века. Непосредственно предшествующее деревянноземляной крепости Рюриково городище 4 возникло после более или менее длительного периода распашки городищенского холма на месте более раннего городища, однотипного Г ородку на Маяте и Бронницам (Еремеев, 2023, 1: 457-526, 543-548).

201

Выделяется основательная перестройка городища в первой половине VII в. после разрушения предыдущего (см.: Еремеев, 2023, 1: 246-287).

202

Тем не менее, сохранение названия «Городок» указывает на то, что в исторической памяти местного населения городище осталось именно как крепость.

203

Если не ранее (ср. упоминавшуюся ранее радиоуглеродную дату — см.: Исланова, 1997: 111-112).

204

Находка предположительно человеческой кости, не относящейся к погребению (Исланова, 1997: 104).

205

Скандинавской чертой часто считаются ланцетовидные наконечники, и некоторые их разновидности действительно норманнского происхождения. Однако известны они в Восточной Европе и, в частности, у финских или сопредельных племен, среди которых и появились, с рубежа нашей эры. В северный славянский ареал они могли проникнуть как с запада, так и с севера или востока. В любом случае, они уже с VIII в. производились в Ладоге (ср.: Медведев, 1966: 73-74; Носов, 1990: 117, 162; Исланова, 1997: 83; Еремеев, Дзюба, 2010: 144, 235; Русь, 2012: 105; Носов, Плохов, Хвощинская, 2017: 21-22, 141-142).

206

Здесь в кольчужных кольцах предлагалось видеть «мужской заупокойный дар». Обычай этот, видимо, древнегерманского среднедунайского происхождения. Он разово отмечен в VIII-IX вв. как у северной, так и у южной (волынцевская культура) части восточных славян, а в X в. в дружинной культуре руси (см.: Кирпичников, 1971: 8). Впрочем, нельзя не отметить, что отсутствие конкретного описания любительских раскопок начала прошлого века допускает разные толкования, — прежде всего, возможность того, что найдено было захоронение мужа-воина и ставшей заупокойной жертвой жены или наложницы.

207

Более известно вырезанное на кости изображение корабля с «латинским» треугольным парусом, не использовавшимся тогда на северных морях, датируемое серединой VIII в. Это явно творчество человека, воочию видевшего арабские или византийские суда, что для Ладоги того времени уже не исключено. В литературе резчика с уверенностью определяют как славянина, в т.ч. ставя эту находку в контекст «дунайского» влияния (см.: Сорокин, 1997: 63-64; Рябинин, 2003: 13).

208

Как показал на доступном к 1956 г. материале В.Л. Янин, с конца 30-х гг. арабскую монету в Восточной Европе принимали уже по номиналу, а не на вес. Эта перемена отмечается исчезновением из кладов обломков монет, принимавшихся как довесок. Они вновь появляются после 868 г. в связи с усилившимися колебаниями в весе восточной монеты в сторону увеличения. Ответом на это стали как возобновившийся прием серебра на вес с обломками-довесками, так и «стрижка» дирхема для лучшего соответствия местной норме (см.: Янин, 2009: 87-91, 114-116, 129-133). Конкретно в регионе сопок, как можно заключить сейчас, дело обстояло иначе, или тенденция не определилась четко. Здесь обломки из обращения вообще не исчезали. В двух кладах из Рюрикова Городища 860-х гг. обломки (включая правильные вырезки в половину и четверть монеты) суммарно преобладают, как и в кладе из Старой Ладоги 847 г. (кладов 850-х гг., как и 880-х—890-х гг., в регионе нет). С другой стороны, клады 860-х гг. из Новгорода (в разы превышающий объемом все перечисленные) и Потерпилиц состоят только из целых монет.

209

Денежно-весовое значение слова почти общеславянское (кроме болгарского и македонского) и не восходит к литературному старославянскому или церковнославянскому языку. Значение ‘шейное украшение’ первично (см.: ЭССЯ, 7, 1980: 130-132).

210

В Волжской Болгарии открыт лишь один клад IX в. (Элмед, после 820/1 г.). Судя по руническому граффито (руна s) на одной из монет (Мельникова, 2001: 121), он мог быть оставлен скандинавом или партнером скандинава. В собственно Хазарии (не на верхнедонской и нижнеднепровской перифериях, где клады тоже единичны) — два клада, оба на Дону и примерно одного времени (Кривянская, после 805/6 г., Цимлянское городище, после 806/7 г.). Из них в последнем на монете есть предположительно скандинавское граффито (руна u?) (Мельникова, 2001: 120). В то же время тюркские руны на монетах Петергофского клада подтверждают и то, что хазары отнюдь не были «выключены» из торговли по Волге и Дону, через свою территорию, — конечно, они извлекали из нее выгоду на самых разных уровнях, причем как экономических, так и политических.

211

«Ответные визиты» купцов из мусульманских стран не только вполне вероятны, но почти наверняка имели место (ср.: Янин, 2009: 119-120; Лебедев, 2005: 477; Коваль, 2010: 185-187), однако следует помнить, что ни один письменный источник прямо о них не упоминает. Данные *Анонимной записки, если получены от очевидцев, говорят максимум о поверхностном знакомстве мусульман с южными и восточными рубежами славянского мира.

212

Плавания по нему северных кораблей с морским парусным такелажем были в начале IX в. с использованием волоков возможны, хотя их появление в Поднепровье само по себе являлось бы беспрецедентным (см.: Лебедев, 2005: 535-536, 558).

213

В середине XX в., когда публиковалась классическая работа В.Л. Янина о денежном обращении Руси, представлялось возможным сомневаться в адекватности сведений Ибн Хордадбеха о восточной торговле русов и считать местом встречи восточноевропейских и арабских купцов Булгар (Янин, 2009: 119-121). При этом, однако, уже здесь недостаточно внимания было уделено почти полному отсутствию кладов IX в. в самой Волжской Болгарии, а отсутствие их в Хазарии приводится как аргумент в пользу концепции (хотя если гипотетические арабские купцы должны были миновать Итиль, это скорее аргумент против). На данный момент о бурном денежном обращении в районе Булгара в IX в. говорить еще не приходится, и сами города Волжской Болгарии появились только к концу IX в. именно благодаря уже существующей больше века волжской торговле. Впервые об участии в ней болгар и об их столице говорит *Анонимная записка. Экономическим центром средневолжского региона в конце VIII в. и позднее являлось Прикамье с ведущим к нему бассейном верхней и средней (но не нижней) Вятки (см.: Русь, 2012: 387, 400-401). Однако в ряде работ Волжская Болгария продолжает представать как некая константа, и сведения о ее экономическом значении в X в. (вполне подтверждаемом многочисленными кладами того времени и письменными источниками) экстраполируются в IX и даже в VIII в. В работе З.А. Львовой (Старая Ладога, 2003: 153) восточноевропейская торговля трактовалась как «торговый обмен между Великими Булгарами и странами Западной Европы», осуществлявшийся русью. Эта трактовка здесь выступала как органичная и логичная часть основанной на глубоком изучении состава европейских бус концепции, согласно которой основным или единственным источником поступления стеклянной продукции в Ладогу и Восточную Европу являлась Скандинавия (там же: 152). В частности, один из аргументов против использования Волжского пути — отсутствие бус «ладожских» типов среди находок Саркела (находящегося на Дону и основанного спустя несколько десятков лет после начала производства бус в Ладоге). Однако знакомство с письменными источниками о прямой торговле руси с Востоком в IX в. существенно снижает ценность любой аргументации, связанной с «промежуточными» пунктами. Представляется более правильным подход, исходящий из наличия различных источников поступления бус и стеклянного сырья в Ладогу (см.: Лебедев, 2005: 223, 477-478).

214

На 1000 вырученных от сверхприбыльной пушной торговли дирхемов в Скандинавии можно было приобрести, вероятно, около 40 мечей (см. о ценах: Лебедев, 2005: 325).

215

От обоих предметов сохранились только обломки (в случае с котлом — фрагмент ушка). Видимо, не позднее первой половины IX в. датируется еще одно ушко котла, бронзовое, найденное на Городище, Детали металлических котлов VIII-X вв. находили и в Любше (см.: Еремеев, 2023, 1: 547).

216

Сравнение по числу находок фактически одной Швеции с Готландом (где оседала подавляющая часть поступающего в Скандинавию серебра), или Польского Поморья, или их вместе взятых, со всей Восточной Европой или даже только с восточнославянским ареалом в любом случае выглядит методически странно.

217

Клады на востоке (исторического) Мекленбурга обнаружены в контактной зоне ободритов и велетов, приграничной и с Западным Поморьем. Они условно отнесены к Поморью, с учетом расположения ближайших торговых центров. Непосредственно в Полабском регионе клады  IX в. отсутствуют, кроме клада в Вишендорфе 850-х гг. Как будет отмечено ниже, отдельные клады, потенциально связанные с Невским путем, есть также в Эстонии и Финляндии. История Двинского пути и статистика связанных с ним кладов Нижнего Подвинья будут рассмотрены в следующей главе. Датировки западноевропейских кладов, приводимые в отечественных работах прежних лет, уточнены по современным изданиям. В отдельных кладах, прежде всего западнобалтийских, очень редко встречаются наряду с арабскими западноевропейские монеты. Они в статистике не учитываются.

218

Возможно, в качестве клада надо рассматривать и 3 монеты с младшей не позже начала IX в., найденные вместе в Георгии (Еремеев, 2015: 575). Количество сохраненного в этот период в регионе монетного серебра больше — сюда, вероятно, следовало бы добавить, помимо слитков из Княщины, еще и гривны из двух кладов Полужья, едва ли датируемые намного более поздним временем. На их производство могло суммарно уйти порядка 200 дирхемов или немногим менее.

219

Аналогичный вывод В.Л. Янина (Янин, 2009: 104) остается после всех новых открытий вполне обоснованным (см.: Седых, 2018: 236-238).

220

Следует отметить, что по материалам конкретно кладов это заметно только при сравнении 840-х и 850-х гг. (608 монет в трех кладах и 284 в двух по 277 и 7), но не на более широком промежутке. По количеству отложившихся монет десятилетие «спада» превосходило четыре первых десятилетия IX в. в сумме, по количеству кладов — сопоставимо с любым предыдущим.

221

С учетом расхождений в определении количества монет в двух гигантских кладах из Спиллингса («Спиллингс III» и «Спиллингс IV/1999», соответственно более 5100 и более 9100 монет и обломков), образующих больше половины суммы, она может достигать и 20000 (даже если третий тамошний клад, «Спиллингс II», включающий 394 монеты, справедливо отнесен в последних исследованиях уже к X в.).

222

Включая 1 клад с Эланда.

223

Включая 1 клад из ныне шведской, в Раннее Средневековье датской области Сконе. В связи с Данией следует учесть и находки дирхемов в кладах Норвегии (7 монет в 1 кладе), Нидерландов и Бельгии (95 монет в одном смешанном по составу кладе и 1 в другом), Англии (3 монеты в 1 смешанном кладе).

224

Высказывалась гипотеза о связи мощного вброса восточной монеты в Скандинавию и Балтийский ареал с первым походом руси на Каспий (Лебедев, 2005: 323, 570). Но поход имел место не ранее 864 г. и окончился неудачно. С учетом состава кладов 860-х—870-х гг., в значительной степени включающих монеты более раннего времени, высказано мнение о том, что они представляют собой накопления прошлых лет, сокрытые в условиях «военной нестабильности» (Седых, 2018: 259). Это вполне вероятно, но не объясняет резкого прироста объема и количества кладов в прибалтийской Скандинавии, в особенности на Г отланде, не переживавшем, кажется, никаких политических потрясений.

225

Возможно, кроме известного по единственной монете 905/6 г. клада с Городища (Еремеев, 2015: 575).

226

Включая 2 клада с Эланда, один из которых (2022 монеты) дает подавляющую часть объема.

227

Думается, что нет оснований связывать непременно с низким социальным статусом погребения в полах сопок (см. критику подобных заключений: Исланова, 1997: 109). Этот подход можно применять лишь к ситуациям, когда в сопке уже есть основные погребения. Когда погребения в полах совершались при отсутствии основного, то «низким» статус погребенных выступал лишь в отношении тех, кому были посвящены сооружения центра сопки — т.е. божеств или духов языческого пантеона. Кроме того, вероятно, и во вполне земной реальности не следует смешивать сопоставительно (с погребенными в центре) «низкий» статус и действительно «низкий».

228

Содержание соответствующей статьи Уст. будет рассмотрено в следующей части работы.

229

Включая и древнее название Торопецкого кремля «Кривит» на притоке Западной Двины Торопе, близ водораздела с Волгой.

230

В российской литературе обычно именуется тушемлинской, в белорусской — банцеровской. Иногда (в основном белорусскими исследователями) тушемлинская и банцеровская культура рассматриваются как отдельные.

231

Славянский элемент в Верхнем Подвинье, Верхнем Поднепровье и Волго-Окском Междуречье V-VIII вв. связывался в поздних работах В.В. Седова с находками браслетообразных височных колец, которые он считал определителем особой славянской культуры или культурной группы. При этом В.В. Седов признавал широкое распространение данных украшений и их присутствие на памятниках различных и в остальном отличающихся культур региона (см.: Седов, 1995: 218-229; Восточные славяне, 2002: 157-158; Седов, 2005: 387-390, 394-398). Большинство археологов, в том числе согласных со славянством или частичным славянством тушемлинской культуры, не разделило гипотезы о славянском элементе во всех культурах, где названные украшения встречались.

232

В последней работе И.И. Еремеев подробно рассматривает вопрос о возникновении традиции длинных курганов и приходит к выводу, что КПДК являлась периферией ранней ильменской славянской культуры. Появление курганного обряда погребения произошло в контактной зоне с многочисленным неславянским населением. «КПДК может быть рассмотрена как периферийный феномен раннеславянского культурно-исторического региона, сформировавшегося в середине — третьей четверти I тыс. н.э. вокруг озера Ильмень. Перед нами культура переселенцев, столкнувшаяся с наиболее стойкой местной традицией и переработавшая ее в нечто новое и до тех пор невиданное в Озерном крае» (Еремеев, 2023, 1: 426).

233

Следует отметить, что этноним «криевы» / «крэвы» не известен ни из каких средневековых источников и является ученым конструктом (от латышского krievs), призванным примирить гипотезу о неславянском характере КСДК с известием Константина Багрянородного. Но у Константина кривичи прямо названы славянами, и передан по-гречески именно известный из летописей и топонимики славянский этноним. Если последний имел балтские корни, то логичнее искать их в прусском и литовском титуле верховного жреца «Криве», который мог быть на каком-то этапе воспринят и переосмыслен славянами, контактировавшими с балтами. Но в этом случае этноним не может иметь отношения к гипотетической латгальской миграции VIII в. — латвийским племенам соответствующий титул известен не был.

234

Северик, Першина в низовьях Великой, Кудово, Грицково в верховьях, Лоози, Тайлово, Верепково к западу от реки и Псковского озера.

235

С.В. Белецкий считал каменные конструкции, «известные по материалам раскопок в Нижнем Повеличье и на смежных территориях юго-восточной Эстонии», локальным явлением. Могильник в Лосицах он относит сюда же (см.: Белецкий, 1996: 51)..

236

Вероятнее всего, совместные погребения мужчин и сожженных на их погребальных кострах жен или наложниц. Но могли быть и иные причины (перенос праха нескольких людей из временного захоронения? «посвящение» погибшему воину пленного врага?).

237

VIII-IX вв. В.В. Седов датировал курган 1 в могильнике Смоленка (Смолинка) на Псковщине (Седов, 1974: 28). Тем же периодом, скорее IX в. датируется насыпь «сопочного типа» в Романове (Пронин, 1990: 167; Петренко, 1994: 113) и могильник Северик (см.: Белецкий, 1996: 51; Михайлова, 2014: 229). К VIII-X вв. относятся могильники верхневолжской КПДК Тухаче-во 1 и Девичье 1 и соответствующие поселения, а возможно, и некоторые другие памятники этого района (см.: Исланова, 2012: 27, 29-30, 32, 39).

238

Могильники Цурковка (курган 2), Слобода Глушица (курган 5) и, видимо, Дроково (курган 2) заложены в VIII в. и относятся к наиболее ранним памятникам КСДК на Смоленщине (см.: Седов, 1974: 33, 35).

239

Его относили и к керамике ладожского типа (Седов, 1982: 51), и к керамике типа Рыуге (Белецкий, 1996: 52).

240

В.В. Седов относил бляшки-скорлупки и погребения КПДК с ними ко времени не позднее VI в., по аналогии с прибалтийско-финскими прототипами. В настоящее время эта точка зрения пересмотрена, в том числе с учетом данных радиоуглеродного датирования кургана 11 в могильнике Сторожинец, относящегося к концу X — началу XI в. (см.: Исланова, 2012: 21; Михайлова, 2014: 46-50).

241

Л.В. Алексеев характеризовал исследованные локальные центры смоленско-полоцких кривичей уже с IX в. как торгово-ремесленные протогорода-«городки» наподобие Гнёздова (см.: Алексеев, 2006: 73-74, 79). Такая интерпретация проблематична, — как указывал сам автор (там же: 74), данных о занятиях населения недостаточно. В некоторых случаях, как в Лукомле, однако, следы ранних ремесел действительно имеются. Очевидная связь многих «городков» с водно-волоковыми путями Днепровского и Двинского бассейнов тоже заслуживает внимания.

242

Есть основания относить курган к VIII в. (см.: Михайлова, 2014: 219).

243

Ряд могильников крайней западной области КПДК — Лоози, Тайлово, Верепково, Кынну — характеризуется каменными конструкциями, близкими конструкциям каменных могильников, с одной стороны, и конструкциям из курганов с низовий Великой с другой. В Лоози курганы соседствовали с более ранним каменным могильником. В Кынну с каменными могилами соседствовали овальные и круглые курганы (см.: Седов, 1974: 47). Курганы с каменными конструкциями в низовьях Великой (Северик, Романово) с высокой вероятностью относятся к IX в., что дает основания датировать близким временем и однотипные западные насыпи (см.: Белецкий, 1996: 50-52). Вместе с тем, датируемые длинные курганы к западу от Псковского и Чудского озер относятся к более раннему времени. Данные могильники могут отражать процесс смешения племен КПДК с прибалтийскими финнами, в основном завершившийся в этих землях к IX в. Надежно датируемых памятников КПДК этого времени здесь нет (см.: Седов, 1974: 28; Михайлова, 2014: 219). Очень поздние радиоуглеродные даты, полученные в Лоози (см. там же: 359-360), связаны, видимо, с разрушением одной из насыпей в XIII-XV вв.

244

Оценки доли керамики культуры Рыуге разнятся. Согласно С.В. Белецкому, она составляла примерно 30% (Белецкий, 1996: 24, 26). Однако по оценкам В.В. Седова, более детально классифицировавшего керамику городища, керамика прибалтийско-финских типов составляет не более 15% (см.: Седов, 2007: 78-79, 81-82). Данная оценка практически совпадает с процентом изборских построек финских типов.

245

Следует помнить и об обновлении укреплений городища в IX-X вв. (см.: Лебедев, 2005: 481; Седов, 2007: 75-76). Возможно, существование града в VIII-X вв. не было непрерывным (см.: Русь, 2012: 137).

246

По мнению С.В. Белецкого (Белецкий, 1996: 32-33), это произошло в середине или второй половине IX в., синхронно с падением Пскова, после чего жизнь в Изборске возобновилась только в XI в. Аналогичной точки зрения на время падения Изборска придерживался и Г.С. Лебедев (Лебедев, 2005: 481, 529). Однако как в нижнем, так и в вышележащем слое Изборска есть материалы X в. (см.: Седов, 2007: 109, 113, 115-117; Русь, 2012: 124, 128, 131, 136-137). Находки наконечников стрел и копий, все из которых С.В. Белецкий связывает с пожаром (Белецкий, 1996: 75), по типам и стратиграфии находок являются разновременными, хотя стрелы, видимо, действительно связаны с нападениями на крепость (Седов, 2007: 107, 115). О датировке падения Пскова см. примечание ниже.

247

По словам С.В. Белецкого, «время формирования слоя было определено в пределах второй половины IX — начала XI в., что подтвердилось датировкой спилов из раскопа 1992 г. — 938 и 944-5 гг.» (Белецкий, 1996: 58). При этом дендродата из слоя пожара (порубки дерева для сгоревшей в пожаре постройки) — 860 г. — по его мнению, подтверждает датировку гибели прежнего поселения «второй половиной IX в.» (Там же: 58, 78). Из этого исходила и датировка исследователем древнейших захоронений Псковского курганного некрополя на посаде (Там же: 63, 65). Однако сравнительное изучение времени распространения круговой керамики на северо-западе Руси показало, что появление ее в Пскове не может датироваться ранее середины X в. Следовательно, соответствующий ей строительный период относится ко времени, совпадающему с имеющимися дендродатами (938-945 гг.). Это подтверждается и монетными находками (самая ранняя — дирхем 914/34 гг.) (см.: Носов, Горюнова, Плохов, 2005: 114, 118; Русь, 2012: 131, 137). С высокой долей вероятности и падение «рыугеского» Пскова следует датировать скорее концом промежутка 860-938 гг., если только городище не оставалось незаселенным несколько десятилетий.

248

В.В. Седов датировал его IX-X вв. (Седов, 1974: 43).

~ 282 ~

249

За исключением кургана №19 с богатым женским убором, датируемым VIII в.

~ 283 ~

250

По вещевому инвентарю (см.: Исланова, 2006: 110-111). V-VI вв. по радиоуглеродным датировкам (см.: Михайлова, 2014: 356; некалиброванные даты см. также: Исланова, 2006: 133).

251

Нашли клад в XIX в. воспитанники Витебского батальона военных кантонистов.

~ 292 ~

252

Балтское название поселения от слова brasta ‘брод’ было уже в древнерусский период переосмыслено в связи с именем князя Брячислава (см.: Жучкевич, 1974: 35-36).

253

Есть версия об основании славянского Лукомля носителями «раннеславянских культур южного происхождения» (Полоцк, 2012: 39).

254

Может датироваться и банцеровским периодом (Седов, 2005: 551), по типу относится к VIII-IX или VIII-X вв. (Еремеев, Дзюба, 2010: 569).

255

Помимо подлинных дирхемов, в это число входят 28 подделок-«подражаний». В основном это типичные для Восточной Европы подделки аббасидских дирхемов, но есть уникальный, притом в целом тщательно выполненный «алидский» дирхем, подражающий монете Хасана ибн Зайда 881/2 г., но с ошибочной датой 823/4 г.(208 г.х. вместо 268) (см.: Рабцэв1ч, Плавінскі, Іоу, 2011: 27-29). Кроме того, клад включает 5 «монетовидных» серебряных кружков (см. там же: 108).

256

Могильник Гурки в верховьях Вилии (Седов, 1974: 61).

~ 302 ~

257

Известно также об отдельной находке в Минской области двух дирхемов 795/6-797/8 гг. (Ляпушкин, 1968: 111).

258

Вероятно, датируются VIII в. (см.: Седов, 1974: 33).

~ 306 ~

259

По: Еремеев, 2015: 562; в некоторых публикациях называется меньшее число — 674.

~ 307 ~

260

Высказывались гипотезы о столь же ранних датах и некоторых других курганов (Лебедев, 2005: 572-573)..

261

Упоминаемый в старой литературе богатый денежно-вещевой клад с монетой 737/8 г. (Ля-пушкин, 1968: 110) на самом деле включает больше монет и датируется X в. (см.: Жилина, 2014: 204-208).

262

Отдельные монеты Омейядов находили в XIX в. выше по Днепру, в округе Дорогобужа (см.: Ляпушкин, 1968: 110).

263

если клад сформирован владельцем благодаря днепровской торговле, сосуд также мог быть привозным.

264

Нож с волютообразной рукоятью придунайского происхождения позволяет датировать начало захоронений в Ярцеве VIII в. (см.: Седов, 1995: 237). Тушемлинским периодом датируются находки подобных ножей на поселениях Подвинья и Верхнего Поднепровья (см.: Седов, 2005: 550-551). Среди археологических памятников близ Ярцева — утраченный клад из не менее чем 10 куфических монет неизвестного времени (см.: Еремеев, 2015: 570).

265

По мнению И.И. Еремеева, путь по Западной Двине в Скандинавию стал использоваться только к началу X в., тогда как до этого его развитию препятствовала враждебность балтских племен к осваивавшим речные пути норманнам и наступавшим с востока кривичам (Русь, 2012: 276-279, 297; Еремеев, 2015: 69-82, 165, 533-534). Один из основных аргументов, — отсутствие скандинавских древностей между Витебским Подвиньем и низовьями Двины-Даугавы, — сам по себе не говорит об отсутствии торгового сообщения по реке. Так, «с середины девятого столетия Полотчина участвовала в серебряной торговле», тогда как «самой ранней датой проникновений норманнов в Полоцкую землю» автор признает «начало 890-х гг.» (Русь, 2012: 277, 278). Другой, и приводимый первым аргумент — «кладов этого времени ниже Полоцка по Двине нет» (там же: 277) — не вполне точен. Клад в Ахремцах найден не прямо на Двине, но недалеко от впадения в нее Дриссы. Следует отметить также клад из бывшей Лифляндской губернии (видимо, из области Видземе к северу от Двины), сокрытый после 872 г. (см.: Еремеев, 2015: 566, 572 — клад учтен автором дважды). Вместе с двумя кладами из Курземе они создают карту сообщения через нижнее течение Двины и по берегу Балтики. Возможно, на каком-то участке путь шел в стороне от Двины с севера. Стоит отметить, что на Неве и берегах Финского залива кладов IX в. найдено тоже крайне немного. Враждебное (постоянно ли?) отношение племен транзитной территории в отсутствие у них государства вряд ли могло непрерывно препятствовать вооруженной торговле по выгодному маршруту — оно могло лишь повысить риски и исключать из распределения выгод сами эти племена.

266

У Г ородка и в Смоленске клады найдены далеко за чертой древних городищ, и связь с ними не очевидна.

267

Возможно, в качестве клада надо рассматривать и монетную находку (2 монеты, 815/6 г.) на Видзском Дворе в бассейне Дисны.

268

Можно было бы добавить также гипотетический клад (после 824 г.?) из 2-3 монет в Витебске.

269

С учетом несохранившегося клада в Суходреве и гривен из трех кладов общий объем сохраненного в регионе монетного серебра неизбежно превышает 1000 дирхемов. Возможно, следует добавить монетную находку (2 монеты, 857/8 г.) в Сасынье в верховьях Волги.

270

Клад из Гробина (Гробиняс-Ильги), 852/3 г.

271

Клады в Курземе (Либагу, 862/3 г., 57 монет) и Видземе (клад из Лифляндской губернии, 872 г., 38 монет).

272

Можно учесть еще возможный клад в Верхнем Подвинье на границе Тверской и Псковской губерний (896 г., 3 монеты).

273

Клад из Светциемса у Рижского залива в Видземе (ок. 900 г.).

274

Вопрос рассматривался мной в Славянской Европе, в т.ч. в связи с белорусскими преданиями о мифическом князе Бое (Бае; ср. лит. bajus ‘страшный’). Высказана гипотеза, что Крив и Бой-Бай — один и тот же персонаж, ипостась божества потустороннего мира и в то же время почитаемый герой-предок, «наследниками» и ритуальными воплощениями которого являются вожди-жрецы.

275

Ср., впрочем, находку в раннем слое детали от скандинавской(?) хоругви.

~ 336 ~

276

По общему количеству найденных бус IX—X вв. коллекция из Крутика (более 3800 экземпляров) уступает только Ладоге (см.: Русь, 2012: 223). Датируемые с конца IX в. бусы представлены и в могильнике поселения (см.: Россия, 2016: 122).

277

На основании распространения у мери и соседних волжских финнов (муромы, культуры рязанско-окских могильников), а также веси браслетообразных височных колец с сомкнутыми и заходящими концами В.В. Седов предположил славянскую или славяно-финскую этническую принадлежность всех перечисленных племен уже с V—VII вв. (см.: Седов, 2005: 394-402, 771-784). Иные основания для подобного заключения не приводились. Браслетообразные незавязанные височные кольца в регионе связаны происхождением с тушемлинской культурой, а чаще отмечены в культуре восточнолитовских курганов (см. там же: 386). Вполне корректна оценка А.Е. Леонтьева: «при всей важности фактов, положенных в основу предложенной концепции, нужно помнить, что летопись отрицает славянство мери, относя ее к “иним языцам”» (Русь, 2012: 163). Представляется, что отдельные этнографические детали ничего не могут сказать о языке и самосознании населения, тем более ничего противоречащего прямым сведениям письменных источников, говорящих о неславянском языке мери на рубеже XI—XII вв.

278

Подобные поселения, впрочем, есть и среди несомненно мерянских этого района (см.: Леонтьев, 1996: 41–42). Однако обращает на себя внимание, что 3 из 5 поселений с такой топографией (Угодичи, Ростов, Львы  II на западном берегу) датируются  IX—X или (Львы) X вв. Еще одно, тоже восточное поселение — Вексицы — представляет собой маленькое (4000 м2), хотя и довольно обильное керамикой и вещевыми находками, «охотничье стойбище» в пойме с широкой датой VII—IX вв. (см.: там же: 39, 42, 62, 156). Селище Варус не сохранилось и оснований для датировки нет (см. там же: 39). Вероятно, на террасах Неро меря стала селиться сравнительно поздно.

279

Остальные не имеют четкой датировки. Шурскол и Пужбол — финские названия деревень, унаследованные славянским населением (см. Леонтьев, 1996: 39; Русь, 2012: 164).

280

Возможны разные истолкования (останки погибшего в пожаре? ритуал вроде «строительной жертвы»? использованное в насыпи старое погребение?). Останки и монеты могли оказаться вместе и случайно, при работах, имевших место на валу уже в древнерусский период. Подробно обстоятельства находки не описаны.

281

Упоминание мещеры как аборигенов на Оке наряду с муромой и мордвой появляется только в новгородской редакции начала XV в. вводной части ПВЛ (НКЛ: 23), а далее в Своде 1418 г. и восходящих к нему памятниках. Другим источникам этнос с таким названием неизвестен, хотя сохранение финского этнонима и в предании XV в., и в названии средневековой области (а также в самоназвании ее русских обитателей) подтверждает его существование.

282

Тот же, по описанию, клад связывается с располагавшимся существенно севернее, ниже по Осетру и ближе к Оке бывшим селом Кунаково (ныне в городе Луховицы) (Монгайт, 1961: 92; Ляпушкин, 1968: 82).

283

Нельзя не заметить, хотя это отмечалось в литературе и прежде, что фактическое отсутствие кладов IX в. в Среднем и Нижнем Поволжье, а равно и в нижних течениях Дона и Днепра (всего 4 или 5 кладов на всей этой огромной территории), опровергает мнение, будто клады должны иметься на всем протяжении торговых путей. Кладов конца VIII в. в Восточной Европе нет нигде, кроме Прикамья и Ладоги, однако дирхемы и в Ладогу, и в Прикамье попадали. Клады откладывались не там, где монету везли, а там, куда монету привозили. Только исключительные обстоятельства могли вызывать появление кладов «по дороге», как в Элмеде или в низовьях Дона.

284

Рассматривается здесь, поскольку, как отмечалось, серебро могло попасть сюда только с Волги.

285

Клад из Лелек (802/3 г.?), точное количество монет неизвестно, определена только одна.

286

Клад из Элмеда 820/1 г.

287

Клад из Вятки 835 г.

288

Подлинное название Сарского городища нам неизвестно, но то, что таковое могло быть тоже образовано от названия реки, возможно.

289

Стоит отметить, что в обоих случаях, в свете этимологии названия «севера», акцент делался именно на иранском компоненте салтовской культуры, оцениваемой обычно как культура тюрко-иранского смешанного земледельческо-скотоводческого населения Хазарского каганата.

290

Пеньковская культура V—VII вв. на основании данных письменных источников VI в. связывается со славяноязычными племенами антов. Колочинская культура, распространенная на севере Левобережья, определяется различными исследователями как славянская, балтская или балтско-славянская. Пражская культура — культура славян (словен, «склавинов» византийских источников) на юге Восточной и Центральной Европы V—VII вв.

291

Концепция, сформулированная В.В. Седовым в данном издании, существенно отличается от других его работ этого же периода (Седов, 1995: 200; 2005: 268, 681-683).

292

Погребения в верхней части кургана, вероятно, следует сопоставить со сведениями *Анонимной записки об оставлении урны с прахом на год на его вершине. Но возможно, что у южных групп восточных славян был распространен и обряд оставления урн на естественных возвышенностях у «путей». Со сведениями ПВЛ о «столпах» (придавая слову весьма расширительное значение) иногда пытаются сопоставить погребения урн в подкурганных домовинах. Автор Пер., во всяком случае, рассматривал погребение в кургане и на «столпе» как разные ритуалы.

294

Могильники Сомешень и Нушфалэу, непосредственно соседствующие с западной оконечностью восточнославянского райковецкого ареала в Закарпатье (см.: Федоров, Полевой, 1973: 304-306; Михайлина, 2007: 72-73).

295

Если оно не превосходит ее. Отмечая это, следует признать и то, что в остальных отношениях эти поселения несопоставимы — и по общему числу вещевых находок (в том числе и металлических украшений), и по находкам монет IX в. Ладога превышает Новотроицкое в разы.

296

Высказывалось предположение о том, что эта система поселений на Волго-Донском водоразделе возникла «под эгидой... Хазарского каганата». Ключевые славянские поселки здесь отстоят друг от друга на расстояние в 20-30 км, соответствующих дневному переходу, что едва ли случайно (Мурашева, Каинов, 2021: 28).

297

Другие варианты весьма многочисленны, но в основном высказывались умозрительно, часто в отрыве от источника. Подкрепленной археологически альтернативой могло бы быть предлагавшееся отождествление «Вантит» с более крупными поселенческими центрами бассейна Дона (в т.ч. Титчихой) — если бы письменные или археологические источники давали реальные основания отождествлять донских славян с вятичами.

298

Иногда определяется по близлежащему более крупному селу Новые Млыны (на Сейме; не путать с Новыми Млынами на Снови, также в современной Черниговской области).

299

На Соборной Горе в Трубчевске есть роменское городище (см. Ляпушкин, 1968: 78), а в урочище Макча неподалеку от города поселение волынцевского периода с могильником (см.: Сухобоков, 1975: 43, 46).

300

Ср. значение граффити из Иорданского клада X в. (Мельникова, 2001: 126-127).

301

Высказывалось, однако, и мнение об отсутствии оснований датировать его значительно позже 833 г. (см.: Андрощук, 1999: 74).

302

Иногда датируется только в пределах VIII в. (см.: Кучера, 1999: 102, 223), что маловероятно в контексте принятой ныне хронологии роменских древностей.

303

Керамика роменского типа, датируемая в пределах IX-X вв., известна и в Подвинье, по ранним слоям Витебска (см.: Левко, 2010: 170).

304

На картах клад часто помещается заметно восточнее Сожа, видимо, близ старого уездного центра Городни. Но Яриловичи Городницкого (Городнянского) уезда Черниговской губернии, где найден клад, — современные Старые Яриловичи на Соже.

305

В литературе упоминается также клад IX в. из Глубочицы близ Чечерска (Археалогія, 2000: 455). Может, однако, иметься в виду клад из Глубоцкого к юго-востоку от Гомеля, датирующийся временем после 911 г. (см.: Еремеев, 2015: 570).

306

Сейчас невозможно принять точку зрения, согласно которой монета в 820-е гг. поступала «из Киева... вверх по Днепру на территорию радимичей» (Янин, 2009: 122), а в сам Киев «по Окскому пути» из Булгара. Булгара в то время еще не существовало; в самом Киеве и окрестностях четко выявленные клады восточных монет IX в. отсутствуют (последнее следовало и из самого труда В.Л. Янина).

307

Не поддаются толкованию в данном случае очевидные следы животных жертв. Л.П. Михайлина предложил считать, что привезенная Владимиром из Херсонеса и поставленная на этот «подиум» «квадрига могла быть соотнесена с одним из славянских языческих божеств, например, Дажьбогом, покровителем княжеской династии» (Михайлина, 2007: 208). Речь идет, напомню, о моменте Крещения Руси и низвержения идолов, включая Дажьбога, так что здесь видится противоречие, если только не имеется в виду, что квадрига призвана была заменить более раннее святилище. Действительно, логично было бы признать, что «подиум» и «жертвенник» относятся к разному времени.

308

Единичные хазарские погребения на юге Среднего Поднепровья датируются не позже первой трети VIII в. (Русь, 2012: 301, 315).

309

Некоторое количество отдельных монет второй половины VIII — начала IX в., как отмечалось, найдено также в Среднем Поднепровье, на западной периферии волынцевской культуры, в основном в Киеве и окрестностях.

310

Первоначально рассматривалось в ряду славянских памятников VIII—IX вв. (см.: Ляпушкин, 1968: 69; Сухобоков, 1975: 64; Раппопорт, 1975: 39).

311

Клады из Кривянской (805/6 г.), Цимлянского (806/7 г.), Завалишина (809/10 г.).

312

Клад из Баклы (813/4 г.).

313

Клад из Херсонеса (869/70 г.).

314

На Нижнем Днепре — Новая Лазаревка (870/92 г., 76 монет), на Дону — Вешенская (874/92 г., не менее 5 монет). Следует признать, что оба клада могут относиться и к 870-м гг.

315

О возможной идентификации Переяславля IX в. см. в следующей главе.

316

Можно заметить, что соответствующие гипотезы и далее сопоставление культуры Луки-Райковецкой с «дулебами» основываются на убедительном аргументе — широком распространении топонимов, произведенных от древнего по происхождению этнонима «дулебы» (см.: Седов, 1982: 93). Однако и летописное предание о покорении дулебов аварами, и появление дулебов в разных концах сферы влияния Аварского каганата не позволяет датировать существование такой племенной общности временем позднее VII в. «Дулебская» топонимия соответствует не культуре Луки-Райковецкой, а ее «пражским» предшественникам. В IX—XI вв. восточнославянские дулебы — уже только воспоминание о прошлом.

317

В землях западнее Прута (памятники типа Хлинча I), знакомых с гончарной керамикой и в предшествующий период, использование медленного круга на славянских поселениях началось уже в VIII в. (Zaharia, Petrescu-Dimbovi|a, 1970: 111). Если доверять археомагнитной датировке жилища с поселения Рашков I, то в Верхнем Поднестровье — Прикарпатье появление местной гончарной керамики относится к рубежу VIII—IX в. (см.: Славяне, 1990: 303). Началом IX в. датируются и фрагменты гончарной керамики из Черновки, относящиеся ко времени замирания жизни на поселении (см.: Войнаровський, 2007: 110).

318

М.П. Кучера датировал VIII—IX вв. целый ряд волынских городищ с райковецкой раннегончарной керамикой без находок лепной (Кучера, 1999: 132, 140). Это расходится с позицией большинства исследователей, относящих такие городища к X в.

319

Представления о значение разведения крупного рогатого скота в Приднепровье, ранее заниженные ввиду ориентации на соотношение найденных костей, скорректированы подсчетом количества выявленных особей (см. статистику: Горбаненко, Журавльов, 2021: 67).

320

В данной работе райковецкие памятники лесостепной полосы обозначены как «позднепеньковские» или «постпеньковские».

321

На месте эпонимного поселения зарубинецкой культуры.

322

Обращает на себя внимание то, что в договоре Руси с Византией 944 г. место, соответствующее Переяславлю в перечислении градов из соглашения 907 г., занимает княжеская чета со славянскими именами — Володислав и Предслава (Чернигову соответствует названный сразу после великокняжеской семьи Игорь, племянник Игоря по матери).

323

А.В. Комар утверждает: «Археологические исследования памятника, впрочем, показали, что на нём отсутствуют материалы IX—XI вв.» (Русь, 2012: 325; см. также там же: 306).

324

По мнению А.В. Комара, в Момотах, как и в Пекарях, «слои VIII—X вв.... не документированы или выделены ошибочно» (Русь, 2012: 306).

325

«из града из Коростеня» (так при первом упоминании в летописи). Самого града к XI в. уже не существовало.

326

К этому же времени относится очень похожее райковецкое городище Хильчицы на Припяти, которое, вероятно, не пережило VIII в. (см.: Кухаренко, 1961: 29-30; Ляпушкин, 1968: 45; Русанова, 1973: 9, 43; Седов, 1982: 90; Кучера, 1999: 138; Славяне, 2016: 345-347). Появление кольцевых укреплений на низменностях в юго-западном восточнославянском ареале предлагалось связывать с западнославянским влиянием (см.: Древняя Русь, 1985: 368).

327

Данный тезис может быть поставлен под сомнение (см.: Тельнов, 2003: 180). Однако Рудь — самое северное городище в средне-нижнем Пруто-Днестровском междуречье, и самое раннее такого типа. Из других городищ, которые старше конца IX в., оба (Речула, Калфа) более типичные для восточных славян мысовые. Тип «круглых» городищ, кажется, становится более характерен для восточнославянского юго-запада только в X в. С другой стороны, над Рудью I действительно позднее (в X в.?) строится мысовое городище (см. там же: 178). Следует также помнить, что в более ранний пеньковский и пражский период городищ здесь вообще не было.

328

Г. Постикэ на основе детальной классификации керамики поселения разработал его подробную хронологию. При этом на основании присутствия на поселении тех же типов как лепной, так и гончарной керамики, что и на поселениях западнее Прута, отнесенных румынской археологией к «культуре Дриду», он сделал вывод о принадлежности селища к «древнерумынской» культуре. По мнению автора, «средневековая румынская цивилизация в Прутско-Днестровском междуречье имела под собой мощную автохтонную подоснову» (Posticä, 1994: 235). Следует отметить, что румынские археологи, разработавшие теорию романской принадлежности «культуры Дриду», не отрицали связь лепной керамики со славянским этническим элементом («культура Хлинча») или как минимум со славянским влиянием. Не отрицалась и однотипность этой керамики райковецкой. Романской «культура Дриду» признается исключительно в румынской (в последнее время всё менее безоговорочно) и отчасти в молдавской науке. Для археологов из других стран это локальный вариант, а скорее локальное название полиэтничной балкано-дунайской культуры, отражающей сферу влияния Дунайской Болгарии (об истории вопроса см.: Федоров, 1999; Козлов, 2015). С другой стороны, наличие в славянских культурах между Дунаем, Днестром и Карпатами дако-фракийского (а также сармато-аланского) субстратного наследия, придающего здесь этим культурам определенное своеобразие, никем не отрицалось. К проблеме распространения восточнороманских языков и их носителей за пределы древних римских провинций (в т.ч. и Дакии), в частности в Пруто-Днестровское междуречье, это вряд ли имеет отношение.

329

Такие массовые движения на юг и запад фиксируются около этого времени (см.: Федоров, Полевой, 1973: 302; Козлов, 2015: 219).

330

В Мунтении к «культуре Хлинча» относили селища Лишкотянка и, предположительно, Курэтешти (см.: Федоров, Полевой, 1973: 300). Население области, судя по письменным источникам, должны были в это время составлять южные славяне и болгары (в том числе кочевые). Присутствие восточных романцев средневековые свидетельства, в основном позднейшие, отмечают для VIII—IX вв. в Эгейской Македонии, на землях Дунайской Болгарии (возможно, и в Мунтении), в бассейне среднего Дуная, включая Трансильванию. Для понимания культурной ситуации важно отметить, что хан Крум в 814 г. выселил на север от Дуная тысячи ромеев (помимо греков, также армян и славян), угнанных им из Адрианополя и окрестностей. Переселенцы оставались здесь около четверти века, до конца 830-х гг., когда смогли вернуться на родину. Их пребывание не могло не наложить отпечаток на местную культуру. Между тем, в полемике вокруг этнического лица балкано-дунайской культуры IX в. этот факт упоминается сравнительно редко.

331

Что придает основательность упоминавшейся ранее гипотезе, согласно которой райковецкая культура сложилась в результате оттока в конце VII в. на северо-восток славян с территории новообразованного Болгарского ханства.

332

Султана), а могильники только с кремациями или ингумациями единичны (см. каталог: Luca, Mändescu , 2001: 79-88). Это подтверждает различия в культурном и этническом облике двух областей.

333

Поселения, давшие названия, соответственно, «культуре Дриду» и ее локальному варианту — культуре или культурной группе Буков (см.: Zaharia, 1967; Com§a, 1978; Федоров, 1999: 4755, 58-60, 64). Период ассимиляции культур «Хлинча I» и «Дриду» во второй половине IX (иногда уже с VIII) — первых десятилетиях X в. может определяться как «прото-Дриду» (см.: Zaharia, Petrescu-Dimbovi|a, 1970: 118-121). Не углубляясь в не имеющую в целом отношения к теме работы проблему «континуитета» румын, можно отметить, что романский элемент наиболее убедительно определяется в рамках именно группы Буков, в предгорных районах Валахии и, возможно, в Трансильвании. Распространенная в лингвистике позиция, согласно которой воздействие славянских языков на прарумынский вторично и началось только в IX в. (см.: Романские языки, 2001: 582), исключает длительное совместное проживание предков румын со славянами в Мунтении и Молдове с VI по VIII в., на котором настаивают археологи-сторонники «континуитета». Зато она неплохо соответствует мнению о расселении восточных романцев в этих областях в эпоху гегемонии Дунайской Болгарии.

334

Южную границу славянского расселения на правом берегу Прута отмечает, видимо, могильник в Стоикани, примерно в 75 км южнее Шулети, где на кладбище железного века обнаружены три захоронения-ингумации VIII—IX вв. При некоторых элементах христианского обряда, они содержат разнообразный погребальный инвентарь, включая золотые украшения и ножи. К райковецкой культуре могильник определенно не относится. Скорее всего, он связан с болгарами или романцами (см.: Luca, Mändescu , 2001: 13, 17-18, 31, 33, 36, 38-41, 86).

335

Могильник был уничтожен при строительных работах перед Второй мировой войной (Luca, Mändescu , 2001: 81).

336

Высказывалось мнение, что общее хранение орудий труда поселения говорит об общей собственности его жителей на пахотные земли (Тимощук, 1990: 20). Но «клад» включает не только сельскохозяйственные орудия и хранился в обычном полуземляночном жилище. Нет уверенности и в «избыточности» числа орудий для одной семьи. Более 2 экземпляров только копий (3) и серпов (6) — трое мужчин и шесть женщин вряд ли занимали всё поселение, хотя могли занимать более чем одно жилище.

337

Еще два солида IX в., императоров Михаила и Василия I, найдены на юге Молдавии, в Гевеноасе и Суворове (ныне Штефан-Водэ) (см.: Михайлина, 2007: 156; Postica, 2007: 463). Это была контактная зона райковецкой культуры с балкано-дунайской. О солиде-подвеске 870-х гг. из Искоростеня говорилось ранее. Сведения о находке в Пинске медной византийской монеты «конца IX в.» (Кухаренко, 1961: 20) были ошибочны — монета датируется VII в. (Кропоткин, 1962: 38).

338

Высказывалась также гипотеза об отождествлении «города Хорват» с городищем Стольское южнее современного Львова, у истоков левого притока Днестра Колодницы. Однако, кажется, нет оснований датировать его ранее X в.

339

Название сугубо восточнославянское и подчеркивающее личную независимость населения и(ли) совместное проживание связанной родством обособленной общины (см.: Фасмер, 3, 1987: 582-583; ЕСУМ, 5, 2006: 305; ЭСБМ, 12, 2008: 170).

340

Исключительность жертв такого рода вполне соответствует сопоставительным этнографическим данным. В языческом Кафиристане, будущем Нуристане, иные формы жертвоприношений людей, кроме «посвящения» погибшим воинам пленников, были известны только по преданиям.

341

При этом переоценка политической организации «племенных княжений» вполне сочетаема с архаизацией общественного строя, в частности преувеличением роли «коллективной собственности». Реконструкции на этот счет не находят ни подтверждений в письменных источниках (четко говорящих о развитии частно-семейной собственности и имущественном расслоении), ни убедительных этнографических параллелей.

342

В нижеследующем очерке и ряде других мест настоящего раздела использованы некоторые материалы монографии От предания к литературе: Устная историко-эпическая традиция в древнейших памятниках славянской словесности (М.: Академический проект, 2021), написанной в соавторстве с Ольгой Анатольевной Плотниковой, которой я выражаю искреннюю признательность.

343

Подробнее о нашем отношении к проблеме «Древнейшего свода / сказания» см. в указанной монографии. В дальнейшем здесь я не буду возвращаться к этому вопросу; общий мой взгляд на источники начальной части НС в полной мере отражен ниже.

344

Вопрос ритмических и стихотворных фрагментов в раннем летописании детально рассмотрен в указанной монографии. Конкретные важные для темы примеры будут более подробно проанализированы и обоснованы далее.

345

Крайне распространено, если не общепринято, мнение, что Нестор называет восточнославянских хорватов «белыми». Это ошибка. «Белыми» (что имеет смысл «западные» — см.: ЭССЯ, 8, 1981: 150) хорватами в источниках именуются: у Константина Багрянородного — чешские хорваты или чехи; в ПВЛ — хорваты, живущие рядом с сербами и хорутанами, т.е. адриатические; в сербской латиноязычной Летописи попа Дуклянина (основанной здесь на хорватском источнике, *Книге Мефодий)— адриатические хорваты. В ПВЛ уточнение «белые» употреблено как признак отличия от лучше известных древнерусскому читателю карпатских хорватов, а не по отношению к последним. Распространение никак не основанной на источниках теории объяснимо лишь тем, что для ученых читателей Нового времени ситуация была обратной.

346

О реконструкции этого испорченного в разных списках места текста летописи см. ниже.

347

В последнем случае с искажением незнакомого названия в «германцы» (Leo Diac. Hist. VI.10: Лев Диакон, 1988: 57, 200).

348

Упомянутые Константином Багрянородным в качестве данников Руси «лендзяне», — западнославянский племенной союз, известный ранее Баварскому географу как лендичи. Его название стало источником для названия поляков «ляхи», о чем уже говорилось.

349

Они будут рассмотрены в следующей главе.

350

Сын его Мстиша, о котором говорилось ранее, мог быть в числе предков информантов летописца Остромировичей.

351

Реконструкция обосновывается в моей работе: Алексеев С., 2006: 310-312.

352

Из более достоверно выглядящих альтернатив можно отметить происхождение от гидронима (ср. река Вяца в Силезии) (см.: Аникин, 9, 2015: 257).

353

Об этимологии см.: Аникин, 6, 2012: 100-102.

354

Нельзя не отметить, что в историографической полемике вокруг «варяжского вопроса» это обстоятельство обычно игнорируется с обеих сторон. Между тем, оно указывает на довольно позднее сложение основы ключевого летописного текста и на уязвимость любых умозаключений, связанных с упоминанием в нём именно «варягов».

355

Ни малейшей тенденции к «выведению этнонимов от имен собственных легендарных прародителей племен» (Аникин, 9, 2015: 257) в ПВЛ не просматривается, что, как думается, исключает книжное происхождение образа родоначальника вятичей — если вымышленного, то в устной традиции.

356

О тексте см.: Алексеев С., 2006: 293-295.

357

О тексте см.: Алексеев С., 2006: 307-309

358

Текстологическую критику см.: Алексеев С., 2006: 313-318

359

Этноним «дулебы» — западногерманского происхождения (ЭССЯ, 5, 1978: 147-148).

360

Дата эта, конечно, совершенно условна, хотя должна иметь определенную логику в рамках исторических представлений летописца. Вопрос о происхождении летописной хронологии будет рассмотрен в следующей главе.

361

С учетом разночтений; см.: Алексеев С., 2006: 203-204, в том числе о конъектуре в 24-й строке.

362

Нельзя исключить даже единство текста, в летописи разделенного вставными рассказами (о походе на Царьград, хазарской дани, Аскольде и Дире). Начало повествования о Рюрике (Въ времена же Кыева и Щека и Хорива...) в летописи дано периодически ритмизованной, а к концу почти рифмованной прозой, за которой может стоять и тот же эпический стих.

363

Или даже мифологического, если следовать трактовке содержания данного фрагмента А.С. Щавелева (Щавелев, 2007: 119-121).

364

То же самое видим и в южнославянской традиции (Летопись попа Дуклянина).

365

Не менее интересен для этого анализа и факт переноса всего сюжета на богатыря-кожемяку, с сохранением мотивов летописного рассказа о нём (Народные русские сказки, 1985: 263; Легенди, 1985: 167-169). Ср. также белорусские богатырские сказки о кузнеце-змееборце с иным сюжетом (Чарадзейныя казкі, 1973: 316-330) и о кожемяке-змееборце без мотива пахоты (Там же: 313-315).

366

С учетом присутствия уже в раннем Киеве хазарского элемента, связывать появление названия с киевскими христианами IX-X вв. необязательно.

367

Следует отметить и существование в городе иудейской общины смешанного еврейско-тюркско-славянского происхождения в X в., известное по т.н. Киевскому письму (см,: Древняя Русь, 2009а: 174-176).

368

Оно восходит к включенному в летопись изложению Священной истории — Речи философа (если рассматривать последнюю как отдельное произведение) — либо к общему с ней болгарскому хронографическому источнику и далее, в конечном счете, к греческому Житию пророка Моисея.

369

Использовать притчу как источник по вооружению древних полян неблагоразумно. Впрочем, упоминание мечей может иметь в виду представление об исключительной ценности этого оружия, сохранявшееся в значительной степени и в X-XI вв.

370

Оно приведено, без комментариев, в ряде других хроник «семьи Симеона» — у Продолжателя Феофана, у Продолжателя Георгия. Череду недоразумений дополнил здесь русский переводчик Амартола, истолковавший «дромитов» как производное от названия боевого корабля «дромон» и «переведший»: иже и ск^ди глаголемь (Истрин, 1920: 567) — другим греческим же словом, обозначавшим ‘легкие суда’ (Фасмер, 3, 1987: 637-638). По мысли переводчика, такое определение больше подходило для ладей Руси, тем более что византийские дромоны упоминаются в следующей же фразе и в оригинале, и в переводе.

371

Имеется также в Хлебниковском списке той же Ип, к которому, однако, дописан только в XVIII в.

372

Перевод мой; ср. перевод Н.И. Щавелевой: «...после смерти Кия, Щека и Корева их сыновья и потомки, наследуя по прямой линии, княжили у русских много лет, пока такого рода наследование не привело к двум родным братьям — Оскальду и Диру» (Щавелева, 2004: 226). Huiusmodi может быть, как легко видеть, в этом контексте переведено двояко, что, однако, создает только оттенки смысла в переводе, не меняя принципиально неопределенности всей конструкции в оригинале.

373

С одной стороны, обычай этот общий восточнославянский (и скандинавский). С другой стороны, привязка его именно к «Русу» весьма показательна. Освободившись от власти племенного права, русь не считала нужным прибегать к нему в своих расчетах с врагами.

374

На это справедливо обращал внимание М.Б. Свердлов, видевший, однако, причину в недостатке сил едва освободившегося от хазарской зависимости полянского «племенного княжения». Исследователь датировал покорение полян и их левобережных соседей хазарами 840-ми-850-ми гг., а достижение независимости при Аскольде и Дире — 860-ми гг. (Свердлов, 2003: 99-100, 102-104).

375

На основании сведений НС о войне Аскольда и Дира с древлянами и угличами М.Б. Свердлов предполагал существование в IX в. у тех и других «племенных княжений», прошедших «значительный путь общественно-политического развития» (Свердлов, 2003: 103-104).

376

В поздних, в том числе западнорусских, изводах XV-XVI вв. и в этой самой распространенной редакции митрополитом назван Михаил (Древнерусские княжеские уставы, 1976 : 37, 42, 46, 54, 60).

377

В эпосе особенно употребляема форма женского рода «поляница».

378

Еще более ранняя, самая первая фиксация (XVIII в.) — в Русских сказках В. Левшина, где предание переработано в «богатырскую повесть» в соответствии со вкусами эпохи. В этом варианте сохранялась привязка ко временам Владимира, а кожемяку звали, вероятно, Кириллом. Судя по всему, только на последнем основании Левшин «отождествил» его с известным по былинам Чурилой Пленковичем.

379

Говоря о новгородских источниках по древней истории Руси, следует иметь в виду, что до нашего времени не сохранился довольно объемный текст в начале старейшего русского летописного оригинала — Новгородской I летописи старшего извода (XIII в.). Синодальный список Н1Лс открывается новгородским летописанием XI — первой трети XII в., синхронным по происхождению печерскому и отличным от него по содержанию. Время утраты первых тетрадей сохранившегося кодекса неизвестно, как и их содержание, и неясно, до какого времени новгородские писатели могли им пользоваться. В принципе, нельзя исключить (но нельзя и доказать), что даже баснословные сказания XVII в. в какой-то степени пользовались неизвестным началом Н1Лс.

380

На вероятную древность и устность преданий о Гостомысле указывали Д.С. Лихачев и В.Л. Янин (Лихачев, 1947: 306; Янин, 2003: 65–67). Противоположная точка зрения была сформулирована, в частности, М.Б. Свердловым. По его заключению, Гостомысл — «результат характерного для средних веков идеологизированного и персонифицированного осмысления исторических событий» (Свердлов, 2003: 121–122). В.Я. Петрухин полагает, что появление легендарного имени Гостомысла, «не соотносящегося ни с какими историческими событиями», в списке новгородских посадников тем не менее каким-то образом указывало на «исконную власть посадника и веча» (Петрухин, 2014: 419).

381

Проходное упоминание воеводы Свенельда как «отца Мстишина» не содержит пояснений (Н1Лм, 6453).  Наиболее резонно толковать это упоминание как отсылку к общеизвестному контексту, к генеалогическим сведениям, —  вполне вероятно, отраженным в монастырских синодиках. Остромир родился не позднее начала 980-х гг. и вполне мог быть сыном Мстиши Свенельдича. Логичный вывод о том, что Мстиша был предком Остромировичей, делали еще А.А. Шахматов (Шахматов, 1908: 340–378), а вслед за ним Д.С. Лихачев (Лихачев, 1947: 103–114). Однако у них этот вывод усложнен сведением в один родословный ряд всех центральных персонажей летописи, включая Добрыню и его сына Коснятина (в НС не упоминаемого). Нужды в этом нет.

382

Перевод на русский язык: Алексеев С.В. Летопись попа Дуклянина: Перевод и комментарий. СПб.: Петербургское востоковедение, 2015.

383

По тем же причинам появилось упоминание о взятии Олегом Любеча в статье 6390 г.

384

В связи с этим, в частности, не стоило бы делать далеко идущих выводов из сведений о варяжской «руси» в статье 6370 г. ПВЛ. Все сведения ее на этот счет вторичны по отношению к статье 6362 г. НС, представляя собой интерпретацию и «уточнение» данных первоисточника.

385

Весьма интересно то, что разгромленный Рагнаром в этом сюжете мифический геллеспонтский царевич Даксон позднее (IX.4.29: Саксон, 2017: 333), правя уже Русью, расправляется с сыном Рагнара Хвитсерком с помощью той же хитрости (воины под видом купцов), с помощью которой Олег и Игорь захватили Киев. Подробнее об этих сюжетах и вероятных выводах из них речь пойдет далее.

386

Последнее зафиксировано только в перечне героев Бравалльской битвы у Саксона Грамматика (УШ.3.8: Саксон, 2017: 279) как прозвище южно-норвежского воина Ивара, который в исландской версии перечня носит прозвище «Мыс» (см. там же). Текст обеих версий восходит к общему источнику старше XII в., — вероятно, *Песни о Бравалльской битве.

387

Поддержанное рядом историков мнение о происхождение имен Синеуса и Трувора от недоразумения при переводе скандинавского текста (Рыбаков, 1982: 298; Свердлов, 2003: 106-107, 119), кажется, совершенно не нашло поддержки у современных лингвистов. Исключение представляет точка зрения С.Л. Николаева, который видит в именах трех братьев фразу на незафиксированном в реальности и реконструируемом им диалекте (Повесть временных лет, 2012: 408-410). Трудно представить уровень знания скандинавского языка, достаточный для гипотетического перевода, но недостаточный для понимания словосочетаний «свой/их дом» и «верная дружина» (или «верный защитник»). Не говоря уже о том, что сами обстоятельства и авторство такого перевода не поддаются никакой реалистичной реконструкции.

388

Точка зрения о том, что родственные связи и в целом взаимоотношения персонажей «варяжской легенды» следует рассматривать, соответственно, как легендарные, высказывалась не раз (Рыбаков, 1982: 298, 312-313; Ловмяньский, 1985: 125-162, 165-168; Франклин, Шепард, 2000: 65, 91-93, 172-175; Горский, 2004: 37-38, 47). Вопреки утверждениям некоторых защитников достоверности летописной генеалогии (ср.: Войтович, 2006: 197), эта позиция никак не коррелирует с «антинорманизмом» или «патриотическим чувством». Заподозрить в том и другом, например, С. Франклина и Д. Шепарда было бы крайне трудно. И напротив, сторонники славянского происхождения Рюрика видят в нём именно предка «Рюриковичей». Не вполне последовательной выглядела точка зрения М.Б. Свердлова, в которой мнение о мифичности Синеуса и Трувора и, следовательно, условности летописного повествования, сочеталось с безоговорочным и полным признанием летописных данных о связях Рюрика, Олега и Игоря (Свердлов, 2003: 127-129). Даже Л.В. Войтович, будучи сторонником достоверности летописного сказания и угадывающий, пусть с оговорками, некий «рунический текст» в его основе, допускает сомнения как в братстве Рюрика, Синеуса и Трувора (Войтович, 2006: 201-202), так и в том, что княживший в Киеве Игорь тождествен Игорю, сыну Рюрика (там же: 210-211). Парадоксален и подход В.В. Пузанова, который считает основное содержание сказания о «призвании» вымыслом летописца, указывает и на его фольклорные мотивы, и на политическую обусловленность концепции происхождения династии от Рюрика, но в то же время как будто всецело принимает летописную историю прихода «Рюриковичей» в Киев (или просто не рассматривает конкретику как существенную?) (Пузанов, 2017: 241-248, 270, 278-279, 305). Зато весьма последовательна в радикализме позиция Е.А. Шинакова, который ставит под сомнение историчность как Синеуса и Трувора, так и Рюрика, но также и Олега, по крайней мере как «великого князя русского» начала X в., доказывая искусственное происхождение текста договора 911 г. (Шинаков, 2020: 52, 77, 156-188, 280-281; ср. также: Франклин, Шепард, 2000: 159161).

389

См. надписи U47, U333, U599, U749, U945, SÖ273 в Общескандинавской базе данных рунических надписей (https://app.raa.se/open/runor/). Большая часть надписей относится к раннехристианскому периоду (XI в.); одна (U749) не имеет надежной даты.

390

Отождествление Рюрика со вторым из этих конунгов (Рыбаков, 1982: 299; Свердлов, 2003: 107-109, 118-120; Войтович, 2006: 200-201; Пчелов, 2010; более осторожная позиция: Пузанов, 2017: 241-242; Шинаков, 2020: 258-259; крайне скептичная: Петрухин, 2014: 144-145) основано только на совпадении имен (вряд ли случайном, но не говорящем о тождестве) и на примерном совпадении летописной хронологии Рюрика со временем реальной деятельности младшего Хрёрика (841-873 гг.). Никаких иных доказательств не существует. Ни о каких связях Хрёрика с Восточной Европой не известно ничего. Причины устойчивости этой гипотезы лежат скорее в области «психологии науки» — это желание найти заведомо легендарному персонажу историческую параллель, «вставить» его в достоверную генеалогическую таблицу.

391

Факт, часто фигурирующий в «антинорманистской» полемике, обычно без прямого обращения к источникам. Отсюда и вымышленное «славянское» имя «Рерик», которое ни один исторически известный славянин не носил. Впрочем, это очень достойный «дед» для уже упоминавшегося «Свендислейва». Ирония заключается в том, что теоретически Рюрик, если рассматривать его как историческое лицо, мог быть и западным славянином отчасти скандинавского происхождения, с ютландским родовым именем. В общей оценке ситуации это мало что меняет.

392

В Эстеръётланде, Упланде и Сёдерманланде (Ög153, Sö47, SÖ159, U413, U934).

393

Сигурд Змей-в-Глазу — лицо в основе историческое, хотя неясно, с каким из двух или трех датско-ютских конунгов 870-х—890-х гг., носивших имя Сигурд, его следует отождествить. В Пряди о сыновьях Рагнара Кожаные Штаны он отождествлен с тем Сигурдом, что погиб в битве с императором Арнульфом в 891 г.

394

Лицо, видимо, историческое, прототипом которого был датский конунг рубежа VIII-IX вв. Сигурд, известный из латинских источников. Можно напомнить, что Сигурд Кольцо считался в исландских генеалогиях внуком Радбарда, правителя «Хольмгарда».

395

Наиболее достоверные из известных останков средневековых Рюриковичей с этой точки зрения до 2023 г. не изучались, либо результатов не удавалось получить. В ходе другого исследования (Population genomics, 2019) генетические результаты были получены по двум домонгольским захоронениям в Чернигове и Луцке, предположительно отождествленным местными археологами с князьями Глебом Святославичем и Ярославом Ингваревичем. Проведенный анализ показал, что погребенные лица (гаплогруппы I2а1 и R1a1 соответственно) не находятся ни в родстве друг с другом, ни в реальном, на уровне хотя бы столетий, родстве с кем-либо из современных Рюриковичей или предполагаемых Рюриковичей, включая относящихся к тем же и близким гаплогруппам. Наконец, в 2023 г. вопрос о Y-гаплогруппе Рюриковичей был окончательно закрыт публикацией результатов исследования останков Дмитрия Александровича.

396

См. Y-DNA-древо с примерной генохронологией: https://www.vfull.com/tree/N-Y4339/

397

Радиоуглеродные даты погребения в двух кораблях, совершенного на месте гибели вождя с дружинниками в заморском походе, дают диапазон 700—767 гг. По данным изотопного анализа останков, погребенные являлись уроженцами Центральной Швеции (см.: Population genomics, 2019. Suppl. Note 1: 109-111). Еще одно погребение представителя того же рода обнаружено в некрополе Сигтуны и датируется по материалам могильника в целом диапазоном 970-1080 гг. Погребенный, однако, являлся уроженцем не Швеции, а Норвегии, будучи одним из нескольких норвежских переселенцев, чьи останки выявлены в некрополе (см.: Genomic and Strontium Isotope Variation, 2018). Конунги Норвегии относили себя к Инглингам, а ряд «областных» конунгов со своим окружением, согласно сагам, нашли убежище на родине предков в Швеции в ходе объединения и христианизации Норвегии на рубеже X—XI вв.

398

М.Б. Свердлов считал, что в географических сведениях сказания о призвании варягов в основном отражаются реалии XI-XII вв., однако всё же в сочетании с памятью об историческом направлении экспансии Рюрика и Олега (Свердлов, 2003: 113-116). Напротив, В.Я. Петрухин рассматривает эти данные как относительно достоверно отражающие реальность IX в. (Петрухин, 2014: 114-115, 119), хотя сомневается в существовании тогда перечисляемых летописью городов (там же: 122).

399

Ростовский свод 1480-х гг. (т.н. Типографская летопись) сообщает: Н^цыи же глаголють, яко Олгова дчи κι Олга (Тип., 6411). Ссылка здесь — на устные предания, в основе которых скорее была обоснованная догадка от родства имен, чем древняя традиция. Эта версия не получила признания в московском историописании. Степенная книга середины XVI в., включившая новое пространное Житие святой Ольги, производила ее «от простых людей», хотя и «от языка варяжского». Здесь же родиной Ольги впервые называлась Выбутская весь влить предЪлъ немеческиа власти жителей, т.е. близ границы с Ливонией, а также утверждалось, что Пскова в то время еще не существовало, а основан он был только Ольгой. В доказательство тому указывалось на княжение Трувора в Изборске, а не в Пскове (Степенная книга, 2007: 150). Далее рассказывалась история знакомства Игоря и Ольги, напоминающая фольклорный сюжет о знатном юноше и побуждающей его к честному браку мудрой девице из народа. Какая-то часть этих сведений восходила к местным псковским преданиям. Однако, вопреки новому Житию, поиски благородной родословной для Ольги не прекращались. В одном очень кратком и свободно обращавшемся с материалом ПВЛ летописце XVI в. возникает версия о ней как болгарской «княжне» (Тихомиров, 1979: 185). Польский хронист М. Стрыйковский в конце XVI в. первый назвал Ольгу правнучкой Гостомысла (Kronika, 1846: 117). Его версия была в 1670-х гг. принята последовательно в Кройнике Феодосия (Софоновича) (Софонович, 1992: 69), в Синопсисе Иннокентия (Гизеля) (Гизель, 2013: 73) и в Степенной книге Тихона Макарьевского (Ла-тухинская Степенная книга, 2012: 88).

400

Цитируется по первой редакции Уст. (список Мациевича), практически совпадающей с окончательной (см.: Уст., 6371: 17-18, 56-57).

401

Популярная в последнее время точка зрения, согласно которой летописец приписал Изборск кривичам «методом исключения», стремясь соотнести с каждым из призвавших варягов племен по городу, никак не основана на тексте источника и потому не выдерживает критики. В Уст. ни разу не упоминается весь и, соответственно, Белоозеро с ней не соотнесено. Народов, призывающих варягов, не три, а четыре, в соответствии с Н1Лм: словяне, и кривичи, и меряне, и чуть. Более того, не поняв текст Н1Лм, летописец отличает словен от «новгородских людей» (новагородстие людие и с ними словяне...) и в той же фразе как будто соотносит Новгород с чудью (а чють новгороцки свою власть имуще). При этом летописец не чувствовал необходимости соотнести «словян», «мерян» или «чуть» с Белоозером, и совершенно непонятно, откуда у него возникла необходимость соотносить с Изборском кривичей (не говоря уже о том, что именно кривичей).

402

Б.А. Рыбаков видел в Вадиме вождя сопротивления славян пришлым варягам Рюрика (Рыбаков, 1982: 306-313). И.Я. Фроянов выдвигал гипотезу о Вадиме как племенном вожде словен, непосредственном предшественнике Рюрика в Новгороде-Городище (Фроянов, 2012: 914). Оба исследователя исходили из общей недостоверности легенды о «призвании» в ее летописной форме, видя в Рюрике вождя норманнов-завоевателей. М.Б. Свердлов, напротив, рассматривал Вадима как чисто легендарного персонажа в одном ряду с Гостомыслом (Свердлов, 2003: 122125). Е.А. Шинаков полагает, что в сведениях Ник. могли отразиться «насилие против дезинтеграции», «попытки ликвидации или ослабления позиций местной знати» (Шинаков, 2020: 269, 280).

403

О единственном исключении см. в следующей главе.

404

Теоретически можно представить сложную литературно-устную судьбу сюжета, наподобие той, что превратила св. Михаила Воина из Потука в богатыря Михаила Потыка, былина о котором никак с житием святого не связана. Однако Михаил Воин — святой славянский и хорошо известный на Руси по славянскому житию. Житие св. Вадима Персидского в славянской версии ранее XVIII в., кажется, неизвестно, или не введено в научный оборот. Неизвестны и примеры присвоения имени «Вадим» ни в Древней Руси, ни в XIV — начале XVI в.

405

В.Н. Татищев дает под 867 г., после взятого из Ник. известия о войне с печенегами, стилистически очень похожую краткую запись о походе Аскольда на кривичей и победе над ними (Татищев, 4, 1995: 113). Ее сопоставлял с известиями Ник. Б.А. Рыбаков (Рыбаков, 1982: 309). Однако Татищев не указывает источник этого сообщения. Вероятнее всего, это не более чем интерпретация опущенного историографом ранее известия Ник. о войне с полочанами. Причиной этого могло стать то, что Татищев принял версию ПВЛ об Аскольде как боярине Рюрика, в 864 г. только пришедшем в Киев. Известие о гибели сына Аскольда у Татищева также сдвинуто, правда всего на год, — как раз на 864 г.

406

Предания о «золотом гробе» Рюрика, скрытом в какой-то из сопок, бытовали на Новгородчине как минимум до конца XX в., подкрепляясь самим фактом археологических раскопок («золото искали») (см.: Традиционный фольклор, 2001: 221, 435).

407

В фигурных скобках даны дополнения и наиболее существенные варианты немецкой авторской редакции Записок, выполненной как перевод с латинской.

408

Это дополнение отсутствует в обеих редакциях Записок, но наличествует в пространной немецкой Автобиографии Герберштейна, создававшейся примерно в одно время с немецким переводом.

409

Хотя имя его как древнегреческого автора было известно по византийским сборникам цитат и афоризмов.

410

Связь этой версии с реалиями XVI-XVII вв. справедливо отмечал И.Я. Фроянов (Фроянов, 2012: 21).

411

Суть предания как отражающего противостояние различных центров словенского региона в целом правильно, как представляется, расшифровал И.Я. Фроянов (Фроянов, 2012: 19-23). Он, в частности, высказал и допущение, что определение побежденных как «холопов» носило уничижительный смысл (там же: 23). Исследователь связывал отразившиеся в предании события с консолидацией в ходе «межплеменной» борьбы вокруг приильменского центра. Последний он без комментариев называл Новгородом. События были отнесены им к середине IX в. и связывались с пожаром Ладоги 860-х гг. «Холопы», таким образом, соотносились с «ладожскими словенами», и все сказание оказывалось более подробным вариантом древнего летописного предания о войнах северных «родов» (там же: 19, 23-24).

412

В историографии иногда — Сказание о Словене и Русе.

~ 689 ~

413

Хотя грамота Александра дана в особой редакции, у западных славян не встречавшейся и попавшей к ним позже из Сказания (благодарю А.П. Богданова за любезно предоставленную консультацию).

414

Вместе с тем, конкретный источник (сверх сведений о проповеди Андрея на Западном Кавказе) не установлен, а имена «братьев» подозрительно напоминают традиционные песенные припевы, тогда уже преображенные польской и русской «кабинетной мифологией» XVI-XVII вв. в имена небывалых богов.

415

Дир, в совпадении со взглядами считавшего его имя недоразумением Татищева, не упоминается.

416

Надо сказать, что Татищев считал летописных «урманов» не норвежцами, а жителями какой-то шведской области, которую, однако, отождествлял с на самом деле норвежским (!) Раумдалем.

417

Совпадает с ошибочной интерпретацией Татищевым имени «Сфандр» из договора 944 г.

~ 697 ~

418

Расчет, как можно видеть, неверен.

419

Не описка, поскольку соответственно сдвинута в глубокую древность вся начальная история Руси.

420

О том свидетельствуют и его выразившиеся в тексте оккультные (астрологические и гео-мантические) интересы, и изощренные старания прикрыть или «компенсировать» их ревностной демонстрацией православной веры. Подробнее см.: Чернецов, 2014.

421

Очень похожий сюжет в Мазуринском летописце, но здесь Кия с братьями истребляет сам Олег, и именно он основывает «град великий Киев» вместо прежнего «Киевца». Почему-то эти события датированы временем более поздним, чем княжение «на Киеве» Игоря и Ольги (ПСРЛ, 31, 1968: 39). О политических и литературных мотивах, связанных с войной за западнорусские земли второй половины XVII в., см.: Богданов, 2019: 262-263.

422

Генеалогии, возводящиеся к догосударственной эпохе, иногда очень «долгие», являются заметным отличием скандинавской традиции от, например, древнерусской. Они обеспечивают «насыщенность» легендарной древней истории персонажами с чертами исторических лиц и, как показывают отдельные сопоставления с внешними источниками, имеют историческую основу по крайней мере с V-VI вв. Вместе с тем, есть и не менее обоснованные примеры искажений и откровенной легендарности таких генеалогий даже для IX-X вв. Этот жанр устной памяти в целом не отличается безусловной достоверностью, и для современного историка одно наличие «долгого» генеалогического ряда не удостоверяет ни самой родословной, ни тем более привязанных к ней преданием фактов.

423

Классические эпические размеры — форнюрдислаг, известный с III в. вариант общегерманского аллитеративного стиха, и появившийся в конце VII - начале VIII в. льоддахат. К ним примыкают более редкие малахат (известен с IX в., использовался в основном в анонимной эпической поэзии и иногда скальдами в песнях повествовательно-исторического содержания) и хаддарлаг (вариант форнюрдислага, создан скальдами XI в. для повествовательных историкоэпических песен и иногда использовался в анонимном героическом эпосе). Зафиксировано около десятка различных чисто «скальдических» размеров, из которых древнейшим, образцовым и самым распространенным является дроттквет. В то же время следует отметить, что иногда даже в пределах одного произведения могут сочетаться «скальдический» дроттквет и «эд-дический» форнюрдислаг (например, Предсмертная песнь Асбьёрна из сказочнофантастической по содержанию Пряди об Орме Сторольвсоне).

424

Гнода-Асмунд (он же Асмунд Убийца Берсерков) — иной персонаж, чем упоминавшийся выше герой Саги об Асмунде Убийце Воителей.

425

Древнейшие письменные саги, в том числе о датской истории (Сага о Скъёльдунгах, Сага о йомсвикингах), появились примерно в одно время с трудом Саксона, на рубеже XII—XIII вв.

426

Так, фактически полностью опровергается господствующая в сагах версия происхождения династии Кнютлингов от Рагнара Кожаные Штаны. По Адаму и Свену, ее родоначальник Хёр-да-Кнут («Хардегон») являлся сыном некоего Свена и норвежцем по происхождению (Ad. Brem. Gest. Ham. Pont. 1.52(54): Немецкие анналы, 2012: 326), а не внуком Рагнара через его сына Сигурда Змей-в-Глазу, как в исландских источниках. Причиной последнего обстоятельства могло быть присутствие Сигурда, а также и других сыновей Рагнара, в генеалогии целого ряда знатных исландцев (иногда само по себе хронологически несообразное).

427

«Бронзовые (aenneos) кони» — игра слов Саксона, использующего в этом месте аллюзию на отрывок из Энеиды о взрезающих волны кораблях и скальдические кеннинги, в которых «конь» — частая метафора корабля.

428

У Саксона последняя жена Рагнара названа Сванлауг («Сванлога»), и она мать всего трех из его многочисленных сыновей, включая Хвитсерка. В версии Саксона Сванлауг не пережила мужа, но тоже пережила сына.

429

Известна сохранившаяся отдельно анонимная скальдическая поэма Речи Краки, — старейший из дошедших до нас целиком источников легенды о гибели Рагнара в Англии, передаваемой и сагами, и Саксоном. Поэма датируется в пределах XII в. Сага о Рагнаре, однако, включает фрагменты какой-то другой поэмы с той же легендой о смерти Рагнара, тоже скальдическим стихом.

430

Помещались скандинавами по маршрутам исторических миграций готов — на пространстве от Ютландии и Южной Прибалтики до восточноевропейских земель (см.: Мельникова, 1986: 213-214). Здесь следует иметь в виду, судя по упоминанию Виндланда, южнобалтийские земли.

431

Конунг «Гардаланда» по имени Даг действует и в Саге о Стурлауге Трудолюбивом (Глазырина, 1996: 164/5).

432

Ср. в этой связи лат. dies ‘день’ и вымышленное Саксоном имя Dian.

433

Л.В. Войтович, напротив, прямо отождествил Аскольда и Хвитсерка, считая, что после Дира власть в Киеве перешла к «другой группе викингов» во главе с сыновьями Рагнара (Войтович, 2006: 205).

434

Возможность, вполне очевидная с учетом тесных династических, дипломатических и экономических связей Руси и особенно Новгорода со всеми тремя скандинавскими королевствами. Тем не менее, при изучении параллелей между русским летописанием и скандинавской историко-литературной традицией, эта возможность обычно недооценивается, если не сказать игнорируется.

435

В свете всего этого очень показательно, что Саксон, при всех допускавшихся им вольностях, не связывает с Русью ни одного из своих персонажей по имени Хрёрик. Это странно в том случае, если бы он что-то слышал о Рюрике. Похоже, в XII в. «Рюриковичи» еще не были уверены в летописной версии своего происхождения, — если она вообще как-то влияла на их устную родовую память.

436

Тексты преданий: Легенды, 1983: 78-79, 236. Сюжет и образ Боя, в т.ч. возможная связь его с несохранившимся образом Крива, мифического родоначальника кривичей, разбирались мной ранее (Алексеев, 2009: 96).

437

Предлагаемая Снорри норвежская генеалогия Хрольва даже в рамках скандинавской традиции только одна из возможных, наиболее же близким по времени латинским источникам она противоречит. Речь об этом пойдет в одной из следующих глав.

438

До этого, в конце 820-х — 830-х гг. правил конунг Бьёрн, а до него (? — упоминается в связи с событиями 853 г. как некогда бывший) Эрик. В Саге о Хервёр и других исландских источниках действуют два свейских конунга IX в. по имени Бьёрн — Бьёрн Железнобокий, якобы сын Рагнара Кожаные Штаны, основатель шведской династии и предок ряда знатных исландцев, и его внук Бьёрн с Кургана. Последний будто бы правил после двух конунгов Эриков — своих дяди и двоюродного брата, а сам приходился братом Анунду, отцу Эрика Анун-дарсона. Бьёрн Жития св. Ансгария вполне мог быть прототипом какого-то Бьёрна саг, а вероятнее, что в некоторой степени обоих. Анунд Жития мог быть его братом, хотя ни в Житии, ни у Адама Бременского об этом прямо ничего не сказано, как и имени свергнутого Анундом по возвращении конунга не называется. Частые повторы имен свейских конунгов IX-X вв. в исландских источниках говорят, видимо, не только о родовом именослове (хотя повторяемость отмечена и ранними источниками), но и о «размножении» персонажей в родословиях. Бьёрн Железнобокий, сын Рагнара, в качестве свейского конунга определенно вымышлен, поскольку его основной прототип упоминается в 855-861 гг. как один из вождей викингов и наряду с другими сыновьями Рагнара. В Свеаланде в это время уже правил Олав, которого исландские источники в этом качестве не знают вообще, хотя помнят как конунга данов (*Песнь о Каре и ее переработки). Следует еще отметить, что встречающаяся у некоторых отечественных исследователей версия о наличии особых «конунгов Бирки», о которых речь идет в Житии, в отличие от конунгов Уппсалы, о которых говорят только саги, прямо противоречит Житию (где Бирка - не резиденция конунгов) и не находит подтверждения в других источниках.

439

Великаны-рисы (risar) в скандинавских мифах и поверьях более человекообразны, чем противники богов ётуны и(ли) турсы, а по сравнению с обычными врагами людей троллями еще и намного более дружелюбны. Их страна (Рисаланд), представляемая наподобие людских государств, размещалась где-то далеко на севере, по соседству с Русью и Бьярмией, с внешней стороны Утгарда-Ётунхейма, которому подчинена.

440

В цитируемом переводе древнескандинавское название саамов, позже перенесенное и на суоми, переведено как «лопари».

441

См. онлайн-публикацию: http://gramotv.ru/birchbark/document/show/novgorod/222/

442

Возможны переводы «Хаук Ястреб», «Хаук Задавака» (см.: Джаксон, 2012: 625; Исландские пряди, 2018: 749).

443

Согласно Снорри Стурлусону, именно Хауку удалось хитростью заставить английского короля Этельстана (924-939) взять на воспитание Хакона, сына Харальда Прекрасноволосого, — в будущем первого конунга-христианина. Прядь содержит только отсылку к этому эпизоду, подразумевающую, что действие разворачивается уже позже (Исландские пряди, 2018: 178). Последнее совершенно противоречит большинству остальных хронологических указаний пряди, действие которой не может происходить позже последней четверти IX в.

444

Соперничество Эрика и Харальда — основная тема пряди. В ней вражда получает объяснение — Эрик был женат на дочери Харальда Ингигерд, однако брат Хальвдан увез ее у свеев, когда те попытались использовать ее в языческом ритуале. Нигде больше об этом не упоминается.

445

Полный научный перевод Саги об Одде Стреле на русский язык отсутствует. В XIX в. был написан сокращенный популярный пересказ Е. Балобановой и О. Петерсон (Западноевропейский эпос, 1898: 117-159). Имеется «любительский», но вполне качественный перевод Т. Ермолаева, сделанный с пространной редакции (онлайн-публикация: http://norroen.info/src/forn/ orvarodd/ru2.html; на том же ресурсе см. оригинальный текст пространной редакции по стандартному изданию 1954 г.: http://norroen.info/src/forn/orvarodd/on.html). Фрагменты, параллельные сказанию об Олеге или относящиеся к Восточной Европе, были частично переведены и откомментированы Г.В. Глазыриной (Древняя Русь, 2009б: 258-266).

446

Нумерация глав по пространной редакции.

447

Помимо песен из Саги о Хервёр и Саги об Одде, сыновья Арнгрима и Эйфуры перечисляются также в отдельно сохранившейся Песни о Хюндле, посвященной родословию различных знатных фамилий и легендарных героев.

448

Сага о Хервёр расширяет контекст, утверждая, что Ангантюр в прошлом добивался руки Ингибьёрг. Песенные тексты самой саги для этого никаких оснований не дают. И у Саксона, и в Саге об Одде Стреле, как и собственно в Песни о Хьяльмаре, встреча противников — роковая случайность, и ни о какой более ранней вражде между ними не говорится.

449

В родословной Дёглингов Арнгрим считается сыном их родоначальника Дага, что также относит его и его сыновей примерно в середину I тыс. — «героический век» германского эпоса.

450

Это заметил создатель одной из позднейших редакций, сократив срок жизни героя до 100 лет (см.: Древняя Русь, 2009б: 259).

451

Важно иметь в виду, что пространная редакция восходит к протографу саги независимо от редакций S и M, представленных каждая в одном списке XIV в. (см.: Boer, 1888: XXXIII-XXXIV).

452

Оттуда же пришел и уже упоминавшийся в связи с именем летописного Трувора «Ивар по прозвищу Трувар» В исландской версии ему, правда, соответствуют «Эйнар Трьюг(?), Ивар Мыс».

453

Конунг ётунов Гейррёд — известный мифологический персонаж, упоминаемый в разных древнескандинавских памятниках начиная с X в. В саге он выступает как союзник и тесть Эгмунда.

454

Мотив сшитой злодеем шубы из бород, скорее всего, имеет литературный источник — Сагу о Тристраме и Исонде, созданную в 1226 г. В ней он восходит к французскому Роману о Тристане, а через него в конечном счете — к Истории бриттов Гальфрида Монмутского. Это позволяет приблизительно датировать появление «вис Эгмунда».

455

В прозаическом тексте саги битва с викингами на шести кораблях и с братьями на Зеландии — одна и та же. Но Предсмертная песнь Одда совпадает здесь с «перебранкой».

456

См. текст онлайн: https://skaldic.abdn.ac.uk/m.php?p=text&i=3198&v=intro

457

В Младшую Эдду включены также Висы о путешествии исландского скальда первой половины XI в. Рефа из Хофгарда, где есть, как и в Песни Одда, словосочетание «дары Гусира» (=стрелы). Гусир — персонаж также Саги о Кетиле Лососе и легших в ее основу эпических песен; согласно Перечню имен, он великан-ётун. Предполагается, что Висы могли быть песнью о походе Одда в Бьярмаланд и опосредованно использовались в Саге об Одде Стреле, но Одд в Висах не упоминается. Онлайн-публикация Вис о путешествии: https://skaldic.abdn.ac.uk/ m.php?p=text&i=1230&v=intro.

458

Песнь Одда можно понять так, что они оба его братья. В саге один — сводный его брат, а другой двоюродный.

459

Это намек на сюжет одной из песней о Кетиле Лососе, упоминаемый и в Саге об Одде Стреле, а затем перешедший и в Сагу о Кетиле Лососе. В сагах Гусир — конунг финнов, подаривший Кетилю волшебные стрелы, но в первоначальной версии, судя по Перечню имен — ётун.

460

Вероятно, латинизированная форма гэльского имени Cuilen/Cailean, которое носил, в частности, шотландский король 967-971 гг.

461

Теоретически это название одной из древних норвежских династий, из которой будто бы происходила бабка Харальда Прекрасноволосого Аса. На практике это одно из самых распространенных хейти, используемых как синоним слова «конунг». Наряду с этим оно имеет и значение «дверг». Учитывая явный выход героя после Иерусалима за пределы известного обжитого пространства, не исключено, что здесь имеется в виду именно это значение.

462

Или в основном неизвестных, если иметь в виду Висы о путешествии.

~ 741 ~

463

Имя H^raör (редкий вариант от H^rfriör) в письменной форме Heru^r известно по рунической надписи XI или первой половины XII в. с Готланда (G37).

464

Оригинальный текст по изданию 1954 г.: http://norroen.info/src/forn/eg-ok-as/on.html. На том же ресурсе можно найти «обработанный перевод» саги.

465

Небывалое имя, упоминаемое только в этом произведении, и только один раз. В дальнейшем персонаж именуется Трюггви — редким, но реальным и отлично известным в Исландии норвежским «королевским» именем, которое носил отец Олава I.

466

Курьезная параллель с известием Льва Диакона о гибели Игоря от рук «германцев» (искажение незнакомого греческому историку названия древлян). Вряд ли этому следует придавать значение.

467

Если относить к сагам о «древних временах» все «викингские» саги, как часто делается, то следует добавить Сагу об Ингваре Путешественнике и Прядь об Эймунде Хрингсоне.

468

Eirekr, частая в сагах XIII-XIV вв., особенно «о древних временах», но отмеченная и в ранней скальдической поэзии, альтернативная форма имени Eirikr.

469

Распространенный мотив, которым в латинской книжности часто объяснялись переселения германцев и нашествия викингов.

470

Лишь в Саге о Хрольве Пешеходе уточняется, что конь не мог носить Хрольва «целый день» (GHr. 4: Пряди истории, 2008: 24).

471

Та же информация вкратце приведена в связи с потомством Хроллауга в Пряди о Тидранди и Торхалле (Исландские пряди, 2016: 135-136).

472

Согласно прозаическому тексту саги, к этому времени погиб как раз Торд, а Грим еще жив.

473

Онлайн-публикация: https://skaldic.abdn.ac.uk/m.php?p=text&i=1122.

474

Хотя мотивы предпочтения и им, и автором редакции В Саги о Стурлауге небывалой формы имени остаются непонятными.

475

Здесь следует ссылка на Сагу об Ингваре Путешественнике, поскольку автор Саги о Хроль-ве отождествил с Западной Двиной «самую большую реку», исток которой искал Ингвар (см.: Глазырина, 2002: 308-312).

476

Автору была известна Сага об Александре, переложение Деяний Александра Великого Гоше де Шатийона («Гальтеруса»). При этом Дульцифал Саги о Хрольве «был из породы дромедаров», т.е. верблюдом (см. Пряди истории, 2008: 198, 251, 253). Вряд ли автор представлял подлинное значение слова.

477

В этом выдуманном родословии (интересно, что конунгу генеалогия не придумана, чем позже воспользовался автор Саги о Хальвдане Эйстейнсоне) прозвище «Красный Плащ» позаимствовано у Ана Красного Плаща, известного персонажа эпохи «заселения страны». Паленый Кари упоминается только в созданной на основе фольклора Г ородищенского Фьорда уже в XIX в. Саге о Людях из Пещер, действие которой происходит в X в. Он исландец, и генеалогия у него там другая, но неизвестно, заимствовано имя в Саге о Хрольве Пешеходе из местных преданий, или наоборот, в позднюю, фактически чисто литературную сагу из популярнейшей более ранней.

478

Еще одно ассоциирующееся с Русью имя — жена Владимира Мономаха, дочь английского короля Гарольда.

479

Серия намеков на то, что Грим — сын владыки морей ётуна Эгира, считавшегося хозяином острова Лёсе (см.: Пряди истории, 2008: 261, 288-289).

480

Отрицательные персонажи саги несколько раз пытаются оспорить сказочную логику сюжета. Им это не удается.

481

О различных идентификациях Алуборга или Алаборга см.: Джаксон, Мачинский, 1989: 134; Глазырина, 1996: 100; Пряди истории, 2008: 270-271. Думается, что в предложенных вариантах (некий городок на Олонке или даже сам Олонец; Г ородище на Сяси) недостаточно учитывается тот факт, что из двух памятников, упоминающих этот «восточный» город (Сага о Хрольве Пешеходе и Сага о Хальвдане Эйстейнсоне), Сага о Хрольве — более ранний. При этом автор Саги о Хальвдане стремился связать свое повествование с Сагой о Хрольве. В последней это пункт в мифологической стране ётунов, а единственное географическое указание, на Эрмланд, ничего общего с предложенными отождествлениями не дает. Алуборг играет сюжетную роль, — оттуда происходит по матери воин-тролль Рендольв, сражающийся на стороне Эйрека. «Исправление» название на Alaborg в Саге о Хальвдане связано с влиянием исландского названия датского Ольберга, не раз встречающегося в королевских сагах (Hkr. XIV.6, 12; XVI.34: Снорри, 1980: 518, 524, 573; Bögl. 4, 6: Исландские саги, 2000: 275, 280).

482

Единственные люди с этим именем, упоминаемые в сагах дотоле — законоговорители Ти-ундаланда в Швеции, якобы носившие его из поколения в поколение (Hkr. VII.78-80, 90: Снорри, 1980: 216-220, 230; Исландские пряди, 2016: 208-209, 213, 215-220). При этом велика вероятность того, что в Прядь о Стюрбьёрне Воителе Шведов и Прядь о Хрои Простаке персонаж (отец того Торгнюра, о котором говорит Снорри) позаимствован из Круга земного, как образ мудрого шведа. Рунической надписью (DR 125, ок. 970-1020), однако, имя зафиксировано единственный раз именно на севере Ютландии. Как бы то ни было, ни о каком ярле Ютландии с этим именем в IX-X вв. не известно, и с учетом многочисленных фантазий в саге искать его оснований нет.

483

Имя Вильхьяльма, классического сказочного «ложного героя», скорее всего, навеяно автору саги по немного странной ассоциации с Хрольвом и Г юдой — он тезка Вильгельма Завоевателя, потомка Хрольва и захватчика Англии, из-за которого историческая Гюда оказалась изгнанницей.

484

Хрольв выполняет от имени Вильхьяльма для Эйрека последовательно три «трудные задачи» — типично сказочный мотив, как и сама по себе охота на «оленя золотые рога».

485

Характеристика Золотой Орды вполне соответствует времени написания саги. Имя же придуманного конунга заимствовано из Саги о троянцах «скальда Гомера», хорошо автору знакомой (см.: Пряди истории, 2008: 198).

486

На самом деле это остров в Балтийском море, недалеко от берегов Дании (автор помещает его на пути из Дании в Индию), хорошо известный в скандинавском эпосе. Впрочем, в исландской традиции его отождествляли и с оркнейским островом Хой (см.: Пряди истории, 2008: 288). Здесь разворачивается действие древнегерманского сказания о вечной битве Хьяднингов. Отсылка к сказанию есть и в саге — назван его главный персонаж, эпоним острова Хедин, сын Хьярранди. В сказании, скандинавская версия которого известна начиная с Драпы о Рагнаре Браги Старого (IX в.?) и отсылок в Старшей Эдде, Хедин увозит Хильд, дочь конунга Хёгни, и настигнут последним на острове. Когда сражающиеся погибли, Хильд колдовством оживила их. С тех пор битва повторяется еженощно. В Саге о Хрольве Пешеходе упоминается о плавании Хедина из Индии, что может восходить к версии наподобие созданной примерно в то же время Пряди о Сёрли. В последней Индия не упоминается, но Хедин оказывается сыном конунга Серкланда, страны сарацин.

487

«Низкий», недооцененный герой, открывающийся благодаря поединку за руку принцессы, — еще один типичный мотив сказок о героическом сватовстве.

488

Еще один типичный сказочный мотив, о самозваном «ложном герое».

~ 765 ~

489

В сказках правитель, для которого герой добывает невесту, — обычно отрицательный персонаж, и гибнет в результате действий девушки или героя. Поскольку Торгнюр — персонаж положительный, автору саги пришлось искать иной выход.

490

Имя навеяно Сагой о Стурлауге, где так зовут конунга бьярмов (Глазырина, 1996: 156-159). В других сагах имя не встречается, хотя входит в скандинавский именослов. Imi — тоже скандинавское имя, и тоже редкое в литературе.

491

Автор специально отмечает, что это противоречит Саге о Стурлауге.

492

Мёндуль — дверг, поэтому у него под землей «оказалось больше друзей», чем у Грима.

493

Вся эта коллизия — совершенный вымысел, хотя не совсем отвлеченный. Единственный король Эдгар в истории Англии — Эдгар Святой (959—976), и он умер своей смертью. Харальд (Гарольд) — имя последнего англосаксонского короля (1066), после гибели которого часть англосаксонской знати провозгласила королем Эдгара Этелинга, представителя прежней династии и праправнука Эдгара Святого. Король Генрих I (1100—1135) был сыном и вторым преемником Вильгельма Завоевателя. Эдгар Этелинг участвовал в мятеже против Генриха I и умер в его правление. Таким образом, фактически автор саги заставляет родоначальника нормандских герцогов сражаться против нормандского завоевания Англии на стороне англосаксов и «исправить» реальную историю. Возможно, что недаром один из самых отвратительных злодеев саги ранее получил имя Вильгельм.

494

Имя, видимо, взято автором из Саги об оркнейцах или Круга земного (см.: Пряди истории, 2008: 254, 278—279).

495

О том, что это была столица англосаксонской Англии, сообщали королевские саги. Далее автор специально отмечает, что главные города нынешней Англии — Лондон и Кентербери.

496

Здесь автор, кажется, озаботился тем, чтобы как-то связать действие саги с реальной историей. Сразу после этого отмечается, что Стевнир правил Ютландией недолго, а его дети его не пережили; имена же детей Харальда неизвестны. Таким образом, по мысли автора, видимо, противоречий с известными из королевских саг фактами и именами удается избежать.

497

Такая форма названия, обозначающая ‘Киев’ во множественном числе, примерно ‘Киевская земля’, встречается еще только в редакции АВ Саги об Одде Стреле.

498

Хромунд — отец двух исландских первопоселенцев и популярный эпический герой. Первоначальная редакция саги о нём, созданная на основе родовых преданий и несохранившейся эддической *Песни о Каре (упомянута в Старшей Эдде), тоже не сохранилась. Но известно стихотворное переложение саги — Римы о Грипе, на основе которых в XVII в. создана ныне известная Сага о Хромунде Грипсоне.

499

Идея, как уже отмечалось, не нова (см.: Пряди истории, 2008: 197, 271, 287; Плотникова, 2008: 25-26).

500

Действительно скандинавские имена, что интересно, носят и все противники Хрольва из Гардарики, будь то враг или союзники Эйрека: Соти, Ими, Рендольв.

501

Из Хрингарики происходила, согласно исландским родословным (Lnb. II(32): Исландские саги, 2004: 134), и жена Кетиля Плосконосого — одного из претендентов на роль отца исторического Хрольва-Роллона.

502

Правда, сестры конунга носят в Саге о Хрольве имена Дагню и Дагбьёрт, а не Дагню и Сванхвит. Надо сказать, что в рамках своей генеалогической концепции автор логичен, поскольку племянник Олава Эйстейн у него женится на внучке враждовавшего с Олавом Хельги Смелого — Асе, дочери Сигурда Оленя.

503

Имя и прозвище Ульвкелля позаимствованы из Круга земного, но там это английский эрл начала XI в. (см.: Глазырина, 1996: 95).

504

В качестве имени скандинавского конунга имя Hlöövirr явно выдуманное, хотя в отличие от родственной формы Hlööverr, встречается в родословных с конца X в., а позже сравнительно широко распространено.

505

Еще одно упоминание — в Саге о людях из Пещер, написанной в XIX в.

506

Одного из его братьев, кстати, звали Хлёдвир.

507

Еще одно имя знатного человека с Руси, образованное по модели на Hr-/Her-. Оно было реально известно в раннесредневековой Швеции (надписи U444, SÖ86), и с XIII в. в Норвегии (см.: Глазырина, 1996: 101).

508

Кажется, здесь, как и в созданной около того же времени Саге об Эгиле Одноруком, где употреблено то же название, «Руссия» (Южная Русь?) отличается от Северной Руси-Гардарики (см.: Глазырина, 1996: 103).

509

Весь этот эпизод, хотя и имеет прообразы в скандинавской литературе (см.: Глазырина, 1996: 104-105), даже на лексическом уровне восходит к куртуазному рыцарскому роману.

510

Предлагалась идентификация с одноименным мысом около устья Волхова (Джаксон, Мачинский, 1989: 131), но не исключено и случайное совпадение (см.: Глазырина, 1996: 105).

511

По справедливому заключению Г.В. Глазыриной, нет оснований искать этим топонимам точные соответствия (см.: Глазырина, 1996: 108-109).

512

Оба имени вымышленные (Глазырина, 1996: 109). Выдуманные имена иногда в сагах «о древних временах» подчеркивают нахождение героев вне скандинавского мира.

513

Если имя дочери конунга — еще одно искусственное образование, то имя Harekr широко распространено в Скандинавии (см.: Глазырина, 1996: 109), хотя никогда не относилось к числу «королевских». Оно перекликается с другими именами конунгов восточных стран на Hr- и Her-. Такое же имя носит конунг бьярмов в Саге о Боси и Херрауде (см. там же: 208), созданной в одной время с Сагой о Хальвдане или немногим позднее, но на основе более ранней *Саги о Боси.

514

Скъёльдунгах. Здесь это место высадки и гибели конунга Ивара Широкие Объятия, шедшего походом из Швеции на Хольмгард.

515

Типичный для эпоса, в том числе античного и русского, мотив «прямоезжей дороги». Здесь показательно речь идет о трех битвах по дороге. Вообще, с этого места в саге сконцентрированы практически все ее фантастические, сказочно-эпические мотивы.

516

Ракнар — мифический конунг Хеллуланда и викинг, упоминаемый в Саге о Барде Асе Снежной Горы. Эта сага, как и Сага о Золотом Торире, принадлежит к поздним и полуфантастическим родовым сагам, испытавшим влияние саг «о древних временах». В редакции ВС Саги о Хальвдане Ракнар появляется еще раз, причем оказывается племянником Харека по матери — то есть получается, что воспитателем сына Харека был его внучатый племянник. Эта несообразность возникла из стремления редактора максимально использовать и связать между собой источники саги — Ракнар объявляется братом другого старинного викинга-злодея, Валя из Саги о Золотом Торире, центрального персонажа внесенной редактором в сагу Пряди о Вале. В свою очередь, для объяснения кровной вражды Валя и Хальвдана потребовалось придумать первому подходящую генеалогию. Стоит отметить, что Валь и Ракнар здесь сыновья Агнара, конунга Гестрикланда, — родины Эйрека из Саги о Хрольве Пешеходе.

517

Один из переводов этого прозвища (Glumra) (см.: Снорри, 1980: 46, 242), наряду с «Гром» (Исландские саги, 1975: 105, 138). Возможны другие варианты, исходя из значения ‘издающий грохот’, обычно с оскорбительным смыслом (Исландские саги, 1975: 286, 309; Глазырина, 1996: 112; Не только саги, 2017: 161).

518

Можно еще отметить, что в Книге об исландцах Ари Торгильсона, в Истории Норвегии, а также в одной из родовых саг, то же прозвище придается прапрадеду Харальда Прекрасноволосого, которого тоже звали Эйстейн (Ari. Islb. Pr; Hist. Nor. 10: Не только саги, 2017: 137; Hrafnk. 1: Исландские саги, 1973: 138). Он правил примерно в последних десятилетиях VIII в. В Перечне Инглингов прозвища нет, но с учетом хронологического соотношения источников не исключено, что сначала оно принадлежало именно Инглингу, а позднее было перенесено на предка оркнейских ярлов (может быть, вследствие их неудачных попыток возвести себя к конунгу?).

519

Детальный разбор предположительно исторических данных саги был предпринят в работе: Джаксон, Мачинский, 1989. Е.А. Шинаков считает, что в Саге о Хальвдане (а также в Саге об Одде) отразилась политическая раздробленность т.н. «Северной конфедерации», «когда в каждой ее части правили отдельные варяжские князья даже не из одного рода» (Шинаков, 2020: 269). Намного решительнее оценивает историчность описанных в сагах «о древних временах» событий Л.В. Войтович. По его мнению, не только Сага о Стурлауге, Сага о Хальвдане и Сага о Хрольве, но и еще ряд памятников скандинавской литературы (включая даже Сагу о Тидреке Бернском — перевод-переложение нижненемецкого эпоса) отражают одни и те же события — нападение всех упоминаемых в них конунгов на Ладогу около 852 г., за которым последовало появление в ней Рюрика. При этом Хальвдан Эйстейнсон отождествляется с мифическим конунгом Хальвданом Старым, предком нескольких древнескандинавских династий, фигурирующем в Песни о Хюндле, Младшей Эдде и норвежских генеалогических прядях (Войтович, 2006: 199-200). В последних Хальвдан — сын конунга Хринга, и как легендарный предок Ин-глингов, Скъельдунгов, Скильвингов и других эпических и реальных конунгов не может быть тождествен герою саги, современнику Харальда Прекрасноволосого. Источники, судя по ссылке, использованы Л.В. Войтовичем не в имевшихся к 2006 г. полных комментированных переводах и не непосредственно, а в небольших выдержках по посмертному изданию 1974 г. неоконченной работы Е.А. Рыдзевской. Возможно, ввиду этого контекст их сведений и их соотношение между собой не учтены.

520

В оригинале именуется также Хроникой деяний венгров; в науке — Венгерским хроникальным сводом. Особо выделяются две редакции, восходящие к общему протографу: Венгерская иллюстрированная хроника XIV в. и Будская хроника XV в.

521

В Иллюстрированной хронике синхронизация исправлена, но стала еще более ошибочной, насколько только возможно: в ней переселение венгров приурочено к 677 г., ко временам Константина III (точнее, Константина IV, 668-685) и папы Захарии (741-752) (Древняя Русь, 2010: 354). У Кезаи и в Будской хронике даты ближе к действительности — соответственно 872 и 888 г. Вторая дата восходит к 889 г. Хроники Регинона, как, видимо, и дата из анонимных Деяний — 884 г. (Юрасов, 2013: 69).

522

Венгерская средневековая традиция отождествляла венгров с гуннами и рассматривала завоевание Паннонии как «возвращение» в прежние земли. Детальнее всего эту теорию разработал Кезаи в Деяниях гуннов, которые использовались и составителями Венгерской хроники.

523

Бессы — античное название, иногда используемое в латинской книжности для обозначения причерноморских кочевников. Венгерские хронисты называли так печенегов (см.: Древняя Русь, 2010: 349). Половцы-куманы появились в Причерноморье только в XI в. Этот отрывок, восходящий к общему источнику Кезаи и Венгерской хроники, вряд ли мог быть создан ранее XII в.

524

Единственное отличие — между «половцами» и «Киевом» географически несообразно упоминается Суздаль. Он упомянут в связи с переселением венгров в той же позиции перед Киевом также и в анонимных Деяниях (Gest. Hung. 7: Юрасов, 2013: 71-72). Здесь предполагают припоминание о заволжском происхождении мадьяр. С другой стороны, это может быть и отражением роли Владимиро-Суздальского княжества на Руси (см.: Древняя Русь, 2010: 354; Юрасов, 2013: 71-72).

525

Согласно Константину Багрянородному, тогда мадьярами предводительствовал уже сын Арпада Левенте, хотя в дальнейшем в списке сыновей Арпада таковой не называется. Примирить сообщения источников можно, предположив, что Арпад послал Левенте против болгар, и в борьбе с ними, окончившейся полным разгромом мадьяр, Левенте погиб, не пережив отца.

526

Марот и его внук Менмарот («велико-мораванин»), конечно, отражают противостояние мадьяр с Великоморавской державой, включавшей Словакию и, возможно, действительно часть земель за Тисой. Однако у Анонима они вожди хазар(!). Точно так же и Глад, по логике еще один болгарин, оказывается вождем «куманов».

527

В венгерской литературе принят перевод термином «ишпан» (см.: Юрасов, 2013: 87). Титул «дука» византийский, и его использование в славянских политиях этого времени как минимум под вопросом.

528

Можно ли говорить в это время о древлянах как некой общности, остается вопросом.

~ 793 ~

529

Пагинация в ссылках дается по онлайн-публикации на портале РФФИ.

530

Пагинация в ссылках дается по онлайн-публикации на портале РФФИ.

531

Новое издание: Алексеев С.В. [тт. 1-4:] Заря славянства. V — первая половина VI в.; Славяне и авары. Вторая половина VI — начало VII в.; Великое расселение славян. 602-679; Славяне на пороге цивилизации. 679-800. М.: Вече, 2014.

Content

С.В. Алексеев
Русь и восточные славяне в IX веке: источники и история

Предисловие

Пролог

Славянский мир VIII—IX вв.: краткий обзор

Соседи славян в IX в.

Часть первая. Русь IX века: взгляд извне

На пути «в греки»

Русь до середины IX в.

Поход на Константинополь

Русь и восточные славяне во второй половине IX в.: география

Восточные славяне IX в.: культура и общество

Русь во второй половине IX в.: культура и общество

Русь в 860-х—900-х гг.: политика и религия

Часть вторая. Русь IX века: взгляд через призму археологии

Проблема интерпретации источников

Регион новгородских сопок

Регион культур длинных курганов

Финны, славяне и скандинавы на северо-востоке

Регион волынцевской культуры и культур роменского типа

Регион культуры Луки-Райковецкой

Часть третья. Русь IX века в средневековом предании

Ранняя летописная традиция: общие замечания

Племенное предание и предания о племенах

Додинастический Киев и додинастическая русь

Варяжская легенда: рождение династии или династического мифа?

Предания и легенды о начале Руси в летописях XVI в.

Сказания XVII в.: между баснословием и традицией

Скандинавская историко-эпическая традиция: общие замечания

Олег и Даксон, Хвитсерк и Аскольд

Норвежцы, свеи и кюльфинги на «Востоке»

Игорь и Ингвар, Рюрик и Хрольв

Мадьярское нашествие глазами мадьяр

Заключение Предпосылки и факторы государствообразования

Библиография

Примечания