Олег Владимирович Демидов

Нормальный как яблоко

Биография Леонида Губанова

Его шпаргалкою повесят,

чтоб списывали, но не трогали!

Л. Г. Губанов

И меня оденут в сладкий дым

грозовых легенд и примечаний,

я ведь был когда-то молодым,

этого они не замечали.

Л. Г. Губанов

© Олег Демидов, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Предисловие

1

Книга созревала долго.

Сначала году в 2015-м меня подсадил на поэзию Губанова мой коллега Александр Кузнецов. Трудно было после общения с ним не «заразиться» «Полиной», «Дуэлью с Родиной» и «Серым конём». Он рассказывал о поэте, о его друзьях, о его возлюбленных. Спасибо ему!

Я скупил все книги, которые были доступны. Перечитал их несколько раз. Переслушал доступные и не очень доступные аудиозаписи с авторским чтением стихов. Пересмотрел губановские картины и рисунки.

А потом попал на телепередачу, где шёл разговор о современном литературном процессе – в прекрасной компании Андрея Рудалёва, Алексея Колобродова и… Юрия Михайловича Кублановского! Немного пообщавшись с мэтром, я понял, что необходимо браться за книгу.

2

Написать биографию Леонида Губанова – дело, кажется, нехитрое.

Есть специалист высочайшего уровня Андрей Журбин, благодаря которому выпущен сборник мемуаров о поэте, составлена полная библиография и протоптаны многие и многие филологические тропки.

Выпущены книги «Серый конь», «Я сослан к Музе на галеры…», «И пригласил слова на пир», «Постигший слово как восторг» и, наконец, «Меня ищут как редкий цветок…» с переводами на итальянский, французский, сербский и хорватский языки.

Много, не правда ли? Как с этим не работать?

Ещё живы многие друзья, приятели, товарищи, соратники, собутыльники, сослуживцы, возлюбленные, случайные знакомые и зрители кухонных концертов – бери да опрашивай их, узнавай всё, что тебя интересует.

3

И всё равно – писать мучительно и сложно.

Есть Андрей Журбин, которому сам Бог велел написать биографию, но отчего-то её пока нет. Уверен, однако, что рано или поздно она появится.

При этом сказать что-то ещё, что-то принципиально новое – можно, но для этого приходится прыгать выше своей головы (что, впрочем, радует, ибо заставляет расти).

Есть вдова и её архив, но тут возникают свои трудности. «Кабы не навредить Лёнечке…» – есть страх, что та или иная публикация может отвадить читателей.

Поэтому сотни (если не тысячи!) неопубликованных текстов самых разных жанров будут ещё очень долго пылиться на антресолях.

Есть множество людей, знавших поэта, но при общении с ними возникает большое количество проблем:

– прошло время, и, если человек не вёл дневник или систематические записи, восстановить былые события порой просто невозможно;

– надо отделять правду от выросшей мифологии;

– надо отделять намеренную дезинформацию от поэтических фантазий;

– надо отделять явное и неявное желание приукрасить ситуацию от аберраций памяти.

У некоторых сохранились машинописные и рукописные сборники, рисунки, автографы, книги из домашней библиотеки Губанова, но толку от этого никакого, ибо, пока не будет создан единый архив, невозможно адекватно работать с материалом. Безусловно, есть такие находки, что разукрашивают белые пятна, но это лишь иголки в разворошённом и частично сожжённом стоге шелестящего бумажного сена.

4

Ахматова говорила, что любая прямая речь в воспоминаниях – ложь. Я не столь категоричен, но, читая труды двух Владимиров – Алейникова и Батшева – самые объёмные, без которых невозможно писать о СМОГе, – ловил себя на мысли: что-то здесь не сходится.

Беда в том, что оба литератора считают друг друга стукачами. Сразу скажу, чтоб не возвращаться к этому позднее: пока нет документов из архива КГБ-ФСБ, не стоит делать громких заявлений.

Алейников – отличный поэт и художник. Прочитаешь – и с ходу запоминаются некоторые его стихи – гениальные, что уж и говорить. Их не так много, как хотелось бы. Но они есть. С ними он войдёт в историю русской литературы. Ещё я посетил несколько его художественных выставок, купил себе одну из его картин, планирую приобрести ещё. Он великолепный художник. Но при всём при этом я не могу доверять на сто процентов его мемуарам. Но не потому, что они неточные, а потому, что Алейников и не стремится к точности, к фактологии, к датам и числам. Ему важен дух времени. Поэтому он и растекается мыслью по древу.

Батшев же очень средний поэт. Мне нравятся несколько его текстов, с которыми довелось поработать в РГАЛИ (в Российском государственном архиве литературы и искусства). Они очень ладные и хорошие.

Но при сопоставлении с другими поэтами, которые появятся на страницах этой книги, он не то чтобы проигрывает, но определённо теряется на общем фоне. Зато как мемуарист Батшев очень въедлив. Он рано понял, что СМОГ останется в истории – не только литературы (и шире – культуры), но и в истории страны в целом. Поэтому начал собирать документы и фиксировать один прожитый день за другим. И в этом он разительно отличается от Алейникова.

Помимо подозрений в стукачестве они ещё развязали войну – спустя столько лет! – за главенство в СМОГе. Но тут, думается, двух мнений быть не может. Один – вместе с Губановым творил волшебство в литературе, другой – занимался политикой.

Юрий Михайлович Кублановский на наш прямой вопрос об этом споре чётко сказал: «Владимир Алейников – это всегда нечто другое. Он большой импровизатор. Во времена СМОГа он тоже писал гораздо лучше меня. После Губанова он был там второй человек»[1].

Неожиданно прозвучал Саша Соколов. Для него второй человек в СМОГе – это Губанов:

«[Алейников] был главным у нас поэтом. Был Губанов, Володя Батшев. <…> Да, [они] не состоялись, в силу бытовых причин. У них были колоссальные задатки. Тем более что примеры для подражания были великолепные – мы считали нашим главным учителем Пастернака. И я думаю, что не хватило Губанову просто литературного образования. Слишком было много ухода в анархию. Энергетики было очень много. Это всё перехлёстывало. Я не выдерживал дольше одних суток в этой компании. Это было невозможно. Они вели эту чудовищную жизнь, месяцами не просыхая и перемещаясь с одной дачи на другую»[2].

Но оставим нашему мэтру его оценку и не будем придираться.

Как работать с такими диаметрально противоположными мемуаристами и, так сказать, с оригинальными суждениями? Да вот как-то приходится, стараясь сопоставлять и вычленять истину.

5

Отчасти из-за разрозненного архива, отчасти ввиду постоянного несистематического переписывания стихов самим Губановым возникает множество текстологических неувязок. Одна из самых заметных описана Натальей Шмельковой. Дело касается стихотворения «Серый конь».

Цитируем по альманаху «Зеркала» (1989):

Знаю я, что меня берегут на потом,

И в прихожей, где чахло целуются свечи,

Оставляют меня в гениальном пальто,

Выгребая всю мелочь на творческий вечер.

Шмелькова ссылается на Юрия Крохина, который поправляет последние две строчки:

Оставляют меня гениальным пальто,

Выгребая всю мелочь, которую не в чем…

В самиздатском сборнике (1975), подаренном Шмельковой, появляется ещё один вариант:

Оставляют меня гениальным пальто,

Выгребая всю мелочь, которая вечность.

Возникает странная ситуация: и сам Губанов по зрелости лет правил свои тексты, и его первая тёща Алла Рустайкис на свой вкус редактировала то, что скопилось в её домашнем архиве, а иной раз и неразборчивый почерк давал возможность публикаторам записывать слова в том или ином виде.

Что с этим делать – не совсем понятно.

6

Другие неувязки мне удалось заметить, заглянув буквально одним глазком в РГАЛИ.

Во-первых, в стихах – особая пунктуация. Она не то чтобы неправильная и не совсем всё-таки авторская, а больше походит на интуитивный синтаксис поэта, привыкшего читать свои стихи. Знаки препинания заменяют ему ритмические паузы.

Сурен Золян, его младший ереванский товарищ, с которым велась серьёзная филологическая переписка, писал об этом так: «…Губанов использует своеобразную пунктуацию, вероятно, отражающую его интонацию – он достаточно вольно трактует правила постановки запятой, ставя её там, где она правилами не требуется, и, напротив, пропуская там, где она положена. В написанных от руки письмах он обращается со знаками препинания ещё более вольно. Особый пунктуационный приём – многоточия, в том числе и в середине предложения, причём иногда это три точки, но обычно – четыре. Считать это описками вряд ли правильно…»[3]

Юрий Кублановский очень точно уловил эту интонационную особенность: «…и вновь звучит во мне порой его подзабытый голос. И когда звучит – вытягивает даже и слабый текст, а когда нет – остаёшься с книжными столбцами один на один, и тут вступают в силу свои безжалостные законы: законы стихотворчества и временно́го устаревания»[4].

Голос Губанова наэлектризован, насыщен какой-то нечеловеческой энергией и, как следствие, витален. Это касается и поэтики, и манеры чтения. Прочитаешь ли, послушаешь ли – и хочется разом распахнуть окно, чтобы в комнату попал свежий воздух, хлобыстнуть рюмашку, чтобы было хорошо, или удавиться, чтобы, наконец, ничего не было.

Полярные состояния возникают за счёт неожиданных и порой безумных метафор, ломаных синтаксических конструкций и, конечно, русского бессознательного, которое так умело воспроизводится в стихах.

Беда же в том, что в современных сборниках тексты печатаются без какой-либо системы: орфография и пунктуация либо приводятся к современным нормам, либо остаются оригинальными. Так нельзя: это сбивает читателю дыхание.

К тому же книги составлены без должной филологической работы. Я не говорю о сносках и комментариях – это дело времени и большой коллективный труд. Дело в…

Лучше приведу пример.

7

Слушаю диск с записями, где поэт читает свои стихи[5]. В «Молитве. 1968 год. Кунцево» (которое ранее имело название «Воинствующая просьба») слышится:

Вдарь по струнам детворы

чёрный меч и чёрный мячик…

Как это опубликовано в книгах?

Вдарь по струнам детворы

чёрный мяч и чёрный мячик…

В этом же стихотворении появляются строчки:

Дай и будь благословенным,

дай, и август встретят кони,

на спине моих поэм,

в чудесах железных молний.

Как публикуется?

Дай и будь благословен,

дай, и август встретят кони…

Думается, дополнительные комментарии к этой проблеме излишни.

Надо бы разбирать машинописные сборники – «Всадник во мгле», «Таверна солнца», «Волчьи ягоды», «Иконостас», «Преклонив колени», «Серый конь» и «Колокола», но в силу вышеупомянутых причин, а также из-за неполноты опубликованного в пяти книгах материала (да-да, увы, именно неполноты: где-то печатается одна часть машинописного сборника, где-то другая, где-то в силу личных мотиваций, цензурных соображений или «обстоятельств непреодолимой силы» не печатаются отдельные стихотворения), это представляется пока невозможным.

Вот вам пример.

В сборнике «Преклонив колени», переданном в РГАЛИ Диной Мухиной, после стихотворения «Голубая открытка» идут такие тексты:

* * *

Генриху Сабгиру[6]

Лето. Открыто окно.

На столе в бутылке вино.

На улице детский писк,

Женский визг.

В руке измятый конверт.

Вспоминается март:

Тогда от меня ушла жена:

«Не люблю», – заявила она.

Теперь пишет: «Скоро вернусь назад»

Я рад и не рад:

У неё такая привычка:

Она истеричка.

* * *

Повесился.

Всё было просто:

На службе потерял он место.

В квартире кавардак:

Валяется пиджак;

Расколотый фарфор…

Вдруг,

Сирены звук,

На стенке блики фар.

Но вот в чём проблема: оба текста – стихотворения Игоря Холина, при этом второе оборвано на половине[7]. Зачем понадобилось Губанову вносить в свой машинописный поэтический сборник чужие тексты? Для отлаженной композиции? Для тонкой музыкальной составляющей? Для чего-то ещё?

Увы, за неимением доступа ко всем его машинописным сборникам и тем более архивным записям говорить о полноценной работе поэта затруднительно.

8

При этом Леонид Губанов – фигура небывалая. Даже так: небывалистская; «Word» предлагает исправить глазковский окказионализм на «небуквалистская» – что ж, компьютерная программа по-своему права.

Такого поэта не было, потому что официальная литература и советская власть не давали ему разбежаться и в конечном итоге не смогли предоставить ему сносную жизнь.

Такого поэта нет, потому что его стихи, письма, проза, дневники ещё адекватно не опубликованы. Его рисунки и картины не напечатаны. Записи с его чтением редки и цензурированы.

Такого поэта не будет. По крайней мере, в ближайшее время. Потому что очень силён человеческий фактор.

У Владимира Бережкова есть стихотворение «Губанов», прекрасно описывающее сложившуюся ситуацию:

Какая осень на дворе!

Какой стакан вина налили

в берёзовой моей дыре,

в России, где меня забыли

благопристойные друзья

и проститутки с алкашами,

где каждая моя семья

моим читателям мешает,

где каждый рвёт мои куски,

чтобы остаться рядом, рядом, —

вы и такие мне близки,

как рюмка, что покоит ядом.

И тем не менее… такой поэт есть! Хотя бы в виде мятежного духа, который просит бури, который сливается с ветром и воет свои стихи, который, наконец, растворён в современной культуре, в кунцевском пейзаже и в читателях русской поэзии.

Он есть и его не может не быть!

9

Вынужден ещё оговориться.

В какой-то момент работы над этой книгой я понял, что и стихи Губанова, и его судьбу необходимо не анализировать (но как же без этого?..), а пытаться (вос) принимать, ощущать и приобщаться к ним.

Рацио должно задремать, иначе ничего не получится.

Кублановский как-то рассказывал, что он, будучи ещё совсем молодым человеком, вьюношей, только-только выбравшимся из Рыбинска, прочитал в самиздате Бродского. И это было большим открытием. Он начал раскапывать всю возможную информацию о новом для себя поэте. Узнал, что тот из круга Ахматовой. И прямо-таки обалдел.

Поэт Серебряного века и поэт, мальчишка, чуть постарше него.

Эта информация дала свои плоды уже на иррациональном уровне. Ему приснилась Ахматова. Одетая в атласное платье, она сидела в кресле, а он – подле неё, положив голову к ней на колени. И у них разыгрался примерно такой диалог:

– Анна Андреевна, как жалко, что я не познакомился с вами раньше, в отличие от Иосифа, Жени, Димы и Толи.

– Ничего, Юрий, тогда в ваших стихах было ещё слишком много отроческих пятен.

Много позднее, когда Кублановский оказался в эмиграции, он рассказал об этом сне Бродскому. Тот очень удивился и сказал, что это вполне в духе Ахматовой – «отроческие пятна».

Нечто подобное случилось и со мной. Когда я приспустил вожжи филологического анализа, начало происходить необъяснимое: сначала приснились юные смогисты в компании милых спутниц, сидящие у костра в каком-то подмосковном лесу и провожающие кого-то из своих в эмиграцию; потом приснился сам Губанов.

Понимаю реакцию читателя, который уже готов покрутить пальцем у виска. Я и сам поначалу всё это не воспринимал всерьёз.

Психологи легко могут объяснить такую ситуацию: человек работает над воссозданием личности гения, рассматривает жизнь того во всех ракурсах, погружается в атмосферу полувековой давности – и, как итог, подсознательное исследователя начинает в лучшем случае отображать подобно зеркалу накопленные знания, а в худшем случае – играть с ним злые шутки.

Человек верующий живёт с дремлющим рацио. Для него случившееся – глубоко символично. Он может воспринимать это как «живой» разговор (о, сколько мы знаем таких бесед с умершими родственниками!) или как определённый знак, который можно расшифровывать, как угодно.

Например, приснившийся человек знает, чем ты занимаешься. Или он являет себя, чтобы ты его не забыл. Или пытается подсказать что-то. Или – что угодно ещё.

Явление же Губанова во сне – в первую очередь неожиданность. До сих пор не знаю, как его толковать. Разговора не помню. Только общие ощущения. И образ поэта – не со знаменитых сычёвских фотографий, а предшествующий ему, когда уже образовалась фирменная чёлка, но не было ещё того груза жизненных неурядиц и многочисленных алкогольных возлияний. Не вьюноша бледный со взором горящим, но и не муж-ж-жик средних лет.

Явился и благословил? Пусть будет так. Не разубеждайте меня. Не надо.

10

Хочется поблагодарить тех людей, без кого эта книга была бы невозможна: Александр Кузнецов, Андрей Журбин, Артём Баденков, Юрий Кублановский, Владимир Алейников, Борис Кучер, Анатолий Найман, Валерия Любимцева, Владимир Бережков, Юлия Вишневская, Сергей Гандлевский, Алексей Цветков, Захар Прилепин, Сергей Шаргунов, Василий Авченко, Андрей Битов, Илья Симановский, Михаил Павловец, Дмитрий Ларионов, Андрей Фамицкий, Вадим Эрлих-ман, Олег Рябов, Сергей Калашников, Виктория Шохина, Андрей Коровин, Дмитрий Чёрный, Екатерина, Леонид и Тимофей Демидовы.

«Возвышенного хочется!» – говорил Губанов.

Ну так давайте о возвышенном.

1. Выть стихи (1946–1963)

История не в том, что мы носили,

А в том, как нас пускали нагишом.

Б. Л. Пастернак «Спекторский»

Детство

С чего начинается биография? Думается, не с рождения. Важна ещё родословная. Она вписывает человека в историю. В случае Леонида Губанова – закаляет характер и изощрённейшим образом опутывает географией страны.

Михаил Эпштейн писал:

«История России – это проекция её географии <…> Пытаясь применить бахтинское понятие хронотопа к российско-советской цивилизации, обнаруживаешь любопытную закономерность: хронос в ней вытесняется и поглощается топосом. Хронотоп переворачивается в топохрон, время опространствлено»[8].

Чтобы получился национальный гений, его предки долго осваивали страну.

Семейное предание гласит, что дед поэта, Шалимов Егор Иванович (1882–1932) – из крестьян. Имел дом в Вельманке (Тульская губерния). Работал на железной дороге: сначала кочегаром, потом машинистом. Там же, видимо, связался с большевиками. И вскоре за «революционную деятельность» его отправили в оренбургскую ссылку. Вместе с ним отправилась и его жена Федосия Алексеевна (1882–1954). Оттуда они спустя три года сбежали. Вернулись домой. Сменили фамилию и стали Губановыми[9]. После революции перебрались в Москву.

С 1926 года Егор Иванович работал кочегаром на Дорогомиловском химическом заводе, где и закончил свои дни. В документах осталась удивительная платоновская запись: «Уволен ввиду смерти».

Отец, Георгий Георгиевич Губанов (1915–1988) – выдающийся инженер[10]. Оставшись единственным кормильцем семьи, стал работать на заводе «Авиаприбор» и обучаться на вечернем отделении в техникуме Всесоюзного объединения точной индустрии.

В 1940 году Георгия Георгиевича переводят на службу в Магадан – старшим техником-механиком авиаотряда Главного Управления строительства Дальнего Севера НКВД СССР. (Где-то рядом трудился другой Георгий Георгиевич – Демидов, большой писатель и выдающийся инженер, ученик Ландау.)

На Чукотке он познакомился с будущей женой – Анастасией Андреевной Перминовой (1918–2005). Она на тот момент работала помощником прокурора Анадырского района. В 1942 году они расписались, и спустя год у них родился первенец. Назвали его Владиславом.

Семья перебрались в Свердловск – видимо, к другому деду, Перминову Андрею Анисимовичу (1897 – после 1950). Тот работал в гулаговской системе: был начальником Верхотурской детской колонии, а после – ещё и нескольких взрослых.

Долго на Урале семья не прожила и уже в 1944 году вернулась в Москву.

Георгий Георгиевич работает в Военно-воздушной академии имени Н. Е. Жуковского, на заводе «Геоприбор» и в Научно-исследовательском институте удобрений и инсектофунгицидов.

Анастасия Андреевна сначала трудится следователем. И не где-нибудь, а на Петровке. После переходит на более спокойную работу инспектором – сначала в паспортный отдел, а после – в ОВИР. Удостоилась медалей «50 лет советской милиции» и «За безупречную службу» I, II и III степени.

20 июля 1946 года рождается второй ребёнок, которого называют Леонидом. Мальчик крещён в церкви Святой Троицы на Ленинских горах (постаралась бабушка Федосия Алексеевна).

Семья жила на Бережковской набережной, дом 44. Рядом – «торт Новодевичьего монастыря», Киевский вокзал, Москва-река, внушительные сталинки, достраивающиеся «семь сестёр». В стихах эти места появляются тоже[11]:

Я помню себя, когда еще был Сталин.

Пыльную Потылиху, торт Новодевичьего монастыря,

Радость мою – детство с тонкой талией,

В колокольном звоне – учителя…

<…>

Бережёт меня Бережковская набережная,

И царевна Софья дьяволу молится,

А четвёртый туз горько и набожно

У Москвы-реки в зеркало смотрится…

Брат Владислав вспоминает:

«В детстве Лёня казался обыкновенным ребёнком. Я был боевой, а он очень тихий <…> Вместе ходили в художественную школу, потом бросили <…> Рядом строили “Лужники”. Ходили туда – зимой на лыжах катались, летом в футбол играли»[12].

В 1956 году Губановы переехали на проезд Аэропорта, дом 6: те же сталинки вокруг, номенклатурные и литфондовские дома, но чуть больше природы.

Ещё снимали дачу в Кокошкино и Рассудово – это деревеньки по Киевскому направлению железной дороги. Недалеко от Москвы. Там были изыски сельской жизни и простое мальчишеское счастье: купание, рыбалка, прогулки, лошади и прочая живность.

Позже скопили на участок в Чепелёво – это уже Курское направление, а деревенька – точнёхонько под Чеховым. Взяли машину, чтоб сподручней добираться туда. Старший брат вспоминал:

«Дом на дачу рубленый купили. В то время каждой доске рад, ничего ж не было. А домов в Кунцево на снос – целая улица. Выбирай любой, договаривайся с хозяином и разбирай. Мы сами дом разбирали, брёвна подписали, и потом уже рабочие собирали этот дом на даче…»[13]

Были и пионерские лагеря под Наро-Фоминском (не знаменитое ли Литвиново? В 1920-е годы там была танцевальная школа Айседоры Дункан, а сегодня – лагерь для детей московской элиты), где начались первые занятия рисованием – пленэры с простенькими подмосковными пейзажами.

«К морю ездили, – вспоминал Владислав Георгиевич, – когда машину отец купил, в 1957, 1958 ли году? Крым, Кавказ – всё там объездили. Останавливались в кемпингах, в них кухни – можно было готовить. Около моря всё это, очень удобно было»[14].

Учился Леонид в школе № 714, после переезда на Аэропорт – в школе № 144[15]. Хулиганил, курил, прогуливал. Как водится, сидел на камчатке. Оставался на второй год (1962–1963). Учёбой особо не интересовался.

Школьники говорили меж собой о полумифических соучениках – внучках Чапаева и Сталина и о детях менее известных исторических деятелей.

Среди преподавателей выделялся старичок-математик Григорий Павлович Гольдберг. Крепкий профессионал, готовил к всесоюзным олимпиадам – и дети занимали призовые места. Рассказывал, как бегал на поэтические вечера слушать Маяковского. Благоговейно относился к русскому языку. Мог отвлечься от своего предмета и рассказать что-то о жизни. Словом, живой человек, что в нашей школе – в любое время – большая редкость.

Преподаватель русского языка и литературы – Владислав Николаевич Яговкин, совсем молодой (за плечами армия да институт), демократичный. Давал на уроках тексты не из программы: к этому времени уже гремели шестидесятники, потихоньку просачивался Серебряный век.

Один из историков – Вячеслав Семенович Сорокин. О нём дельно написал Василий Смелянский (кажется, не одноклассник Губанова, но ученик всё той же школы):

«…молодой интеллектуал, красавец с пушкинскими бакенбардами. Он не отягощал себя цензурными соображениями, порою приговаривая во время уроков: “Помните, у нас сажают не только картошку. Сажают всякое…”»[16]

Была своя стенгазета – подростковая, злая, озорная. В ней – целая рубрика под названием «Дословные слова». Ольга Кравченко, одноклассница Губанова, рассказывала:

«Это буквальное выражение ненавистной многим, не очень грамотной, властной и весьма самовлюблённой учительницы истории Антонины Васильевны. На уроках истории мы жадно конспектировали все её стилистические и грамматические ляпы, чтобы потом опубликовать их в следующем номере газеты под хохот учеников и учителей»[17].

Но всё это Губанова как будто не интересовало.

Сколько бы ярких людей ни населяло школу, она всё равно оставалась официальным заведением с казёнщиной, тошнотворной формой, строгими завучами, гласными и негласными правилами, выходами к доске, зубрёжкой, формулами и неповторимыми запахами мела, столовой и спортзала.

Современная общеобразовательная школа недалеко ушла от советской. В ней столько же детей – не столько асоциальных, сколько не готовых к механистичности человеческих отношений и к фарисейству. Будьте уверены: и сейчас за партами томятся юные губановы, лимоновы и бродские. Была б возможность – они бы сбежали. Но сегодня всех доводят до одиннадцатого класса – в добровольно-принудительном порядке, «на радость» самим детям, их родителям, одноклассникам и учителям.

Если школа была не по душе юному гению, оставалось уповать на самообразование. Владимир Алейников описал оное достаточно подробно:

«Он, пусть и не слишком усердно, не ежедневно, без всякой, конечно, прилежности, которой и в школе не особо-то отличался, но зато – увлечённо, порывами, как-то даже восторженно, весь уходя в своё чтение, осознаваемое им как некое действо, весь, целиком, отдаваясь книгочейской, мальчишеской страсти, позабыв обо всём, обо всех, уединившись, запоем, очень внимательно, вдумчиво, целенаправленно, сосредоточенно, много читал. Великолепно знал русскую иконопись и фреску, западную и русскую живопись. Пусть не слишком уж глубоко, а скорее, согласно с каким-то своим настроением <…> разбирался и в музыке»[18].

Посмотреть на это поколение – Ольга Седакова, Виктор Голышев, Наталья Шмелькова, Венедикт Ерофеев и многие-многие другие – так чуть ли не каждый знает как основу основ классическую музыку (Бах, Шуберт, Григ, Шопен и т. д.), так и видных плюс-минус современников (Шостакович, Хачатурян, Прокофьев и т. п.).

Вообще оттепель заставляла вбирать в себя колоссальное количество информации из самых разных областей. Не верилось, что это навсегда. Надо было брать, пока возможно. Поэтому залпом поглощались неизданные стихи поэтов Серебряного века[19], молодой самиздат и немолодой тамиздат, лейтенантская и лагерная проза, пластинки «на костях», передачи и музыка с «Голоса Америки»[20], позже – магнитофонные записи. И не было особого отторжения. Усваивалось всё.

Были здесь и свои перегибы. Самый распространённый – это возведённое в аксиому положение, в котором любая неофициальная культура априори лучше официальной.

Губанов, к счастью, избежал этого: ему были важны человеческие талант и гениальность, а положение и политические взгляды – от лукавого. В нём зарождался бунт против системы. Не советской и тем более антисоветской, а системы как таковой. Вольный и свободный человек не может мыслить по имеющимся лекалам. Ему надо отходить от шаблонов и выдумывать что-то новое.

Поэтому и начались выдумки на школьной скамье. Губанов со товарищи издали – «Плевок». По-пацански смачно, (не)красиво и глупо. Есть такая известная присказка: когда клоун не может рассмешить зрительный зал, ему ничего не остаётся, кроме как плюнуть в небо. Вот и молодые люди… заявили о себе.

Ольга Кравченко писала об этом «Плевке»:

«Авторами были три одиозных приятеля: Лёня Губанов, Володя Ван и Лёша Мазуренко. Листок свой они предварительно хорошо помяли, потоптали, очертили карандашом чью-то ступню, кое-как её покрасили и криво-косо приклеили свои стихи. Мы против них ничего не имели, нас это даже развеселило и раззадорило. Конечно, от всего этого “оформления” и стихов исходила какая-то абстрактная агрессия. Это был самый доступный способ объявить о себе и заявить протест против всего казённого и разрешённого. Такая дерзость вызывала уважение»[21].

Юных поэтов вызвал к себе на ковёр директор Юрий Львович Гринберг. Преподаватель физики. Крепкий хозяйственник. Участник Великой Отечественной войны. Жёсткий, прямой, умеющий работать по Макаренко, он запомнился детям своими не совсем педагогическими, но действенными методами. Такому только и работать с подростками.

Что он мог сказать трём юным гениям, как он мог поговорить с ними – Бог знает. Но вскоре появился ещё один сборник. Алёна Басилова рассказывала:

«…в седьмом классе, в четырнадцать лет, выпустил рукописный сборник “Здравствуйте, мы гении!”. У него ещё тогда была идея создать общество прогрессивных в поэзии людей»[22]. Общество состоится, но чуть позже.

После этих случаев ничего подобного в школьные годы не было. Да и учёба уже отходила на тридесятый план.

Контрасты, каверзы и рифмы

Жизнь любит контрасты, судьба – каверзы, его величество случай – рифмы.

Поэтому будущий поэт (по)явился на свет в такой необычной семье: один дед – сбежавший из ссылки революционер, второй – начальник нескольких колоний, отец – инженер, мать – работник милиции. Ничто не предвещало не то что гения, а самого обычного гуманитария. Должен был получиться ещё один среднестатистический гражданин СССР, закончивший школу (ну или в силу бунтарского характера – ШРМ), работающий от одного заводского гудка до другого, в свободное время предпочитающий приключенческую и научно-познавательную литературу (куда ж без неё?), танцы и драки в местном ДК и, может быть, футбол, но не как часть здорового образа жизни и тем более призвание, а скорее, как любимое нашим народом спортивное шоу[23].

Как же так получилось, что молодой человек из рабочей семьи выбрал для себя писательский путь?

Здесь уместно ввести жизненную рифму и вспомнить Иосифа Бродского и Эдуарда Лимонова.

Оба – из той же когорты семей советской рабоче-служащей аристократии. У первого отец – морской офицер и профессиональный фотограф. У второго – офицер НКВД, радист и, как недавно выяснилось, шифрующийся дворянин. И тот, и другой должны были пойти по стопам родителей (в крайнем случае сделать достойную рабочую карьеру). Бродский собирался в морское училище, но его туда не взяли из-за «пятого пункта»: еврей. В итоге так и не окончил школу. Лимонов должен был поступить на историко-филологический факультет Харьковского университета, но быстро заскучал на приёмных экзаменах и решил, что студенческая жизнь не для него.

Оба избрали для себя асоциальный путь, случайные заработки и поэзию.

Как к этому пришёл Губанов?

Его старший брат, не кончив школу, поступил на отцовский завод. Протекция – понятное дело. Но дальше сказались чисто губановское упорство и, видимо, наследственность: Владислав стал работать в очень и очень ответственном подразделении – в цехе окончательной сборки самолётов.

Подобный жизненный путь: школа, завод, научная карьера – ждал и Леонида. Но уже на первом этапе начались проблемы.

Асоциальное поведение обычного подростка может проявляться в курении, драках, распитии спиртного, ранних половых связях, вхождении в низшие слои уголовного мира. Но у нас ведь не обычный подросток, а гений (и по самоопределению, и по внешним характеристикам). Что вытворяют такие дети?

Старший брат рассказывал:

«Один раз Лёня с Сашкой, соседом по даче, на юг сбежали. Не то что из дома убежать хотели, просто “посмотреть”. Когда денег уже не было, они яблоки ели, смотреть на них потом не могли… Деньги на обратную дорогу им, наверное, высылали. Ещё подростки были…»[24]

А вот как этот же эпизод подаёт Алёна Басилова, первая и последняя любовь Губанова:

«В шестнадцать лет Лёня с Сашей Труфановым (у Труфановых рядом с Губановыми дача была) уехали со станции Чепелёво на товарняке Курского (южного) направления, в Ростове сдались в милицию (есть хотели)»[25].

Были и другие попытки бегства-и-путешествий: в детстве – «на остров Пасхи» (по словам Кирилишиной); или в самом начале шестидесятых Губанов с Пищугиным собирались уехать «на Каспий ловить кильку». В их распоряжении было пять рублей и несколько банок тушёнки. Сели в товарный, но он намертво встал через сотню метров – пришлось возвращаться домой.

Примерно в это же время, в 1958–1959 годах, сбегает из дома и путешествует по Крыму «молодой негодяй» Савенко-Лимонов. Он успевает поработать в чайхозах, исходить полуостров вдоль и поперёк и встретить Новый год на тюремной скамье в Алуште.

А вот и ещё один эпизод в пересказе старшего губановского брата:

«Как-то Лёня со школьными приятелями взял машину у отца, катались-катались и с испугу врезались куда-то, передок весь побили. Кто за рулём был, не знаю. Никто не погиб, но машина была здорово покорёжена. Для Лёни это было сильное потрясение, очень боялся, что отец его ругать будет…»[26]

Приятель – это Борис Пищугин по кличке Пижон. Его отец – главный врач одного военного госпиталя, не лишённый артистизма, умел играть на гитаре, декламировал Маяковского. Да и сам Пижон в этом плане от отца не отстаёт. Словом, компания что надо. С таким и надо машину угонять да девочек цеплять.

Губанов настолько испугался, что написал родителям записку: «Вы мне этого никогда не простите…» – и убежал из дому. Скрывался у друзей какое-то время. Но вскоре был обнаружен и доставлен обратно. Как не простить своего ребёнка?

Это, конечно, не выходки золотой молодёжи, но выкрутасы, скажем так, позолоченной. В отличие от более именитых сверстников Губанов всё-таки пытается «дойти до самой сути», познать жизнь, найти в ней смысл, прикоснуться к прекрасному и т. д.

Вильям Мейланд, один из старинных друзей поэта, рассказывал о тайном путешествии в Загорск:

«В Троицко-Сергиевой лавре был самый большой летний праздник – день Святой Троицы. Мы это поняли ещё в электричке. Народа было пугающее количество. В лавру пошли из любопытства. В один из главных храмов попали сразу, а выйти уже не смогли. Толпа верующих была слишком плотной. Забились с Лёнечкой в какой-то угол и стали ждать, что будет дальше. Когда стало посвободнее, около нас остановился священник и с ним какая-то женщина, бедно одетая, с безумными глазами. Она увидела нас и стала кричать, указывая на священника: “Сотворите, сотворите свою детскую молитву за этого грешника!” Мы испугались и стали пробиваться к выходу»[27].

Прекрасный прозаик и человек самой чуткой совести Леонид Юзефович как-то заметил, что литература может быть чем угодно, но только не искусством.

Проза – так точно. А вот поэзия – максимально приближена к искусству, но… она всегда о вечном, она вне времени. У прозы же, даже самой гениальной, есть срок годности. Поэтому – это уже домысливаю я – поэзия (и писание стихов, и их чтение) сродни духовной практике.

Может быть, Губанов (как и многие молодые люди его поколения), уставший от школьной подёнщины, пытается бунтовать и одновременно воспарять над миром?

Литературная студия на Ленинских горах

1 июня 1962 года открылся Московский дворец пионеров. Это должна была быть безумная по архитектурной задумке и долговременная стройка. Помогли её реализовать школьники, студенты и добровольцы. Общими усилиями справились за несколько лет: 1958–1962.

Помимо масштаба и грандиозности сооружений был ещё… зимний сад – с пальмами, лианами, фонтанами, бассейнами со всякой растительностью и прочей экзотикой. И рядом – всевозможные бесплатные детские кружки и секции. Это не только колоссальные денежные вложения, но и постоянный человеческий труд.

Думаешь про подобные проекты – и понимаешь, что СССР – это просто иная цивилизация.

На открытие Дворца пионеров приезжал сам Никита Хрущёв. Легко представить эту картину: жара, июнь, Воробьёвы горы, у Дворца пионеров стройные колонны детей; в первых рядах, конечно, Губанов, а вот идёт Хрущёв – неторопливо, пожимая протянутые руки; останавливается перед юношей:

– Как звать-то тебя, пострел?

– Лёня Губанов.

– Чем занимаешься, Лёня Губанов?

– Пишу стихи.

– Это хорошо! Это правильно. Стране нужны поэты, чтобы воспевать наше великое строительство – строительство коммунизма!

И идёт дальше.

А молодой человек стоит да думает, что с ним только что произошло. Правда ль это, сон ли наяву? Но о великих стройках он уже пишет. Пару месяцев назад, 30 марта 1962 года, в «Пионерской правде» напечатали губановские «Стихи о тайге»[28]:

Мне приснилась вчера тайга

И продрогшие кедры в шапках,

Звёзды хрупкие ночь зажгла

Над заснеженной палаткой.

Видел я, как вставали люди

И как падали в снег леса…

И сибирские трудные будни

Говорили о чудесах.

Дальше начинаются типичные соцреалистические сентенции о строителях новых городов, о светлом будущем и об очаровании тайгой. Ещё не видны, но уже намечаются неточные рифмы. Образы позаимствованы у Есенина, крестьянских поэтов и поэтов новокрестьянской купницы. Нетрудно представить, что изучали слушатели литературных мастерских.

В студии на Ленинских горах преподавала Вера Ивановна Кудряшова. Тогдашняя преподавательница и поэтесса Лариса Румарчук оставила такой портрет своей старшей коллеги:

«…пожилая, с гладко зачёсанными волосами, в блузке с жабо, заколотым тяжёлой старинной брошью. Как я потом узнала, Вера Ивановна была заслуженной учительницей и вела эту студию со дня её основания [когда ещё студия помещалась в Доме пионеров и октябрят в переулке Стопани. – О. Д.]. А организована она была Надеждой Константиновной Крупской для литературно одарённых детей»[29].

Компанию ей составляла, собственно, Лариса Ильинична Румарчук – однокашница Евтушенко и Ахмадулиной по Литературному институту. Они что-то рассказывали. Объясняли азы писательского мастерства. Молодые люди робко читали свои первые стихи. Вместе обсуждали. Обычный процесс. Как везде.

Владимир Черкасов-Георгиевский, тоже посещавший это лито, рассказывал, как студийцы принимали нашего героя:

«Не любили там Лёню по естественности – искромётной талантливости, брызжущей из стихов, как слюна с его губ, когда Губанов в декламации “заходился” <…> Лёня никогда не скандалил, не выяснял взаимоотношений, не “разбирал” произведений других. Он приходил для того, чтобы поведать нам стихами о своём житье-бытье, с товарищеской улыбкой послушать артель, помолчать и поговорить после собрания на какие-то простецкие темы»[30].

Примерно в это же время пишется стихотворение «Блокада»[31] – ещё традиционное, с предощущением будущего собственного стиля. Здесь, видимо, была прочитана книга «Денискиных рассказов» В. Ю. Драгунского, а конкретней – «Арбузный переулок», сюжет которого и становится основой стихотворения. Возможно, это было заданием Кудряшовой и Румарчук – переложить прозаическую историю:

Был мёртвый закат 43-го в мире,

Был город, был голод на синих губах,

Блокадная осень на траурных крыльях,

Гробы на горбах.

Был город, был гордым, но голым и нищим,

Бродячие листья, уроды-дома,

В них жили мальчишки, без песен, без писем,

Мальчишки без мам.

<…>

Был мёртвый закат, как кровавая тина.

А мальчикам снились арбузы с картин.

Арбузы, арбузы, арбузное небо,

Но семечек-звёзд не бывает и не было.

<…>

Кто знал, что мальчишка умрёт перед летом

С рисунком арбуза, и с болью планеты,

Арбузы, арбузы, арбузное небо.

Но не было мамы и хлеба ведь не было!

В такой обстановке важным становится не столько обсуждение и тем более посещение такой студии, сколько контакт с учителем. Или, как в иных студиях говорят, с мастером. Чтоб снять этот вопрос, можно привести отрывок из стихотворения Румарчук, где как раз показывается Дворец пионеров[32]:

Мы сюда приходили несмело,

И, на пальце крутя номерок,

Поднимались по лестнице белой

Записаться в любимый кружок.

И отсюда, из этого сада,

Наклонившись, поднялся в полёт

И упал на траву виновато

Первый склеенный твой самолёт.

Это неплохие стихи, но не близкие Губанову. Судя по всему, никакого контакта с Кудряшовой и Румарчук у него не было, иначе бы он задержался в этой литературной студии.

Но… всякий опыт необходим.

Что даёт литературная студия Дворца пионеров?

Во-первых, знакомства. Отсюда вышла ощутимая часть будущей смогистской банды: Сергей Морозов, Владимир Батшев, Татьяна Реброва, Александр Васютков.

Во-вторых, теорию и практику стихосложения никто не отменял. На занятия приходили известные литераторы и литературоведы: пушкинист Сергей Михайлович Бонди, не нуждающийся в представлениях Корней Иванович Чуковский, молодые поэты Фазиль Искандер и Олег Чухонцев, наконец, Сергей Баруздин – секретарь правления Союза писателей, а чуть позже главный редактор журнала «Дружба народов».

В-третьих, литературная студия обеспечивала бесплатные поездки по Подмосковью и по Золотому кольцу.

Как итог пребывания во Дворце пионеров появляется сборник «Час поэзии», подготовленный всё той же Румарчук. Правда, сборник залежался и вышел в 1965 году. В нём ещё одно знаковое имя – Ольга Седакова. К уже известным и проходным в советскую печать «Стихам о тайге» добавляются «Страницы детства»[33]:

Наш тротуар в морщинах-трещинах,

Избит, истоптан каблуками.

Он шумных улиц руки скрещивает,

Большие, твёрдые, как камни.

Он постарел и сильно вылинял,

От времени неровным сделавшись,

Но сохранил рисунки, линии

Голубоглазых хрупких девочек.

<…>

Мне жалко, что листву ворочая

И пряча по карманам булки,

Придут сердитые рабочие

И ломом разобьют рисунки.

Всё это в принципе неплохо, но чувствуется, что стилистически не губановское. Может быть, так кажется, но никуда от этого чувства не уйти: вымученные тексты, написанные публикации ради, к тому же и не сумевшие как следует помочь.

Беда ещё в том, что к моменту выхода «Часа поэзии» (а он вышел не раньше июня 1965 года) Губанов состоялся как видный неподцензурный деятель культуры. Намеренно пишу так: уже не просто поэт, а деятель культуры. Думается, если б наша бюрократическая машина не затянула с печатью сборника, у Губанова случались бы, и не один раз, иные «советские» публикации. Правда, и поэт бы у нас был тоже иной – мастеровитый середняк.

Но надо отдать Губанову должное: он напрочь забывает и «Пионерскую правду», и «Час поэзии» – и с какого-то момента начинает искать ещё большей свободы. Потому что необходимо что-то ещё!

Неофутуризм

Начитавшись доступных томиков Пастернака и Маяковского, «Полутораглазого стрельца» Лившица (вряд ли же читались новые сборники ещё живых футуристов Кирсанова, Асеева, Сельвинского, Каменского, Ивнева или кого помельче?), Губанов решает изобрести велосипед – неофутуризм.

Таких отчаянных юношей было много ещё во время расцвета футуризма – в самом начале 1910-х. Вслед за кубофутуристами появились эгофутуристы, «Петербургский глашатай», «Мезонин поэзии», «Лирика» – это была основа основ. А ещё существовал десяток микрогрупп и множество одиночек, которые вполне могли прибавить приставку «нео» к своему будетлянству.

Впервые же эта приставка возникла в 1913 году – в казанском сборнике «Нео-футуризм. Вызов общественным вкусам». Конечно, то была пародия и насмешка. На страницах издания красовались в основном угловатые кубистические рисунки, но были и стихи. Например, такие:

Тигр тигристый

Бежал по пустыне

Увидел спящего путника.

Взалкал характер дико-игристый.

На путника кинулся тигр

Кровь жадно пил.

На всю пустыню вопил.

А путник не знал, не ведал,

Что тигр им пообедал.

Посмеялись – идём дальше. Уже в 1920–1930-е годы всякий молодой человек, желающий писать ярко и эпатажно, начинал либо с подражаний зауми Алексея Кручёных и компании (взять хоть обэриутов), либо с провозглашения неофутуризма. Одним из таких начинающих поэтов был Николай Глазков.

С конца 1930-х годов он тесно общался с Лилей и Осипом Бриками. Познакомился у них с Кирсановым, Асеевым, Кручёных и Мариенгофом.

В 1939-м вместе с Юлианом Долгиным основал «небывализм». Им удалось выпустить два машинописных сборника.

Но возникает вопрос: был ли это действительно неофутуризм?

Возьмём в качестве примера стихотворение «Гоген»[34] (1939) Глазкова:

Ее зовут Байраума́ти[35].

И буйволы бегут.

И я её не на кровати,

а на берегу.

У него было ещё очень похожее, столь же эротоманское стихотворение:

На диване

Надю Ваня.

Нечто подобное писал и Долгин, и остальные менее приметные молодые поэты. Пытались подражать кручёныховской зауми. Но в основном – вот такой примитивизм.

То есть тоже мимо.

Что же Губанов? Изобретает он что-то новое, дерзкое и эпатажное?

Владимир Бондаренко, критик и журналист, писал, что наш герой «…в 1963 году составил самодельный сборник “Первое издание неофутуристов”»[36]. По воспоминаниям Батшева, к работе над этим изданием привлекались ещё Валентин Волшаник[37] и Игорь Грифель.

Сам Губанов описывал этот период чуть иначе: во-первых, не 1963[38], а 1962 год, а во-вторых, народа больше и больше экспрессии:

«Когда говорят разбитые окна, форточка слушает, открыв рот. Итак, это было в 1962 году. Два штриха. Потому что давно – и правда. Осенью 1962 года Л. Губановым был организован неофутуризм. Семь человек и одна девочка. Девочка не человек»[39].

Вот бы Губанов удивился современной повестке дня, когда за эпатажную фразу «Девочка не человек» одиозные головы устроили бы травлю в соцсетях и некоторых СМИ. Иногда бывает полезно посмотреть на нравы былой эпохи – и сопоставить их с нашими днями. Где прогресс? В чём он? Может быть, это вовсе не прогресс, а нечто иное?..

Но вернёмся к истории неофутуризма:

«Любил и целовался в Сокольниках. Манифест, открытый как заграничная марка и громкий как майка Чюрлёниса. Семь выступлений в школах. Журнал “Бом”. 15 копеек. Переписывали и задыхались. "Маяковский, когда Вы застрелитесь?” Журнал имел успех. Отводили в сторону и шёпотом спрашивали: "А это Ваше?" Эх вы, граждане, коровы и быки, до чего вас довели большевики[40]»[41].

Стихотворение «Маяковский, когда Вы застрелитесь?» сохранилось в РГАЛИ – это первая часть триптиха «Три посвящения палачам», в рукописи она называется «Убийцам Маяковского»[42]:

Стоит бубновая осень.

Такая блудная осень.

Умаялся я за трелями.

На поляне лысин

удивительные росы.

Маяковский, когда вы застрелитесь?

Всем вам.

Всем вам…

С серой Сеною

непросеянных мук

посвящается моя сепия

губ.

Подлецы прилизались.

По лицу не вязалось,

что подлец есть подлец.

Лили злобу и зависть.

И презреньем плескаясь,

кто-то к сердцу подлез.

Притаился и замер.

От него на душе

пахло рыжей Рязанью

ненамыленных шей.

<…>

У поэта была последняя осень.

И последняя зима,

Последним снегом застеленная,

Маяковский, когда вы бросите?

Когда вы з а с т р е л и т е с ь?

Собственно, можно ли всё это назвать неофутуризмом? Нового ничего нет. Даже прибавить приставку «пост» вряд ли возможно. Это ещё юношеские подражательные стихи, в которых, правда, чувствуется большой талант. Но для того, чтобы развить всё это, необходимы литературная школа, среда и единомышленники.

На их поиски и отправляется Губанов.

Литературная студия М. М. Шур

Наш герой вспоминал, с чего начинался переход от неофутуризма к новому звучанию:

«Что ещё – музыка и свечи. Поношение прошлого. Гоношение в собственных ушах. Неофутуризм сдох в полугодовых пелёнках. Губанов писал и ругался матом. Мы ничего не знали. Но что-то получилось. И было очевидно, как трёшка на водку. Когда простужены, кушайте клубнику»[43].

Вильям Мейланд приводит своего друга в новую литературную студию – в библиотеку им. Фурманова. Случилось это в 1962 году. Всем заведовала Мария Марковна Шур. Она в своё время рассказывала, что жила в том же доме, где и находится библиотека. Писала стихи. Захаживала и старалась на абонементе брать что-то новенькое из советской поэзии. Увидев такой недюжинный интерес к поэзии, библиотекари предложили Марии Марковне создать и вести литературный кружок. Естественно, на общественных началах, то есть бесплатно.

«Ах, Рассея, ты моя… Рас… сея…» – выдохнешь по такому случаю и дальше продолжишь восстанавливать историко-культурную канву.

С одной стороны, создание литературного объединения не принесёт никаких средств. С другой стороны, это хороший шанс создать собственную среду, найти единомышленников. Этим Шур и занялась.

Мейланд запомнил двух поэтов из этого лито – Бориса Барышникова и Игоря Антонова. Первый был прост и понятен, как телефонный справочник. Второй же подражал Маяковскому: был обрит наголо и писал с «какой-то общей “маяковской” мощью и немного пугающим “дымком шизофрении”»[44].

Из заметных фигур были ещё Илья Габай[45] и Наталья Горбаневская[46].

Шур говорила, что студийцы, пришедшие из простой советской школы, не знали настоящей культуры – древнерусской, Золотого и Серебряного веков. Были обычные подростки с зашоренным сознанием, в котором патриот Маяковский, борец с царским режимом Пушкин да сделавший сам себя Горький.

Как вы помните, это было и так, и не совсем так.

В школе Губанову давали что-то новое, яркое, самобытное. Другое дело, что он не брал всё это из казённых рук. А тут иная обстановка, доверительная, дружеская, свободная. Как не приобрести новые знания?

Мария Марковна читала и разбирала со студийцами поэзию Велимира Хлебникова, Марины Цветаевой, Анны Ахматовой, Осипа Мандельштама, Бориса Пастернака. Разок отвезла юных поэтов на могилу Пастернака. И это правильно: надо своими ногами пройти по сакральным местам, своими руками прикоснуться, может быть, к деревцу, посаженному поэтом, своими глазами увидеть то, что составляло и составляет окружающую действительность, в которой приходили гениальные строчки и творились нетленки.

Атмосфера быль настолько притягательной, что Губанов начал таскать своих друзей-приятелей со школы, со студии Дворца пионеров и Бог знает откуда ещё – домой к Марии Марковне или к ней на дачу в Болшево (сегодня это один из районов подмосковного Королёва).

Что за стихи пишутся в этот период?

Юноша переполнен: в нём грохочут забубённая молодость с дурной головой, пульсирующее чувство слова, увенчанное изысканными рифмами, а самое главное – античный рок, фатум, судьба. Уже всё предопределено – и всё очень точно прописано в поэме «Помпея»[47]:

Как страшно, Ночью, не рисуя,

Услышать боль, как вой Везувья.

Когда он прёт, гремит в груди

Готовый вырваться, сгубить!

Лежу на траурных постелях

Несчастной маленькой Помпеи.

Без слёз, без песен и без гимнов.

А вдруг не выживу, – погибну!

Вдруг ночью пережжённой, чёрной

Всё полетит куда-то к чёрту

Мои глаза, азарт, грехи

Мои полотна и стихи

И то, что я вчера в слезах.

Никак не мог тебе сказать!

Под небом огненным, распоротым

Я гибну грубым гордым городом

Безумной мордой в небо тычась

В огне, во мне, умрёт сто тысяч

Сто тысяч губ, детей, тревог.

Забытый небом медный бог.

<…>

Я ухожу, мой мир над бездной

Как и Христос, я не воскресну!

Пожаром звёзды обжигая

До лавы славы умираю!

Над римами, рабами, реками,

Миры мои поют мой Реквием,

У вечера, у Паганини

В смычках антенн, по струнам ливней!

Поэт наконец в полной мере может прочувствовать свой дар. Где-то глубоко внутри него клокочет бешеная сила. Он выплёскивает её на бумагу. Губанов заводил толстенные амбарные книги – только такие и могли уместить всё написанное.

Бард Александр Мирзаян рассказывал как-то:

– Середина семидесятых. Решили с Лёней справлять день рождения у него. У нас – в один день. Просыпаюсь в ночи после загульного застолья от того, что Лёнечка трясёт меня и спрашивает: «Есть ручка или карандаш?!» А я сонный, ничего не понимаю. Он не унимается: «Есть ручка или карандаш?!» Столько в нём кипело энергии: не мог ночью заснуть, пока не запишет что-то!..

Его поэтический гений шёл от постоянной внутренней работы, от духовного роста. Это хорошо понимала его последняя жена Наталья Кирилишина. Она писала: «Ведь гений <…> это в переводе значит дух, то есть получается поэзия духа, духотворчество, духовная поэзия»[48].

Но помимо духотворчества шла непрерывная богемная жизнь.

В прокуренции

Поиски свободы и единомышленников продолжались. Возраст уже позволяет скопить денег и отправиться в кафе, где можно выпить, закусить, почитать стихи, а в «прокуренции» поспорить о прочитанном и об услышанном.

Тот же Владимир Черкасов-Георгиевский называл несколько важных точек, где можно было встретить юных баловней муз:

«Самая вольная тогдашняя тусовка Москвы была в молодёжных кафе. “Кафе молодёжное” – “КМ” – “КаэМ” на улице Горького (теперь снова Тверская), “Аэлита” на Оружейном переулке, за его пересечением Каляевской улицы (теперь снова Долгоруковской); “Синяя птица” в переулочке от улицы Чехова (теперь снова Малая Дмитровка). Всё это в одном столичном пучке, на “центровой” площадке, которую юными худыми ногами прошагаешь за 20 минут. Мы орали друг другу свои стихи за столиками вперемешку с портвейном»[49].

Ещё одно важное для той поры кафе – «Националь» – описывает Лев Прыгунов:

«…было как бы три поколения, каждое из которых смотрело на более младшее с некоторым пренебрежением, а младшее, наоборот, с восхищением на старшее. Старшее со средним, как правило, перемешивалось, в зависимости от талантов и способностей тех и других. Врачи, адвокаты, подпольные цеховики, “каталы”, т. е. профессиональные картёжники, литераторы и поэты всех возрастов, художники и скульпторы, режиссёры, драматурги, фарцовщики-валютчики-иконники, кагэбисты и стукачи, которые могли быть одновременно всеми перечисленными, проститутки, сутенёры и прочее, и прочее. И почти все почти про всех почти всё знали или догадывались, но предпочитали в чужие дела не вмешиваться. “Наша” компания как-то сразу перешла в “середняки”, а самыми младшими были в основном студенты факультетов журналистики и психологии; последний находился прямо за углом, за “Интуристом”, и двор их назывался “психодромом”, потому что там уже тогда вовсю курили анашу, глотали кодеин, тазепам и кололись чёрт знает чем»[50].

Мы знаем, что будущие смогисты как раз-таки были с «психодрома»[51]. Пускались ли они во все тяжкие[52] (ну по советским меркам – так уж точно пускались! но тут вопрос в наркотиках), сказать нельзя. Губанов выбрал стакан. Всё остальное, если и появлялось (от нескольких друзей поэта доводилось слышать о траве), то было несерьёзным, баловством, небольшим экспериментом.

Я ходил в голубых веригах,

Дивно-мерзкого гашиша,

По могилам плясал великих,

Бил поклоны по шалашам[53].

А в «Национале» между тем собирались Роман Каплан (человек, который при участии Бродского и Барышникова откроет в Нью-Йорке самый знаменитый русский ресторан во всём мире – «Русский самовар»), Леонид Виноградов, Михаил Ерёмин, Евгений Рейн, Сергей Чудаков и многие другие.

Дадим ещё один эпизод, чтобы прочувствовать атмосферу. Рейн рассказывал о встрече с Юрием Олешей. Тот был не в лучшем состоянии. Ему оставалось полгода до смерти. То есть это – январь 1960 года. Он в тот раз сидел в «Национале» в одиночестве. Его приметил Рейн с товарищем. Подсели. Представились. Разговорились. Заказали одесскому гению бутылку коньяка. Думали, что вместе и разопьют, но Олеша оставил её для похода на день рождения Катаева.

А дальше у них случился прекрасный и показательный диалог[54]:

– Как вы думаете, молодые люди, кто лучше пишет, я или Катаев?

Я ответил честно – так думал тогда, так же думаю и сегодня, хоть я считаю Катаева замечательным художником, выдающимся пластиком слова:

– Конечно, вы, Юрий Карлович.

Мой приятель стал что-то говорить о роли Олеши в русской прозе. Я помню, что мелькало малопонятное слово «имажизм». Олеша остановил его, он сделал какое-то неясное движение рукой, обозначающее знак внимания. Тишина надвинулась на наш столик. Сдержанно гудело кафе в этот непоздний час.

– Да, я лучший писатель, – сказал Олеша, – но у Катаева демон сильнее.

Здесь важен, во-первых, «имажизм», который не совсем к месту употребляет приятель Рейна (и мы делаем вывод, что в оттепель теория и практика имажинизма всё-таки, несмотря ни на что, находились в актуальной литературной повестке), а во-вторых, демон, который управляет гением. Но об этом мы ещё поговорим отдельно.

Как вы видите, в «Национале» компания собиралась отменная. Заходи в любое время дня и ночи – обязательно на кого-нибудь наткнёшься.

Вся эта ситуация, конечно, не походит на кафейный период русской поэзии, но подражание великим да пусть и мнимая, но преемственность – ощущаются. А на первых порах это очень важно.

В одном из перечисленных кафе происходит знакомство с Владимиром Шлёнским, который ещё сыграет свою роль в жизни Губанова. Читаются и обсуждаются стихи футуристов. Совершаются прогулки по Москве, по её сакральным литературным местам и по кладбищам.

Вильям Мейланд рассказывал, как они небольшой компанией, затарившись бутылкой вина и батоном хлеба (о, какие это несерьёзные закупки! что такое бутылка вина на компанию ребят?), отправились в ночь на Ваганьковское кладбище. Искали могилу Сергея Есенина. Нашли. Помянули, выпили, почитали наизусть и его, и свои стихи. И в самый разгар этого действа… пришли милиционеры.

Что они забыли на кладбище? Может, сторож испугался и от греха подальше решил их вызвать?

Отвели молодых людей в помещение похоронного бюро и стали расспрашивать: кто они, откуда, что тут забыли? Парни, конечно, представились поэтами и назвали свои домашние адреса. Один Губанов съязвил, что живёт на улице под названием «Матросская тишина». Но стражи порядка, кажется, его не поняли. И попросили, раз уж перед ними возникли поэты, почитать что-нибудь.

И, конечно, началось небольшое представление. Только вообразите себе эту обстановку! Ваганьковское кладбище, дело близится к полночи, молодые поэты в компании милиционеров, кладбищенского кота и, конечно, незримого присутствия великих и не очень соотечественников.

Губанов уже «заходится»[55]:

Сварганенный комок несчастия

Ваганьковским зовётся кладбищем.

Все знают – я не рвусь на части,

и не хочу быть вашим классиком.

И та есенинская роль

на бархатный мой шарф не тянет.

Мне хорошо, что я король,

а буду нищим, лучше станет.

Я выпью водки на углу,

где церковь эта и ворота.

Я не на улице умру

среди бесстыдного народа,

а книжных полок посреди,

черновиков где рваный ворох.

А смерть Ходжою Насреддин

засыплет снегом поговорок.

«И панихиде грустной внемля»,

я вам скажу не так, а сяк —

Любил поэзию, не землю,

Как море истинный рыбак!

Стихотворение написано 13 ноября 1963 года на Ваганьковском кладбище. Можно предположить, что и история с чтением стихов (наверное, всё-таки не этих, но не менее магических!) могла происходить плюс-минус в этот же период.

Борис Пастернак

Губанов, конечно, знал о Пастернаке: когда на весь мир разворачивается травля за роман «Доктор Живаго» и происходит шумная история с получением Нобелевской премии, трудно всего этого не замечать.

И всё-таки надо учитывать возраст. К 30 мая 1960 года Губанову было всего 13 лет.

Андрей Журбин в своей монографии, конечно, пишет, что, «как и в случае со сведениями о том, что Лермонтов присутствовал на похоронах Пушкина, есть неподтверждённые данные о посещении Губановым похорон Бориса Пастернака»[56], но надо признать: ситуация маловероятна. Если бы это случилось, отразилось бы в стихах или же отложилось в мемуарах.

Есть лишь отголоски – в стихотворении «На смерть Бориса Пастернака»[57]:

А кладбище покрыто копотью,

и нет спасенья от копыт,

с окостеневшим криком – кто тебя?! —

тюльпаны лягут на гранит.

Мы треугольники вбиваем,

чтоб камень с камнем породнить,

мы даже смелыми бываем,

когда зовут похоронить.

Но здесь не прямое видение похоронной процессии, а скорее взгляд на современников и на советских людей в целом.

Датировка текста вызывает вопросы. Название – названием, но точных данных, когда стихотворение было написано, – нет.

Зато есть другие свидетельства. Проходит год-другой – и Губанов становится завсегдатаем переделкинской дачи. Всё началось со встречи с Евгением Пастернаком.

Тот пришёл на могилу отца и обнаружил мальчишку, мирно спящего на лавочке. Растолкал его. Они познакомились и разговорились. Юный поэт[58] поведал, что вместе с классом отправился в туристский поход по ближайшему Подмосковью, но отбился от группы и решил заночевать на могиле своего кумира.

После этой встречи Губанов регулярно приезжал в Переделкино. Как правило, на мемориальные даты. Но мог выбраться и спонтанно. Помогал ухаживать за могилой, высаживал на ней цветы.

Евгений Пастернак вспоминал, что были и знаменательные встречи[59]:

«Он приходил несколько раз на какие-то общие праздники; встретился у нас с Андреем Донатовичем Синявским[60], который, сидя на корточках на полу (так сидели, рядышком), долго его слушал [а после сказал: «Очень талантливый мальчик»[61]. – О. Д.]; ну и как литературный требовательный критик сказал ему, что нужно работать, нужно усовершенствоваться[62] <…> тогда мы <…> были с [Синявским] знакомы, потому что он писал предисловие к первому серьёзному посмертному изданию Пастернака в Большой серии “Библиотеки поэта”[63]».

Примерно в это же время Вадим Делоне, тогда ещё студент МГПИ им. Ленина, прогуливая семинар по истории КПСС, поехал 10 февраля (в день рождения Пастернака) в Переделкино. Когда с него спросили за пропущенное занятие, он сказал, что был там, где должен быть любой русский поэт.

У Губанова же восприятие чуть сложней – у него прослеживается более интимное отношение к Пастернаку. В доме по улице Красных Зорь в Кунцево висит целая фотогалерея любимых поэтов: Есенин с трубкой, Цветаева с бусами, Пастернак (в профиль). Позже к ним прибавятся Хлебников на Тверском бульваре[64], Пушкин. Понятное дело, что не в виде фотографий, а в виде рисунков[65]. Затем последняя фотография Мандельштама – из следственного дела. И наконец, портрет Наполеона Бонапарта обосновался на двери.

В творческом наследии Губанова насчитывается как минимум девять стихотворений, где были упоминания Пастернака, посвящения ему, реминисценции и аллюзии на его тексты и эпиграфы из них. Из неназванных выше стоит отметить «Двадцать восемь строчек Борису Пастернаку»[66]; «Темпераментная темпера»[67] (посвящено Пастернаку); «Сорока церквей не строил» (с эпиграфом из Пастернака)[68]; «Подражание Игорю Северянину» (с упоминанием Переделкино[69]), а также поэмы «Мой сад» (1964)[70] и «Разговор с катафалком»[71].

Что же мы видим на данный момент?

С учёбой Губанов распрощался: он оставался на второй год (1962–1963), а после и вообще вылетел за неуспеваемость из 9-го класса, но уже не из престижной школы № 144, а из ШРМ № 101. То есть дальше судьба уготовила ему только поступь молодого гения – по русской литературе.

Поступь лёгкую, но по раскалённым углям да по битому стеклу.

Как красиво пишутся три шестёрки,

Только красивее – Христос Воскрес.

Я окончил небо на пятёрки,

А в девятый класс еле пролез.

2. «Юность»

От фонаря мои светлые планы.

От фонаря моя шаткая жизнь.

А. А. Вознесенский «На маяке»

Феномен

Начнём, собственно, с разговора о лёгкой губановской поступи.

Есть два поэта, которые в Серебряном веке, скажем прямо, не состоялись, однако в последующие годы нашли непроторенные тропки в русской поэзии. Один – эмигрант, другой – неподцензурный поэт. И именно они задали два самых отчётливых вектора развития, волей-неволей наплодив безумное количество учеников (эпигоны не в счёт).

Первая линия пошла от акмеиста[72] Георгия Иванова. Понятно, что самиздат и тамиздат вливал в оттепель ещё и Осипа Мандельштама, но для того чтобы поддерживать начатую им линию, необходимо быть конгениальным ему. А таких не нашлось (и не найдётся). Ещё одна (пост)акмеистическая линия идёт от Анны Ахматовой – Иосиф Бродский, Евгений Рейн, Анатолий Найман, Дмитрий Бобышев, отчасти Александр Кушнер. Но это линия заканчивается на этих же именах. Продолжения нет. Наш последний нобелиат стал камнем преткновения. Есть только те, что топчутся на освоенном пятачке и не могут сделать шага в сторону. Зато неожиданно взошла иная поросль – ивановская: Сергей Гандлевский, а позже Борис Рыжий и Денис Новиков. Последний как раз-таки писал[73]:

А мы, Георгия Иванова

ученики не первый класс,

с утра рубля искали рваного,

а он искал сердешных нас.

Вторая линия идёт от протоконцептуалиста Евгения Кропивницкого[74][75]. Он – на минуточку! – родился в один год с Вадимом Шершеневичем и Владимиром Маяковским. Сочинял и стихи, и музыку, рисовал картины. Его тексты 1910–1920-х годов написаны под влиянием имажинистов и новокрестьянских поэтов. Видимо, Кропивницкий отдавал себе в этом отчёт, поэтому начал искать нечто новое. И вышел к предельно честному бытописанию. За ним пошли лианозовцы, за ними – концептуалисты, за теми – несть им числа.

И в этом контексте особенно удивительно выглядит феноменальная лирика Леонида Губанова. Поэт одинаково далёк и от постакмеизма, и от концептуализма, чуть ли не физически привязанных к реальности. Для него настоящее чудо происходит в иной плоскости, в ирреальности, за гранью, в инобытии.

При жизни его часто называли внуком (или внучатым племянником) Сергея Есенина и учеником Маяковского. Это несколько неверно. Губанов сложней. Его поэтика – это верлибр образов, каталог образов (что говорит о влиянии в первую очередь Вадима Шершеневича[76] и Анатолия Мариенгофа) и поток сознания (что позволяет сопоставлять с близкими по времени американскими битниками Джеком Керуаком, Алленом Гинзбергом и Уильямом Берроузом); при этом образная система дисгармонична, то есть зиждется на противоположных понятиях или попросту не коррелирующих меж собой.

В своей декларации имажинисты писали:

«Мы, настоящие мастеровые искусства, мы, кто отшлифовывает образ, кто чистит форму от пыли содержания лучше, чем уличный чистильщик сапоги, утверждаем, что единственным законом искусства, единственным и несравненным методом является выявление жизни через образ и ритмику образов. О, вы слышите в наших произведениях верлибр образов. Образ, и только образ. Образ – ступнями от аналогий, параллелизмов – сравнения, противоположения, эпитеты сжатые и раскрытые, приложения политематического, многоэтажного построения – вот орудие производства мастера искусства. Всякое иное искусство – приложение к “Ниве”»[77].

Губанов мог бы подписаться под каждым словом.

Более того – в отличие от «опростившегося» Мариенгофа и вечного экспериментатора Шершеневича – он, что удивительно, наиболее последователен имажинистской декларации.

Кублановский в частной беседе с нами говорил, что Губанов либо самостоятельно находил книги «образоносцев»[78], либо читал их стихи в самиздате. В одном букинистическом магазине появился сборник Мариенгофа «Развратничаю с вдохновением» с дарственной деньрожденческой надписью Генриха Сапгира – жене Губанова: «С любовью Алёне Басиловой – поэту от роду 25 лет и 2000 тысячелетий от Генриха Сапгира. 28/VII. 68 г.»

Губанов где-то интуитивно, где-то по мановению судьбы встречался с родственниками имажинистов и с ещё живыми членами Московского Ордена: приятельствовал с Александром Есениным-Вольпиным, ходил в гости к Рюрику Ивневу, выпивал в одних компаниях с молодым художником Андреем Судаковым, племянником Мариенгофа (правда, о родственных связях даже не догадывался!).

Судаков рассказывал, что Губанов и вся честная смогистская компания – это самый настоящий бедлам: молодые ребята, но такие охотники выпить, что просто святых выноси; и ему, практически непьющему, раз от раза – и в особенности зимой! – приходилось на себе растаскивать гениев по домам.

Но это быт – а теперь к поэзии!

Собственно, влияние «образоносцев» становится заметно с первых стихов. Когда появилась поэма «Полина», читатели начали улавливать имажинистские нотки. В частности, Владимир Батшев говорил о косвенном влиянии Шершеневича: «Поэма оглушила, но я был ещё крепок, я был воспитан на Сельвинском и Шершеневиче; и хотя, как и все, воспринимал неуловимую вторичность, – дикость образов, ломание падежей, – густота красок навалилась на меня»[79].

Есть и прямые реминисценции. На них, кажется, никто ещё не обращал внимания. Рассмотрим парочку самых ярких примеров. Первый касается известной истории Серебряного века: на одном из поэтических концертов во время чтения Шершеневича из зала поднялся Маяковский и во всеуслышание заявил, что имажинист украл у него штаны. К радости зрителей, началась великолепная словесная пикировка.

Случилось это из-за схожести образов. У Шершеневича в одном стихотворении получилась такая строфа[80]:

Из Ваших поцелуев и из ласк протёртых

Я в полоску сошью себе огромные штаны

И пойду кипятить в семиэтажных ретортах

Перекиси страсти и докуренные сны.

А у Маяковского штаны преобразились, ибо материал для них он выбрал иной[81]:

Я сошью себе чёрные штаны

из бархата голоса моего.

Жёлтую кофту из трёх аршин заката.

По Невскому мира, по лощёным полосам его,

профланирую шагом Дон Жуана и фата.

На деле же, всё было совсем наоборот: Маяковский позаимствовал образ у Шершеневича. Но это совсем другая история[82].

Важно, что Губанов, прочитав обо всём этом, видимо, в «Романе без вранья», решил вклиниться в образовавшийся литературный ряд (помимо обозначенных поэтов в нём ещё Саша Чёрный[83], Георгий Иванов[84] и Булат Окуджава[85]):

Я надену вечернее платье моего легкого почерка,

Посажу на голову белого голубя,

А потом отнесу на твою почту

Афоризмы своего разрезанного горла.

<…>

Застегнусь ли я опять на алмазные пуговицы,

Буду водку с кем-то пить, дерзкий и мраморный,

Ничего я не хочу в вашей жуткой путанице —

Я давно уже не ранний, но все же раненый!..[86]

Вторая реминисценция – из Мариенгофа, он когда-то обронил[87]:

И числа, и места, и лица перепутал,

А с языка все каплет терпкий вздор.

Мозг дрогнет

Словно русский хутор

Затерянный среди лебяжьих крыл.

А Губанов подобрал этот образ, построенный на политически обелённом хуторе («Затерянный среди лебяжьих крыл») и внутренних органах, и сделал из него целое стихотворение, которое начинается строчками[88]:

Сердце болит, как хутор, отбитый у белых,

Где плач матерей, убитые, кони вразброд,

Где имя моё, словно чёрная гроздь Изабеллы,

Со сладкою мякотью память пускает в расход.

Но феномен юного гения в другом. Верлибр образов и поток сознания заставляют работать Губанова со всем его бэкграундом (оттого-то он после ухода из школы так глубоко зарывается в книжки). А дальше всё случается почти как у Пастернака: «Чем случайней, тем вернее…» И – поэта уже не остановить. Короткая строка (как правило, классические четырёхстопные ямб или хорей) с оригинальной рифмой, которая порой превосходит не то что Вознесенского или Маяковского, а рифмы (и образы) имажинистов: что ни говори, а Мариенгоф, Есенин, Шершеневич работали до седьмого пота над ними[89]. Ожидание чуда – ожидание рифмы – благодаря скованной строке становится сверхкоротким – и из ожидания как такового переходит в предвосхищение. А тут один шаг до прямого поражения – раз и навсегда.

Плюс к этому Губанова надо прочесть, пропеть, прочувствовать – от начала до конца. Тогда будет эффект. И встретятся (часто – в одном и том же разбираемом тексте) отсылки и к Есенину, и к Мандельштаму, и к Маяковскому, и к Пастернаку, и к Гумилёву, и к Цветаевой и т. д.

Для Губанова важна связь со всей литературой.

А эффект… Его удобней описать через один современный роман. Есть такой писатель Михаил Елизаров (полный тёзка одного из смогистов). Он стал широко известен после романа «Библиотекарь» (2007). Сюжет там строится на книгах забытого советского писателя Д. А. Громова (понятное дело: вымышленного писателя): «Нарва» (1965), «Тихие травы» (1977) и т. д. Каждая обладала определённым воздействием: «Это в обычной жизни книги Громова носили заглавия про всякие плёсы и травы. Среди собирателей Громова использовались совсем другие названия – Книга Силы, Книга Власти, Книга Ярости, Книга Терпения, Книга Радости, Книга Памяти, Книга Смысла…»[90] И, соответственно, каждая наделяла своего читателя какой-то сверхспособностью. Надо было только прочитать её за один присест, от корки до корки. Таков эффект.

С самиздатскими сборниками Губанова дела обстоят точно так же. Прочитаешь «Волчьи ягоды» – и сможешь без остановки несколько дней гулевать; прочитаешь «Таверну солнца» – и тебя не будут замечать блюстители правопорядка; прочитаешь «Иконостас» – и за тобой, как за Жаном-Батистом Гренуем, будут ходить восторженные толпы, уверенные в твоей святости.

Вот только беда: изданы эти сборнички либо не полностью, либо с ошибками, либо тексты местами перепутаны. Так что надо искать оригинальные самиздатовские книги. Найдёте – попробуйте. Эффект обязательно будет. Может, не такой, как описано выше, но точно будет.

«Художник»

Весной 1964 года стихи Губанова вытащил из самотёка «Юности» Юрий Варшавер[91], тогдашний муж Юнны Мориц. Ей отдали целый ворох рукописей – дома разбирала. И мужу попалась на глаза «Полина». Приведём текст по самиздатовским копиям (в изданных книгах – поздние версии):

Полина, полынья моя.

Когда снег любит, значит, лепит.

А я – как плавающий лебедь

в тебе, не любящей меня.

Полина, полынья моя.

Ты с глупым лебедем свыкаешься.

И невдомёк тебе, печаль моя,

что ты смеркаешься, смыкаешься,

когда я бьюсь об лёд молчания.

Снег сыплет в обморочной муке.

Снег видит, как чернеет лес,

как лебеди, раскинув руки,

с насиженных слетают мест.

<…>

И вот над матерьми и жёнами,

как над материками жёлтыми,

летят, курлычут, верой корчатся

за тёплые моря, в край творчества.

Мы все вас покидаем, бабы,

как Русь, сулящую морозы,

и пусть горят в глазах берёзы,

мы все вас покидаем, бабы.

Мы лебеди, и нам пора

к перу, к перронам, к переменам.

Не надо завтрашних пельменей,

Я улетаю в 22.

Здесь, конечно, и есенинский (имажинистский) драйв, и эпатаж Маяковского («Мир огро́мив мощью голоса, / иду – красивый, двадцатидвухлетний»), и, собственно, гений самого Губанова. «Полина» – это его лебединая во всех смыслах песня. Выглядит нетрадиционно, авангардистски и одним своим строем речи вызывает нервный зуд у правоверного коммуниста[92]. Но содержание – это всё, что мучает молодого человека: в имени «Полина» тесно сплетены поэзия, любовь и родина (по, л, ина). Казалось бы, что ещё нужно?

Варшавер показал текст своему другу Петру Вегину[93], а тот в свою очередь позвонил Евгению Евтушенко.

Есть и другая версия. Её прописывает Наталья Дардыкина, успевшая пообщаться со многими губановскими родственниками, возлюбленными и друзьями[94]:

«…он случайно оказался у приятеля, жившего недалеко от Евгения Евтушенко. Лёня, не застав поэта дома, нарисовал мелом на входной двери человека в петле, собирался нацарапать текст, тут и появился Евгений Александрович и очень удивился: “За что вы, молодой человек, меня в петлю отправили?” Губанов сразу стал читать стихи. Поражённый Евтушенко пригласил незваного гостя на кухню читать ещё и ещё. Евтушенко обещал талантливому мальчику свою поддержку. И отнёс в “Юность” поэму “Полина” 16-летнего автора».

Так или иначе, но обалдев от прочитанного, поэт поспешил к главному редактору «Юности» – Борису Полевому. Литературный начальник, увидев «Полину» и поняв, с чем он имеет дело, отказался её печатать. Тогда Евтушенко выставил ультиматум: либо он уходит из редколлегии, либо Губанов идёт в номер. Подумав какое-то время, Полевой решился на публикацию. Но не всей поэмы, а отрывка в двенадцать строк. Вот он[95]:

Холст 37 на 37.

Такого же размера рамка.

Мы умираем не от рака

И не от старости совсем.

Когда изжогой мучит дело,

Нас тянут краски тёплой плотью,

Уходим в ночь от жён и денег

На полнолуние полотен.

Да! Мазать мир! Да, кровью вен!

Забыв болезни, сны, обеты!

И умирать из века в век

На голубых руках мольберта.

Красиво, неожиданно, экстравагантно. Рядом фотография – мечтательный мальчишка в футуристически-кубическом свитере, под снимком справка: «Леониду Губанову 17 лет. Он москвич. Учится в 9-м классе школы рабочей молодёжи и работает в художественной мастерской». Почти всё правда: он действительно москвич и ему 17 лет, через месяц отпразднует совершеннолетие; но из ШРМ он уже вылетел, а в художественной мастерской не работает, а учится. Но раз написали, значит, так надо было.

И только истинные ценители поэзии заметили лёгкий пастернаковский флёр. Когда нобелиат умер, газета «Литература и жизнь» (от 1 июня) и «Литературная газета» (от 2 июня) написали: «Правление Литературного Фонда СССР извещает о смерти писателя, члена Литфонда, Бориса Леонидовича Пастернака, последовавшей 30 мая сего года, на 71-м году жизни, после тяжёлой и продолжительной болезни, и выражает соболезнование семье покойного». Тяжёлая и продолжительная болезнь – это рак лёгких. И в таком контексте губановский «Художник» – и без того вызывающий! – выглядит настоящей культурной бомбой.

И вот случилась долгожданная публикация на серьёзном уровне – в журнале «Юность». Тираж – 1 миллион экземпляров. Читает вся страна. Доступен в каждом киоске. Самое время – напечататься, а на следующий день проснуться знаменитым. Надо было пользоваться ситуацией и перезнакомиться со старшими товарищами.

Но для начала восторженный Губанов пишет близкому другу Вильяму Мейланду: «За 2 месяца я ужасно отстал от событий и ничего не знаю. Вознесенский выпускает книгу “Антимиры”. Евтушенко выходит в “Новом мире” и в “Юности” (в 10, 11, 12 номерах с поэмой). Ахмадулина снимается в кино. Окуджава в Ленинграде. Я напечатан в “Юности” № 6. Маленький отрывок. Была выставка Глазунова, на которую я не попал. Всё. Я скоро куда-нибудь смоюсь. Может, и на Волгу…»[96]

На Волгу не уехал, а пошёл в гости к старшим товарищам.

Вот как это было:

«I. Ходил к Межирову. Читал стихи. Старик в восторге. Он думает, что я немного тронут (хотя тронут он сам). Надарил мне кучу книг: Фет, Баратынский, Анненский и т. д. Стал вырывать страницы из Евангелия! Ха-ха… Сейчас он в командировке. Я был у него в Переделкино и Москве (дома). Он считает, что я тихо Гениален…» – хвалится поэт в апрельском письме 1964 года товарищу Мейланду[97].

Вегин же настаивал на том, что толку от похвал Межирова нет и не будет: «Он восторгался, захлёбывался, как глухарь на току, своими похвалами Губанову, но вместо нормальной помощи не нашёл ничего лучшего, как вырывать из Библии страницы “Откровений Иоанна Богослова” и “Книги премудростей Экклезиаста”, которые он со священной дрожью протягивал Лёне…»[98]

«II. Был у Андрея Вознесенского, [– продолжает Губанов.] – Впечатление неотразимое! Долго-до-л-го хохотал над “Палачами”, показывая свои жёлтые зубы, совсем как ребёнок. Признал совершенно. Долго жал лапу. А потом в Москве, в редакции, при встрече, представлял так, как Бурлюк Маяковского: “Запомните эту фамилию и т. д.” Подарил книгу “Грушу”. Там: “Леониду Губанову, его антиженскому гневу, с радостью и тревогой за него. Андрей Вознесенский. Москва. ХХ век”. Антиженский гнев – это моя поэма “Полина”. После пришлю. Приглашал к себе домой смотреть Клея, Шагала, Пикассо, Леже и т. д.».

Об этих отношениях мы ещё отдельно поговорим. Пока же приведём только рассказ Галины Леоновой, одногруппницы по литературной студии на Воробьёвых горах:

«Однажды тёплым летним вечером Лёня зашёл ко мне и пригласил поехать с ним в Переделкино к Андрею Вознесенскому, который звал его “почитать”. <…> У Вознесенского мы пробыли часа два. Лёня начал читать, минут через 15–20 Андрей остановил его, чтобы позвать жену. Они оба слушали его ещё около часа. Мне, наивной, казалось, что после этого визита у Лёни всё будет в порядке. Конечно, Вознесенский, используя всё своё влияние, составит ему протекцию и Лёню начнут печатать в толстых журналах, выпустят книгу…»[99]

Увы, это были только грёзы. Но продолжим:

«III. И наконец, я у Евтушенко. <…> после прочтения долго улыбался и говорил про меня: “Да, действительно задел Вас Боженька своей лапой…” и что-то ещё про великое будущее».

Губанов звонил Вегину с благодарностью: «…мы сидим с Женей на кухне, и он кормит меня борщом, который приготовила его мама…»[100]

Как можно ещё помочь молодому поэту? Публиковать его. Но после «Художника» в «Юности» дело как-то застопорилось. Да и по поводу этого отрывка было и остаётся много вопросов.

Некоторые друзья Губанова уверены, что Евтушенко специально напечатал эти 12 строчек из «Полины», соединив их таким «нелепым» образом, чтобы цензорам и блюстителям нравов показалось, будто советский школьник сам стремится убежать «от жён и денег на полнолуние полотен». Чего добивался благодетель? Хотел испортить репутацию юному «конкуренту» и на долгое время, если не навсегда, исключить его стихотворения из печати[101].

Всё это, конечно, литературная конспирология – абсолютно бездоказательная. Евтушенко – насколько мы можем сегодня судить – всегда стремился помогать юным и не очень юным дарованиям. Он печатал ведь не только Губанова, но и Бориса Чичибабина, и Нику Турбину, и много кого ещё.

Конкуренция? Это смешно. Как говорил Бродский, на таком уровне нет ни рангов, ни конкуренции.

Если говорить по делу, то надо смотреть архивы. Литературовед Владимир Орлов, работавший в РГАЛИ с журналом «Юность»[102], уточняет, что больше официально стихи Губанова не проходили через редакцию. Хотя, думается, такие попытки предпринимались. Если не в 1964 году и не во времена СМОГа, то чуть позже. Через того же Евтушенко или уже самостоятельно.

Но тут необходимо прояснить один момент. Орлов пишет:

«В стенограмме обсуждения вёрстки шестого номера Губанов никак не упоминается, хотя стихи некоторых других поэтов подвергаются критике. <…> Евтушенко на этом заседании редколлегии не присутствовал вовсе, из “молодых” был только Василий Аксёнов. Подписи на листе согласования – Михаила Львова[103] и Леопольда Железнова[104]. Формально это никак не противоречит общепринятой версии – если Евтушенко прибегал к угрозе выйти из состава редколлегии в случае отказа “Юности” опубликовать Губанова, то делал это кулуарно, с глазу на глаз с Полевым, после решения которого вопрос публично более не дебатировался»[105].

Рядом с «Художником» – дебют в «толстом» литературном журнале Николая Рубцова[106], но читатели проявляли интерес не к Рубцову и Губанову, а к Валентине Твороговой из Майкопа. Она сочиняла великолепные благоглупости, которые, наверное, сочиняют многие в её возрасте: «Мне сказали: напиши стихи. / Обо всём, что видишь, напиши. / Не затем, чтоб были неплохи, / А затем, чтоб были от души…»[107]

Странно, странно, странно, а с другой стороны… у нас всегда так. Гении сначала должны умереть, чтобы о них заговорили. А абсолютно среднестатистические по всем параметрам авторы всегда на слуху.

После всего случившегося Губанов про «Юность» говорил очень скупо и с раздражением (со слов Батшева): «Серёжа Дрофенко[108] – неплохой парень[109].

Остальные – так, литературная шпана, все эти <…> консультатишки! Ряшенцев[110], Павлинов[111], Чухонцев[112][113]… Разве это поэты? Сопли-вопли…»

И, думается, имел полное право на подобные высказывания.

«Чем пахнет граница»

При этом возникают вопросы. Не в шестом номере, а в пятом планировалось стихотворение Губанова – «Чем пахнет граница?» Приведём отрывок из него:

Чем пахнет граница?

Лыжнёй, рукопашной.

И хвоей, внезапно

С деревьев опавшей.

Мятущейся птицей,

Лазейками, лазером.

Чем пахнет граница?

Прищуренным глазом.

Студёным прикладом,

Солёными лезвиями.

И ветром, и градом,

И змеями лезущими.

Можно предположить, что это не что иное, как «паровоз» – дополнительное стихотворение на патриотическую тему (весьма традиционное по своей поэтике), способное провести за собой более оригинальный текст «Художника» (и более авангардный). Но в этом случае стоило ожидать публикации. Этого не случилось.

Причина, как ни странно, политика. «Чем пахнет граница» посвящено советско-китайскому территориальному спору вокруг острова Даманский. Ещё в дореволюционное время граница между двумя странами проходила по реке Уссури. Остров же принадлежал России.

А с начала 1964 года китайцы начали устраивать многочисленные (как по составу участников, так и по количеству) провокации.

Когда столицы все уснули

И бодрствовали лишь локаторы.

На леденящий лоб Уссури

Повылезали провокаторы.

Для Губанова этого периода подобное стихотворение с гражданской звенящей нотой не то чтобы характерно, но вполне допустимо. Если рассмотреть его раннюю лирику, можно обнаружить тексты о Великой Отечественной войне, о холодной войне и атомных бомбах. В то же время горячая геополитическая новость, наверное, впервые становится основополагающей темой[114].

Однако публикация отменяется. Связано это с позицией ЦК партии по данному вопросу: не поддаваться на провокации и лишний раз не разжигать большой военный конфликт.

Может, это и правильно.

Удивляет же другое: на момент 1964 года, когда пишется это стихотворение, китайские провокации обходятся нам малой кровью. Пограничники отпугивают хунвейбинов и ретивых рыбаков. Ничего ещё не предвещает беды.

А поэт как будто предсказывает будущую бойню 1969 года:

Око за око,

и зуб за зуб.

Наших ровесников

мёртвых несут.

В пальцах замёрзших

скрипят носилки.

Мёртвые мальчики

нашей России.

Мальчики —

вы близнецы сорок первого,

Снега наносит

белого, белого.

Эту ситуацию можно объяснить двумя способами.

Первый: произошла ошибка, и речь должна идти о возможной публикации Губанова в 1969 году. Однако это маловероятно, потому что в архиве очень внимательно относятся к подобным мелочам.

Второй: мы сталкиваемся с… поэтическим прозрением. Но тут уже, дорогой читатель, всё зависит от твоей готовности воспринимать нечто необъяснимое и мистическое, чего у Губанова, скажем прямо, хватает.

Так или иначе, однозначного ответа тут быть не может.

Вопрос повисает в воздухе.

Оден

Связь со всей литературой важна для Губанова.

Даже если она не проговаривается напрямую, а только проступает сквозь текст, только намекает на своё существование, на неё надо обращать внимание.

Можно предположить, что «Полина», которую мы препарируем в этой главе, вырастает не только из чтения поэтов Серебряного века, но и из чтения переводов англо-американской литературы, в частности из У. Х. Одена[115]. У того есть несколько знаковых стихотворений – это «It`s no use raising a shout» (1929), «The Wanderer» («Doom is dark and deeper than any sea-dingle», 1930), «Adolescence» (1932) и «Musee des beaux arts» (1938).

С этими текстами молодой человек мог познакомиться на вечерах переводчиков в МГУ, где выступал известный англоман, поэт и переводчик Андрей Сергеев[116], или где-то ещё – Губанов посещал очень много литературных студий и вечеров.

Или же благодаря «Антологии новой английской поэзии: 1850–1935» (1937), составленной Д. Святополком-Мирским и прокомментированной М. Гутнером (это издание стало настольной книгой для Бродского, отбывающего ссылку в Норинской).

Саша Соколов чётко проговаривал про интерес к западной поэзии: «Это было весело, дико интересно, мы все друг у друга учились, опыт старших нам был чужд, мы хотели чего-то совершенно нового: доставали стихи западных поэтов и неопубликованных русских репрессированных поэтов – все это обсуждалось, великолепно версифицировалось, рождалась какая-то субкультура, и на этом горючем мы, в общем, как-то проехали…»[117]

В «Антологии» переводы Одена оставляют желать лучшего, но даже в таком виде стихотворения способны поразить читателя. Думается, Губанов мог иметь дело с этой книгой. Судите сами.

Стихотворение «The Wanderer»[118] (в перевод Е. Тарасова) строится на весенних мотивах страсти и желания странствовать, здесь же возникает «рука жены», неспособная удержать лирического героя, уже стремящегося бог знает куда – через леса и моря, в неизвестность, к приключениям:

Судьба темна и глубже впадин моря.

Бывает с человеком, что весной

Цветов растущих к свету появленье,

Движение лавины, снег по круче —

Всё понуждает бросить дом.

И нежная как облако рука жены не удержит

Его, и он

Пройдёт дома ночлежные, чужой

К чужим чрез лес, невысохшее море,

Жилище рыб, удушливую воду —

Иль одинок, как каменка, на фьелде

В рытвинах рек, как птица,

Тревожная, в гранитных скалах птица.

А вот, как вы помните, отрывок из «Полины»:

Мы все вас покидаем, бабы!

Мы – лебеди, и нам пора

К перу, перронам, переменам,

Не надо завтрашних пельменей —

Я улетаю в 22!

Мало? Давайте ещё обратим внимание на стихотворение «It`s no use raising a shout»[119] (в переводе Е. Тарасова). Здесь появляется образ птицы, коррелирующий с лирическим героем, жаждущим путешествий и чего-то нового, ещё не познанного:

Птица к нам прилетала сюда,

Теперь уж не прилетит никогда.

Я сделал много миль. Я долго шёл, чтоб только найти,

Что нет ни моря, ни земли, ни любви.

Вот я, вот вы:

Но что из того? Что сделаем мы?

А вот схожие строчки из «Полины»:

Когда мы сердце ушибаем,

Где мысли лезут, словно поросль,

Нас душат бабы, душат бабы,

Тоска, измена, ложь и подлость.

Века, они нам карты путают,

Их руки крепче, чем решётки,

И мы уходим, словно путники

В отчаянье и отрешённость.

Вообще вся подборка Одена в «Антологии» выдержана в одном настроении – в попытке выбраться из домашнего тепла и уюта куда-то в неизвестность, к чему-то новому и прекрасному. Та же ситуация и в «Полине», только у Губанова, помимо желания странствий и приключений, есть ещё юношеский максимализм, размах и готовность отвечать за всю историю и культуру, плюс всегдашняя русская политическая составляющая – куда ж без неё?

Но интересно, как у Одена и Губанова в ход идут живописцы, через образы которых даётся вся боль мира. У одного – Верещагин, чьи картины «пеплом ухают в диван», и Репин, изрезанный старообрядцем Балашовым, а у другого – «Икар» Брейгеля (даём в переводе П. Грушко)[120]:

На страданья у них был намётанный глаз.

Старые мастера, как точно они замечали,

Где у человека болит, как это в нас,

Когда кто-то ест, отворяет окно или бродит в печали,

Как рядом со старцами, которые почтительно ждут

Божественного рождения, всегда есть дети,

Которые ничего не ждут, а строгают коньками пруд

У самой опушки, —

художники эти

Знали – страшные муки идут своим чередом…

<…>

Под солнцем белели ноги, уходя в зелёное лоно

Воды, а изящный корабль, с которого не могли

Не видеть, как мальчик падает с небосклона,

Был занят плаваньем, все дальше уплывал от земли…

В этом есть даже что-то похожее на судьбу Губанова. Но что художники и процитированный «Musee des beaux arts», когда появляется текст с ещё большим количеством конкретных слов, маркеров и образов? Речь идёт об «Отрочестве» («Adolescence»). Приведём его в современном переводе – Глеба Шульпякова[121]:

Перед ним пейзаж, напоминавший когда-то

материнский профиль.

Нынче всё не то: подросли горы,

стало больше кровель.

И, склоняясь над картой,

он тщательно отмечает

Имена тех мест, что, как прежде,

он помнит, знает.

Здесь ведь почти точное совпадение с губановскими строчками:

Вот только охнут бабы в шали,

Дохнут морозиком нечаянно,

Качать второму полушарию

Комочки белого отчаянья.

И вот над матерьми и жёнами,

Как над материками жёлтыми,

Летят, курлычут, горем корчатся —

За теплые моря в край творчества.

И вот, наконец, образ «глупого лебедя», встречающийся и у Одена, и у Губанова. Лебедь молится, он хочет домой, он захлёбывается горем, он должен вернуться к своей «бабе»:

Заплутав в лугах, он выходит

на плоский песчаный берег,

Глупый лебедь плывёт по воде,

зацветает вереск.

Выгнув шею, лебедь молится,

жалуется кому-то.

«Дорогой» – твердит дорогим клювом.

Смутно

Он запомнил – в тот вечер здесь играл

духовой оркестр.

«Будь мужчиной» – сказали ему,

но его реестр

Новостей пополнялся скорее тем,

что мир, похоже,

Стал безумным. О чем, улыбаясь,

говорил прохожим.

Но плохой из него пророк,

он желает домой и вскоре

Получает билет в те края, за которые

он хлебнул горя,

Но толпа на вокзале, надрываясь,

кричит ему: «Трус, бездельник!»

И какая-то баба, глядя в упор, говорит:

«Изменник».

Понятно, что в самом начале 1960-х годов попадался другой перевод, но суть, энергетика, образный ряд тот же. Не факт, что Губанов сознательно обращался к поэзии Одена. Скорее всего, нет. Возможно, это было мимолётное прочтение или же прослушивание его текстов. На подкорку отложились впечатления, а уже потом появилась «Полина».

Собственно, Губанов всегда так и работал.

Что же касается как будто случайного обращения к английской поэзии, то Сурен Золян отмечал, что Губанов «мыслил себя как носителя мировой культуры»[122], а Андрей Журбин в своей монографии находил ещё один кусочек этого пазла – и выводил другое стихотворение Губанова – «Квадрат отчаяния» – из киплинговского стихотворения «Вoots (Infantry Columns)» («Пыль» [ «Пехотные колонны»] в переводе А. Оношкович-Яцыны). Если покопаться и приглядеться, можно быть уверенным, отыщется что-нибудь ещё.

Без булды

Не стоит чураться и прочтения «Полины» в контексте уголовной культуры. Губановский верный лебедь растёт и из блатного «лебеди» – это одна из самых старых наколок – «любить её буду, если даже изменит»; реже встречается «лебедун» – любить её буду, если даже уйдёт навсегда.

Сам поэт как-то «проговорился»[123]:

Вот я весь, от корки и до корки,

Фонарём горит моя щека,

И меня читать, как чтить наколки

На спине остывшего ЧеКа.

Страна полной грудью вдохнула уголовной романтики с бериевской амнистией 1953 года, когда на свободу вышло свыше 1 миллиона заключённых – преимущественно невинно осуждённых, и с амнистией 1955 года, когда начали освобождать по 58-й статье (контрреволюционная деятельность).

Юлий Даниэль (москвич) выписал этот период точечно, во всех деталях: «Наступило время блатных песен. Медленно и постепенно они просачивались с Дальнего Востока и с Дальнего Севера, они вспыхивали в вокзальных буфетах узловых станций. Указ об амнистии напевал их сквозь зубы. Как пикеты наступающей армии, отдельные песни мотались вокруг больших городов, их такт отстукивали дачные электрички, и, наконец, на плечах реабилитированной 58-й они вошли в города. Их запела интеллигенция; была какая-то особая пикантность в том, что уютная беседа о “Комеди Франсэз” прерывалась меланхолическим матом лагерного доходяги, в том, что бойкие мальчики с филфака толковали об аллитерациях и ассонансах окаянного жанра…»[124]

Всё эта блатная романтика проникала, конечно, не только в интеллигентскую среду, но царила повсюду.

Станислав Куняев (калужанин) рассказывал:

«Послевоенное детство, послевоенное отрочество было очень сложным, интересным и рискованным делом, потому что большинство моих друзей <…> сели в тюрьму. Хулиганство, воровство, одичание нравов – уйти от этого было невозможно»[125].

Евгений Рейн (ленинградец) вспоминал в одном из интервью о послевоенном времени, о моде тех лет, которая берёт начало с Великой Отечественной: «Во время войны очень большую роль стал играть уголовный мир: кланы, суки, воры, разборки – всё это оказывало влияние на молодёжную моду. Города были поделены между подростковыми бандами, которые, разумеется, подражали взрослым. Члены этих банд были одеты совершенно одинаково. Обязательным головным убором была серая кепка из букле, называемая по таинственным причинам “лондонка”, к ней прилагались белый шелковый шарф и черное двубортное драповое пальто. Широкие брюки лихо заправляли в сапоги. Курили “Беломорканал”, потом очень дешёвые тоненькие папироски-“гвоздики”. Были популярны сейчас уже забытые сорта – “Звездочка”, среди людей побогаче – “Казбек”, “Северная Пальмира”»[126].

Эдуард Лимонов (харьковчанин) писал: «Криминальных [песен] было немного, все они были суровые и тяжёлые. Какой там Круг, Круг – это эстрада в сравнении с тем зубовным скрежетом! <…> Подростком я хотел стать самым большим бандитом СССР».

Всесоюзно разгуливают не только истинно блатные песни, но и настоящие шедевры. В 1959 году страна запела «Товарищ Сталин, Вы большой учёный…». Редкие студенческие посиделки и туристские походы с полуночными разговорами у костра обходились без неё. Долгое время считалось, что это народная песня. На таких птичьих правах её и включил в репертуар Высоцкий.

Товарищ Сталин, Вы большой учёный

в языкознанье знаете Вы толк,

а я простой советский заключённый,

и мне товарищ – серый брянский волк.

За что сижу, поистине не знаю,

но прокуроры, видимо, правы,

сижу я нынче в Туруханском крае,

где при царе бывали в ссылке вы.

В чужих грехах мы с ходу сознавались,

Этапом шли навстречу злой судьбе.

Мы верили Вам так, товарищ Сталин,

Как, может быть, не верили себе.

А позже оказалось, что автор – Юз Алешковский. Будучи в армии и оказавшись в увале, он напился и взял покататься чужую машину (оказалось, что секретаря крайкома). Был приговорён к 4 годам заключения. И просидел в лагере до бериевской амнистии.

Тут как раз кстати вспомнить, что говорила Татьяна Реброва: «Единственный <…> кто мог понять, в каком обществе мы живём, был Губанов. Блатное общество, блатное, лицемерное государство…»[127]

Косвенно о блатном звучании «Полины» говорит и её размер.

В первую очередь он определяется, конечно, губановской поэтикой, во многом ориентированной на имажинизм и на шершеневичевский «верлибр образов», то есть на свободное и бурное течение стихотворного текста, где один яркий образ цепляется за другой. Но можно предположить, что оказала своё влияние и лагерная культура.

Помните, как было у Слуцкого?[128]

А хорей вам за пайку заказывал вор,

чтобы песня была потягучей,

чтобы длинной была, как ночной разговор,

как Печора и Лена – текучей.

Есть у блатных такое выражение – «чесать пятки»[129]. Когда в камере оказывается новичок, его проверяют самыми изощрёнными способами, чтобы понять, стоит иметь с ним дело или нет. Один из таких способов – «почесать пятки» местному авторитету. Высшее наслаждение – когда человек и в самом деле (под угрозами, чтобы заслужить уважение, от простого незнания, шутки ради или ещё по какой-либо причине) начинает скрести ступню здоровенному мужику. Ему тогда и говорят: «Неправильно чешешь! Старательней надо! С языком!» И смех и грех.

На самом деле «чесать пятки» – это грязный вариант выражений «чесать языки» и «точить лясы». Заключённые круглые сутки помирают от скуки. И сгодится всё, чтобы убить время. Лучше всего – толковый рассказчик, бахарь, баятель. От него ждут новых и новых историй. В идеале, конечно, чтобы тот умел рассказывать, но сгодится и простой книголюб, который помнит сотню незамысловатых сюжетов.

Так, например, кончил свои дни Мандельштам, предлагавший сокамерникам за пайку и хлеб почитать стихи – свои и чужие.

Забыв о кошельках и бабах,

Ждут руки на висках Уфы,

Как рухнут мысли в девять баллов

На робкий, ветхий плот строфы.

<…>

Так валят лес, не веря лету,

Так, проклиная баб и быт,

Опушками без ягод слепнут

Запущенные верой лбы.

Так начинают верить небу

Продажных глаз, сгоревших цифр,

Так опускаются до нэпа

Талантливые подлецы.

Возможно, именно об этом «мысли в девять баллов» – когда ты сидишь и силишься вспомнить, о чём бы рассказать? И поэма собственно и становится не просто лирическим монологом, а большим рассказом за жизнь.

И Уфа в таком контексте может оказаться неслучайной, не приведённой ради рифмы, а, если посмотреть на сводную карту, подготовленную правозащитным обществом «Мемориал»[130], центральной точкой средоточия лагерей между Казанью, Свердловском и Воркутой. Всего на территории Башкирской СССР было 3 исправительно-трудовых лагеря (ИТЛ): Туймазинский, Хакасский и Строительство 18, в рамках которого во многом был построен город Стерлитамак.

И губановский рефрен прощания с бабами (иначе женщины в этой поэме и не называются) укладывается в уголовную традицию. Но не только. Мир «Полины» – бабий мир. Мужики – если опираться на первую интерпретацию, «в краю творчества». Если на вторую (с уголовной культурой), в местах отдалённых.

Схожий мир рисует всё тот же Слуцкий в стихотворении «Вот вам село обыкновенное»[131] (1956). После его публикации в «Комсомольской правде» (20 июля 1956 года) на поэта обрушилась критика, а газета на несколько лет закрыла перед ним двери[132].

Что могло смутить редакторов?

Вот вам село обыкновенное:

Здесь каждая вторая баба

Была жена, супруга верная,

Пока не при́было из штаба

Письмо, бумажка похоронная,

Что писарь написал вразмашку.

Слуцкий показывает нелёгкую вдовью долю. Конец Великой Отечественной войны. Женщины ждут возвращения мужей, но вместо них приходят похоронки. Ситуация – массовая. Могла ли такая тема послужить триггером для редакции «Комсомольской правды»? Отчасти.

Есть в этом тексте ещё одна интонация, которую важно услышать:

Она войну такую выиграла!

Поставила хозяйство на ноги!

Но, как трава на солнце,

выгорело

То счастье, что не встанет наново.

Кажется, поэт неслучайно выносит слово «выгорело» в отдельную строку. Акцент делается и на образе спалённой солнцем травы. Всё это вместе находится в стихотворении Бориса Чичибабина – может быть, самом известном у него – «Кончусь, останусь жив ли…» (1946)[133]:

Кончусь, останусь жив ли, —

чем зарастёт провал?

В Игоревом Путивле

выгорела трава.

Школьные коридоры —

тихие, не звенят…

Красные помидоры

кушайте без меня.

Субъект лирического высказывания у Чичибабина на протяжении всего стихотворения задаётся риторическими вопросами – всё это результат резкой смены экспозиции: школьные коридоры и обеденный стол сменяются на тюремные коридоры, камеры, допросы. Остаётся один образ, за который цепляется память, – красные помидоры. Но есть ещё в этом тексте и проброшенная в двух строках «вдовья тема»: «В Игоревом Путивле выгорела трава», – восходящая к «Слову о полку Игореве» и в частности – к плачу Ярославны.

Стихотворение Слуцкого заканчивается поразительной сценой – одинокие женщины танцуют вместе в райклубе:

Вот гармонисты гомон подняли.

И на скрипучих досках клуба

танцуют эти вдовы. По́ двое.

Что, глупо, скажете? Не глупо!

Их пары птицами взвиваются,

сияют утреннею зорькою,

и только сердце разрывается

от этого веселья горького.

И у Слуцкого эти женщины венчаются образами птиц. Можно предположить, что всё тех же верных лебедей. Нельзя это стихотворение рассматривать в качестве предтекста «Полины»?

О, если б знали вы, мадонны,

Что к Рафаэлю шли на Пасху,

Что гении сидят, как вдовы,

Оплакивая страсть напрасную…

Может показаться, что блатная романтика – если не домыслы филолога, то случайная тема у Губанова. Между тем у него в «Вальсе на собственных костях» появляются строчки[134]:

Я пажом опояшу печаль

и в жаргоны с народом полезу,

и за мною заходит свеча,

и за мною шныряют повесы…

Встречаются стихотворения под названием «Первое блатное»[135] (процитируем лишь часть из него) и «Второе блатное»:

Она вообще – такая муть…

она вообще – не баба мне,

в ней невозможно утонуть

ни как во сне, ни как в вине.

Сидит остывшая, как моль,

сидит, судьбе моей помарка.

Сидит, паскудина, со мной

и, как лягавая, помалкивает.

Спит отделение Зари,

спит и ольшаник, и орешник.

Её не вылить, не залить,

она сама уйдёт, как трёшник.

Ну что я, братцы, в ней нашёл?

Зачем она меня колола?

Зачем сошлась с моим ножом,

который в блате с прокурором?

Здесь уже целый текст исполнен уголовных жаргонизмов: и лексически окрашенные «паскудина», «лягавая» и «блат», и чисто пацанское «вообще», и «моль», которую в данное случае можно интерпретировать как суетливую и бесполезную женщину, и, наконец, сам жанр текста, восходящий к жестокому романсу, для которого характерна примитивная и бытовая (чаще всего любовная) трагедия, заканчивающаяся убийством.

То есть представления о бандитской среде поэт имел достаточные. Где-то, как и многие, мог быть очарован этой культурой. Где-то сталкивался с ней напрямую. Это могла быть обычная пивная. Одна такая прям рядом с домом была. Как рассказал один человек, близко знавший Губанова, но пожелавший остаться инкогнито, это была одноэтажная пивная: «Маленькая кружка пива – шесть копеек, большая – двадцать. Там Лёнька выпивал, общался. И там же среди прочего были и блатные».

В этом контексте можно вспомнить и первое знакомство Губанова с Лимоновым. Последний в компании художника Вагрича Бахчаняна и Маргариты Губиной (старосты семинара для молодых писателей, который ведёт Арсений Тарковский) посетил его в Кунцево: «В аккуратненькой трёхкомнатной квартире родителей сидел абсолютно трезвый <…> вежливый, губастый и лобастый пацан. <…> В ходе беседы он стеснительно признался: “Мама у меня мусор”»[136] [полужирный курсив наш. – О. Д.].

Лимонов называет его то «противным, заёбистым, непредсказуемым, этаким гнусным характером из фильма о блатном главаре»[137], «уркой где-нибудь в тюрьме, который всех гоняет и унижает <…> несправедливым и поганым»[138], то одним «из тех отвратительных мальчиков, которых посылает задираться со взрослыми блатная компания»[139]. Оставим эти характеристики на совести писателя. Только справедливости ради уточним, что, во-первых, разговор об отношениях двух гениев ещё впереди, а во-вторых, эти характеристики относятся ко второй половине 1960-х.

Скажем только, что нигде более столь резкий портрет Губанова не даётся. Мемуаристы не зафиксировали подобных сцен. Поэта могли разве что чисто по внешним признакам принять за бандита.

Генрих Сапгир, впервые увидев его, обозначил как «поэта с совершенно ясными голубыми с сумасшедшинкой глазами и чёлочкой[140] под блатного».

Валерия Любимцева, одна из возлюбленных, писала, что её мама, опять-таки впервые увидев Губанова, ужаснулась: «“Он же уголовник!” Лёня, видимо, привыкший к такому, не обиделся и сказал: “Я не уголовник, я гениальный поэт”»[141]. При этом подчёркивалось: «Блатного в нём ничего не было и в помине. Просто он был не красавец, лицо грубо стёсанное, так что он производил впечатление простого парня, мужичка – и мама удивилась. Но при этом был обаятельным, так что некрасоты его никто не замечал. А потом у него были очень живые глаза. Моя подруга называла их “глаза-запятые, хвостиком вверх”»[142].

Виктор Луферов рассказывал: «Иногда казалось, что он по всем московским дворам и подворотням прошёл. И, наверное, выпивал со многими разными и чудными персонажами, с которыми не каждый бы из нас согласился выпить. Такое ощущение, что он вполне мог носить за голенищем такую классную финочку»[143].

Одним из любимых губановских выражений было – «без булды». Оно пришло из Сибири вместе с отсидевшими заключёнными. Означает: серьезно, без шуток. Сама «булда» – это вздор, чушь. Да и человек русской культуры легко подставит вместо «булды» нужное обсценное слово.

Владимир Бережков рассказывал, как они вместе с Губановым, закупившись вдоволь портвейном, нашли на улице двух девушек и позвали провести прекрасный вечер в компании поэтов. Была свободная квартира (родители уехали на дачу) – отчего ж не воспользоваться? Назначали место и время.

Но всё сорвали спецслужбисты, повязавшие по рукам и ногам молодых людей прямо на глазах у девушек. На пустынной площади подъехали представительские «Волги». Вышли суровые мужики. Вывели одного «с какой-то бараньей рожей дебила»[144]. Это был «распиздяй, [у которого] час назад в переходе сняли плащ-болонью[145]»[146].

У парней не было с собою ничего, кроме заветных ключей от свободной квартиры, в которой ждал своего часа портфель с портвейном. Но, видимо, всем своим видом они вызывали подозрение. А это тоже что-то да значит.

Однако надо учитывать и то, что к сегодняшнему дню сложилось сакральное отношение к поэту. Люди, с которыми удалось побеседовать, боятся сказать что-то не то. Нам же хотелось бы дать портрет живого человека, а не ваять очередной бессмысленный памятник.

В Переделкино (а то уже и в соседнем Мичуринце) есть дача-музей Зураба Церетели, где собраны бесчисленные гигантские изваяния, которым не нашлось места в столице. Возвышаются они над высоким забором и эдак страдающе поглядывают на любопытствующих. Такая тоска царит в этом месте. Иначе как кладбищем скульптур его и не назвать.

Подобное ощущение возникает при чтении литературоведческих панегириков и агиографий, которые периодически у нас появляются. Интриган, гомосексуалист и прекрасный актёр эпатажного жанра становится поэтом-баюном, пострадавшим от русофобского советского режима. Молодой повеса, спекулянт и хулиган рисуется херувимом. Ну и так далее.

Люди с сакральным отношением к своим героям не хотят «копаться в грязном белье» и «лезть в чужую постель». Их можно понять. Но читать их работы – скулы сводит, очень уж приторно.

Фельетоны

Ещё скулы сводит от того, как люди реагирует на поэзию. На двенадцать строчек, как говорил сам Губанов, пришлось ровно двенадцать фельетонов в многотиражных советских изданиях – от «Правды» и до «Крокодила». А это не шутки! Вспомните погромные кампании рубежа 1920–1930-х годов, когда заставляли каяться Пильняка, Замятина и Мариенгофа за то, что они напечатали свои произведения на Западе. Или – расстрельные письма конца 1930-х годов, когда боролись с «троцкистами» и «фашистами». Или – устроенную на пустом месте послевоенную травлю Ахматовой и Зощенко. Или – вот свежий пример – дело тунеядца Бродского. Везде используются одни и те же печатные органы ЦК КПСС.

Отчего так происходит? Уже поминавшийся нами Евгений Кропивницкий как-то замечал:

«…Эта правда жизни смущает особенно тех, кто привык считать себя знатоком поэзии. Они смущены, и в головах их родится протест. Это не поэзия – говорят они – здесь нет ничего поэтичного. И одни из этих “ценителей” поэзии говорят: поэзия не должна быть грубой. В ней уместны розы, грёзы и слёзы, а не то, что вы пишете. А другие так говорят: поэзия должна быть патриотичной и поэтичной – надо изображать белые берёзы, ширину страны, в которой живёшь, любовь к Родине и борьбу за лучшее будущее. <…> Поэзия должна быть возвышенная, героическая, зовущая и пропагандирующая светлое будущее»[147].

От этого несоответствия в ожиданиях «ценителей» поэзии и текстов Губанова и порождались фельетоны и скандалы.

Начнём с первых.

В «Крокодиле» за подписью А. С. появляется миниатюра «Куда до них Северянину!»:

«Игорь Северянин, 1887 года рождения, не гений. Несмотря на его настойчивые заверения. Это доказано жизнью и шестым номером журнала “Юность” <…> послушаем Л. Губанова: “Холст 37 на 37. Такого же размера рамка…” <…> Снилось Северянину что-нибудь подобное? Не снилось. Не тот век. Не те сны. Это могло присниться только в наши ночи. Только нашему Лёне Губанову, 194[6] года рождения. Ученику 9-го класса нашей школы. Вот и выходит, что не гений был Игорь Северянин. Далеко не гений».

Вроде безобидно. Даже беззубо. Особенно для «Крокодила». Но, во-первых, это стало началом большой травли Губанова, а во-вторых, взволновало, мягко говоря, юношу – да так, что он решил пойти в редакцию журнала и забрать деньги за перепечатанное стихотворение.

Он узнал, что если в критической статье используется больше половины текста, то автору полагаются деньги. И пошёл. Его из редакции выгнали. Тогда он взял с собой внушительного паренька Игоря Красковца по кличке Битюжок.

Ему-то и дадим слово:

«Хотелось выпить – денег не было. И тут Лёня говорит: “<…> Пойдём гонорар забирать” <…> Мы приехали к Савёловскому вокзалу – там тогда редакция была, корпус “Правды”. Пошли. <…> Лёня изложил требования. Редактор молча вышел из-за стола и стал ему руку выкручивать. Я редактору тут же в лоб влепил – он сел на пол, а мы с воплем “Атас!” выбежали»[148].

Битюжок – парень здоровенный. Если влепит, это будет чувствительно. Денег ребята не получили. Но собрали копейки, купили портвейна, выпили и решили ещё раз наказать редактора – засветив ему из быстро сооружённой из подручных средств рогатки.

Тот после драки начал махать кулаками – и вышел в «Огоньке» фельетон под названием «Лилитеский гелой», где среди прочего был и такой пассаж:

«“Крокодил” не стал вникать, кто именно тёмной ночью променял жену на полнолуние – сам Лёня или его лирический герой, – и пожурил юного стихотворца за претенциозность. Тогда Лёня пожаловал в “Крокодил” выяснять отношения. В качестве главного аргумента он выставил приятеля с хорошо поставленным хуком справа. Приятель петушком-петушком подскочил к крокодильскому дяде и ломающимся голосом сказал: “А вот мы тебе, то есть вам, набьём морду”. – “А вот и не набьёте”, – сказал видавший виды сатирик. После чего мальчики ушли в день. Ушли на полнолуние тетрадей – уроки делать. И очень правильно поступили»[149].

Но вернёмся от скандалов к фельетонам.

В июле Е. Осетров в статье «Наш юный современник», опубликованной в «Литературной газете», обозревает шестой номер «Юности» и разносит молодых поэтов. В том числе (!) и Губанова. Приведём этот небольшой фрагмент:

«Конечно, было бы ошибкой не замечать подражательных интонаций, книжных реминисценций и условных красивостей, которые встречаются у начинающих авторов. Многое объясняет возраст, когда хочется поразить окружающих…»[150]

Через неделю Н. Клинков в «Правде», полемизируя с предыдущим коллегой, рассуждает о «певучем потоке слов»:

«Один из дебютантов написал стихотворение “Художник”, в котором запальчиво декларирует о желании “мазать мир”, да ещё “кровью вен”! <…> [Е. Осетров] цитирует далее поэта, обуреваемого оригинальным желанием “мазать мир”. Он не решается сказать что-либо определённое о его стихах, ссылается на Пушкина, который, дескать, такого рода стихи называл “преувеличением для произведения большего эффекта”. Но это не мешает автору причислить упомянутые стихи к произведениям, в которых читатель увидит… “черты героя наших дней”!»[151]

Осенью А. Марков написал в «Нашем современнике» «Открытое письмо поэтам-дебютантам» (его перепечатали «Литературная газета» и «Крокодил»). И там тоже критик апеллирует к своему коллеге из «Нашего юного современника»:

«Я не понимаю критика Евгения Осетрова, придавшего такое значение стихотворению Леонида Губанова “Художник” на страницах “Литературной России”. К чему такой бум вокруг этого опуса? Зачем нужно надувать муху? Стихи с опустошённым, бездушным “я”. Избави боже, если они гармоничны с авторским “я”»[152].

На это открытое письмо под конец года ответили в новогоднем номере «Юности», но от лица Галки Галкиной – общередакционной маски, с помощью которой можно легко, непринуждённо и язвительно реагировать на подобные вещи.

В 1965 году М. Виленский напечатал в «Огоньке» фельетон «Лилитеский гелой», где критик среди прочего пародировал (бездарно, но всё-таки!) губановского «Художника»:

От любовниц прочь

Мы уходим в ночь.

От жён тем более

Уходим без боли мы.

Искусством искусанный

На муз вече

Лечу вечером.

Пером и тушью

Вспорем миру душу.

В квартирах нам душно,

В стенах квартиры

Стенокардия.

Но это вроде бы всё. Может, мы что-то проглядели?..

Двенадцать фельетонов или нет – вопрос, но однозначно их было очень много. Семнадцатилетнему (!) поэту давали понять, что он пишет не то и не так. А уж ведёт себя – точно слишком вызывающе.

Переделкино

Губанов же не теряет времени даром и отправляется за вдохновением. Знакомится с новыми людьми и ездит по заповедным местам. В сентябре задружился с Владимиром Алейниковым[153]. Их свёл Александр Юдахин[154]: он забил обоим встречу на Тверском бульваре у памятника Пушкину. Символично, не правда ли? А как встретились, ушёл восвояси, оставив гениев наедине.

Алейников впервые увидел Губанова «этаким букой-подростком, с челочкой, коренастеньким, сероглазым, в распахнутой курточке, в мятых брюках, в нечищенных туфлях, придирчиво, исподлобья, с прищуром смотрящим»[155] на него. Познакомились и сразу же перешли на ты.

В середине октября 1964 года Хрущёв ушёл со своего поста. За несколько дней до этого информация уже просочилась в народ. Губанов узнал об этом от своей матери, работницы ОВИРа, и сразу же позвонил новонайденному другу. Было принято решение посетить могилу Пастернака. Быстро собрались и выехали. По пути забежали в продуктовый магазин и взяли вино. Встретились на станции метро «Киевская» и сели в электричку до Переделкино. Было волнительно. На следующее утро должна была начаться новая эпоха: ещё одна попытка для оттепели или ещё бо́льшие заморозки – это вопрос.

Важным оставалось – встретить новый день в знаковом месте.

И вот они прибыли на станцию, дошли до могилы.

Алейников рассказывал: «Мы пили не только вдвоём – пили и с Пастернаком, – смеялись, плакали оба – и звали, звали его. Он пришёл. Он, конечно, пришёл. Мы курили – вместе, втроём. Говорили – вместе, втроём. Как не вспомнить было тогда? – …пока я с Байроном курил, пока я пил с Эдгаром По…»[156][157]

Последняя строка – из самого Пастернака, из его стихотворения «Про эти стихи»[158] (1917):

В кашне, ладонью заслонясь,

Сквозь фортку крикну детворе:

Какое, милые, у нас

Тысячелетье на дворе?

Кто тропку к двери проторил,

К дыре, засыпанной крупой,

Пока я с Байроном курил,

Пока я пил с Эдгаром По?

Вообразите себе эту дивную картину: глухая подмосковная ночь, никаких фонарей, где-то еле слышно переливается речка Сетунь, но всё чаще её заглушает стук железнодорожных составов, деревенское кладбище, тесный ряд могил… И на площадке у одной из свежих могил сидят два подростка: мёрзнут, хохлятся, выпивают по очереди из горла, курят и наперебой читают друг другу стихи – свои и какие вспомнят. Засыпают только к утру, да и то – на мгновение, чтобы немного прийти в себя и выйти к станции, чтобы стрельнуть у редких советских прохожих на опохмел.

…В Пастернаке сошлось сразу несколько дихотомий – поэт и гражданин, еретик и помазанник Божий, авангардист и традиционалист. При жизни он стал символом не только вольнодумия и смелости, но и долготерпения и смирения. Для многих же – ещё и символом культурного сопротивления.

Были и исключения. Юрий Кублановский нам рассказывал:

«Я достаточно рано начал переосмыслять отечественную историю. Такие вещи Пастернака, как поэма “Девятьсот пятый год” или “Лейтенант Шмидт” – совершенно советские вещи. Они мне мало нравились. Нет-нет, для меня Пастернак не был фигурой сопротивления. Такими для меня являлись те, кто бедствовал при советской власти. И те, кто были уничтожены. “Доктор Живаго” произвёл на меня определенно сильное впечатление, “евангельские” стихи и “Август” до сих пор считаю одной из вершин русской лирики двадцатого века. Но в целом, когда мне кто-то сказал, что Ахматова называла Пастернака “божественный лицемер”, меня это не шокировало. Я бы так резко, конечно, не выразился. Но его жизнь была полуконформистской. Надо отдать ему должное – он не боялся переписываться с зеками – с Цветаевыми (и Ариадной, и Анастасией), с Шаламовым и т. д. Многие боялись писать, а он не боялся. За это я чрезвычайно его уважаю. Хотя можно вспомнить его реакцию, когда Мандельштам прочитал ему “Мы живём, под собою не чуя страны”. Пастернак сказал: “Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал”. Это тоже Пастернак. Из него делала кумира сопротивления столичная интеллигенция. Таким он, конечно, не был. Губанов любил его футуристические стихи. И “Близнец в тучах”, и “Сестра моя – жизнь”. Мне это не понравилось – за редкими исключениями. Когда я прочитал раннего Пастернака, то освоил буквально отдельными строфами. В целом я не полюбил эту поэзию и эту поэтику»[159].

Тут важно услышать пассаж про московскую интеллигенцию. Она-то, как нам представляется, и создаст жуткий вектор для судьбы Губанова и его друзей-товарищей в целом.

Под конец года поэт дважды попадает в Кащенко. Сначала в октябре-ноябре. Сдают его туда родители в попытке исправить оболтуса и сделать нормальным советским гражданином[160]. Благо в больнице поэт быстро знакомится с врачами и медсёстрами. Он не буйный, покладистый, гениальный, в конце концов. И ему полагаются небольшие привилегии – например, позвонить разок-другой.

И Губанов набирает Алейникова: надо срочно ехать к нему домой, на Аэропорт, и забрать амбарные тетради со стихами, иначе – мать выкинет их, и труды последних лет пропадут. Друг собирается за считанные минуты и из своей комнатки на Автозаводской спешит на другой конец зелёной ветки. Добирается вовремя, огорошивает родителей: Лёню собираются печатать в «Юности», надо взять стихи и помочь машинистке перепечатать их. Забирает всё, что находит, и увозит к себе.

Второй раз Губанов попадает в дурдом в декабре – и опять-таки родители, уставшие от того, что их сын не учится, не работает, а по ночам воет стихи, – и как раз-таки пишет стихи о нелёгкой судьбе[161]:

Спрячу голову в два крыла,

Лебединую песнь докашляю,

Ты, поэзия, довела,

Донесла на руках до Кащенко!

Владимир Алейников приводит как будто сохранившееся письмо к Евтушенко (осень 1983 года):

«…осенью шестьдесят четвёртого года, когда Лёню забрали в психиатрическую больницу прямо в разгаре его великолепного творческого периода[162], а вы выступали на вечере поэзии в зале Чайковского, я передал вам на сцену записку с известием о невесёлом событии и просьбой навестить и по возможности выручить человека, и вы это сделали»[163].

Губанов (опять-таки со слов Алейникова) рассказывал: «Евтушенко помог. Утром приехал в Кащенко. Поговорил с врачами. Поручился он за меня. И тогда меня отпустили. И теперь я дома. Пью чай. Евтушенко меня и домой на своей машине привёз. И с матерью потолковал. Видишь, какой человек Женя! Он молодец. Он за меня горой!»[164]

Опять Евтушенко выручил. Не в первый и не в последний раз.

Но что самое примечательное – Губанов в первые свои «приезды» в Кащенко чувствует себя замечательно. Не замечает ничего вокруг. Для него это не дурдом, а санаторий. Алейников рассказывал:

«…я поехал его навестить в больницу Кащенко. Привёз ему продуктов немного – чтобы поел, пачку чаю индийского – чтобы пил в своё удовольствие, стопку бумаги и авторучку – чтобы стихи писал, маленький томик Хлебникова – самый распространённый тогда, из малой серии “Библиотеки поэта”, – чтобы читал. И Лёня был тогда парень хоть куда! Он выбежал ко мне такой оживлённый и радостный, будто находился не в дурдоме, а в доме отдыха»[165].

Вильям Мейланд добавлял красок:

«…помню процессию людей разного возраста в больничных халатах, которые шли по снегу. Один из них шёл босиком, держа валенки в руках. Я стоял с пакетом фруктов и ждал, когда можно будет поговорить с Лёнькой и тайно принять от него несколько измятых листочков со стихами, которые он хранил в наволочке от подушки, как Велимир Хлебников»[166].

Такое вольное, отчасти поэтическое, а отчасти и жизнетворческое обращение к Хлебникову свидетельствует об утончённом вкусе. Особенно в середине 1960-х годов. Это сегодня каждый студент Филологического факультета или Литературного института презрительно кривит брови от любого упоминания футуристов – в пользу Эзры Паунда или метаметафористов, а полстолетия назад, при живых Алексее Кручёных, Давиде Бурлюке, Василиске Гнедове и т. д., трудно было пройти мимо советских будетлян.

Был, конечно, Андрей Вознесенский, взявший на себя роль главного наследника футуристов, но были и яркие представители неподцензурной поэзии, готовые оспорить поэта-эстрадника, – Виктор Соснора, Геннадий Айги, отчасти ленинградская филологическая школа, отчасти хеленукты и, конечно, Леонид Губанов. Однако для того, чтобы оспаривать, нужно быть хорошо знакомым с творчеством поэта, да и с ним самим.

Давайте и мы познакомимся – и поговорим о его влиянии.

Андрей Вознесенский

Если быть честным (а как иначе?), надо признать, что абсолютное большинство молодых людей, седлающих Пегаса в начале 1960-х годов, писали не только под влиянием Пастернака, но и под влиянием Евгения Евтушенко и Андрея Вознесенского. Так как мы имеем дело с экстравагантной и эпатажной группой смогистов (о ней речь ещё впереди), стоит говорить преимущественно о влиянии второго.

Единственным, кто избежал (и это в буквальном смысле!) этого влияния, был Владимир Алейников. Его стихи тех лет – вереницы образов, суггестия, вольный синтаксис и что угодно ещё, а вот (столь пагубной) привычки высекать искры из неточных рифм и желания пропускать через обруч своего воображения стаи диковинных образов – у него нет.

Об остальных смогистах такого не скажешь.

Юрий Кублановский, будучи ещё мальчишкой, вычитывающим из рыбинских газет крохи поэзии, приехал в Москву, в Мосгорсправке добыл адрес поэта и без звонка и предупреждения пришёл в гости. Его приняли, выслушали и благословили на творческий путь[167]. Вознесенский не раз говорил, что таким образом он заглаживает свои «кармические» (учительско-ученические) долги перед Борисом Леонидовичем[168].

Алейников, только выбравшись из Кривого Рога в столицу, поступил точно так же, но, получив одобрение, просто стал избегать встреч, а заодно и влияния шестидесятника.

Владимир Батшев признавался, что, когда впервые пришёл – наглый юнец и борзописец – в литературную студию «Знамя строителя», которой руководил Эдмунд Иодковский[169], его привели в чувство, указав, под чьим влиянием тот находится: «Я пришёл уверенным в себе, в своих стихах, а меня быстро положили на лопатки, доказав, что стихи мои – подражание Вознесенскому (было такое – сегодня признаю)».

Многие отмечали влияние поэта-эстрадника уже после смерти Губанова. Говорили, что даже во внешнем облике у них есть нечто схожее, не говоря уже о стихах. Не стоит забывать и о губановском стихотворении «Во мне стоит зима семнадцатая…», посвящённом старшему товарищу.

Михаил Айзенберг писал, что «[Губанов] – поэт талантливый, хочется сказать – стихийно талантливый, потому что всё сильное, удачное в его вещах появлялось скорее вопреки авторской позе нового Есенина. Интонационно у него есть много общего с Вознесенским, но лирическая отвага иногда перекрывает даже это»[170].

Эдуард Лимонов (их отношения мы ещё будем разбирать отдельно!) в одной из своих последних книг ни с того ни с сего вспомнил о старом товарище – язвительно, с ядом, как он любил, и в стихах[171]:

Свободно вращаясь в бульоне

Из звёзд, происшествий и снов,

Я вспомнил сегодня о Лёне

Губанове. Был он каков…

Поэт, некрасивый мерзавец,

Он за Вознесенским икал,

Губастый, приземистый заяц,

Московского лета шакал…

Полина, Полина, Полине…

Стрелялся он с Родиной бы.

Горячий Челюскин на льдине,

Он плыл по теченью судьбы.

Кого ещё помнит эпоха?

Да помнит кого-нибудь, чтоб

Казалось, что жили неплохо…

На фоне Москвы и сугроб…

«Икал за Вознесенским» – конечно, грубо. Но строчка «Московского лета шакал» как будто сглаживает это и, несмотря ни на что, возвеличивает Губанова.

Да и что уж говорить, в самом начале своего творческого пути он достаточно много заимствовал[172]. Это не плохо и не хорошо. Так есть. Гению можно, ему всё простительно.

Заимствовал ли что-то Вознесенский? Об этом много говорят, но как-то бездоказательно. Единственное, что попалось на глаза, – заимствование губановского образа из стихотворения «Моя свеча, ну как тебе горится?»: «Моя свеча, ну как тебе теряется? Не слезы это – вишни карие»[173]. Эстрадник спустя несколько лет выдал в «Саге» (входящей в «Юнону и Авось»): «Не мигают, слезятся от ветра безнадежные карие вишни»[174]. Но, может, было что-то ещё?

Мы решили расспросить Кублановского – как он видит эту ситуацию:

«Губанов что-то брал у Вознесенского, безусловно, так и было. Чего Вознесенскому подворовывать, если он почти не читал Лёню? Что-то по диагонали посмотрел и всё. Это был советский поэт, печатавшийся в газетах “Правда” и “Известия”, написавший поэму “Лонжюмо” о Ленине, написавший, мол, на минуту Лениным был Андрей Рублёв. Человек шёл своим путём. И советская власть сумела его как-то адаптировать, потому что железный занавес уже не был так крепок, и нужно было что-то предъявлять Западу, каких-то свободолюбцев, которые у нас есть; но, разумеется, власть держала их на коротком поводке»[175].

Губанова адаптировать было невозможно: не то поколение, не тот темперамент, не те амбиции.

Но давайте лучше посмотрим конкретные примеры заимствований.

Строчки из «Полины» – «Уходим в ночь от жён и денег / На полнолуние полотен» – растут из «Параболической баллады»[176] [курсив – наш]:

Жил огненно-рыжий художник Гоген,

Богема, а в прошлом – торговый агент.

Чтоб в Лувр королевский попасть из Монмартра,

Он дал кругаля через Яву с Суматрой!

Унёсся, забыв сумасшествие денег,

Кудахтанье жён, духоту академий.

Даже в фельетоне (!) «Лилитеский гелой» М. Виленский намекает на это: «Но мне всё же думается, что автор в известной степени должен опираться на свой жизненный опыт, на собственные личные переживания, иначе как же… Вот, скажем, художник Гоген уехал на остров Таити и там создал свои знаменитые картины…»[177]

Из другого стихотворения поэта-шестидесятника выходят многие и многие губановские строчки: «Я в Переделкино – я в соснах», «А я в загуле, я в Кусково» и т. д.:

Я в Шушенском. В лесу слоняюсь[178].

Такая глушь в лесах моих!

Я думаю, что гениальность

Переселяется в других.

Или вот ещё пример из раннего Вознесенского[179]:

Я сослан в себя,

я – Михайловское,

горят мои сосны смыкаются.

Для Губанова вообще важно не только размещение в ударной позиции этого «я» в необходимых лирических декорациях, но и проникновение в самую суть вещей, дабы изнутри понять их, стать их частью, а то и полностью стать этой вещью – и тогда стихотворение становится похожим на заговор: «Я – дар Божий, я, дай Боже, нацарапаю…», «я – тихий зверь, я на крестах, я чьё-то маленькое “надо же”»[180], «я – выстрел»[181], «я скит, который во хмелю, я девок лапаю и бью», «я – инок, я – иконостас»[182], «я – сегодня самый пропащий бурлак»[183]. «Я пастух, бреду с молоденькой дудочкой на карнавал», «я – звезда с вишнёвой дудкою»[184], «Я – у собора под глазами, ты – под глазами у меня»[185].

Если попадался диковинный образ, можно взять и его. Вот Вознесенский обронил «стакан крови» в «Охоте на зайца» (1963)[186]:

Юрка, в этом что-то неладное,

если в ужасе по снегам

скачет крови

живой стакан!

А вот Губанов уже адаптирует этот образ:

Не пахнет мясом ли палёным

От наших ветреных романов?

И я за кровью Гумилёва

Иду с потресканным стаканом.

Или другой пример. Вознесенский в знаменитом стихотворении «Пожар в Архитектурном» рифмует:

Ватман – как подраненный,

красный листопад.

Горят мои подрамники,

города горят.

А после Губанов в «Полине» использует ту же рифму:

Да! Нас опухших и подраненных,

Дымящих, терпких, как супы,

Вновь разминают на подрамниках

Незамалеванной судьбы.

Брал взаймы (да и так) Губанов не только строчки и образы, но и деньги. Всегда весело и придумывая новые истории. Но гению всё простительно!

Юрий Зубков, близкий товарищ поэта, вспоминал:

«…однажды оказались в доме на улице Горького, Лёнька сказал, сейчас у нас будет много денег, здесь живёт Андрей (Вознесенский), он позвонил, дверь открыли, я остался ждать на лестнице. Минут через пять Лёнька вышел с тридцатью рублями. Вот потратить эти тридцать рублей нужно было до конца, оставить хоть рубль было неприлично и даже непристойно. Так что хочешь не хочешь, нужно было пировать».

Подобная гульба могла продолжаться не один день. Шутка ли – прогуляться по центру Москвы, а заодно пройтись по друзьям, знакомым, читателям и обожателям да занять трёшку или более? Плёвое дело.

(Сегодня это вообще не проблема. Держите лайфхак, юные и не очень поэты: во-первых, крафтовые бары и винотеки проводят бесплатные дегустации – ежедневно – знай только, где искать; а во-вторых, всегда можно попросить всё тех же друзей и т. п. занять сотку – дистанционно, хоть из другого города, на карту – и гуляй, покуда хватит сил.)

Губанов это умел, любил и практиковал.

Приходилось выдумывать новые и новые истории для получения денег, но фантазия била ключом – не заткнуть.

Но эта же денежная тема и разводила поэтов. Сытый голодного не разумеет. Важно и то, что Вознесенский, может, не до конца это понимал. Человек добрый и обходительный, он мог многое себе позволить. Любил шиковать. Иногда, видимо, забывался.

Кублановский дал очень точную ситуацию, показывающую «забывчивость» своего старшего товарища:

«…когда хоронили Анну Андреевну Ахматову, гроб стоял в морге больницы Склифосовского в течение часа, и там впервые я увидел пианистку Марию Юдину, Надежду Мандельштам, последние осколки старой великой культуры. Был март 66-го. Юдина была в китайском плаще и в кедах с палкой, седоволосая. Надежда Мандельштам в каком-то свитере и шапочке. Они были бедные люди! А пришёл Евтушенко, пришёл Вознесенский – парад дубленок, парад мохеровых шарфов и пыжиковых шапок»[187].

Но вернёмся к Губанову и их отношениям с эстрадником. Принципиальное отличие одного поэта от другого – в аудитории и в корректировке голоса под неё.

У первого – это московская молодёжь, которой дай только волю – начнут смеяться, орать, зубоскалить; пока читаешь, будут разливать очередную бутылку, громко передвигаться, нарушать поэтическую мистерию замкнутого пространства – кухоньки или художественной мастерской; с такими надо работать по-чеховски: раз – и в морду, и обязательно неожиданно, чтоб огорошить как следует.

У второго иные читатели – тихая, икающая от громких слов интеллигенция маленьких советских научных городков; вот они будут слушать внимательно, потому что живут так – затаив дыхание – пока ломают глаза над рабочими формулами, пока едут в трамвае, пока целуют любимых, пока сидят на стадионе и слушают поэта; отсюда и авангардизм Вознесенского, который на поверку оказывается разболтанной и расшатанной традицией или, как иной раз говорят, поэтическим конформизмом.

3. Самое молодое общество гениев

Там не снуёт история,

Там мысль ещё не роздана,

И видят инфузории

То, что зовём мы звёздами.

Илья Эренбург

«Морили прежде в розницу…»

Андеграунд

С эстрадниками Губанов общался от случая к случаю: когда надо выручить его или кого-то из друзей, когда можно попробовать занять денег или попросить «проходочку» на концерт.

Тесное общение было всё-таки с людьми неподцензурными – с теми, кто не мог и помыслить об официальном издании своих текстов, кто занимался самиздатом, устраивал квартирные чтения стихов и прозы и домашние выставки картин. Поняв, что большая советская литература – это совершенно отдельное искусство, Губанов начал искать прекрасное в андеграунде.

В этом плане весьма характерен список его телефонных контактов[188]: Аделина Адалис, Владимир Бурич, Андрей Битов (Питер), Лёва Алабин, Коля Клемантович, Алик Мирзаян, Владимир Бережков, Игорь Блиох[189], Аркаша Пахомов, Лиля Бернес[190], Лёша Хвостенко, Виктор Борисович Шкловский, «Юность», Валера Тюпа[191], Галя Марченко[192], Таня Бек, Лариса Пятницкая, Наташа Шмелькова, Таня Калиничева, Андрей Монастырский, Генрих Сапгир, Кира Сапгир, Игорь Холин, Сергей Чудаков, Вова Алейников, Юра Стефанов[193], Май Митурич, Нонна Степанян[194], Вова Пятницкий, Эдик, Женя Рейн.

Это список конца семидесятых, но большая его часть была и в середине шестидесятых. Какие ещё имена? Ян Сатуновский и стоящий где-то рядом с лианозовцами, но в то же время абсолютно самостоятельный Всеволод Некрасов.

Вот, кстати, несколько стихотворений Сатуновского, написанных в период общения с Губановым. Не к нему ли они обращены? Вот первое[195]:

Вроде Володи.

Вроде Серёжи.

Вроде похоже.

Вроде похуже.

Вроде того.

Вроде сего.

Вроде всего, и всего ничего.

Вроде Володи и Серёжи – это вроде Маяковского и Есенина, с которыми постоянно сравнивали Губанова.

А тут мы видим некоторую иронию по отношению к коллеге.

Или вот ещё стихотворение[196]:

Хочу ли я посмертной славы?

Ха,

а какой же мне ещё хотеть?

<…>

Сижу ль меж юношей безумных?

Сижу,

но предпочитаю не сидеть.

И как будто продолжение его[197]:

С мычащими мальчишками,

с замытыми девчонками,

со смогами

покончено.

Перегорели лампочки

во всём созвездии,

мы – чащие

мальчики,

за – мытые

девочки.

Такие экспериментаторские тексты и очень любопытные. В них и точные наблюдения за молодыми поэтами, и, конечно, старческое… только не брюзжание, нет!.. а скорее весь жизненный опыт, который подсказывает Сатуновскому, что всё это мельтешение пройдёт, пена дней осядет – и тогда будет видно, кто чего стоит.

Ещё в окружении Губанова – художники Эрнст Неизвестный, Оскар Рабин, коллекционер Георгий Костаки – да и практически вся художественная Москва. Плюс разная литературная шпана – начиная с посетителей многочисленных литературных студий и заканчивая, условным, Славой Лёном.

Где-то неподалёку вездесущий и неуловимый Сергей Чудаков. Кира Сапгир вспоминала: «[Про него] говорили: шантаж, эпатаж, съёмки порнофильмов, тюремные психушки. Он был властителем дум на “Психодроме” – плешке перед журфаком на Моховой. Под липами, пахнувшими марихуаной, перед млеющими сокурсницами…»[198]

Кира Сапгир описывала одну московскую квартиру, где бывал Губанов и его окружение. Это квартира Любови Молоденковой (Аиды[199])[200]:

«…здесь можно было встретить богемного художника и литератора-отказника, поэта-битника, дворника, иностранного дипломата… Читает стихи Сапгир. Играют в шашки полупьяный Зверев с фотографом Владимиром Сычёвым – тогдашним мужем Аиды. Выигрывает Сычёв – Зверев делает рисунок. Выиграл Зверев – Сычёв даёт ему рубль».

Было чувство, что в этой среде – каждый друг другу брат и не иначе. Кублановский нам рассказывал: «В 1960-е годы я ещё не знал стихов Пушкина: “Самостоянье человека – залог величия его”, но старался держать на особицу. И тем не менее незримое ощущение братства с самиздатчиками было: и с тем же Алейниковым, и с Лёней, и с Сапгиром. Это братство было и, очевидно, сохранялось вплоть до падения коммунистического режима»[201].

Оттого и называли один другого ласково. Возьмём будущих смогистов. Юрий Кублановский для литературной среды – Куб, Кубик. Владимир Батшев – Батик, Батик-братик. Алёна Басилова – Бася. Александр Соколов – уже для всего мира – Саша Соколов. Где-то рядом – молодой Эдуард Савенко, который вскоре напишет блистательную книгу «Это я – Эдичка». Юлий Даниэль – просто Юлик. Никита Хрущёв для современников – именно Никитка (доводилось слышать и от Андрея Битова, и от Юрия Кублановского).

Леонид Губанов, соответственно, Лёня, Лёнечка, Губан, Губыч.

И всё это не столько уменьшительно-ласкательная форма имени, сколько определённый маркер. Ещё Мариенгоф – человек, казалось бы, иного времени и уж точно иного склада – удивлялся этому «явлению»:

«…в художнической среде – главным образом писательской и актёрской – люди изо всех сил стараются сделать вид, что они не стареют, а умирают по недоразумению. Вот и меня по сегодняшний день называют Толей Мариенгофом. Называют так не только члены Союза писателей, но и уважаемые граждане, которых я не имею чести знать ни по фамилии, ни в лицо. Небось, к примеру, Ивана Сергеевича Тургенева читатели XIX века не называли “Ванечка Тургенев”, а Короленко – “Вовочка Короленко”! Почему же советская эпоха уж больно с нами запанибратски? – не раз спрашивал я себя. – Может быть, потому, что Тургенев и Короленко с бородами были, а мы бритые? Этакие старенькие мальчики»[202].

А тут сплошь именно мальчики.

Как знакомились, где и с кем гулевали?

Генрих Сапгир вспоминал:

«В середине 60-х в нашей компании – и на Абельмановской, где Холин снимал полуподвал, и на Бауманской, где я тогда жил в комнате на четвёртом этаже с балконом – на Елоховскую церковь[203], – появились странные сильно пьющие мальчики-поэты: Лёня Губанов, Володя Алейников, Юра Кублановский и с ними ещё полтора десятка мальчиков и девочек, всех не упомнишь».

Давид Шраер-Петров рассказывает, как он стал свидетелем этой встречи:

«Квартира Сапгира на “Бауманской” располагалась в дореволюционном доходном доме конца XIX века. Скучный дом в тоскливом районе. Пожалуй, одна только колокольня Елоховской церкви оживляла эти места <…>

Безрадостное место. Не знаю, как Сапгир мог жить тут. Окна его квартиры смотрели во двор-колодец. За исключением одного – балконного – с видом на Елоховскую церковь. В конце этого запомнившегося вечера мы по одному или группами выходили на балкон, чтобы вырваться и подышать. Покойный Леонид Губанов пригласил меня на своё чтение у Сапгиров. Кира поставила на журнальный столик пакеты с ломтиками жаренной в масле картошки и ещё какую-то мелкую закуску. Водка пилась в изобилии и как бы нарочно быстро, чтобы мгновенно подействовать. Мы начали оживлённо обсуждать разные общественные и литературные проекты. <…> В тот вечер Сапгир показался мне задумчивее, грустнее, чем прежде. Напивался он с тем же воодушевлением, что и остальные, ожидая чтения стихов Лёней Губановым. Я не помню, что читал в тот вечер Губанов <…> Общее впечатление было, что это поток поэзии, извергнутый талантливой натурой, которая весьма эклектично переварила опыт Есенина, Маяковского и Вознесенского. В моём возбуждённом водкой мозгу роились звуки губановских строк, где в дьявольской фантасмагории груди клубились на аэродромах животов, а жадные губы отсасывали сперму грядущего и блядущего всемирного потопа <…> Генрих всему происходящему нежно радовался, как бог Саваоф, породивший землю и всё сущее»[204][205].

А потом все вместе, всей молодой андеграундной бандой, брали МГУ. Владимир Радзишевский рассказывал:

«Я слушал его на ночь глядя в комсомольском бюро на филфаке Московского университета, за бетонными спинами Герцена и Огарёва. Это было после публикации в “Юности”, но, по-моему, ещё до СМОГа. Похоже, в конце 1964-го. В формате, как сказали бы сейчас, семь на восемь, восемь на семь. Губанов привёл с улицы семерых-восьмерых своих оруженосцев. И студентов набралось столько же. Плюс лысеющий доцент – от партбюро. Доцент время от времени вставлял что-то из своей далёкой ифлийской молодости. <…> Губанов был тише воды. Только когда стал читать стихи – как с катушек сорвался. Он то раскидывал руки в отчаянии, то погружал лицо в ладони, скорее выл, чем пел, мотал головой, заклинал, захлёбывался и неистовствовал. Казалось, он и не видит никого, и читает одному себе: “Белый пруд твоих рук очень хочет меня, / Ну а вечер и Бог, ну а вечер и Бог?” Конечно, это сейчас я выписываю строчки из выплеснутого тогда стихотворения, а в те минуты только и мог ухватить, что “белый пруд твоих рук” да ещё “серый конь моих глаз”»[206].

Вот такая андеграундная братия получается. Слава Лён – тут надо отдать ему должное! – дал всем будущим литературоведам идею обозначить это время Бронзовым веком русской литературы – вослед за Золотым и Серебряным. Что ж, почему бы и нет? Звучит, может быть, не особо, но логика в этом есть.

Старая гвардия

Шестидесятники, чертковцы, ахматовские сироты приходили в литературу и шли на прямой контакт с поэтами Серебряного века. Им было важно донести «теплоту рукопожатия» до друг друга и до массового читателя, то есть издать своих учителей и забытых или запрещённых поэтов.

Губановское окружение изначально выбрало иную парадигму – внесоветскую (не антисоветскую, а именно внесоветскую).

У самого поэта было[207]:

Я вам не белый и не красный

Я вам – оранжевый игрок.

Было важно выйти из культурного поля СССР. Поэтому-то у молодых людей и возникает столь одиозный список «литературных икон»: Рублёв и Баян с явным национальным оттенком, вольнодумцы Радищев и Достоевский, серебряновековские Цветаева и Пастернак, насильно вытолканные из страны Бердяев и Тарсис[208].

Если посмотреть на столь различные и даже противоречивые литературные пристрастия, опять-таки можно увидеть, что чуть ли не единственная консенсусная фигура для них – это именно Пастернак. И Вознесенский, у которого они учились и которого сбрасывали с «космолёта современности».

Но давайте посмотрим, с кем из старой гвардии доводилось им иметь дело?

Владимир Батшев отмечает, что Губанов тогда знал всю старую литературную Москву (правда, ядовито называет их «бывшими знаменитостями») и водил друзей по салонам Лили Брик и Рюрика Ивнева, захаживал в гости к Евгению Пастернаку[209], Нине Манухиной, Александру Квятковскому, Алексею Кручёных, Александру Галичу, Александру Солженицыну и Сергею Гейченко[210].

Аркадий Агапкин уверяет, что Губанов был дружен с Анатолием Железновым, сыном комсомольского поэта Павла Железного «из стайки Безыменского, Жарова, Алтаузена, время от времени поклёвывавших Б. Корнилова, П. Васильева и прочих сомнительных попутчиков»[211].

Но тут надо уточнить каждую фигуру и искать живых свидетелей. Валерия Любимцева, например, говорила: «Вряд ли Лёня был знаком с Брик. Басилова – да, так как была родственницей. Но о встречах с Лилей он ни разу не говорил. И, наверное, не был знаком, потому что наверняка бы рассказал»[212].

Кублановский согласен с ней и аргументирует, отчего и почему не могло быть встреч:

«Лилю Брик видел дважды на вечерах Вознесенского. Они же дружили. И она как-то по-матерински покровительствовала, старалась ему помогать. Она вообще многим помогала – Глазкову, Слуцкому, Сосноре… А вот нам нельзя было помогать, потому что мы были настолько несоветскими поэтами, что попросту было опасно. Не знаю, была ли Лиля Брик полковником КГБ, как некоторые считают, но мы определённо не вписывались в ту советскую литературу при всём её разнообразии, в ту советскую литературу, которая всё-таки могла переварить Вознесенского и Соснору, а нас – уже нет»[213].

При этом Ян Бруштейн вспоминал, как ходили к Лиле Брик и Анне Ахматовой именно с Губановым:

«Чаще всего я оказывался в компании Лёни – он меня завораживал своей силой, яркостью и, главное, стихами. Почему-то именно меня чудесный Губанов любил брать с собой в гости – к древней Лиле Брик, к Галичу и даже, к моему ужасу, к самой Анне Андреевне!.. Лиличка уже тогда была сморщенная, крошечная и сильно нагримированная. С острым взглядом и уверенным голосом. Все перед ней робели, я так вообще ни слова, кроме почему-то “счастлив познакомиться”, не решился произнести <…> Сказать, что довелось мне общаться с великой Анной Ахматовой я тоже, конечно, не имею права. Весь вечер я просидел в уголке в такой оторопи, что вспомнить сейчас практически ничего не могу»[214].

Но давайте будем честны: назвать Бруштейна близким другом или даже приятелем – невозможно. Да и эти мемуары вызывают много вопросов. Самый простой: если посещал Брик и Ахматову, отчего ничего не запомнил?

Вообще Губанов мог поладить с кем угодно. Если хотел. Выкручивался из любой ситуации. Доставал то, что нереально было достать. Один человек, близко знавший Губанова, но пожелавший остаться инкогнито, рассказывал: «В стране ничего не было. Всё надо было доставать. Лёнечка это делал со-вер-шен-но виртуозно. У него был знакомый мясник в магазине. Он заходил к нему, и тот ему рубил мяско отменное. Он же очень общительный. В любую компанию мог вписаться. Даже в неприятную для него. Дар убеждения у него был».

Этот дар опять-таки сближает его с Есениным. Помните, как тот, улаживая имажинистские дела, не скупился на похвалу ответственным работникам, на раздачу им воображаемых премий и медалей от государства и с лёгкостью переходил то на рязанский говорок, то на олонецкий (подслушанный у Клюева)? Один из таких эпизодов описывает Мариенгоф в «Романе без вранья» (мы помним, что Губанов многое взял из этой книги)[215]:

«Глядит Малкин на нас нежными и грустными своими глазами (у Бориса Федоровича я не видел других глаз) и, увлекаясь, что-то рассказывает про свои центропечатские дела. Есенин поддакивает и восторгается. Чем дальше, тем больше. И наконец, весьма хитро, в совершеннейший придя восторг от административного гения Малкина, восклицает:

– А знаешь, Борис Федорович, ведь тебя за это, я так полагаю, медалью пожалуют!

От такого есенинского слова (уж очень оно смешное и тёплое) и без того добрейший Малкин добреет ещё больше.

Глядишь – и подписан заказ на новое полугодие. Есенин же, сообразив немедля наивное обаяние изобретённой им только что медали, уже припрятал её в памяти на подходящие случаи жизни. А так как случаев подобных, благодаря многочисленным нашим предприятиям, представлялось немало, то и раздача есенинских медалей шла бойко.

Как-то недельки через четыре после того, выйдя из кабинета Малкина, я сказал сердито Есенину:

– Сделай милость, Сережа, брось ты, пожалуйста, свою медаль. Ведь за какой-то месяц ты Борису Федоровичу третью штуку жалуешь.

Есенин сдвинул бровь:

– Оставь! Оставь! Не учи».

Где не хватало обаяния Губанова, подключались остальные друзья-товарищи. В первую очередь пробивной Батшев. Лёгкий на подъём, грезящий большой литературой, при этом ещё мальчишка, он мог, например, написать стихотворение, с упоминанием живого классика и отослать тому.

Так произошло с Ильёй Сельвинским. Уехал он в 1967 году отдыхать в Переделкино, а тут ему письмо из села Большой Улуй (Красноярский край). В нём стихотворение начинающего поэта (ну, какой начинающий? уже поднял на уши всю Москву! а теперь отбывает ссылку!) с просьбой дать совет и сказать вообще “то или не то” его стихи, стоит продолжать или лучше бросить всё и сразу. В этом же письме – стихотворение «Просьба»[216]:

Сельвинскому

Кирку возьмите иль молоток,

проверьте – ручка крепка.

Скала, обычная, как полотно.

Отбейте. Достаточно будет куска.

Из камня ноги сделайте мне.

Точнее. Вот так удачнее.

Пускай толсты, зато прочней

и крепче бетонных фундаментов.

Череп очерчен Вашей рукой.

Дайте размах и хваткость,

чтоб не мельчать, чтоб широко

работать, мыслить и драться.

Кирсанову

А Вы мне руки вырубьте

мастеровитей мастера,

мою походку выправьте,

чтоб ясная и майская,

мне дайте пальцы резчика

и стеклодува лёгкие,

чтоб чутко в чувство врезываясь

не выдуть слова ложного,

чтоб мысли потаённые

людей воспринимал.

Пастернаку

А Вы Пигмалионом

вдохните жизнь в меня.

Сельвинскому ничего не оставалось, кроме как написать сдержанный и в целом благодушный ответ:

«Дорогой Вл. Батшев! Я не совсем понимаю, чего собственно Вы от меня хотите? С одной стороны, Вы правильно говорите, что для поэзии рецептов не существует, а с другой – добиваетесь от меня ответа на вопрос: “То" ли Ваши стихи или "не то". С моей точки зрения, они далеко “не то”, потому что перегружены техникой, хотя и попадаются в них (очень редко) удачные строчки. Вы очень любите Пастернака, но не того классического, каким он стал под конец жизни, а раннего, которого он сам в себе бурно отрицал (см. “Автобиографию” в № 1 “Нового мира” за 1967). Но самое пикантное состоит в том, что Вам кажется, будто Вы пишете в манере Пастернака, а получается в манере… Вознесенского, с чем Вас поздравить не могу. Не знаю, сколько Вам лет. Но, очевидно, Вы молоды. Поэтому не падайте духом. Лучше начинать так, как начинаете Вы, чем исходить из банальщины, а потом искусственно добиваться от стихов оригинальности. Жму руку. Илья Сельвинский. P.s. За посвящения благодарю – хотя соседство с Кирсановым мало меня устраивает»[217].

Про иные знакомства и хождения надо толковать отдельно.

Алёна Басилова

Осенью 1964 года уже упоминавшийся нами «сводник» Александр Юдахин в компании молодого поэта Губанова придёт в гости к Алёне Басиловой. Во-первых, чтобы опять-таки познакомить двух молодых поэтов (с надеждой: может, меж ними пробежит искра? так и случилось!), а во-вторых, в этом доме часто собиралась московская богема, можно было выпить, закусить и ещё раз выпить, а между первой и второй почитать самому или послушать кого-то.

Алёна Басилова – одна из последних женщин, чьё имя вплетено в историю русской литературы тонкой лирической вязью влюблённого в неё поэта. Она стала составной частью мифа под названием «Гений и его муза», как становились точно такой же частью мифа Лиля Брик и Татьяна Яковлева, Зинаида Райх и Галина Бениславская – и далее в глубь истории. Из новых – Марианна Басманова (возлюбленная Бродского) и Елена Щапова (вторая жена Лимонова).

Больше таких нет и, видимо, не будет.

Но не от того, что закончились поэты (о, нет!) или их музы (о-о-о, нет!), а от того, что наши современники уходят от мифотворчества. Как показывает практика, человек, выдумывающий свою жизнь, несчастен. Каким бы одарённым, талантливым, гениальным он ни был, он никогда не будет счастливым в полной мере. И созданный им образ только ещё больше будет контрастировать с неудавшейся жизнью.

Но это всё лирика – к фактам!

Дома у Басиловой беседовали в основном о высоком. Общественные темы затрагивались лишь изредка. Девушка объясняла, почему так происходило: «Меня больше интересовало искусство, и они это понимали. Даже Володя Буковский в моём доме редко рассуждал о политике. Он читал свои рассказы»[218]. Но когда сходились в доме две разновозрастные компании – друзья Басиловой и друзья её матери – случались горячие споры. Эдуард Лимонов рассказывал: «Острые конфликты в присутствии красивых женщин, как мы знаем, могут и зашкаливать вдруг, тональность разговора повышается, кто-то злой и побеждённый вдруг убегает. Убегало поколение отцов, что называется, ухажёры маменькины. Более горластые, более уверенные в себе “смогисты”, “самое молодое общество гениев”, клало советских на лопатки без проблем»[219].

Убранство дома – антиквариат плюс неординарное, несоветское оформление. Сапгир вспоминал: «В её просторной старомосковской квартире кто только не перебывал, стихи там читали постоянно. Помню кресло в стиле Александра Третьего, вырезанное из дерева, как бы очень русское: вместо ручек топоры, на сиденье – деревянная рукавица»[220]. Эту картину дополнял Лимонов: «Я бывал у Алёны в её (она шла в ногу со временем, жила если не по Гринвичу, то по Сан-Франциско) комнате, где стены были окрашены в чёрный и чернильный цвета, пахло жжёными палочками, на низких матрасах лежали домашние – крашеные – покрывала в хиппи-стиле и такие же подушки. Кто-то её наставлял и привозил тряпки. В общем, вполне Сан-Франциско, Ашбери-Хайтс, того же времени»[221].

А вот женский и одновременно детский взгляд Елены Макаровой[222]:

«На раскрытом рояле – ноты и чашки с коричневой жижей на дне. На стенках – картины, на них крупными мазками застыло масло. <…> Еще висят разные портреты [Аллы Рустайкис]. Наверное, она знаменитая, раз её столько рисовали: то она поёт, то сидит в черном платье на серебряном диване, и из платья у неё видна грудь.

На кресле валяется бархатное платье, из-под него торчит кукольная нога. Я приподнимаю тяжелый бархат и замираю: таких живых кукол я никогда не видела. У нее тусклые карие глаза почти без ресниц, как у человека, человеческого цвета рот и волосы человеческие, а руки, ноги и туловище – тряпочные. Даже платье на ней не кукольное, в оборочках, а длинное и мятое, как ночная рубашка после сна».

И последнее описание – для полноты картины – от Алейникова:

«Высокие потолки, высокие тусклые окна, выходящие на Садовое, с вечным транспортным гулом, кольцо. Старая, прочная, темная, хорошего дерева мебель. Широкая, чем-то пёстреньким прикрытая наспех, тахта. Стулья, массивные, очень тяжёлые, с места не сдвинуть. Низкий столик, на нем прелестные, фарфоровые, кузнецовские, лепестками воздушными брошенные на поверхность ровную, чашки, пепельницы, сигареты, на огне закопчённые джезвы[223]. Много книг. На буфете, на полках. На полу, под ногами, валялись издания раритетных сборников футуристов, пожелтевшие томики фетовских чудесных “Вечерних огней” – прижизненное издание, и много чего ещё»[224].

За Басиловой пытались ухаживать и до Губанова, но это было трудно. Она сногсшибательная красавица, а заговорить с такой – страх и ужас, ведь девушка за словом в карман не лезла и могла легко, быстро и изящно отбрить любого ухажёра. Так произошло и с Булатом Окуджавой. Это было в самом начале 1960-х годов. Ему было 37, ей – 18. Он пригласил на свиданье. Она согласилась. И добавила: «Буду вовремя, дядя Булат!»

Естественно, этот «дядя» резко охладил порыв Окуджавы.

Кира Сапгир описывала её как пиратку и разбойницу: «У пиратки Баси зелёные, как у стрекозы, глазища – горят в арбатском дворовом мраке. Она говорит про себя: я поэт. В её стихах открыл редчайший размер Квятковский[225]»[226].

Лимонов, большой ценитель и соблазнитель русских красавиц, тоже заметил её. И вообще ужасно ревновал: такая девушка – и кому досталась? Вот этому мужичку-простачку Лёне Губанову. Позже он обзаведётся своей московской красавицей – поэтессой и манекенщицей Еленой Щаповой[227]. Но пока заглядывался на Басилову:

«В Москве, куда я сбежал из Харькова в 1967-м году, уже жили далеко впереди всей страны. Вровень с калифорнийскими хиппи одевалась Алёна Басилова <…> [Она] была высокая бледная девочка. Обычно ходила в замшевых потёртых клёшах и ярких футболках. Увешанная тучей украшений: фенечек и бус. Дочь мамы-драматурга по имени Алла <Рустайкис>, Алёна писала стихи и принимала у себя в старой квартире на Садовом кольце поэтов и художников круглые сутки. Там, где в Садовое вливается Каретный Ряд, прямо посередине Садового кольца находился островок земли с несколькими домами и узким садом. В саду она обычно прогуливалась с пуделем. Алёну можно по праву назвать первой советской хиппи. Поговаривали, что Алёна – родственница Иды Шагал. Возможно, так и было»[228].

По поводу родственных связей Лимонов чуть-чуть напутал. Бабушку Басиловой, действительно, звали Идой, но фамилия её была не Шагал, а Хвасс. Она волей-неволей являлась частью ранней советской богемы, позировала художнику Осмёркину, была родственницей, с одной стороны, сестёр Каган – Лили (Брик) и Эльзы (Триоле), а с другой стороны, имела деда Исака Мандельштама (все Мандельштамы, как известно, родственники (а значит, среди дальних-дальних-дальних родственников у Басиловой – не только Осип Мандельштам, но и Вадим Шершеневич[229])).

Вообще домашняя обстановка располагает к богемному образу жизни. Мать и дочь при случае это всячески подчёркивали: вот рояль, под которым любил спать Осмёркин, на этом подоконнике пил Пастернак, на этом стуле сидел после своего концерта безумно уставший Маяковский, вот стопка, из которой всю ночь хлестал весёленький Генрих Сапгир, вот гитара, которую забыл Окуджава, вот пустой флакончик духов, который выпил с похмелья Андрей Вознесенский.

Историй было много. И уже становилось неважно, правдивы они или нет. Когда такой полёт фантазии, наслаждаешься не истиной, а художественным вымыслом.

Что ещё о Басиловой можно сказать? Иные утверждали, что она проспала весь Советский Союз, ибо вела преимущественно ночной образ жизни. Это отчасти отражено и в её стихах[230]:

Со подвечера – ваша,

Со полуночи – тоже,

Ходит девка постарше,

Ходит девка построже

Не раз прыгала в окно. Могла себе позволить: первый этаж – окнами в землю, а её второй этаж – не так высоко. Лёгкий эпатаж собравшейся публики. Никогда не работала. Но ездила по деревням, скупала иконы и перепродавала их. Тогда этот полулегальный «бизнес» приносил хороший доход.

Когда связалась со смогистами, матушка её сначала негодовала (а кто бы спокойно отнёсся к такой компании?): «Влезла в какое-то общество гениев, курит без передышки и не желает ни учиться, ни работать. А всё потому, что сама я вела безумную феерическую жизнь и думала, что это не отразится на ребёнке»[231] – а потом приняла и образ жизни, и нежданного зятя.

Басилова читала свои стихи как плакальщица. Сама рассказывала, как это получилось[232]:

«В ранних своих стихах я шла от Иннокентия Анненского, Мандельштама, Пастернака. И я, уверяю вас, превратилась бы в эпигона кого-нибудь из них, если бы не фольклор. Он меня буквально спас. Меня поразила суггестивность русской фольклорной поэзии. Из поэтического фольклора меня больше всего интересовали разбойничья поэзия и поэзия плакальщиц. Ведь все мы двигались тогда, как в ночи. Благодаря фольклору я себя и нашла».

Приведём ещё несколько строчек из её стихотворения «Соловьи-разбойники»[233]:

Ходит девка по краю,

Ходит девка по крою,

Ходит тень, не мигая,

Точно глаз у конвоя,

Ходит девка по хмури,

Ходит чётко и гладко —

К ночи тело прибудет

Точно мёртвая хватка!

Эта девка не шутит,

Эта девка не щадит,

Эта девка до жути

Босиком обучает!

Отчасти на этот текст, а отчасти на песню Окуджавы «Эта женщина – увижу и немею…», посвящённую Басиловой, – Губанов отвечал[234] своим «Стихотворением о брошенной поэме»[235] (11 ноября 1964)?

Эта женщина недописана,

Эта женщина недолатана.

Этой женщине не до бисера,

А до губ моих – Ада адова…

<…>

Вот сидит она, непричастная,

Непричёсанная, ей без надобности.

И рука её не при часиках,

И лицо её не при радости.

Как ей хмурится, как ей горбится,

Непрочитанной, обездоленной.

Вся душа её в белой горнице,

Ну, а горница недостроена.

Они начали встречаться осенью 1964 года. Вскоре поженились. Андрей Битов вспоминал об этом периоде жизни и говорил, что Губанов – «был чем-то невероятным, каким-то облаком, а не человеком – состоящим из улыбок, любви, цветов, стихов – и всё это было обращено к жене»[236]. Но брак продлился недолго. Уже в 1968 году Басилова будет просить о разводе – и только в 1970 году все формальности будут улажены.

Отношения были и сказочные, и сложные. Два поэта. Два сложных характера. Литературная жизнь бьёт ключом. В каждом доме – и в Кунцево, и на Садово-Каретной – родители, а это, как вы понимаете, не способствует нормальным отношениям.

Они пытались жить отдельно, но, во-первых, это затратно, а во-вторых, трудно, чисто в бытовом плане: когда витаешь в эмпиреях, не до сковородок и глаженых рубашек.

Они то сходились, то расходились. Друзья не успевали за этим следить. Один такой эпизод зафиксировал Алейников: «…позвонил я Алёне Басиловой. Она со мной говорила приветливо и дружелюбно, слегка хрипловатым голосом. Губанов – снова с Алёной. Мир, дружба. Ну, и любовь. С неминуемыми страстями. У них вчера тоже было дружеское застолье. Пришло немало народу. Губанов неведомо где порядком успел напиться – и явился к Алене пьяным до последней степени, вдрызг. У него был сердечный приступ. Чем-то его отпаивали. Он вырубился – и спал».

Всё остальное – в стихах.

Характер же Басиловой можно показать через одну замечательную сцену, которая разыгралась в доме Аделины Адалис. Зана Плавинская вспоминала об этом как о небольшом происшествии:

«Зверев с компанией нагрянул к возлюбленной Брюсова выпить и закусить по-свойски, почитать стихи и поиграть на рояле. Но поэтесса денег не дала и выпить не предложила. А выпить было необходимо. И ничего не оставалось, как запугать и спровоцировать. Зверев был решителен, как Германн из “Пиковой дамы”. Он распахнул окно и прыгнул на подоконник. “Старуха! Если денег не дашь, прыгну с десятого этажа! Будут судить!” Аделина перепугалась, позвонила Алене Басиловой и со слезами умоляла спасти от Зверева. Бася тотчас явилась. Зверев стоял в раме распахнутого окна на широком карнизе и, балансируя руками, пластично топтался на месте, извиваясь и откидываясь, изображая французского мима Марселя Марсо, идущего по проволоке против бешеного ветра. Собутыльники помирали со смеху. Старая поэтесса лежала в обмороке. Басю (борца с алкоголизмом) охватил праведный гнев, и с криком: “Прыгай, сволочь, сию минуту!” – она захлопнула окно. Мнительный Зверев опешил, струсив не на шутку. Он с воплем начал ломиться в комнату, барабаня по стеклу, но с благоразумной осторожностью, боясь его разбить и порезать руки. А Бася крепко держала раму и кричала: “Прыгай, сволочь, сейчас же!” Наконец с помощью соратников Звереву удалось проникнуть в комнату, сначала всунув ботинок между створками рамы. Оттолкнув Басю, он зайцем, в один прыжок оказался у двери и был таков. За ним с топотом, гиканьем и свистом, табуном мустангов кинулись остальные. Пыль от них ещё не улеглась, Аделина пришла в себя, и с героической Алёной они выпили по рюмочке “Абрау-Дюрсо” за изгнание бесов»[237].

Можно предположить, что подобные сцены мог разыгрывать и Губанов. Это вполне в его характере. И его – молоденького, озорного, счастливого и пьяненького – Басилова могла запирать с наружной стороны окон.

Ещё она умело мистифицировала свою жизнь.

Как-то раз, уже в 1970-е, она вместе со своим вторым мужем, португальцем Антонио, оказалась в Киевской лавре. Там был небольшой прудик. Басилова в него ни с того ни с сего бросила обручальное кольцо. Никак не объяснила свой поступок. А уже дома – достала это кольцо из вазы.

Наверное, решила удивить мужа. А может…

Но всё это мифы. О Басиловой надо бы говорить, как о поэте, но для этого слишком мало материала. Подготовленная к печати книга её стихов «Комедия греха» с предисловием Виктора Шкловского оказалась в издательстве «Советский писатель». Но пролежала там 17 лет, а после бесследно исчезла. Черновиков, видимо, не осталось. И книгу не восстановить. Несколько отрывков были опубликованы в 1992 году в виде крошечного буклета. Из него-то мы и приводим чудом сохранившиеся стихи.

Может, что-то ещё хранят архивы? Со временем увидим.

Пока же говорим о Басиловой – как о пламенной музе и яркой фигуре неподцензурной Москвы прошлого века.

Илья Эренбург

В январе 1965 года Губанов с друзьями, гуляя на «психодроме», решил направиться в гости к Илье Эренбургу. До его дома было рукой подать: пройти Моховую и подняться чуть-чуть по Тверской. Цель – дом № 8, строение 1.

Чем так привлекал Эренбург послевоенную молодёжь? Это была ещё одна живая легенда и кладезь историй (но уже не только о Серебряном веке, но и о русском зарубежье, и о западной культуре). Он умудрялся быть и советским, и антисоветским, и – что привлекало Губанова! – асоветским, то есть настоящим деятелем искусства, которое не знает ни рамок, ни границ, ни предубеждений.

Его проза как минимум любопытна, мемуары – очень ценны, общественная деятельность – была, есть и будет важна, а стихи, особенно ранние, – чудо как хороши, поздние – очень точны́. Вот одно из них[238]:

Моё уходит поколенье,

А те, кто выжил, – что тут ныть, —

Уж не людьми, а просто временем,

Лежалые, уценены.

Исхода нет, есть только выходы.

Одни, хоть им уйти пора,

Куда придется понатыканы,

Пришамкивают «чур-чура».

Не к спеху им, а коль заведено,

И старость чем не хороша,

По дворику ступают медленно

И умирают не спеша.

Хоть мне осточертели горести

И хоть такими пруд пруди,

Я с теми, кто дурацки борется,

Прет на рожон, да впереди,

Кто не забыл, как свищет молодость,

Кто жизнь продрог, а не продрых,

И хоть хлебал, да всё не солоно,

Кто так не вышел из игры.

Как было не зайти в гости к Эренбургу?

Отправились целой компанией: Губанов, Батшев, Алейников, Мишин. Не сразу, а чуть позже подоспел Кублановский. Последний несколькими годами ранее сюда уже приезжал. Вырвавшись из Рыбинска, бежал в столицу, чтобы поддержать Вознесенского и Эренбурга, на которых громко топали с партийных трибун. В Мосгорсправке нашёл адреса. Навестил сначала поэта, потом патриарха советской литературы: «Попыхивая трубкой, Эренбург поинтересовался: “Кого читаю?” – “Алена Роб-Грийе, Натали Саррот и Мишеля Бютора”. Старец пришел в восхищение, зачмокал трубкой, чуть не прослезился. А я тогда усиленно штудировал “Иностранку”, где этих “представителей новой волны” немножко печатали…»[239]

А о январском посещении образца 1965 года у нас есть два свидетельства – Николая Мишина и Владимира Алейникова. Разнятся они чуть-чуть, во многом же сходятся, поэтому попробуем дать усреднённую картину происходящего.

На пороге квартиры разыгралась чудесная сцена. То ли секретарша Наталья Николаевна Столярова не хотела впускать незваных гостей, то ли Илья Григорьевич был не в настроении, но студентам было отказано в приёме. Им вежливо сказали, чтобы заходили через месяц. Тогда они постучались вновь и заявили, что пришли талантливые поэты. Их не пустили, но сказали: «Раз вы талантливые, приходите через пару недель». Тогда они постучались вновь и заявили, что пришли гениальные поэты. Это возымело эффект.

Пока Эренбург заканчивал со своими делами, молодые люди расположились в одной из комнат. Николай Мишин вспоминал детали визита: «Вся зала, куда нас пригласили, была украшена картинами. Подлинники Сезанна, Пикассо, Фалька, Ренуара, Тулуз-Лотрека»[240]. Алейников разглядел ещё Марке, Дюфи, Матисса, Леже, Шагала и Тышлера[241].

Что и говорить – студенты искусствоведческого факультета МГУ!

Картины рассматривались. Время шло.

И шло.

И шло.

Заскучалось. Губанов ни с того ни с сего решил сделать стойку на руках. Но тут молодым гениям вынесли бутылку французского вина. Они её откупорили и решили, не дожидаясь мэтра, выпить с «художниками»: Губанов – и ожидаемо, и неожиданно! – с Пикассо, остальные выбрали себе по вкусу.

Наконец, вышел сам Эренбург.

Но Губанов почему-то решил ретироваться: «Мне уходить пора, меня Евтушенко ждёт. У него сегодня премьера. Шостакович, Вы, может быть, слышали, на его стихи замечательную музыку написал. “Бабий Яр” и другие стихи. Евтушенко меня пригласил. Отсюда недалеко ведь как раз до зала Чайковского. Если выйду прямо сейчас, аккурат к началу концерта добежать успею туда»[242].

Видимо, его задело, что пришлось слишком долго ждать.

Зато другие остались. Все курят. В квартире дым стоит коромыслом. Батшев, Алейников и Мишин расспрашивают о том о сём. Эренбурга и просить особо не стоит – он сам пускается в воспоминания. Подобно Ахматовой ставит гостям новые и новые «пластинки».

Чуть позже приходит Кублановский.

Ребята ему и говорят: вот, мол, мы уже прочитали Эренбургу стихи, теперь твоя очередь. Юрий Михайлович и начинает[243]:

Есть город Токио, а есть Одиноко,

но не заходят туда корабли.

В зимнем городе одиноко,

ходят голые короли…

И читает, и читает, и читает – не может остановиться. Эренбург сочувственно глядит на него и курит трубку. Только поэт заканчивает выступление – встаёт Мишин и говорит примерно следующее: «А у Куба справка о гениальности есть. Вами между прочим, Илья Григорьевич, подписанная».

Вся эта картина, мягко говоря, удивляет. Не доверяя в полной мере ни Мишину, ни Алейникову, мы обратились к Кублановскому и получили ответ: «Мемуарам упоминаемых Вами авторов верить не надо. Но у Эренбурга мы действительно были. После первого моего визита к Эренбургу в 1963 году он прислал мне в Рыбинск письмо: “Ваши стихи лучше, чем обычно бывают у людей в Вашем возрасте”, и пожелал успехов»[244].

Вот так. Жалко, что так мало мемуаров. Было бы больше, мы бы их сопоставляли и вычленяли всю правду. За неимением оных чуть-чуть развеиваем скопившийся в квартире Эренбурга дым.

Или, если угодно, смог.

И едем дальше.

Оргия гипербол

В том же январе 1965 года возникает поэтическая группа СМОГ – самое молодое общество гениев.

Как ещё можно расшифровать СМОГ? Нам доводилось встречать такие формулировки: Союз молодых гениев; Смелость, мысль, образ, глубина; Смелость, молодость, героизм; Сжатый миг, отражённый гиперболой; Сила, молодость, огонь, горение; Сила мыслей, оргия гипербол; Самое Мыслящее Общество Граждан.

Кто входил в группу?

Организаторами были: Леонид Губанов, Юрий Кублановский, Владимир Алейников, Аркадий Пахомов, Владимир Батшев.

Через некоторое время присоединились Алёна Басилова, Аркадий Агапкин, Валерий Мошкин, Владимир Войтенко, Леонид Курило, Валентин Куц, Борис Кучер, Саша Соколов (Велигош)[245], Сергей Морозов, Вадим Делоне, Борис Дубин, Владимир Сергиенко, Татьяна Реброва, Александр Величанский, Владимир Бережков, Юлия Вишневская, Александр Урусов, Михаил Панов, Александр Васютков, Марк Янкелевич, Евгений Кушев, Надежда Солнцева, Игорь Голубев, Виктор Хаустов, Николай Недбайло, Валерий Кононенко, Марк Ляндо, Надежда Мальцева, Владимир Гусев, Владимир Пухов, Андрей Разин, Владимир Брагинский, Юрий Сорокин, Анатолий Калашников, Евгений Капустинский, Борис Самохин.

Недолго пробыл в СМОГе художник Николай Сенкевич. Его быстро выгнал Губанов. Почему? Потому что главарь этой великолепной литературной шайки «считал, что гении не должны учиться в советских вузах. Это дурно влияет на гениальность»[246]. И вообще тут собралось общество с неограниченной творческой безответственностью!

Почётными членами были Владимир Буковский, философ Арсений Чанышев, а поэты Эдмунд Иодковский и Александр Алшутов – малыми шефами.

Но почему общество? Не союз? Не орден? Не группа? Не что-либо ещё? Александр Урусов рассказывал: «По поводу “общества” никаких сомнений не возникало – в наших умах, инкубаторно взращенных советской школой, прочно застряли Южное и Северное общество декабристов и прочие “общества” террористов-народников. Что-то неопределенно-революционное было, конечно, в наших свободолюбивых душах и помыслах. Но следует сразу оговориться. Многие из нас, как я считаю, и не думали всерьёз о какой-либо революции <…> а воображали лишь некое романтическое переустройство чего-нибудь этакого, скажем, политики в приложении к культуре. Мечталось об отмене одиозных идеологических ограничений свободы творчества»[247].

А можно вспомнить и шумевший тогда фильм Алексея Салтыкова и Александра Митты «Друг мой, Колька!» (1961), где школьники, не желающие идти в пионеры, организуют ТОТР – тайное общество троечников.

Есть в этом что-то антисоветское? Или асоветское? Или всё-таки типично советское?

Как вы помните, Сергей Довлатов не раз уравнивал советское и антисоветское[248]. Лучше всего это отражено в анекдотическом диалоге с Анатолием Найманом[249]:

«– Толя, – зову я Наймана, – пойдёмте в гости к Лёве Друскину.

– Не пойду, – говорит, – какой-то он советский.

– То есть, как это советский? Вы ошибаетесь!

– Ну, антисоветский. Какая разница».

Две крайности бывают очень похожими друг на друга. Так получилось и у «молодых гениев». Они хотели создать что-то принципиально иное, отличающееся от официальной культуры, но поначалу стали создавать списки членов СМОГ, писать устав и декларации, назначать малых шефов и почётных членов… Это же не что иное, как своеобразное калькирование союзписательских реалий.

Слава богу, вся эта бюрократия быстро закончилась, а высокое искусство осталось.

Басилова говорила, что СМОГ ещё навеян популярной песней «Smoke in your eyes». Видимо, речь идёт о песне «Smoke gets in your eyes». Она была написана в 1933 году Джеромом Керном (музыка) и Отто Харбаком (слова), сначала исполнялась в бродвейском мюзикле «Роберта», а позже, уже в послевоенное время, разлетелась по всему миру. Её исполняли Луи Армстронг, Серж Генсбур и многие другие. Какой вариант слушали смогисты, не так уже важно.

They ask me how I knew

My true love was true

I of course replied

Something here inside

Cannot be denied

They said

«Someday you`ll find

All who love are blind

When your heart is on fire

You must realize

Smoke gets in your eyes»

Вот она – любовь к поэзии, которая для одних является истиной, а для других – дымом в глазах. Объединились девчонки и мальчишки – и стали дымом, что режет глаза советской общественности.

И – как это ни странно! – родным и близким трудно принять, что дети ни с того ни с сего начали вести антиобщественный образ жизни. Елена Макарова – сегодня писательница, а тогда – маленькая девочка, вместе со своими родителями гостившая у Аллы Рустайкис, – описывала атмосферу тех лет[250]:

«Дом заполнился стилягами, как называет их [Ида]. [Алёнины] друзья-стиляги сидят вокруг рояля, а она играет. “А ты, пионер, не спи, глаз не закрывай, – поет [Алёна] хриплым голосом, – ты меня воспитывай!” В зубах сигарета, на черной блестящей крышке стоят бутылки и рюмки. “Ты меня воспитывай!” – подпевают стиляги».

И легко вообразить, как Басилова из озорства чуть-чуть переделывает известную песенку Юлия Кима:

Я знать ничего не знаю,

Уроки не учу,

Где хочу гуляю,

Вытворяю, что хочу.

Уберите вы тетрадку,

Я не детка, не пацан.

Дайте в руки мне рогатку,

Я Лёнька-хулиган!

А ты, пионер, не спи,

Глаз не закрывай,

Ты меня воспитывай!

Но вернёмся к описаниям Макаровой[251]:

«В комнате темно, горят свечи, они душно пахнут, и дым щиплет глаза. Когда рояль смолкает, становится слышно, как шипит и чавкает жижа под колесами троллейбусов, автомобилей и грузовиков, проезжающих под нашими окнами.

“Ты придёшь, ты замрёшь, ты запьёшь, ты убьёшь, ты умрёшь!” – читает нараспев поэт, про которого [Ида] говорит, что он сумасшедший и [Алёна] скоро выйдет за него замуж.

[Алла] поёт в соседней комнате, и [Алёна] то и дело стучит кулаком в стену, потому что её раздражает опереточный визг. Она ругает [Аллу] последними словами <…> Стиляги нигде не работают – они поют, сочиняют стихи и рисуют картины. [Ида] называет их тунеядцами. А они над ней смеются, особенно над тем, что она позирует сопливым школярам.

– А на что бы вы пили? – спрашивает [Ида], и они замолкают.

Оказывается, она отдает [Алёне] все деньги. Вернее, [Алёна] их у неё отбирает.

– Твой Маяковский всю литературу испохабил, – говорит она [Иде], – он продался партии, а мы не собираемся продаваться.

– Не смей так разговаривать с [Идой]! – кричит моя мама на [Алёну].

– Ты бы уж молчала, – огрызается [Алёна] и ударяет по клавишам».

И ударяет по клавишам, чтобы запеть ещё одну песенку Кима:

Живём мы в нашем лагере,

Ребята, хоть куда,

Под красными под флагами

Ударники труда.

Кругом так много воздуха,

Сосняк тебе, дубняк,

А кроме зоны отдыха,

Есть зона просто так!

Начальник наш родитель нам,

Точнее скажем – кум,

И под его водительством

Берёмся мы за ум.

Живём мы, как на облаке,

Есть баня и сортир,

А за колючей проволкой

Пускай сидит весь мир!

Информация об основании самого молодого общества гениев распространялась стремительно не только по Москве или по СССР, но и по всему миру. После того, как Губанов оставил объявление с домашним телефоном Басиловой в курилке Библиотеки им. Ленина, ей позвонил из Парижа с поздравлениями – ни много ни мало – сам Александр Керенский!

Ну, по крайней мере, слушок такой был!

Люди шли, и шли, и шли. Басилова рассказывала[252]:

«Лёня горой стоял за “смогизм”, утверждал его где мог. Однажды он пошёл в Ленинскую библиотеку и развесил там объявления, что все чувствующие себя гениями и желающие вступить в СМОГ могут позвонить по телефону, и оставил мой телефон. Началось какое-то столпотворение. Ко мне приезжали даже из Владивостока. В день было больше ста звонков».

Всеволод Некрасов по прошествии лет вспоминал эти толпы молодых разгорячённых людей[253]:

«Сейчас все бросились задним числом конструировать группы и направления – по-моему, это просто неумно. Тогда была одна группа, и все на них пальцем показывали и потешались – смогисты. Ребята совсем молодые и ужасно задорные, – первые, которые на нашего брата налетели: вот, какие-то там ковыряются, а мы сейчас всей силой молодости и сумасшедшего таланта всё здесь разнесём и сделаем свои порядки, тем более что нас много и мы босиком бегаем. Они свистнули – набежало очень много всякого народу: умеющих писать, не умеющих – но напрочь не умеющих у них было маловато».

Манифест смогистов не сохранился. В полном виде. Но отрывки из него приводятся в фельетоне «Отражённая гипербола» («Комсомольская правда» от 20 июня 1965 года[254]):

– «Современное искусство зашло в тупик, повернуть назад и найти выход оно не может. Оно настолько продышалось парами иностранной литературы и искусства, что превратилось в эпигонское. Национальное искусство умерло. Мы его должны и обязаны воскресить».

– «Каждый человек переживает разлад с общественной жизнью, с миром, с самим собой. Поэтому мы должны отображать этот разлад, эти терзания, думы. Вернее, не отображать, а выражать. Настоящее искусство не отображает, а выражает».

– «Основные методы выражения смогистов – это раздвоение личности, сумеречное состояние души, экзистенции разума».

– «Все – от Блока до Вознесенского и его эпигонов – отвержены нами. Не смотрите сквозь роговые очки, поклонники!»

– «Смогистов объединяет любовь к подлинной жизни, до восемнадцатого века не тронутой дарами цивилизации».

Любопытно рассмотреть и комментарии фельетониста Лиходеева к манифесту и к смогистам в целом:

«Всё это – дешёвка, милые мои Главные Теоретики. Ничего вы не завоюете. Просто те из вас, которые талантливы или просто трудолюбивы, будут заниматься искусством или ещё чем-нибудь; которые не талантливы и не трудолюбивы – приспособятся к тому-сему, женятся или выйдут замуж. И будут у них дети. И если дети получат скверное образование – они тоже со временем соберутся вокруг памятника Вознесенскому и будут кого-нибудь кидать с “парохода”, извините, с “звездолёта современности”, упирая на то, что национальное искусство умерло и в самый раз его оживить. А если они получат хорошее образование, они никогда не скажут такой глупости. Потому что они будут ценить не моду, а сущность. Потому что они будут всячески избегать малограмотных деклараций, ибо я надеюсь, что они будут интеллигентными людьми. Теперь смотрите, что вы делаете. Можете не сомневаться, что у людей консервативных, невежественных и пугливых вы вызываете только настороженность. А у тех, кто вас всерьёз не принимает – поскольку не за что, вы вызываете насмешку. Единственное, что вы можете получить от тех и от других – несколько колючек в бутафорский терновый венец, который вы будете показывать своим знакомым».

Фельетонист[255] оказался прав и не очень прав. С одной стороны, многие смогисты либо приспособились, либо ушли в семью. А с другой стороны, терновый венец вышел отнюдь не бутафорским, но об этом мы ещё отдельно поговорим.

Владимир Алейников

Его принято сторониться: чудной. Ему принято не доверять: привирает или в лучшем случае придумывает на ходу. Его прозу и воспоминания (хотя это тоже проза – сновидческая, смогистская, полная тропов и тропинок к былому) не могут прочесть от корки до корки.

А вот против его картин и стихов уже трудно что-то возразить. Есть в них какая-то магия (не побоимся этого слова!): прочитаешь как заговор – и больное горло забывает о своей хвори, похмелье отпускает, голова проходит. Падаешь в сон и оттуда повторяешь без конца:

Когда в провинции болеют тополя

И ласточек надломленные крылья.

Это бесконечное «эл» – само по себе болезненное – всё-таки обладает какой-то витальной силой. И в таком заворожённом состоянии понимаешь главную особенность и Алейникова, и Губанова, и остальных смогистов: их стихи рассчитаны на говорение, на бесконечное говорение, на повторение (камлание), из которого и рождается магия (заговор, шаманство). Часто оно становится чистой поэзией, но бывает, что остаётся тем, чем и было изначально – психосоматикой.

Попробуйте вслух прочитать несколько раз:

Когда в провинции болеют тополя,

И свет погас, и форточку открыли,

Я буду жить, где провода в полях

И ласточек надломленные крылья,

Я буду жить в провинции, где март,

Где в колее надломленные льдинки

Слегка звенят, но, если и звенят,

Им вторит только облачко над рынком,

Где воробьи и сторожихи спят,

И старые стихи мои мольбою

В том самом старом домике звучат,

Где голуби приклеены к обоям,

Я буду жить, пока растает снег,

Пока стихи не дочитают тихо,

Пока живут и плачутся во сне

Усталые, большие сторожихи,

Пока обледенели провода,

Пока друзья живут, и нет любимой,

Пока не тает в мартовских садах

Тот неизменный, потаённый иней,

Покуда жилки тлеют на висках,

Покуда небо не сравнить с землёю,

Покуда грусть в протянутых руках

Не подарить – я ничего не стою,

Я буду жить, пока живёт земля,

Где свет погас, и форточку открыли,

Когда в провинции болеют тополя

И ласточек надломленные крылья.

Ну как, полегчало? Стало лучше? Нет? Перечитайте ещё раз. И ещё. Обязательно поможет.

Сегодня мы можем сколько угодно сторониться, а то и не замечать Алейникова, удивляться его мемуарам и правильно удивляться (!), но это не изменит действительного положения вещей, в котором он – отличнейший поэт.

Кублановский говорил: «Владимир Алейников – это всегда нечто другое. Он большой импровизатор. Во времена СМОГа он тоже писал гораздо лучше меня. После Губанова он был там второй человек»[256].

С ним спорит Саша Соколов и выводит Алейникова в лидеры самого молодого общества гениев: «Он был главным у нас поэтом. Был Губанов, Володя Батшев. <…> Да, [они] не состоялись, в силу бытовых причин. У них были колоссальные задатки. Тем более что примеры для подражания были великолепные – мы считали нашим главным учителем Пастернака. И я думаю, что не хватило Губанову просто литературного образования. Слишком было много ухода в анархию. Энергетики было очень много. Это все перехлёстывало. Я не выдерживал дольше одних суток в этой компании. Это было невозможно. Они вели эту чудовищную жизнь, месяцами не просыхая и перемещаясь с одной дачи на другую»[257].

Если посмотреть от начала до конца книги Алейникова, обратить внимание на то, как он подаёт себя и Губанова, быстро приходишь к выводу, что с течением времени эта пара – неразрывная, неразлучная – претерпевает изменения. Вначале было «Губанов и я» а после стало «Я и Губанов». Всё это, конечно, понятно. Человеку нужно внимание. А ещё – справедливость. Когда их нет, всплывает осознанная или бессознательная ревность.

И это позволяет говорить о близнечном мифе.

Один из его распространённых сюжетов, когда между братьями вспыхивает ревность, начинается война и в итоге один убивает другого. Другой распространённый сюжет заключается в том, что близнецы имеют разных отцов: один – бога, другой – человека; и это влечёт за собой опять-таки ревность из-за одарённости одного брата и простоте другого.

Что-то похожее было и в отношениях Есенина и Мариенгофа или Евтушенко и Вознесенского. Сама русская литература, принявшим её и безоговорочно подчинившимся ей, наделяет своих сыновей эпохальной судьбой и мифологическими сюжетами.

В нашем случае – один брат рано умер, а второй доживает свой век, сохраняя тайну их тандема, их таланта, их гениальности, их дружбы, их судьбы.

Не раз мы обратились и не раз ещё обратимся к мемуарам Владимира Алейникова, потому что без них – невозможно говорить о том чуде, которое являл собою СМОГ.

4. Литературная буза (1965)

Небо в тучах

Мокрых очень

Солнце то

Чего мы хочем.

Всеволод Некрасов

Выступление в библиотеке им. Фурманова

19 февраля 1965 года состоялось первое выступление новоявленной поэтической группы. Сам Губанов писал:

«Смогизм начинался фатально, как проститутка, и неожиданно, как премия. На квартире председателя множились пригласительные билеты, отбирались картины. Это было похоже на ад без яблока. Первое выступление произошло в библиотеке имени Фурманова, Беговая, 13. <…> Ярко освещённая зала. 350 рыл в табачном дыму. Гениальные стихи и средневековая музыка. Картины. Помост похож на плаху и чуть подмигивает. Будем ходить босыми и горячими! Лишим соцреализм девственности! Ура, товарищи! Как смешно и мило. Как смело. Вечер прошёл с успехом Айседоры Дункан. Отмечали вином»[258].

Попытаемся дополнить эту картину другими свидетельствами.

Батшев рассказывал: «В один из дней залепили нашей афишей афишу спектакля “Антимиры” по книге А. Вознесенского на Таганке, прямо у театра[259]».

В каком-то смысле это очень знаменательно – «Антимиры» и смогисты: они предъявили себя миру с разницей в несколько дней, 13 февраля – в Театре на Таганке играется премьерный спектакль, а 19 февраля – выступление «самых молодых гениев» в библиотеке им. Фурманова.

Сдвинули столы – получился помост. Погасили свет – зажгли свечи. Поставили магнитофон, включили запись «литургии из православной церкви в Париже»[260] (после литургии играл Бах), сделали удобную громкость, дабы церковное пение не мешало читать стихи.

Мальчики надели свитера – по моде тех лет, на хемингуэевский манер. Пахомов – в телогрейке защитного цвета. Вишневская, естественно, в платье. У Губанова на шее болтается петля, у Батшева – зажигалка.

На афише вечера значилось: «Сегодня умерли Евтушенко, Вознесенский, Окуджава, Аксёнов, Гладилин, Кузнецов, Ефремов, Любимов, Эфрос, Хуциев, Калик, Тарковский, Неизвестный, Жутовский, Глазунов! Родились мы – СМОГ! Мы – подлинный авангард русского искусства! СМОГ!»

Кругом висели озорные лозунги «Не пей сырой воды» и «Пей сырую воду».

Зал был набит под завязку. Многие любители поэзии стояли в дверях и даже на улице. Ажиотаж необыкновенный.

Исследователь Юрий Крохин отчего-то пишет странные вещи: «Говорят, та, которой была адресована поэма <“Полина”>, сидела в первом ряду…»[261] Надо сказать, что за время работы над этой книгой мы ни разу не слышали, чтобы эта поэма была кому-либо посвящена. И тем более – чтобы эта «муза» сидела в зале и была бы на выступлениях Губанова. Думается, если б это были действительно так, то об этом бы писали мемуаристы. Пока же только одно предложение в книге исследователя.

Михаил Соколов, один из участников поэтического священнодействия, рассказал забавный эпизод[262]:

«Вот нескладный Аркаша Пахомов, защищающий огоньковскую картинку с Ильичом. Ленин, выскочивший на ступени Смольного с революционным призывом (творение славного русского мастера Цыплакова, Цыпы, как его любовно звали студенты Суриковского), невинно украшал полки читального зала, на несколько часов ставшего приютом поэтической идеи, дерзко покинувшей свою привычную кухню. Недоуменно вертели головами припозднившиеся читатели – их теснила напористая публика, жаждавшая духовных вольностей, мигом уплотнившая зальчик до банной духоты. Ильич покорно ждал своей участи, составляя неказистое соседство с размашистыми дацзыбао о ”самом молодом обществе гениев”».

– На… его! – требовал Леня Губанов. – Не стану читать с Лениным за спиной.

– Пусть будет, – убеждал Пахомов (аргументация стёрлась). В итоге репродукция осталась, и глобальный ораторский жест вождя молчаливо маячил за стихами. Но вскоре ничего уже не было видно – языческий шквал губановской поэзии затопил всё и вся».

Между тем Губанов читал[263]:

Что нам свет и что нам смерть,

Что нам слава эта… та ещё.

Наши души – наша сеть,

Золотою рыбкой давишься.

Гребешком ли грешен чуб

Или поясом волненья.

Если родине я – чужд,

Пусть не лопает варенья!

Губанов говорил: «Стихи надо писать так, чтобы электрички с рельсов сходили»[264]. Это напоминает высказывание Даниила Хармса: «Стихи надо писать так, что если бросить стихотворением в окно, то стекло разобьётся». Как видите, это у обоих поэтов прекрасно получалось.

Юлия Вишневская эпатировала собравшихся крутыми стихами и жёсткой лексикой (она со временем перестала писать стихи – и все дожившие до наших дней смогисты – а с ними и мы – сокрушаются об этом)[265]:

Ваши помыслы столь неистовы,

Но

заклятых не заклина́ть.

К этой матери – вашу истину.

К вашей истине —

вашу мать.

Не знаю Вас и что Вы там открыли.

Не знаю Вас и кем Вы созданы́.

Я волочу растрёпанные крылья,

Распластанные крылья

Сатаны.

Дом мой смотрит случайным оком.

Мир мой – омут и сладкий гимн.

Но никто,

исключая Бога,

не обязан быть всеблагим.

Бьются рюмки о графинчики,

по мордасам бьёт «Аминь».

Престарелым Серафимчиком

заигрался этот мир.

Что бормочет этот аист,

полупьяный людофил?

Вы простудите гуманность,

шестикрылый Серафим!

Вам ли быть постыдно голым,

Вам ли некуда слететь?

Прячьте спички и глаголы

от пророков и детей.

Раздавайте гром на праздниках,

зубочисткам – хмель и власть.

Я – сто первая напраслина,

возведённая на Вас.

Грех и исповедь, как издавна.

Всё – заклятая стена.

Мир – невысказанная истина

и избитый Сатана.

Читали ещё Алейников, Батшев, Кублановский, Мошкин (на пригласительном билете написали то ли в шутку, то ли с опечаткой – Мышкин)[266]. Все они были заявлены по регламенту. Но успели прочесть ещё и другие смогисты – Мишин, Ивенский, Дубин, Васютков, Пахомов, Михаил Соколов и Велигош (Саша Соколов).

Но подоспели сотрудники правопорядка.

М. М. Шур вспоминала[267]:

«Вечер закончился прибытием к подъезду библиотеки наряда милиции на мотоциклах. Когда я в недоумении спросила старшего из этого наряда: “Вы что, хотите задержать всех этих ребят?”, он мне ответил с обезоруживающей откровенностью: “Зачем же всех. Есть испытанный способ: разделяй и властвуй”».

Поэты убежали через чёрный ход. Подумать только: в библиотеке есть чёрный ход – во двор! Далеко не везде так.

Мы специально заезжали в это сакральное место. Библиотека не такая большая, как кажется на первый взгляд. И если мемуаристы не врут и в зале действительно было 350 человек, то зрители стояли друг у друга на головах, висели на люстрах и пролезали в окна – никак иначе такой объём не объяснить.

Ну а смогисты закончили своё триумфальное выступление как всегда – вином, но уже в неформальной обстановке.

Знакомство с художниками

Было решено закрепить успех и дать ещё несколько концертов. Начали с Суриковского художественного училища. Но там в самый разгар выступления появились сексоты, сорвавшие вечер.

Мы решили расспросить одного из свидетелей (и активных участников по неформальной части вечера) – Бориса Кучера, студента Строгановского художественного училища, и узнать, с чего всё началось и как завершилось:

«Тогда был СССР: все со всеми дружили. У нас была комната, где собрались хохлы, с Украины как бы, кто из Харькова, кто ещё откуда. Это в Строгановке. Первый или второй курс – я уже не помню. Москва. Сокол. Общага. Мы все там сидим. И вдруг кто-то приходит и говорит: “Ребята, завтра в Суриковском будет уникальное событие! Приходите туда!” Часть нас, хохлов, поступила в Суриковское, часть в Строгановское. То есть информация, что называется, проверенная. Говорят: “Все туда! Будут поэты!” А это уже оттепель хрущёвская. Сталина развенчали. Кандалы, цепи сняли. Свобода! Мы рванули в Суриковское. Едем на метро. Заходим в зал. Там битком народу – студентов-суриковцев. Мы скромно садимся. Находим наших друзей. Ждём. Появляется группа ребят: Лёня Губанов – такой коренастый, подросток, симпатичный, живой, губастый; Кублановский, Алейников и ещё разные ребята. Человек десять в общей сложности.

Они выходят на сцену. А это заявка была официальная. Суриковский институт разрешил это мероприятие. И ребята начали читать стихи. Чита-а-али! А я сам из Севастополя, учился в Симферополе, у меня учитель (он сам с Прибалтики, кончил в Вильнюсе художественную академию, стажировался во Франции) – не только художник, но ещё и поэт, и он нас приучал к поэзии, к другим видам искусства. Но поэзия была какая? Блок, Брюсов, Есенин был под запретом, но мы его находили. То есть всё более-менее официальное. Мы были воспитаны на этом. И что вы думаете? Когда смогисты вышли и начали выдавать свои стихи вперемешку с Мандельштамом, Цветаевой, Ахматовой, это был шок! Это было настолько неожиданно! И из всех выделялся Лёня Губанов. И что вы думаете? Вдруг появляется человек. Выходит на сцену: “Я тре-бу-ю прекратить это бе-зо-бра-зи-е!” То ли кагэбэшник, то ли чёрт его знает. Человек в штатском. Всё прекратил. Поэтов под зад пинком и до свидания! Всех разогнали. Мы стоим на улице. Хохлы из Строгановки. Поэты. И хохлы-суриковцы утешают всех. И тогда кто-то из наших сказал: “Ребята, не отчаивайтесь! Сейча-а-ас возьмём вина, пое-е-едем в нашу общагу, у нас в Строгановке всё по-другому и нет таких паразитов!” Мы берём портвейн, ещё какие-то дешёвые напитки. Денег же ни хрена ни у кого нет. Поехали на Сокол. Пришли. Тётка на вахте сидела – пропустила. Сели. Напитки, закуска – всё дешёвенькое. Ну и пацаны начали читать стихи! Лёнчик – мальчишка совсем, молоденький, маленький, такой пацанёнок, губошлёп. И тако-о-ое выдавал! Рвал на себе свитер, читал. У него губищи были – я вот сейчас прокручиваю и понимаю – Андрюшу Вознесенского напоминал. О, мы тогда напились портвейна, договорились встречаться, общаться, дружить, любить!»[268]

Владимир Бережков – тоже поделился воспоминаниями:

«Мы совершенно спокойно ворвались в общагу, и там на первом этаже какой-то закуток – типа столовой, что ли – устраиваем этот вечер совершенно спокойно. Народ пришёл. Все читают, я пою. И, по-моему, нас тогда даже не выгнали. Да, ворвались. В общагу. Но никого не тронули».

Поэты и художники договорились о совместных проектах. Кучер со товарищи в один вечер стали смогистами. Новое выступление должно было состояться в Строгановском училище. Официально. Вроде начали готовиться, но и там не срослось.

Аркадий Пахомов рассказывал: «Афиши делали наши смогистские художники, и они действительно были очень экстравагантны и красивы. Комсомольцы так и сказали: “У вас афиши, как картины”»[269]. И, конечно, испугались и отказали в проведении концерта и выставки. Надо было как-то сострить напоследок, но Пахомов не нашёлся, что и как сказать. Губанов сыпал голову пеплом: «Нужно было сказать: да, мы делаем афиши, как картины, а вы делаете картины, как афиши»[270].

Но это не беда. Главное – нашлись единомышленники. И кто? Отличные художники!

У них на Соколе часто зависали. Об одном кутеже вспоминает Альбина Гладышева[271]:

«Небольшая, битком набитая студентами комната. Меня из уважения посадили на чью-то койку. Сверху, на нарах кто-то сидит, свисают ноги в обшарпанных ботинках. Невысокий пацан, дрожа, словно под током, навзрыд читает: “Я – та окраина, где вы / Седые головы снимали / И ничего не понимали… / Я – та окраина, где выл / Снег, и крестьянка головы / Не поднимала к векам Сталина…” Это был Лёня Губанов. Потом читал, как сомнамбула, Володя Алейников. Юра Кублановский. “Святая троица”, обросшая в наши дни легендами, мифами и небылицами».

Поездка в Ленинград

28 февраля 1965 года смогисты штурмовали город на Неве. Ночь в пути – и ты в городе. Приехали. До этого готовились основательно. Ещё в Москве сделали пригласительные билеты: «На куске линолеума художники из Строгановки вырезали клише, и мы накатали пятьсот пригласительных билетов с коротким текстом “СМОГ в Ленинграде. Начало в… часов”». Борис Кучер поведал нам, что случилось дальше: «Мы только вышли на Московском вокзале – к нам подбежала цыганка, начала гадать. Что мне нагадала, всё оказалось правдой. Всё! И Лёне всю судьбу предсказала. И она сказала: “Среди вас вот этот вот парень – очаг вашей компании. Это пульсар. Вы вокруг него все. Но у него судьба трагическая. Он будет жить недолго, но о нём будут помнить. По природе своей в нём заложена гениальность. Но система его уничтожит”»[272].

После этого не раз можно было услышать от поэта: «Я фонарь, на меня мотыльки летят»[273]. А после появились и стихи на соответствующую тему:

Сегодня мой брат облетает трамваями,

и просят чернила дожить до сочельника,

такая судьба, как цыганка, права ли.

Февраль! Мой филон, ну зачем, ну зачем она?!

Или такие[274]:

Я себе третья цыганка.

Одна нагадала небо,

вторая – счастье,

а я себе – памятник.

Я себе – цыганка третья,

стоит, ухмыляется, падла,

карта светит или не светит?

Пала!

Между тем смогисты обозначили себе первую остановку – в Стрельне у знакомого художника из Харькова. Добирались сначала на электричке. Потом надо было на автобусе, но вы же знаете, по какому расписанию они у нас в провинции ходят: раз в два-три часа. Конечно, молодых людей это не остановило, и они отправились пешком по мёрзлой деревенской дороге.

Спустя несколько часов – окоченевшие и задубелые – ввалились в дом. А художника нет, отправился в Ленинград. Его жена приняла мальчишек, напоила чаем, дала рисунки мужа – и отправила их восвояси.

В тот же день или скорее на следующий – расположились у Василия Бетаки[275]. Начали развешивать картины, обзванивать местных друзей и именитых литераторов. Надо же устроить вечер с помпой!

И в назначенное время не без проблем, но представление началось. Галина Усова[276], жена Бетаки, немного сопротивлялась (кому потом квартиру прибирать-то?), однако поэты всё-таки дождались публику и уже разливали по бокалам вино.

Читал Алейников, за ним Батшев, замыкал Губанов[277]:

Над красною Москвою белые кони звёзд.

Я крался с тоскою в беглые полдни вёрст.

И пруд начинался запруженный в травах и птичках.

И блуд зачинался за пузом лукавых опричников.

И пахло телятами, Божьими фресками, жатвой.

Кабак удивлял своей прозою – трезвой и сжатой.

И пенились бабы, их били молочные слёзы,

как будто и вправду кормили их грудью берёзы.

Но принимали ленинградцы как-то холодно. Батшев писал:

«…на нас набросились. Это была не Москва. Злобное невосприятие. Ненависть. Нежелание слышать и слушать. И столкнулись не только московская с ленинградской школой, а разные поколения, разные системы координат. <…> Губанов психанул, заорал, чуть ли не впал в истерику. Ленинградцы засмеялись, закричали. Мы вскочили – дело пахло дракой. “Поехали отсюда к еб…й матери!” – заорал Губанов. Мы быстро собрались и вышли на улицу. Нас не задерживали».

Борич Кучер дополнял эту картину[278]:

«Лёня там та-кой скан-дал устроил! Он обвинял собравшихся, что они сволочи, подонки, что они подстраиваются. Помните, у Лёни были строчки: “И опускаются до НЭПа талантливые подлецы”?.. Мы оттуда сорвались и прям на вокзал. Домой-домой! В Москву! Всю дорогу ругались, матюкались, пили дешёвое вино».

Вечера в Москве

Зато дома был полный фурор. Один концерт, второй, третий, пятый, десятый – и сбиваешься со счёта. Представим небольшую мозаику выступлений весны и лета 1965 года.

Куда ходили? Какие залы штурмовали?

Начали с малого. Владимир Батшев прояснял ситуацию:

«Читали стихи на школьных вечерах – сами бывшие, недавние школьники, и наши соратники были ещё школьниками – выпускниками. В школе, где учились братья Разумовские (Андрей и Володя), произошёл скандал – преподавателя словесности возмутили некоторые идиоматические выражения, и он стал кричать, требуя прекратить “надругательство над русским языком”. На что в ответ получил гомерический хохот пришедших поэтов и атаманский свист Губанова».

Молодёжь вокруг себя собирали по четырём центральным точкам: памятники Маяковскому и Пушкину, кафе «Националь» и «психодром». Александр Васютков дополнял картину:

«…вечер в каком-то подвале домоуправления где-то между станциями метро “Аэропорт” и “Сокол”. Вечер был назначен на девять <…> На мой вопрос “Почему так поздно?” – [Губанов] сказал с загадочной улыбкой: “Увидишь…” Зал был набит, а где-то часов в одиннадцать после спектакля пришли артисты театра “Современник”, тогда самого прогрессивного театра Москвы, во главе с Олегом Ефремовым»[279].

12 марта 1965 года устроили ещё один вечер в библиотеке им. Фурманова. Пригласительный билет выглядел так:

«МЫ ЖИВЫ!

С а м о е М о л о д о е О б щ е с т в о Г е н и е в.

С м е л о с т ь М ы с л ь О б р а з Г л у б и н а.

С и л а М ы с л е й О р г и я Г и п е р б о л.

Леонид ГУБАНОВ, Валентин ВОЛШАНИК, Владимир АЛЕЙНИКОВ, Борис ДУБИН, Юрий КУБЛАНОВСКИЙ, Владимир БАТШЕВ, художники – Лариса ГАЛКИНА, Николай НЕДБАЙЛО, Алексей СМИРНОВ, Тарон ГАРИБЯН, Юрий 3УБКОВ, Эдуард ЗЮЗИН, Леонид КУРИЛО, Владимир ВОЙТЕНКО, Борис КУЧЕР, Вячеслав ФИЛИМОНОВ, Валентин КУЦ, Татьяна [фамилия не указана] – поэты и художники.

КАДРЫ РЕШАЮТ ВСЁ!»

Вечер мог не состояться. М. М. Шур и заведующей библиотекой позвонили и строго-настрого запретили иметь дело со смогистами. Женщины в этот день просто не пришли на работу. От греха подальше. Их можно понять. А пацаны, узнав обо всём, пошли на хитрость: когда девочки-библиотекарши не хотели их пускать, привели им художника Игоря Грифеля, похожего как две капли воды на Евгения Евтушенко; тот, естественно, отыграл свою роль превосходно, очаровал девчонок – и двери библиотеки открылись.

Началась подготовка. Развешивались картины, готовился помост, с которого можно читать стихи.

На само выступление набилось немыслимое количество народа. Было не протолкнуться. Борис Кучер рассказывал нам:

«Они организовали выставку в библиотеке. Лёнчик окончил художественную школу при Третьяковке[280], рисовал хорошо, выставлялся тоже. Мы тащили наброски, рисунки, картины, развешивали всё это на стенах. А поэты читали стихи. Алейников такой лирик, Кублановский спокойный, протяжный. Другие поэты были. Но Лёня… это самородок! Пульсирующий заряд! Это темперамент! Читал и рвал на себе майку!»[281]

Посреди выступления с чёрного входа зашли кагэбэшники. Рядом стояли смогисты на перекуре. От них потребовали прекратить вечер. Подозвали Губанова. Реакция была очаровательная: он вышел в зал и сказал, что только что в библиотеку затесалось несколько стукачей, которые пытаются сорвать представление.

Аудитория негодовала. Кагэбэшники не решились принимать серьёзных мер.

Стали ждать. Но смогисты и тут их перехитрили и ушли по окончании вечера вместе с поклонниками. Смешались с толпой.

В другой раз Кучер просто не протолкнулся на вечер смогистов – столько народа было: «Иду Москвой и вижу: площадь черным-черна от народа, и все волнуются, шумят, ломятся в библиотеку, где Губанов и другие смогисты выступают. Несмотря на молодость и солидную весовую категорию, мне в ту библиотеку так и не удалось прорваться»[282].

Читали по институтам: МГПИ им. В. И. Ленина, Московский геологоразведочный институт им. С. Орджоникидзе и т. д.

Читали стихи смогистов и простые студенты. Когда до Губанова доходили слухи, что кто-то исполняет его стихи – интересно же, как? а вдруг катастрофически плохо? это же надо умудриться испортить гениальные стихи!.. – он вызывал человека к себе и допрашивал.

Виталий Кабаков рассказывал о подобном эпизоде в соцсетях.

«Лёня Губанов вдруг позвонил мне по телефону и мрачным голосом потребовал приехать. Я приехал. Он строго заявил, что ему сообщили, что я читаю вслух его стихи. Я признался. Лёня приказал читать. Я не смел ослушаться. Прослушав меня, он подумал и разрешил продолжать».

Вскоре появилась и печатная самиздатовская продукция.

В начале марта 1965 года вышел сборник «Чу!». Составителем выступил Алейников[283], название дал Губанов. Главные действующие лица: Губанов, Алейников, Кублановский, Батшев. Последний вспоминал:

«У Губанова (точно помню!) были опубликованы “Серый конь”, “Стихи о брошенной поэме”. <…> У Кублановского была строка – “пенсне переехало Льва Толстого, как велосипед” – очень нравилось, хотя знал и строку Маяковского: “Профессор, снимите очки‐велосипед” – но тут очки, а у Юры – пенсне – более точно. <…> Отпечатали “Чу!” тиражом в 28 экземпляров – помню, что было четыре закладки, которые семь раз повторялись. Сборник вышел тонким, печатали на обеих сторонах листа, в полный лист. Обложка была простая, но “ЧУ!” нарисовано от руки».

Презентовали в литературном объединении у Эдмунда Иодковского. Произвели фурор. Решили, что пора всё ставить на заводские рельсы и выпускать регулярный журнал. Назвать – «Авангард». И делать его ежемесячно. Но из этого, увы, ничего не вышло. «Авангард» вышел один раз. Походил на «Чу!» Надо было искать какие-то новые форматы.

Поздней осенью Губанов вместе с Батшевым наведались в Переделкино: на могилу Пастернака и на дачу к его сыну Евгению Борисовичу. Гуляли, выпивали, читали стихи английским студентам, приехавшим изучать автора «Доктора Живаго». Их гид не возражал. Да и как возражать, когда ты приводишь иностранцев на могилу советского нобелиата, а тут уже простые парни взахлёб читают его стихи. О чём это говорит? О нашей культуре, о том, насколько глубоко она ушла в народ, о важности Пастернака, наконец, для этого многообещающего и бестолкового времени.

Да и если честно, попробуй возрази этим двум бузотёрам – Губанову и Батшеву. Камня на камне не оставят.

Небольшие происшествия

Но не всё было гладко. Случались скандалы и скандальчики. Где-то неожиданные и тревожные, а где-то просто забавные. С последних и начнём.

Возьмём в свидетели поэта Бориса Камянова[284]:

«Однажды смогисты явились к нам в полном составе (мы в тот вечер собрались почему-то не в Даевом переулке, а в каком-то клубе на Волхонке), заранее было объявлено сольное выступление Губанова. Лёня читал так долго, что я успел выхватить из услышанного несколько характерных для него пассажей и написать на их основе пародию-экспромт, который в конце вечера и прочитал…»

Экспромт, надо признать, получился более-менее удачным[285]:

Ах, бабы, банты, бунты, банды,

Базары, бары, барыши!

Чихают сумрачные барды

На тротуар моей души.

А я не прежний – весь в канунах.

Каноны канули – конец! —

В бухие плечики Калуги…

О, Русь моя! Я твой гонец.

<…>

Сучки́ и су́чки. Страшный сон.

Я странный, как сова в купели.

Я потрясён, как Паттерсон

За месяц до совокупленья.

<…>

Ах, колокольня на горе я!

Ну, чем я плох? Чем я плох? Чем я плох?

Русь понимают лишь евреи?

Ну, а СМОГ?

Ну, а СМОГ?

Ну, а СМОГ?

Вернёмся к Камянову[286]:

«Лёня, слава богу, на пародию не обиделся; он знал, что я его люблю и высоко ценю как поэта. А вот шутка Яши Зугмана наших гостей задела, и они, все как один, надулись. “Смогисты, – изрёк Яша, – похожи на импотентов, которые бегают по улицам и кричат: «Смог! Смог!»” Но были мы все людьми весёлыми и отходчивыми, долго друг на друга сердиться не могли, и та встреча завершилась так же, как и все другие: братским застольем в очередной берлоге…»

Губанов если был в настроении, не обижался (а если не в настроении, то берегись!). Сам любил пошутить, сострить, выпендриться, спародировать. Об одном таком случае рассказывал Алейников – о пародии на Кублановского:

«И тут же садится на стул, ногу одну под себя подворачивает углом, нос вытягивает, глазами помаргивает, приговаривает: “Хе-хе-хе! И ежику ясно! Вознесенский любвеобильный такой, ну прямо как кролик! Я к нему пришёл, а ему всё звонят и звонят какие-то развеселые, милые дамочки. Хе-хе-хе! М-да! Ну да. Хе-хе-хе! Вознесенский взял меня в гости с собой, к своему другу, к очень известному физику. По дороге набрали выпивки. Приезжаем. А у того, у физика, в комнате пусто. И только на полке стоят два предмета: череп оскаленный и со спермой стеклянная баночка. Потрясающе, правда? М-да. Лаконично. И очень эффектно. Впечатляет. Вся жизнь земная. Череп с баночкой. Хе-хе-хе!»[287]

Казалось бы, выдумывает Алейников, хочет по прошествии лет как-то уколоть давнишнего товарища. Но есть буквально одна деталь, очень точно подмеченная и оттого вызывающая доверие: Кублановский сидит, подложив под себя одну ногу. Удобно ему так. И когда мы брали интервью, тоже так сидел. «Хе-хе-хе!», «м-да!» и «ёжика» не было. Может, со временем выпали из разговорной речи, а может, это Губанов (или же Алейников) додумывают забавы ради. Но в остальном вроде пародия удалась.

Вообще Губанов любил прикалываться и с радостью брался за пародирование – совершенно свободно и вдохновенно. Сохранилась блестящая вариация на «Большую элегию Джону Донну» Бродского: «Джон Донн уснул, уснуло все вокруг… уснул и Аронзон, и Куб, и Вагрич… и Исаковский… тоже он уснул… потом Твардовский, Смеляков… Кибальчич…»[288]

Каждое 30 мая смогисты стараются посещать могилу Пастернака. И это поступок. И поступок смелый, так как за Пастернаком при жизни следили компетентные органы, а после смерти они уже обращали внимание на инакомыслящих людей, собирающихся в Переделкино.

Алейников вспоминает один странный эпизод, когда известного поэта и критика Льва Озерова в мае 1965 года приняли за человека в штатском[289]:

«…собрался народ в Переделкине, на кладбище местном, тихом, заросшем цветами и травами, пронизанном птичьими трелями и солнечными лучами, на могиле здесь похороненного пять лет назад Пастернака. Приехали в Переделкино, конечно, и мы, смогисты. Стал Губанов читать стихи. И тут налетел на него разъяренный вконец Лев Озеров: “Прекратите сейчас же это вопиющее безобразие! Очистить немедленно требую это священное место!” – кричал он, сверкая очками, а с тыла его прикрывали две разодетые в пух и прах упитанные, холеные, с браслетами и перстнями, столичные важные дамы. И тогда на передний план вышел стоявший ранее в сторонке, не очень приметный, худенький старичок. И сказал повелительно Озерову: “А ну, замолчите! Хватит! Знаем мы вас хорошо. Знаем, кто вы такой. Можем и рассказать, принародно, чтоб все услышали, что конкретно о вас мы знаем. Не мешайте поэтам читать стихи. Пастернаку это понравилось бы. И людям, собравшимся здесь, стихи нравятся, без сомнения. Ну а вы – уходите. Немедленно”. И сразу же стушевавшийся, замолчавший, поджавшийся Озеров, сопровождаемый дамами упитанными, защитницами, с тыла его прикрывающими, быстро слинял с кладбища. Народ, наблюдавший это, аплодировал старичку».

А заступился за смогистов небезызвестный Олег Волков[290] – писатель, одноклассник Владимира Набокова по Тенишевскому училищу, человек, прошедший пять раз (!) через лагеря и ссылки (начиная с двух сроков в Соловецком лагере особого назначения и заканчивая ссылкой в Красноярский край – в село Ярцево).

Видимо, о таких людях в штатском, о сексотах и гэбистах написано стихотворение «Свиньи»[291] Батшева:

А свиньи топтались по кладбищу —

по деревенскому кладбищу.

Свиньям крестам не кланяться,

свиньям в церквах не каяться.

А просто топтали могилы.

Что было им до молитвы!

Вчера проходили поминки,

здесь было покойно и мирно.

Топтали. Чуть грязные снизу,

как будто бы умные с виду,

обычные, в общем-то, свиньи,

просто советские свиньи.

Смогисты срывали вечера и в литературной студии «Бригантина» – был такой кружок при филфаке МГУ. В него входили Дмитрий Борисов, Владимир Брагинский, Аркадий Пахомов, Николай Мишин, Александр Морозов, Зинаида Новлянская, Вячеслав Самошкин, Юрий Кашкаров и т. д.

Ян Бруштейн рассказывал, как это произошло:

«…во время произнесения виршей каким-то комсомольским поэтом в рядах начали вскакивать некие молодые люди и выкрикивать свои тексты, из которых я улавливал лишь отдельные, но такие непривычно сильные и образные строчки. А на сцену был брошен клок бумаги, на котором читалось: «Сидят поэты в “Бригантине”, / Как поросята в тине». Нарушителей спокойствия вывели из зала строгие дружинники, но вслед за ними “вывелся” и я. Как за дудочкой крысолова. Так и оказался неподалеку от смогистов – Лёни Губанова, Саши Величанского, Володи Алейникова…»[292]

Батшев рассказывал ещё об одном удивительном случае. Это и сегодня смотрится неожиданно, а уж в советские годы и подавно удивляло. Как-то они зашли в гости к детскому писателю Геннадию Снегирёву[293]. У него дома оказались водка, закуска, кальян (!), но больше поразил аквариум, в котором, естественно, оказался Губанов:

«На Комсомольском проспекте у Снегирёва оказалась однокомнатная квартира с бассейном. Бассейн-аквариум занимал треть двадцатиметровой комнаты. Снегирёв соорудил его, взяв пластырь с подводной лодки и выложив им пол и стены. Получился трёхметровый аквариум. Воды входило литров пятьсот. Или больше. Плавали рыбки. Росли водоросли. <…> Лёнечка читал стихи и сам не помнил, почему вдруг заорал на хозяина, за что получил в морду и был брошен в аквариум. Он сразу вынырнул на поверхность. Аквариум был ему по пояс. Но утонуть можно и в луже. И в ванне. А здесь – бассейн! Рыбы шарахались в стороны. Губанов прикидывался пьяным и грозил хозяину. <…> “Я счас нассу тебе в аквариум, и все рыбы передохнут!” – выкрикнул, наконец, страшную угрозу. В ответ Снегирёв показал ему огромный волосатый кулак, и грозить расхотелось. В тот день Губанов проснулся в неизвестном ему месте. Он лежал на надувном матрасе, а вокруг шумел город. Он сел, огляделся и обнаружил себя на крыше… На остановке автобуса смеялись люди. Очередь стонала в ожидании пива. Солнце билось в грязных облаках».

Губанов чувствовал себя, как бы мы сегодня это сказали, рок-звездой. Успех – заслуженный! – валил его с ног. Он и поступал, как рок-звезда, выкидывая телевизоры в окно. Об одном таком случае вспоминает Андрей Монастырский:

«У Делоне (на Пятницкой улице) <…> смотрели по телевизору футбольный матч, по-моему, между немцами и советскими. Поскольку вся компания была диссидентской, болели, естественно, за немцев, а не за советских. Но советские выиграли. Разъярённый Губанов подскочил к телевизору, схватил его в охапку и выкинул в окно с четвёртого, по-моему, этажа. (Причём нужно учитывать эффект, что тогда телевизоры – в 1966 году – были довольно редкая вещь, чёрно-белые, большие и тяжёлые ящики такие.) Окно выходило во двор и по случайности никто не пострадал»[294].

Однако в этой истории есть свои нюансы. Тогда в Англии с 11 по 30 июля проходил Чемпионат мира по футболу. Сборная СССР обыграла на групповом этапе команды КНДР (3:0), Италии (1:0) и Чили (2:1), в четвертьфинале одержала победу над венграми (2:1), а вот уже в полуфинале проиграла немцам (1:2). В матче за третье место мы уступили португальцам (1:2), а немцы в свою очередь – хозяевам чемпионата (2:4).

Либо молодые люди болели за корейцев, итальянцев, чилийцев или венгров (после 1956-го года могли со всем праведным гневом переживать именно за них, не позволяя себе знать, что венгерский мятеж 1956-го был не столько антисоветским, сколько антисемитским и про-нацистским), либо они всё-таки не были настолько антисоветски настроены и болели за наших. А уж когда стало понятно, что гол Валерия Поркуяна на последних минутах не спасёт команду, Губанов сгоряча выкинул делоневский телевизор.

Сергей Есенин

Губанов, эпатируя окружающих, немного заигрывался, и тогда становились видны его ориентиры. С кого он делает жизнь. Одним из таких ориентиров, естественно, был Сергея Есенин.

Их многое роднило. И бунтарский характер, и литературные баталии, и растворённость в городском пространстве при тяге к деревне, и сумасшедшая начитанность не только русской литературой, но и мировой.

Да и мистические совпадения были.

Губановский эпизод с цыганкой очень похож на есенинский, полувековой давности, со схимницей, когда рязанский лель на пару с олонецким баюном Клюевым в 1916 году зашли в Храм Христа Спасителя[295]:

«Клюев перекрестился степенно, со значением, поклон положил глубокий. Есенин тоже перекрестился – и не столько поклонился, сколько боднул непослушной головой: здравствуй, Господи, это я. Щурились в полутьме на горящие свечи, после уличного сквозняка перестраивали дыхание на другой вкус. Оба притихли. От стены шагнула схимница в чёрном плате и, указав на Есенина, велела спокойно:

– Уходи отсюда, висельник».

Мог ли Губанов знать об этой истории? Она восходит к текстам Николая Клюева. Его-то должен был знать и читать: новокрестьянский поэт много ходил в самиздате, у друзей и товарищей Губанова были сборники «Песнослова», да и, как мы уже говорили, поэтика плачей, которой сначала заболела Басилова, а потом и Губанов – соприродна Клюеву.

Должен был знать его.

Но как реагировал? Лишний раз улыбнулся схожести судеб? Или по-пастернаковски – «судеб скрещенью»?

Иной раз он копировал есенинское поведение, понятное дело, скандально. Ольга Седакова рассказывала[296]:

«Читал он каким-то специально сделанным уплощенным голосом.

– Данте – гений, а ты нет.

Лёня скрипит зубами и швыряет чашку на пол.

– Ну, гений я?

– Данте гений, а ты нет.

(Не один он пил портвейн этим зимним вечером.)

Опять посуда, опять вопрос, опять Данте. Наконец, перебив всё, что на виду, и двинув кулаком в зеркало в коридоре – осколки, кровь, но ничего опасного, – немного отрезвев от этого, Лёня ищет компромисса:

– Ну, хрен с Данте, ладно. Но Пушкина-то я лучше?

– Лучше, – тихо и подло соглашаюсь я, опасаясь за оконные стёкла, на которые он косится: в Москве стояла великая стужа».

И тут можно вспомнить эпизод с Есениным в пересказе Анатолия Мариенгофа[297]:

«Как-то Мейерхольд с Райх были у нас на блинах. Пили с блинами водку. Есенин больше других. Под конец стал шуметь и швырять со звоном на пол посуду. <…> Он тайком от Мейерхольда хитро подмигнул мне, успокоительно повёл головой и пальцем указал на валяющуюся на полу неразбитую тарелку. Дело обстояло просто. На столе среди фарфорового сервизишки была одна эмалированная тарелка. Её-то он и швырял об пол, производя звон и треск; затем ловко незаметно поднимал и швырял заново».

Ещё один эпизод запомнился Ирине Нагишкиной, но уже с Алексеем Хвостенко:

«Один Губанов чего стоил! Помнишь, ты вошёл в порезанной куртке, весь в царапинах: “Хвост, что это?” – “А, Губанов у подъезда спрашивает: «Хвост, кто как поэт лучше, я или Данте?» Я ему: «Да ты и до Пушкина не дорос!» Он и бросился на меня с ножом»»[298].

А вспомните, как яростно Есенин реагировал на критику. Мог весь город объездить, чтобы достать номер газеты, в котором его припечатали, а после выискивать недружелюбного критика, чтобы сказать пару ласковых. И всё оттого, что знал себе цену.

Есенин упоминается ещё в таких текстах, как «Полина»[299], «Опять, берёзы, опять уберёгся…»[300], «Последний галстук растаял на шее Есенина…», «Карнавал окончен, сняты маски…»[301], «Задыхаюсь рыдающим небом…»[302], «Ах, кто же виноват, что молодость свою листая…»[303] и т. д.

Но надо заметить, что рязанский Лель лишь один из богов литературного пантеона. Мифологическое сознание Губанова наделяет каждого какими-то своеобразными чертами. Практически все как на подбор одарены трагической и нелепой смертью. Страдание играет решающую роль.

Хорошо это видно по стихотворению «Зеркальные осколки»[304]:

Но заказал мне белые стихи

стукач Есенина, человек чёрный,

я понял, что читаю пустяки,

и я прочёл цикл, посвящённый – чёрту.

И когда меня гладили прожектора

и аплодисменты я слушал, как слушал пощёчины,

я понял – почему он повесился в номерах

и перед смертью не взял расчёску.

Я понял – почему кумир проституток и бродяг

ушёл от славы к своему отцу небесному,

взял грех великий, словно бы шутя,

и Русь оставил грустною невестою.

Возвращаясь к литературному пантеону[305], скажем, что Пастернак – это дачник, переживающий безумную травлю; Хлебников слёг костьми в русскую землю и пророс в её космогоническом хаосе колосками своей поэзии; Цветаева всю жизнь носила с собою петлю – знала наперёд, что с ней произойдёт, – и удавилась в августе (есть в этой трагедии какая-то солнечная гамма); Маяковский заигрывал(ся) с пистолетом и опять-таки периодически проходил через травлю; Гумилёв несёт в себе пулю, которая его и прикончит; а Есенин и похож на Цветаеву – собственной петлёю, и не похож – мрачным и скандальным характером.

Губанов растворяется в этом литературном пантеоне, чтобы самому, испив всю чашу горечи и страданий до дна, забронзоветь и вознестись на Олимп:

Живём в печали и веселье,

Живём у Бога на виду:

В петле качается Есенин,

И Мандельштам лежит на льду.

А мы рассказываем сказки,

И, замаскировав слезу,

Опять сосновые салазки

Куда-то Пушкина везут.

Не пахнет мясом ли палёным

От наших ветреных романов?

И я за кровью Гумилёва

Иду с потресканным стаканом.

В моём лице записки пленника

И старый яд слепой тоски.

В гробу рифмуют кости Хлебникова

Лукавых строчек колоски.

Но от Москвы и до Аляски,

Когда поэты погибают,

Ещё слышнее ваши пляски,

Ещё сытнее стол с грибами.

5. Между литературой и политикой (1965–1966)

Пусть рот кривят солидные мужчины

С высот сорокалетья своего.

Как славно знать, что не было причины

И что тебя кружило озорство.

Юлий Даниэль

«Сорокалетие»

Демонстрация

Весна-лето 1965 года – тот рубеж, после которого началась политика. На сегодняшний день существует два гордиевых узла, и оба завязаны именно на этом периоде. Один касается СМОГа как такового: что это было – чистая лирика и/или социальная (а то и политическая) активность? Второй – были ли внутри группы предатели-стукачи?

Начинается всё с невинного эпизода распития пива в баре гостиницы «Украина». Батшев датирует его 2 апреля. Собирались компанией, сидели, накатывали, обсуждали новые смогистские шалости. Когда пиво было выпито, по одной из версий Алейников предложил уйти, не расплатившись; по другой версии – Губанов устроил пьяный скандал; по третьей – была провокация со стороны гэбистов. Так или иначе, случилась потасовка – поэты бежали из бара (кому удалось!). А после Алейников и Михаил Соколов отбывали пятнадцать суток ареста за мелкое хулиганство.

Как позже оказалось, это стало началом изгнания смогистов из МГУ. По крайней мере, Алейников – в отношении себя – в этом уверен.

Но давайте сначала разберёмся, что происходило, а потом попробуем сделать выводы.

Ранней весной, по воспоминаниям Батшева, молодые гении вернулись к чтению имажинистов:

«…в конце марта СМОГ занимался тщательным изучением книги Анатолия Мариенгофа “Роман без вранья”. Читали всё подряд. Не помню, где её взял Губанов. Изданная в 1926 году после смерти Есенина [на самом деле в 1927 году. – О. Д.], книга – об истории имажинистов и имажинизма, а поскольку СМОГ считал себя в чём‐то наследником этой поэтической группы, то “родовую историю” изучали внимательно. В 1919 году имажинисты устроили демонстрацию в защиту левого искусства – исписали лозунгами Страстной монастырь, собрались для демонстрации – но тут же были арестованы ЧК. Правда, через три дня имажинистов отпустили. Этот эпизод мы несколько раз обсуждали».

В этом месте стоит уточнить, что происходило с имажинистами.

Расписывать Страстной монастырь они пошли в конце мая 1920 года, можно даже уточнить, что это была ночь с 25 на 26 мая, так как в статье «Хулиганство или провокация?», вышедшей в газете «Вечерние известия Моссовета» от 30 мая, говорится, что провокационные стихи появились в среду утром.

«Демонстрация в защиту левого искусства», о которой пишет Батшев, была на самом деле «Всеобщей мобилизацией», которая должна была состояться 12 июня 1921 года. Видимо, у давно не перечитывавшего «Роман без вранья» мемуариста эти акции слились в одну.

Смогисты хотели устроить нечто подобное, но боялись политической реакции. Батшев вспоминал:

«[Губанов] колебался, он тоже думал о демонстрации, но не решался активно выступить за её проведение (нерешительность в организационных делах была свойственна ему, он полагался на свой авторитет, свою популярность, считая, что они сами по себе говорят за него, но то, что было хорошо на больших и малых вечерах, не срабатывало при решении десятка мелких, организационных делишек)».

Поэтому, собственно, вся организационная активность ложилась на плечи Батшева.

Молодые поэты думали, когда проводить свою акцию? Сначала было предложено 1 апреля. Но вскоре отказались от этого (понятно почему!) и договорились на 14-е число – день смерти Маяковского. Были напечатаны афиши, согласно футуристической парадигме, на обоях:

«СМОГ в опасности! Монахи вчерашнего старья решили задавить молодую поросль русской поэзии! Все на защиту новой литературы!!! 14 апреля 1965 года в 14 часов дня у памятника Маяковскому – митинг, чтение, демонстрация к Союзу писателей с вручением петиции».

Началась подготовка. На ватмане и обоях появлялись лозунги: «Будем ходить босыми и горячими!», «Русь – ты вся поцелуй на морозе!», «Мы будем быть!», «Оторвём со сталинского мундира медные пуговицы идей и тем!», «По зубам литературным мародёрам!», «Свободу Бродскому!», «Искусство вне политики», «Лишим соцреализм девственности» и «Выбьем золотые зубы идеологии!».

Чанышев, поэт, философ и преподаватель МГУ, рассказывал, как он обо всём этом узнал и сходил на смогистскую демонстрацию[306]:

«Однажды нас, партгрупоргов факультета, собирают и обвиняют в потере бдительности. Оказывается, на доске факультетских объявлений висит бумажка, на которой написано, что завтра у памятника Маяковскому будет митинг представителей левого искусства в 2 или в 3 часа. Точно не помню, и под этим обращением стояла подпись – СМОГ. Кто такой или что такое СМОГ, мы, разумеется, не знали. Нам объяснили, что на этот митинг пусть никто из сотрудников и преподавателей не ходит. В общем, потребовали, чтобы мы провели на факультете соответствующую работу. <…> Естественно, я никакой работы не проводил. У нас на кафедре никто об этом митинге и не знал. Я просто пошёл туда сам.

Прибыл я с некоторым опозданием и увидел у памятника Маяковскому небольшую угрюмую толпу, состоящую в основном из молодых людей. Внутри этой толпы какой-то юноша, по-моему, это был Губанов, читал стихи. <…> Потом выступил ещё один мальчик, с розовыми щеками <Батшев>. Его стихи мне также показались заумными. Толпа внимала молча. Потом розовощекий мальчик зачитал манифест левого искусства. Развернул длинный свиток и зачитал, у меня от этого манифеста в памяти ничего не сохранилось. Закончив чтение, он обратился к толпе с призывом: “Кто не трус, пошли в ЦДЛ бить Грибачева”».

Тут аберрация памяти. Губанов на демонстрацию не пришёл. Говорил, что попал в Кащенко. И Алейников не пришёл. Он заявлял: «Я о ней, демонстрации этой, и не знал – мне уже потом обо всём, что происходило, знакомые вкратце рассказывали»[307]. Но, думается, оба поэта просто не решились использовать поэтические предлоги для политических заявлений.

Кублановский тоже не пошёл. Нам он признался[308]:

«Я принимал участие в трёх альманахах, которые тогда были изданы, и в нескольких чтениях. Я не был смогистом в смысле участника литературно-общественного движения. Рано понял, что надо себя воспитывать в тишине, не размениваться. Прежде чем что-либо кричать в лицо советской власти – нужно созреть. Надо предъявить себя».

Но, несмотря ни на что, как и было намечено, все остальные прошли от площади Маяковского до площади Восстания, а там уже подошли и к Центральному дому литераторов, чтобы прикрепить на двери ЦДЛ «Список литературных мертвецов» (имена обведены в траурные чёрные рамки[309]) и вручить петицию с требованием признания группы СМОГ и предоставления им помещения для собраний и выставок.

Лимонов в мемуарном очерке писал о реакции богемной Москвы[310]:

«…список “литературных мертвецов” <…> “там есть даже Андрюша Вознесенский и Женя Евтушенко! – ликовал Брусиловский. – Для смогистов они уже старики! Сила! Молодость! Огонь! Горение!”»

До Дома литераторов добрались немногие. Молодые поэты, собрав на площади молодёжь, начали шествие. В толпе были сотрудники КГБ (естественно, в штатском), которые выхватывали наиболее бойких и буйных. Батшеву же удалось пройти внутрь и вручить петицию смогистов первому встреченному там поэту – им оказался Виктор Урин.

Акция получилась красивой, даже вызывающе красивой. Зарубежная пресса ликовала: наконец-то, спустя почти полвека в СССР начались политические демонстрации!

Поэзия, как бы хороша она ни была, не может длиться вечно. Рано или поздно появится соцзапрос. Вспомните творческий путь Пушкина, Некрасова, Маяковского, Слуцкого или кого-либо ещё. Ангелическая музыка слов обязательно переменится человеческими всхлипами о насущном. Если шестидесятники работали с соцзапросом, по мере возможностей облагораживая его, то смогисты наскоками, экспрессивно, с хеппинингами шли в сторону диссидентства.

И всё это разделило поэтов. Они, правда, это ещё как следует не осознавали. Демонстрация привлекла к ним внимание. И на поддержку «босых и горячих» отправилась небольшая делегация – Михаил Каплан и Владимир Буковский. Это активные участники литературных чтений у памятника Маяковскому, которые начинались на рубеже 1950–1960-х годов. Из этой же компании – Юрий Галансков.

Оттепель позволила молодёжи собираться и «угощать» друг друга стихами. Однако с течением времени и тексты, и речи начали приобретать политический характер. В силу этого начались аресты активистов. У Буковского был проведён обыск, в ходе которого сотрудники правоохранительных органов изъяли его записи о необходимой демократизации комсомола. Когда начали шить дело, обозначили найденный документ как способствующий развалу ВЛКСМ. Буковского принудительно лечили от «вялотекущей шизофрении». Но он не унимался – и первоначальная социальная позиция превратилась в политическую. И дальше его можно было увидеть на всех протестных акциях – в защиту Синявского и Даниэля, в защиту Гинзбурга и Галанскова и т. д.

Государство плодило диссидентов и противников. Не без помощи западных демократий, конечно, но во многом само.

Каплан же был чуть иного склада. Он не лез на рожон. Но имел серьёзный опыт в издании неподцензурных журналов. За его плечами – «Феникс-61» и два номера «Сирены» (1962). В «Фениксе-61» он был активным участником, а позже использовал не вошедший в него материал для комплектации «Сирены» – уже в качестве редактора.

С чем же они пришли к смогистам?

Батшев рассказывал:

«Губанова познакомили с Капланом <…> он привёл его на одно из смогистских собраний. Каплан сидел, попивал водочку, хмыкал в рыжую бородёнку, отмалчивался – прислушивался, вглядывался, словно чего‐то ждал».

Сам Каплан уточнял, как его занесло к юнцам:

«И вот как-то сижу я у [Буковского], а он мне говорит: “По моим сведениям, есть группа молодых людей – СМОГ. Надо им помочь. Прошу тебя, Миша, это сделать”. <…> В это время в другой комнате проснулся Мамлеев, который был похмелён и тоже направлен на усиление СМОГа. Приехали мы в квартиру Лёни Губанова… Кто-то сидит, печатает на машинке почасовой план взятия Кремля: 12 ч. 10 мин. – Спасские ворота, 12 ч. 15 мин. – Боровицкие… (По-моему, это Бат печатал). <…> Поговорили: как да что, как будем им помогать. Рассказали, как мы организовывали чтения на “Маяке”. Нас с Мамлеевым кооптировали в заместители председателя СМОГа»[311].

Мамлеев – великий писатель, мистик и свой человек в любой компании (о нём мы ещё поговорим). Уж кто-кто, а он о политике не думал.

Про взятие Кремля – скорее выдумка Каплана. Аккуратный Алейников, осторожный Кублановский и, наконец, чистый лирик Губанов вряд ли бы стали даже в шутку играть в нечто подобное. Но всё это очень симптоматично.

Собственно, с этой встречи всё и пошло не в ту сторону.

Коммуна в Игнатово

После демонстрации Батшев предложил выбраться в Подмосковье. Там можно отсидеться, пока не утихнет шум, и насладиться природой. Куда выбраться? Был уже чёткий план: «Снимем дачу у Иодковского – он к нам хорошо относится, а на даче не живёт, в Икше – на той стороне канала».

Губанов включился в эту идею и расписал, чем можно заняться в смогистской коммуне: «Мы там устроим “курсы повышения квалификации” для смогистов, будем читать лекции – про футуризм, про имажинизм… Конкурсы проводить – на лучшую рифму, к примеру, или на лучший сонет…»

Скинулись по рублю – и выехали.

В конце мая перевезли вещи и печатную машинку. Алейников на одной из стен избёнки нарисовал мелом ангела. Но на этом не остановился и решил поиграться в актуальное искусство: добавил гвоздей, пару тряпок, несколько железок – и получился, как он говорил, поп-арт. Местные жители ходили и удивлялись.

Сам Алейников вспоминал об этой поездке так[312]:

«…Эдик-Эдюня-Эдмунд Иодковский нас пригласил пожить у него на даче, в пустынной деревне Игнатово, вблизи от станции Икша, и это я оценил, был ему благодарен за кров, потому что уже тогда шевельнулось во мне предчувствие грядущих моих бездомиц, – и там, в деревне Игнатово, был деревянный дом, и пруд, и леса, и канал с проходящими вдоль домов и лесов окрестных судами, был май, все было в новинку мне, и я отдышался немного, хотя и не успокоился, и растапливал печку, смотрел на пламя, варил картошку, писал, то стихи, то письма…»

В другой книге он уточнял обстановку[313]:

«На столе у меня стоит игрушечная каравелла, вот ещё одна, и ещё, острова, и лодки с гребцами. Всё это – раскладная игра. Обычный картон. Стены избы мы, живущие в этом укроме, обклеили репродукциями из журналов: “Лайфа”, “Экрана”, “Фильма”, “Америки”, “Фото” и прочих»[314]. Это о внутреннем убранстве, а вот о внешнем: «В [деревне] – церковь с ободранным куполом, палатка с кое-какими продуктами, да поля, да пруды, из которых воду таскают вёдрами бабы местные, да распахнутое всем ветрам и мечтаньям небо. Печь иногда топлю. Часами смотрю на огонь. Есть чай, кофе, хлеб, табак, есть трубка, есть сигареты. Есть – Губанов, Батшев, Михалик Соколов. Сплошные смогисты. Кое-кто ещё из приятелей приезжает сюда, погостить».

Здесь можно говорить о калькировании жизнетворчества имажинистов, которые тоже по сути своей жили в коммуне (Есенин, Мариенгоф и Старцев). А если затрагивать творческое воплощение пребывания Губанова в Игнатово, то, во-первых, точно известно только об одном стихотворении под названием «Четвёртого числа» («Откуда благодать»), написанном в электричке «Москва – Икша» и посвящённом Владимиру Батшеву[315]:

Мы те ещё грибы,

которых не собрать.

Бюстгальтерам судьбы

не с молоком ли спать?

Я знаю, что смешон,

что волосы в поту,

но ёлкой наряжен

который раз в году?..

А во-вторых, как мы предполагаем, есть ещё целый ряд стихотворений. Датировки у них нет, но косвенные признаки указывают на разбираемый период. Рассмотрим первое стихотворение[316]:

Когда в походе сон вдруг станет лишним,

а ночь согреет руки над костром,

я сразу вспомню станцию Затишье

с июльским небом, солнцем и дождём.

<…>

И лишь тогда я понял, что поэзия —

не только восхитительный закат,

а иногда и бритвенное лезвие,

которое берёт с собой солдат.

Что страх и смерть – холодное оружие,

что пыль и дым – косметика земли,

что, если у людей душа порушена,

на тело их, пожалуй, не смотри.

Но всё же ведь цветут на свете вишни,

и не бывают битвы без потерь,

так пусть нас ждёт на станции Затишье

поэзия не пройденных путей!

Икша восходит к финно-угорскому «икса/икша» – «залив, заводь, затон». Возможно, Губанов переосмысляет это как станцию Затишье. Тем более это может объясняться ещё серьёзной или игровой конспирацией: не писать про станцию Икша, но найти какой-то эквивалент для неё.

Или – вот другое стихотворение[317]:

А человек? И он похож на дерево,

и он в кругу друзей живёт, как в листьях.

Приходит холод, опадает дерево,

и остаются только сны да письма!

Рядом ещё одно стихотворение с дачной обстановкой[318]:

Рисует мальчик лес под дождиком

с крыльца терраски.

Мечтает мальчик стать художником,

влюблённым в краски.

Рисует лес и там за далью

всё небо сразу.

И лишь ему природа дарит

свой мир и разум.

В глаза мальчишке смотрят сосны

сквозь дождь, по-лисьи,

а он к осенним краскам сослан,

к осенним кистям.

Пока смогисты отдыхают и набираются сил на новые свершения, судьба их уже тасует: кто-то окончательно уйдёт в политику, кто-то останется раздувать угли поэзии.

«Сфинксы»

Там же, на даче в Игнатово, появился первый номер журнала «Сфинксы». Батшев рассказывал:

«Сидя на даче Иодковского в Икше, кто-то из нас отстукивал на машинке (стареньком “Ундервуде”) дветри-десять страниц, постепенно перепечатывая номер журнала». Смогисты много спорили, как его делать. Печатать ли только своих, давать стихи и прозу неподцензурных поэтов или набирать исключительно хорошие стихи? В итоге решили найти золотую середину».

Удивительно, но Алейников, присутствовавший там же, утверждает, что всё было иначе[319]:

«Всё это делалось кем-то, – под шумок, на волне успеха смогистского, то есть нашего, в основном моего и губановского, за которым всё остальное выстраивалось в разномастную, длиннющую, километровую, жаждущую успеха дополнительного, своего, который урвать успеть бы надо, пока не поздно, безобразную, многолюдную <…> слишком алчную, глупую очередь, не оставшуюся в истории <…> слава богу, что все обошлось, не замешан я в безобразии, не участвовал я в бестолковщине чьей-то, с чьими-то, видно, амбициями и претензиями на своё, под бочком у героев, тёпленькое местечко в литературе <…> это делалось – без меня».

Доводилось слышать, что «Сфинксов» делал один Тарсис. Но в это мало верится. Редактировал, да. Но материал набирали и подбирали определённо люди молодые и горячие. А Валерий Яковлевич визировал и давал своё громкое имя этому предприятию.

Приложил руку и уже упоминавшийся нами Михаил Каплан[320]:

«…я вместе с Батом стал делать журнал “Сфинксы”. Бат умел доставать и вытягивать рукописи. “Сфинксы” – на восемьдесят процентов его заслуга. Но и я кое-что подкинул из оставшегося от “Сирены” и “Фонаря”. Сделали мы и второй номер (вместе с макетом) и отдали его Юрке Галанскову, чтобы он прошелся рукою мастера. А тут вскоре вышел из лагеря Алик Гинзбург, у Юрки с ним затеялось что-то своё, а со “Сфинксами” как-то застопорилось. Я сказал: “Юра, если ты не будешь делать второй номер «Сфинксов», отдай, пожалуйста, портфель, – мы сами сделаем”. – “А Алик уже переплавил на Запад”…Потом я увидел наших “Сфинксов” в “Гранях”, даже макет был сохранен».

Насчёт второго номера – вопрос открытый. Надо ехать в Бременский института Восточной Европы – там находится огромный архив советского самиздата. У нас такого полного архива нет, а в Германии – пожалуйста. Удивительно!

Но… сейчас это невозможно.

Пока же нам представляется, что был всего один номер журнала и он, действительно, был перепечатан в «Гранях».

В предисловии было написано:

«Не будем загадывать, как долго русское искусство будет развиваться в столь же ненормальных условиях, в которых это происходит сейчас. Осмелимся лишь утверждать, что не вечно. Такова уж логика исторического развития. Народ без искусства существовать не может. Государство не может существовать без народа. Если у государственных деятелей не хватает ума и таланта, чтобы это понять, можно только оплакивать их как государственных деятелей».

В этой дерзости угадываются имажинистские и футуристские нотки, как угадываются они и в политике подбора материала для журнала. Под одной обложкой оказались не только смогисты, но и вполне официальные (если не сказать официозные) Давид Самойлов, Александр Галич[321], Борис Слуцкий[322], а также андеграундные ленинградец Владимир Эрль (он в это же время приезжал в Москву, дабы познакомиться со смогистами[323]) и Евгений Головин из «Южинского круга» (Мамлеев со своими последователями приезжал в Икшу). Губанов напечатал отрывки из так и не законченного цикла «Нормальный как яблоко», а также уже упомянутое «Четвёртого числа».

Большая часть опубликованных стихотворений – либо эстетическая, либо политическая контркультура. В качестве примера можно привести отрывок из «Письма Андрэ Жиду» Юлии Вишневской:

Ты нажимаешь на педаль,

твой «Форд»,

как гений гнойных трасс…

Ты не философ, не педант…

Обыкновенно…

педераст.

Мы не металл,

мы просто це́мент,

и нас спускают под уклон.

Ты, как и я —

Неполноценен,

но только под другим углом.

Твои глаза глядят печальней

и всё смыкаются,

плотней,

чем две сургучные печати

на темно-сером полотне.

… И виснут звёзды,

как мониста,

и расплываются огни…

С опаской руку жмут министры,

хоть и не могут соблазнить.

А ты летишь,

крылатый ментор,

непостижимый, как Орфей.

Но ждут продажные спортсмены

у поэтических кафе.

Летом 1936 года Андрэ Жид побывал в Советском Союзе. Вернувшись во Францию, издал книгу «Возвращение из СССР», где показал во всей красе сталинский террор, предвоенное положение и многое другое. И вскоре бывший друг Страны Советов пополнил список врагов. Лишь в Перестройку книги Жида вновь у нас стали печататься. То есть, если брать во внимание стихотворение Вишневской, можно сказать, что оно было политически заряжено правильно, но эстетически вызывало большие вопросы.

Так и со всем журналом «Сфинксы». За одним исключением. До сих пор, кажется, никто не обратил должного внимание на два стихотворения некоего Макара Славкова. А они очень любопытны. Да и сам автор заслуживает отдельного разговора. Это определённо чей-то псевдоним, но чей – надо разбираться.

Начнём с его стихотворения «Белым-бело»:

Под белый флаг друзей не соберёшь…

Я в белой эмиграции берёз

им раны перетягиваю натуго…

Бетховена играет страсти радуга,

покамест одного меня лишь радуя

и согревая в мерзостный мороз…

Я – в белой эмиграции берёз.

Оценили слог? Очень уж похоже на Губанова: и рифмами, и образной системой. Выбивается только провокативная «белая эмиграция берёз». При всей задиристости и вспыльчивости наш герой вряд ли бы такое написал.

Минувших лет седеющая тень

хитросплетения наводит на плетень,

размахивая плетью раболепия,

пленила ослепительно нелепая

лохань терпенья всех, кого не лень…

Губанов очень музыкален, но его мелодика строится на ударных рифмах и исполнении. А тут так аккуратно наверчивается: «тень» – «хитросплетения» – «плетень» – «плетью» – «ослепительно» – «терпенья» – «не лень». В каждой строчке по нескольку ассонирующих «е», постоянно аллитерируются «п», «л», «т», «н».

Можно было бы предположить, что поэт решается надеть литературную маску и устроить мистификацию, однако… никогда ничего подобного за ним не усматривалось.

Проверим на всякий случай второе стихотворение «Горнило горестей»:

По крови и по духу русский,

не думаю во что облечь его

и в третьи не вверю руки

с отвагою приспособленчества….

чтоб только самому облегчиться.

Иду. И нет со мною рядом

Ни Санчо Пансо, ни Горацио…

И как же это угораздило

меня туда, где разгорается

горнило горестей горластое,

где жар на чёрный день припрятали…

Отсутствие верных друзей (Санчо Пансо, Горацио) Губанов ещё ощутит, но это случится в будущем десятилетии. Сейчас же, когда рядом своя литературная банда, это смотрится, откровенно говоря, странно. Ну и опять эта аллитерация, может быть, излишняя: «горнило горестей горластое» – из какой-то другой оперы.

Так откуда же?

Напрямую из «Палаты № 7» (1963) Тарсиса. Макар Славков – это герой его повести. Владимир Батшев в своих мемуарах даёт портрет Вячеслава Макарова, с которым познакомился в кутузке, и заверяет, что он и есть прототип Макара Славкова. Но… есть сомнения.

Такие яркие стихи запоминаются. Смогисты, искавшие общения с другими экстравагантными молодыми людьми, не могли бы тогда не задружиться с Вячеславом Макаровым. А он просто пропал с радаров.

Дадим слово Тарсису:

«Макар Славков был фантазером и ещё строил такие устаревшие сооружения, как воздушные замки, и верил в их относительную прочность. Он работал на заводе и, надо сказать, неважно. Шестьдесят рублей в месяц – доход небольшой для двадцатилетнего юноши, обладающего ненасытным аппетитом к жизни, желающего поесть, выпить, одеться, пойти в кино и кафе с курносой Шурочкой <…> [Антипёров, заведующий отделом поэзии в московском толстом журнале] почувствовал, что парень этот опасен, что его стихи начнут заучивать мальчики-поэты, которые где-то собираются и стихи их расходятся по всей России. Антипёров сообщил о Славкове в КГБ – на всякий случай. Большой успех у молодежи вызвало стихотворение Макара Славкова “Бессонница”. Успех даже немного вскружил ему голову».

После всего этого нам видится, что Макар Славков – это такой собирательный образ смогистов. Если и был Вячеслав Макаров, то он просто «отдал» персонажу имя и фамилию. А далее – всё дело рук Тарсиса, у которого получилась убедительная и отличная стилизация.

Но вернёмся к «Сфинксам».

В заключении вступительной статьи говорилось: «Редакция приносит извинения за то, что не уведомила авторов о том, что их произведения включены в журнал. Возможно, что это навлечёт на вас, друзья, определённые неприятности. Но мы надеемся, что они не будут столь трагическими, чтобы вы перестали быть художниками, отвечающими за каждый мазок мысли и слова, всем, даже жизнью».

С одной стороны, это можно расценивать как попытку обезопасить авторов «Сфинксов»; а с другой стороны, тот же Батшев рассказывал, как ходил к Галичу одобрять выбранные тексты. Значит, точно так же мог ходить к Самойлову (или могла это делать Алёна Басилова, в то время тесно общавшаяся с поэтом), Слуцкому и остальным.

Батшев писал: «Тираж № 1 “Сфинксов” был внушительным – печатали весь июнь, и получилось экземпляров сорок. Эти экземпляры мы раздавали смогистам с требованием перепечатать». Журнал быстро перепечатали у себя «Грани» (№ 59 за 1965 год).

В итоге получился ещё один литературно-политический скандал – смогисты продолжали приковывать к себе внимание.

Как журнал попал за границу? Об этом поведал Александр Урусов:

«Через несколько дней после “выхода в свет” журнала Батшев пригласил меня на важное мероприятие. Все происходило в секретной обстановке советского шпионского романа. О том, куда мы идём, мне было сообщено в последний момент, когда мы уже входили в подъезд писательского дома у метро Аэропорт. “Идём к Тарсису”, – сказал мне шёпотом Володя, а обязательному в таких домах сексоту-лифтёру назвал громко какую-то другую писательскую фамилию. По-моему, лифтёр ему не поверил, но в дом был вынужден впустить. <…> Он встретил нас как добрый дедушка встретил бы своих любимых внучат (нам 18, ему около 60). С Батшевым он уже был знаком, со мной же познакомился крайне любезно, поинтересовался, пишу ли, и выразил неподдельное удовольствие, наскоро пролистав вручённый ему экземпляр моего Крика. “А Сфинксы?” – спросил Володя. “Уже отправлены. Вчера приходила одна голландская студентка, была здесь на стажировке, зашили ей журнал за подкладку в сумке, уже поехал, сегодня должен быть там!” Ситуация казалась настолько обыденной и безмятежной, что как-то и не думалось совсем, что произнесённые только что слова тянули на несколько лет лагеря»[324].

Но сразу стоит забежать чуть вперёд и оговориться: сомнительные связи смогистов с иностранными студентами, аспирантами и славистами, которые тесно сотрудничали с издательствами «Посев» и «YMCA-Press», зарекомендовавшими себя как антисоветские, не дали, видимо, в последующем выйти чистой и искренней лирике того же Губанова на достойный мировой уровень.

Объясним на конкретном примере. В конце 1960-х годов в СССР начали приезжать американцы Карл и Эллендея Профферы. Люди легендарные, абсолютно аполитичные и реагирующие только на эстетический уровень. Они перезнакомились со вдовами Мандельштама и Булгакова, подружились с Бродским, выискивали не только забытые и запрещённые тексты русской литературы, но и современных авторов. Учитывая, что у них в последующем публиковались не чужие Губанову авторы – Андрей Битов, Саша Соколов, Эдуард Лимонов и т. д., – можно предположить, что разговор о публикации его стихов мог возникнуть. Тем более что самый молодой гений уже успел отгреметь на Западе. Но публикация в «Гранях» и последующий скандал со шведским журналистом (о нём речь впереди) сделали своё дело, и Профферы могли отказаться от политически окрашенного поэта.

С другой стороны, сам Губанов категорично реагировал на такие возможности и заявлял, что сначала он должен издаться на Родине, а уж потом в Европе и Америке. Но чего здесь было больше – патриотического пафоса или нежелания ввязываться в политику? Когда Профферы приезжали, ещё непонятно было, что они собой представляют. Это сегодня мы говорим о них как о легендах и, может быть, самых важных славистах второй половины ХХ века, а тогда Карл и Эллендея были просто ещё одними иностранцами в московской и ленинградской тусовках…

И, конечно, не стоит забывать о старой русской поговорке: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. К середине 1970-х издательство «Ардис» начало набирать обороты, и Профферам лавиною шли письма от вменяемых и особенно невменяемых русских писателей со всего мира. В одном из писем ко Льву Копелеву Карл Проффер писал: «…некий В. Яновский[325] (из поколения Набокова), который опубликовал дюжины книг на многих языках и угрожает нам немедленным истреблением, если мы осмелимся отклонить его книги на русском. Или В. Тарсис. Он отправил нам своё “Полное собрание сочинений”, включая чудесное неопубликованное “продолжение” “Братьев Карамазовых”»[326].

Посмотрели слависты-издатели на Валерия Яковлевича и решили, что его «подопечные» из «Сфинксов» такие же сумасшедшие – и не стали иметь с ними дело.

Могло что-то из этого быть? Вполне.

Новый Свет

Но вернёмся к реальности.

Вскоре дачная обстановка сменилась крымской. В середине июля Губанов в компании Юрия Зубкова отправился под Судак – в Новый Свет. В отличие от курортного городка, этот посёлок утопает в зелени и тишине, море – чистое, абсолютно прозрачное, наконец, здесь князь Голицын некогда основал завод по производству шампанских вин.

В такой обстановке поэт встретил свои 19 лет.

Зубков рассказывал[327]:

«Лето, Крым – рай. Возникла мысль: устроиться на завод рабочими, как наш хозяин, у которого мы снимали домик. Кстати, домик – это не домик, а комната, которая вообразила себя домиком, – четыре стенки, в одной окно, в другой дверь и что-то плоское вроде крыши. Завод шампанских вин. Кривые люди. Мне казалось, что меня дразнят. Строят мне рожи. Это объяснялось просто, работа в заводе – это переворачивание бутылок на другой бок, в бутылках давление до одиннадцати атмосфер, иногда они взрываются. Мы устраиваться туда передумали. В заводе продавалось техническое сырье для шампанского, девяносто копеек литр. Наступил Лёнькин день рождения. Мы купили ведро этого технического Ркацители и пригласили нагрянувшего в Новый Свет Евтушенко с его симпатичной женой Галей. Не могу вспомнить как следует, что там получилось, всё-таки ведро тогда опустело…»

И вот опять возникает Евтушенко. Известнейший поэт. Наверное, самый знаменитый русский поэт во всём мире. И тогда, в 1965 году, и тем более сейчас. И он не отказывается – при жене-то! – в компании юнцов раздавить ведро шампанского полуфабриката!

Разве можно тут говорить о каком-то снобизме, о желании Евтушенко убрать конкурента, о каких-то кознях? Всё это очень и очень несерьёзно.

Но продолжим слушать рассказ Зубкова[328]:

«Кажется, обсуждался вопрос, кто больше достоин носить на голове ведро с остатками вина. В общем, после этого дня рождения Евтушенко, худой жилистый костыль в красных атласных шортах, только что из Италии, высоко задирая колени, проскакивал наш домик, делая большой крюк по дальним дорожкам, а до этого бегал совсем рядом и здоровался. Мы смеялись, но добродушно…»

А молодёжь напоила дядьку – и довольна!

Развлекались ещё иностранными фильмами. Как-то в местный клуб привезли вьетнамское кино. Необычно, удивительно и безумно смешно. Особенно когда ты молод и горяч, когда можешь целыми днями купаться в море, загорать и нет-нет да и употреблять дешёвый технический спирт или не менее дешёвое крымское вино. Все эти азиаты с их акцентом кажутся смешными: «…мы долго шлялись по каменистым дорожкам и, не останавливаясь, ржали, разговаривая по-вьетнамски. Я хоцу сообсить вам вазную новость, хи-хи-хо-хо-гы-гы! Спасиба. Хи-хи. Пазалуста. Гы-гы. Васа тетя умерла. Позалуста. Хи-хи-хи. Как вы цуствуюти сиба? И т. д.»[329].

Но не всё было так витально. Во время очередного купания Губанов чуть не утонул[330]:

«То ли до этого, то ли после мы купались возле Грота Шаляпина. Неожиданно поднялся ветер, заштормило, пошла большая волна. Стало трудно вылезти на большой камень, с которого мы сходили в воду. Лёнька плавал не очень, он несколько раз попытался вылезти, но не получалось. Его стало течением относить обратно в море. Я полез в воду и притаранил его к берегу».

Вот представьте, что поэт погиб в морской пучине. Ему всего 19 лет. Он написал поэму «Полина» и несколько десятков отличных стихотворений. Остался бы в литературе? Думается, ещё бы быстрее о нём сложились мифы и легенды. Но Бог его берёг. Губанов ещё должен был многое написать и нарисовать. Что-то ещё от него ожидали небеса.

Из Нового Света он писал Марии Марковне Шур[331]:

«Уважаемая М. М. Привет из Крыма: море, камни и т. д. Загорел как андалузский бог и обжёгся как прачка… Я уже успел соскучиться по Москве. Сплю плохо, душат различные мысли. Мария Марковна, с осени я решил очень упорно заняться самообразованием, потому что чувствую себя невеждой. Хотелось бы – живописью, музыкой, анатомией, философией, психологией, а также вопросами религии и т. д. Мне это необходимо в дальнейшем. Необходимо много читать – чем и занимаюсь. Сейчас читаю Бальзака, Куприна, Достоевского, Гёте, Стендаля и т. д. Господи! Как мало я знаю! Огромное количество мыслей и тем. Будьте добры собрать мои старые вещи. Хочу произвести переоценку ценностей. И вообще подумать. А также перепечатать цикл «Нормальный как яблоко». Много планов об Академии (СМОГ). Ну о смогизме потом. Сейчас меня занимает одно. А именно: это старые мысли и планы по поводу 37. Хочу сделать поэму о 37, перед которой померкла бы чахоточная «Полина» и румяные «Палачи». Помогите мне с материалом. Мне нужно много свежих фактов и анекдотов из жизни этих людей. Для Вашей памяти: Пушкин (Вересаев «Спутники Пушкина»), Хлебников («Доски судьбы»), Маяковский, Рембо (всё, что сумеете достать), Лорка, Рафаэль, Моцарт (есть, но мало), Ван Гог, Чюрлёнис (ничего не знаю!), Россини (хорошо бы). Мария Марковна, обязательно напишите мне как можно скорее о том, как Вы живёте, о чём думаете, ну и так далее. Я буду очень ждать. Остаюсь Вашим преданным другом, Леонид Губанов. Да хранит Вас Бог!»

Академия – это, видимо, развитие идей, которые были в игнатовской коммуне: школа для молодых поэтов, организованная ими же или товарищами постарше, с лекциями, чтением и обсуждением стихов. Грубо говоря, своя литстудия, только асоветская.

Поэма о 37 не получилась, зато чуть позже появился сборник «Профили на серебре». Предваряя его, поэт писал: «Размышляя над судьбами великих людей и составив для себя их небольшой чёрный список, размышляя на протяжении последнего десятилетия об их печальной судьбе, автор заносил свои впечатления в зависимости от настроения и характера нашей старой русской эпохи. Собранный таким образом цикл стихотворений определил эту книгу…»[332]

Пока же кончается лето 1965 года. Тихо, мирно, спокойно идут дела Губанова. Но осенью начала разворачиваться новая писательская кампания.

Дело Синявского и Даниэля

8 сентября арестовывают Андрея Синявского – того самого, с которым Губанов сиживал на даче Пастернака и беседовал о высоком. 12 сентября – Юлия Даниэля.

Оба печатали свою прозу за рубежом под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак.

В конце августа вышел томик Пастернака в «Библиотеке поэта», составлял и писал вступительную статью как раз Синявский. Удивительно, что не начался маразм недавнего времени, когда тексты арестованного человека вымарывались из книги, а то и ещё хлеще – само издание могло лечь в спецхран. Обошлось без этого.

Но «сталинский» след чувствовался. За зарубежные публикации у нас уже прорабатывали Пильняка, Замятина и Мариенгофа. Они тогда выдержали натиск, но сошли с большой литературной арены.

Синявскому и Даниэлю предстояло выдержать это испытание[333].

Какую крамолу нашли гэбисты в текстах?

На самом деле приличную. Если на рубеже 1920– 1930-х годов писателей могли судить за неприятие революции и её искажение, за неверную картину пореволюционных будней, то это было более-менее понятно: люди старой эпохи не вписались в новую. А тут – советские люди «клевещут» на советский строй. Это уже выглядит серьёзней.

У Синявского был, например, рассказ «Суд идёт». В нём есть такой пассаж[334]:

«Вначале было слово. <…> И каждая вещь была вызвана своим словом, и слово было делом. “Судебным делом, – поправляет меня Хозяин. – Ты слышишь, сочинитель! Уж если слово – так обвинительное слово. Уж если дело – судебное дело. Слово и дело!” Я слышу. Суд идёт, суд идёт по всему миру. И уже <…> судят всех нас, сколько есть вместе взятых, ежедневно, еженощно ведут на суд и допрос. И это зовётся историей».

Немного отдаёт кумирами советской интеллигенции – Кафкой и Набоковым, их «Процессом» и «Приглашением на казнь». Но в целом ярко, метафорично и убедительно.

У Даниэля была повесть «Говорит Москва». Приведём сначала яркий эпизод из неё, а потом скажем ещё пару слов[335]:

«Говорит Москва, – произнесло [радио], – говорит Москва. Передаём Указ Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик от 16 июля 1960 года. В связи с растущим благосостоянием… <…>…навстречу пожеланиям широких масс трудящихся… <…>…объявить воскресенье 10 августа 1960 года… <…>…Днём открытых убийств. В этот день всем гражданам Советского Союза, достигшим шестнадцатилетнего возраста, предоставляется право свободного умерщвления любых других граждан, за исключением лиц, упомянутых в пункте первом примечаний к настоящему Указу. Действие Указа вступает в силу 10 августа 1960 года в 6 часов 00 минут по московскому времени и прекращается в 24 часа 00 минут. Примечания. Пункт первый. Запрещается убийство: а) детей до 16-ти лет, б) одетых в форму военнослужащих и работников милиции и в) работников транспорта при исполнении служебных обязанностей. Пункт второй. Убийство, совершённое до или после указанного срока, равно как и убийство, совершённое с целью грабежа или являющееся результатом насилия над женщиной, будет рассматриваться как уголовное преступление и караться в соответствии с существующими законами. Москва. Кремль. Председатель Президиума Верховного…»

Фантасмагоричная ситуация, описанная Даниэлем, показывает несколько принципиально важных вещей.

Во-первых, это большой прорыв к постмодернизму. Во-вторых, есть суеверия (иначе и не скажешь), будто бы отстаём от западной цивилизации на сто лет, а то и более. А вот повесть Даниэля показывает, что мы впереди как минимум на полстолетия. В наши дни, в самом начале 2010-х годов, американцы сняли несколько кинокартин под названием «Судная ночь», где «день открытых убийств» превратился в «судную ночь». Ради блага страны чиновники пошли на эксперимент: людям надо выпускать пар – так пусть они это делают в одно какое-то декриминализованное время.

Неудивительно, что эта киновселенная пользуется успехом. Сегодня несколько иное общество. Думается, если бы в той же Америке сняли эти фильмы в 1950– 1960-е годы, был бы сильный резонанс.

Ну, как у нас в СССР.

Синявского и Даниэля взяли, собирались судить, но после дела Бродского советская интеллигенция уже требовала от правительства проведения открытого суда, ибо за запертыми дверьми может твориться абсолютное бесчинство. С правовой точки зрения данный процесс сыграл большую роль в судебной системе страны.

Чтобы добиться открытого суда, был организован митинг гласности – 5 декабря 1965 года.

Организовывал его А. С. Есенин-Вольпин вместе с физиком Валерием Никольским, художником Юрием Титовым и его женой Еленой Строевой.

Появилось обращение для всех сочувствующих. Распространяла его в основном студенческая среда – можно сказать, смогистская: Вишневская, Батшев, Буковский, Галансков, Кушев, Хаустов, Сергей Морозов. Приведём этот документ[336]:

«Несколько месяцев тому назад органами КГБ арестованы два гражданина: писатели А. Синявский и Ю. Даниэль. В данном случае есть основания опасаться нарушения закона о гласности судопроизводства. Общеизвестно, что при закрытых дверях возможны любые беззакония и что нарушение закона о гласности (ст. 3 Конституции СССР и ст. 18 УПК РСФСР) уже само по себе является беззаконием. Невероятно, чтобы творчество писателей могло составить государственную тайну. В прошлом беззакония властей стоили жизни и свободы миллионам советских граждан. Кровавое прошлое призывает нас к бдительности в настоящем. Легче пожертвовать одним днём покоя, чем годами терпеть последствия вовремя не остановленного произвола. У граждан есть средства борьбы с судебным произволом, это – “митинги гласности”, во время которых собравшиеся скандируют один-единственный лозунг “Тре-бу-ем глас-но-сти су-да над…” (следуют фамилии обвиняемых), или показывают соответствующий плакат. Какие-либо выкрики или лозунги, выходящие за пределы требования строгого соблюдения законности, безусловно являются при этом вредными, а возможно и провокационными, и должны пресекаться самими участниками митинга. Во время митинга необходимо строго соблюдать порядок. По первому требованию властей разойтись – следует расходиться, сообщив властям о цели митинга. Ты приглашаешься на митинг гласности, состоящийся 5 декабря с. г. в 6 часов вечера в сквере на площади Пушкина, у памятника поэту. Пригласи ещё двух граждан посредством текста этого обращения».

Евгений Кушев вспоминал[337]:

«Кто составил это “обращение” и кто первым пустил его по рукам, мы тогда ещё не знали. Впрочем, это и не имело особого значения. Важен был сам факт его появления, а также то, как оно было составлено: просто, умеренно, без призывов и обличений, с точными ссылками на соответствующие параграфы советского законодательства. В тексте не содержалось ни малейших нападок на государственный строй или власти. В нем лишь упоминалось о произволе и беззаконии прошлых лет и о желательности недопущения подобного в будущем. Факт преследования людей за их литературное творчество подвергался осуждению. Словом, как было написано в “обращении”, – “Уважайте собственную Конституцию!”».

Батшев чётко указывал, кто мешал распространению информации:

«Наши сторонники начали распространять листовки, но столкнулись с открытым противодействием – Наталья Иванова (нынешний заместитель главного редактора журнала “Знамя”, злобный ненавистник моих журналов, публикующая пасквили своих шестёрок на подведомственных страницах) и ещё кто-то из учеников В. Турбина стали возмущаться, грозить сообщить в деканат о тех, кто распространяет листовки. Вероятно, и сообщила будущая “перестройщица”».

Вишневская поведала, как она, будучи несовершеннолетней, вписалась в эту историю[338]:

«Было много людей, которые отговаривали, пугали карами. Мне кажется, Алик [Есенин-Вольпин] понимал, что кар не будет. И мне кажется, что он это сообразил именно на основании смогистской демонстрации. Я помню, он меня очень подробно расспрашивал о шествии смогистов в марте 1965 года у ЦДЛ, на котором я была. Некоторые из них получили по пять суток за мелкое хулиганство. Когда он узнал, что за это дают пять суток, то задумался, а не сделать ли что-нибудь такое. Потому что он вообще не любил, когда люди садятся надолго в тюрьму ни за что ни про что. Он считал, что это трата сил, что нас мало… Черт меня дернул. Я пошла на какое-то литобъединение, которое вёл Эдик Иодковский. Там сидела куча людей. Бегал Батшев с большой кипой Обращений, которое они распечатали, не поленились, и раздавал их. И меня черт понёс тоже раздавать. Какой-то человек мусульманского вида начал возмущаться этим безобразием. Я стала с ним спорить. Он и настучал. На следующий день выхожу в школе на большую перемену, а папа с мамой сидят у директора, на них лица нет. Оказывается, меня из комсомола исключают за антисоветскую агитацию. Поскольку меня исключают, я подумала, что из-за этого родителей вызвали. Тут из кабинета выходят какие-то молодые люди и говорят, что они из горкома комсомола, и нужно поехать в горком. Мне стало нехорошо. А когда они привезли меня с родителями на Лубянку и сказали, что они из КГБ, то мне стало интересно. На Лубянке допрос шёл целый день. Маму в основном допрашивали. По их инструкциям они несовершеннолетних не могли допрашивать без родителей. Они спрашивали: откуда у меня это Обращение, а я им не отвечала. Это было не страшно, а интересно. Это было гораздо менее страшно, чем неприятности в горкоме комсомола. Но маме все это очень не понравилось. А о Вольпине даже и не спросили, идиоты!»

Ещё до проведения митинга гласности было взято три человека: 16-летняя Вишневская (прямо во время урока), 19-летний Губанов[339], 24-летний Буковский – отправлены в психиатрическую лечебницу. В «Белой книге», составленной из документов по этому скандальному делу, Александр Гинзбург прописывает: «Из скудных источников известно, что члены СМОГ – студенты-филологи и принадлежат к влиятельным московским семьям, что, возможно, до некоторой степени и защищает их от репрессий»[340]. Подобная трактовка событий и фактов, касающаяся «влиятельных московских семей» ещё даст свои горькие плоды. Но об этом позже.

Задерживали и остальных участников – тех, кто уже примелькался. Батшев рассказывал[341]:

«2 декабря, часов в 12 дня, когда мы с Буковским вышли из кинотеатра, нас схватили. У меня оставалось ещё штук 30 листовок, и все они были при мне. Повезли на Лубянку, стали кричать, указывая на листовки: «Что это такое?!» <…> В четыре часа ночи меня привезли домой <…> А утром 3 числа приехал “психовоз” и меня повезли в дурдом. Родители даже обрадовались: по крайней мере ясно стало, почему я так странно себя веду в самой счастливой стране».

Сам митинг начался ровно в назначенное время. Есенин-Вольпин секунда в секунду вытащил из-за пазухи плакат «Соблюдайте вашу конституцию». На площади собралось около двухсот человек. Но вскоре их разогнали сотрудники КГБ в штатском. Были задержаны Есенин-Вольпин, Галансков, Шухт и др. Их допрашивали несколько часов, но в итоге отпустили.

На смогистов давили и изнутри, и извне. Губанов после принудительной психушки возмущался (по Батшеву): «Мне мозги и дома засрали, и Евтушенко недавно мораль читал: вы такие, вы – сякие, а вас используют… попритихнем. На время!»

Басилова рассказывала: «За нас взялись основательно после суда над Синявским и Даниэлем, когда часть “смогистов” вышла на демонстрацию в их защиту. После этой демонстрации и начались посадки. Я же всегда считала и до сих пор считаю, что те, кто занимается политикой, написать хороших стихов не смогут. Вот почему я Лёню всё время спасала от политики, вытаскивала его из самых опасных ситуаций, в которые он попадал. Я вообще не люблю людей, которые кликушествуют в поэзии и политике»[342].

Сам судебный процесс над писателями вёл Лев Смирнов[343]. Это личность примечательная. Он участвовал в работе Нюрнбергского трибунала как помощник Р. А. Руденко, главного обвинителя от СССР. А ещё вёл процесс над участниками Новочеркасских событий, приговорил к смертной казни девять рабочих.

Вызвало шок у общественности выступление Михаила Шолохова. На XXIII съезде КПСС он сокрушался слишком мягким приговором: «Попадись эти молодчики с чёрной совестью в памятные 20-е годы, когда судили не опираясь на строго разграниченные статьи уголовного кодекса, а руководствуясь революционным правосознанием… Ох, не ту бы меру наказания получили бы эти оборотни! А тут, видите ли, ещё рассуждают о суровости приговора!»

В итоге после заседаний, проходивших 10–14 февраля 1966 года, Смирнов вынес приговоры: Даниэль осуждён на пять лет лагерей, Синявский – на семь лет лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима.

Вялотекущая шизофрения

Настало время поговорить о частом пребывании Губанова в психиатрических лечебницах. Понятно, что большая часть случаев – принудиловка. Но ведь есть предположение, что диагноз «вялотекущая шизофрения», обычно использовавшийся для борьбы с инакомыслящими, был поставлен поэту неспроста и задолго до проявления активной гражданской позиции.

За неимением медицинского или психологического образования, а также за давностью лет и, что особенно важно, без знакомства с героем исследования – трудно ставить какой-либо диагноз. Это, прямо скажем, странно, неправильно и преступно.

Однако мы можем дать небольшую выборку мнений людей, хорошо знавших нашего героя, а также несколько эпизодов, связанных с поэтами из окружения Губанова – с поэтами, в чьих диагнозах сомнений нет и быть не может.

Давайте посмотрим, что у нас получается.

Кублановский рассказывал[344]:

«…когда он напивался, становился невменяемым, переставал отвечать за свои слова и поступки, переставал себя контролировать. Он вообще на грани эпилепсии существовал».

Подобные характеристики в той или иной тональности давали многие его знакомые. Косвенно всё это объясняет, отчего Губанов так и не попал в советскую армию.

Валерия Любимцева добавляла красок[345]:

«Что Лёня – человек без руля и без ветрил, никем, в том числе им самим, не управляемая стихия, которая может затянуть, разнести в клочки, я поняла едва ли не на второй день знакомства и не на шутку испугалась. Оставалось одно: защищаться, что я и делала».

Владимир Алейников пытался понять, отчего так происходит[346]:

«Ему постоянно требовалось куда-то срываться с места, ехать в метро или плотно забитым людьми автобусом, туда, где ждали, порою терпеливо, долго, приезда гостей, потому что путь в районы эти окраинные оказывался неблизким, ему общение было необходимо именно как воздух, для энергетической подпитки, вполне возможно».

Наталья Алексеева доливала масла в огонь[347]:

«Он жутко и быстро утомлял уравновешенных, “нормальных” людей, в том числе и меня, своим неуёмным темпераментом, мгновенной сменой настроений, неуправляемостью эмоций. Он, например, был способен, и делал это, выпрыгнуть с третьего этажа, если его не выпускали в дверь (а если не впускали, то просто её выломать). Как-то Лёнька жил у нас дома несколько дней <…> – так я, уходя на работу, а работала я тогда в очень престижном журнале “Огонёк”, всерьёз тряслась от страха, что он спалит дом из-за неосторожного обращения с огнём. Да он и был беспокойным ребёнком, именно по-детски непосредственным и неугомонным в повседневной жизни».

Некоторые говорили и говорят, будто Губанов занимался жизнетворчеством. Как Есенин. Как Маяковский. Как иные поэты Серебряного века. И дебоши его – оттуда же: чтобы запомниться, чтобы низко падать и высоко взлетать. Якобы это такая поэтологическая алхимия.

С этим можно согласиться. Но только отчасти.

Посмотрите, как Губанов воспринимал Есенина:

«Есенин, конечно, бриллиант, но до чего же довела его бутылочка, до… “Валерий Яклеич, мир праху твоему”. На смерть В. Я. Брюсова. Это же совершенно пьяные стихи, небо и земля – после (ну хотя бы) “Не жалею, не зову, не плачу”. О, какие бы шедевры мы сейчас читали, если бы не проклятый алкоголь, закрутивший такую золотую Голову! А, если хотите знать, Есенин был талантливее – я имею в виду внутренний трон души – и Александра Блока! Да, намного выше. Но, как говорится, хоть ты и Сергей Есенин, а зачем же стулья ломать. Но это уже палка о двух концах, ибо если бы Есенин не пил, не было бы и его скандально-пламенной личности, которая так по душе всем бабам д о и п о с л е НЕГО! Есенина я боготворю с 14 лет, это первый поэт, в которого я влюбился с первого [взгляда], как говорится, и на всю жизнь»[348].

Можно ли тут говорить о жизнетворчестве? Вряд ли. Все скандальные выходки Губанова – не столько от запротоколированного кодекса жизни молодого гения, которому надо следовать, сколько от самой человеческой природы и образа жизни нового «повесы и хулигана».

У некоторых мемуаристов появляются неожиданные сравнения Губанова с… Сергеем Чудаковым. Ирина Нагишкина вспоминала[349]:

«Меня поражало, как он читал. Может быть, по детям кто-то знает термин СДВГ (синдром дефицита внимания и гиперактивности)? То есть он внедрялся в книгу минут на десять-двадцать (хронометр я не запускала, конечно), уходил в неё с головой, а потом вдруг вскакивал, и у него был двигательный эффект. Он метался, наталкивался буквально – на стены, на все. У многих такое было – у Лени Губанова, например. Поражало количество книг, которое он набирал: на что он надеялся – на телепатический переход знаний со страниц прямо в голову? Набирал очень много, рылся в них, рылся, весь туда уходил».

Только у Сергея Чудакова дело опять-таки не в СДВГ, а в натуральной шизофрении. Лев Прыгунов – актёр, один из друзей этого скандального поэта – поведал удивительный случай, который отчасти напоминает о выкинутых Губановым телевизорах[350]:

«После ресторана все поехали к Ольге Бган – они жили в доме у метро “Аэропорт” на одном из последних этажей. Там поддали ещё, а Серёжа заснул на диване. Ребятам надо было куда-то сходить на полчаса, и они, не разбудив Чудакова, решили оставить его на время у себя и закрыли квартиру на ключ. В это время начался салют в честь Первомая, который его тут же разбудил. На Чудакова – я это заметил уже давно – очень возбуждающе действовали громкие звуки и особенно его собственные крики. И тут салют плюс алкоголь сделали своё дело – у Серёжи поехала крыша, и он после каждого залпа с криком “Да здравствует Первое мая!” стал выкидывать с балкона на заполненный людьми тротуар все вещи, которые попадали ему под руки: телевизор, книжные полки, торшеры. Чемоданы, столы и тумбочки; он успел выкинуть диван, на котором спал, и даже холодильник, и всё это время дико хохотал и кричал: “Да здравствует Первое мая!” Милиция взломала входную дверь, только когда в квартире уже почти ничего не осталось, а Серёжа тащил к балкону снятую с петель кухонную дверь».

После того, как Чудакова задержали, его препроводили в отделение. Там он, собрав с товарищей по несчастью бумажки, носовые платки и всякую мелочь, которую не жалко поджечь, устроил пожар. Когда милиционеры начали всё тушить, поэт с остальными нарушителями порядка дал дёру.

Опять-таки: чем этот эпизод принципиально отличается от выхода в окно, выброшенного телевизора и вспышек агрессии Губанова?

Некоторые напрямую или гуляя околотками говорят, мол, поэзия Губанова – следствие его болезни. Одно из таких высказываний принадлежит Левитину-Краснову:

«Он не читал, а кричал, завывал, как бы находясь в исступлении, и казалось, что он сейчас забьется в эпилепсии. Бредовые образы причудливо сплетались в какую-то больную амальгаму. Русь, озера, – и вдруг неожиданная фраза: "В Москву из Вологды везут Зиновьева, чтоб как следует расстрелять”. Одна моя знакомая, прослушав стихи Губанова, сказала: "Вот теперь я понимаю, что такое кликуша”. Я думаю иначе. Стихи Губанова – это, конечно, стилизованный бред, но именно в этом их право на существование. Разве не бред вся жизнь России за последнее столетие? Бред всюду и везде, начиная с Распутина и кончая "кремлевскими стариками”. Да что там Россия, – а весь мир (от Гитлера до Хомейни) – разве не бред? Жизнь есть бред. И чем дальше, тем бред становится все более невыносимым, тягостным и больным, больным»[351].

Как же всё-таки быть с «вялотекущей шизофренией»? Без документов скорее стоит говорить о «подвижной» психике Губанова, которую губили галоперидол и сульфазин в Кащенко и алкоголь и лёгкие наркотики в застольях. Если кто-то решит доказать диагноз с медицинской точки зрения – что ж, милости просим. Любопытно будет услышать аргументацию.

Напоследок же дадим мнение Льва Брониславовича Дубницкого, лечащего врача Губанова[352]:

«У Лёни периодически шли депрессивные фазы (депрессия в клиническом смысле). Из этого состояния он выбирался с помощью алкоголя, ведь алкоголь – антидепрессивное средство. Алкоголиком – ни в бытовом, ни в клиническом смысле – Лёня не был. [Пьянство] не было основным ни в его клинике, ни в его статусе. Как профессионал могу ручаться за сказанное. Критерием является деградация личности по алкогольному типу; у Лёни этого не было. Вместе с тем опьянение у него носило патологический характер – пьянел мгновенно. Мог не пить подолгу и не испытывал влечения к алкоголю. Полагаю, что его провоцировала среда. Диагноз? Диагнозы ему ставили разные. В основном – психопатические черты личности… В 30-м отделении условия были хорошие, отделение элитарное. Лёню опекала профессор Г. П. Пантелеева, которая делала для него всё возможное, к нему прекрасно относился медицинский персонал. Позволяли писать, звонить по телефону <…> он был запрограммирован на самосожжение и раннюю смерть. У всех, кто видел его или знал, возникало ощущение трагизма Лёниной судьбы».

6. Уход в андеграунд (1966)

Пролитую слезу

из будущего привезу,

вставлю её в колечко.

Будешь гулять одна,

надевай его на

безымянный, конечно.

И. А. Бродский «Песенка»

Выступление перед Слуцким, Самойловым и Кирсановым

Кагэбэшники действовали по проверенной на Бродском схеме: обратились в московское отделение Союза писателей и попросили разобраться, с чем приходится иметь дело, кто такие эти смогисты. Отчего они шумят на московских улицах? То чтения у памятника Маяковскому, то демонстрация, то митинг гласности. Если окажется, что к литературе – официальной! – они не имеют никакого отношения, то придётся ими заниматься комитету госбезопасности.

Басилова рассказывала:

«Как позже я узнала от секретаря Московской организации СП РСФСР по оргработе генерала Ильина, он получил письмо от Семичастного с жалобой на нас. Тогдашний шеф КГБ просил руководство СП СССР разобраться с нами и решить, какое отношение мы имеем к литературному процессу. А если руководители решат, что к литературе мы не причастны, нами будет заниматься его ведомство. Довольно-таки честная по тем временам была постановка вопроса. По крайней мере, жест доброй воли со стороны КГБ. Ильин попросил Нину Белосинскую и Лидию Либединскую, членов комиссии по работе с молодыми писателями, собрать нас и известных поэтов. Из известных пришли Слуцкий, Самойлов, Кирсанов. Обещался прийти Корней Иванович Чуковский, но не пришел, заболел»[353].

В январе 1966 года Чуковский принимал у себя Бродского (06.01.), П. Л. Капицу (15.01.), В. Г. Костомарова (18.01.), а ближе к вечеру смогистов заболел. Насколько это вышло случайно, сказать трудно. Может быть, с ним поговорили кагэбэшники и, зная заступничество Корнея Ивановича, просто посоветовали хотя бы не приходить.

Давид Самойлов был заранее настроен негативно. Его уже допрашивали в связи с молодыми бунтарями. В его дневнике осталась запись: «Мне сообщили, что мной весьма интересуется ГБ. Я связан с делом “смогистов”, к которым я, ей-богу, не имею отношения»[354].

Сохранились и другие записи того времени и, в частности, запись от 23 января: «На днях в Союзе – выступление смогистов (самое молодое объединение гениев или «Смелость, образ, глубина»). Им по девятнадцать-двадцать лет. Талантливых мало. Приятна Таня Реброва, ещё два-три парня и девушки. Отвратительным фашистом выглядит их вождь Губанов, противна Басилова. Этим только волю дай – все превратят в дерьмо. Кажется, компания запровокачена, во всяком случае, что-то грязное там копошится, да и не может не быть, если там ошиваются Холин и Сапгир. Жаль этих ребят, не очень задиристых, по-современному понимающих границы фрондирования»[355].

Однако не стоит думать, что Самойлов не любил исключительно смогистов и лианозовцев. Ему не нравилась всякая молодёжь, которая в своей поэтике приближается к авангарду. Приведу соседнюю дневниковую запись: «Выступление в эстрадном театре. Молодой поэт Феликс Чуев читает панегирик Сталину. Половина молодой аудитории ему сочувствует. Оформление “фрондерства” справа. Страшное, тёмное время»[356].

Басилова объясняла, отчего и почему Самойлов так странно реагировал на смогистов (найдено в архиве Людмилы Поликовской):

«…я его бесила тем, что приводила совершенно не адекватных ему людей. Я к нему привела Худякова – это тот самый Худяков, от которого Пастернак заперся в шкаф <…> Когда он со своим Гамлетом пришёл к Пастернаку и сказал, что все переводы ни к черту не годятся, единственно, кого он уважает – это Пастернака, но в его переводе тоже есть недостатки: любовь к глаголу, а надо стараться от них избавляться, и стал читать ему лекцию, как выбрасывать глаголы – Пастернак спрятался в шкаф… Это был, действительно, авангардный перевод, жутко дерзкий. И сейчас-то дай бог приучить общественное мнение к такому переводу – Самойлов просто испугался. Я хотела, чтобы Самойлов знал, что есть и такие переводчики, чтоб он их тоже учёл, спасал, брал к себе. Но он совершенно дико на меня разозлился. После того, как Худяков прочитал, Самойлов начал его оскорблять, говорить ему всякие едкости и гадости свысока. Потом ему подмахнула семинарная толпа… <…> [Худяков] потом плюнул на зелёное сукно и ушёл – разозлился. Сказал: “Здесь банда сидит. Я не хочу больше тут читать”».

Слуцкий был очарован Губановым[357]. Иначе бы не писал стихи с явными аллюзиями и реминисценциями на своего молодого коллегу. В 1969 году в журнале «Юность» (№ 4) появилось такое стихотворение[358]:

Эта женщина молода. Просто она постарела.

Эта женщина хороша. Только выглядит плохо.

Этой женщине тридцать лет. То есть тридцать до старости.

Всё ещё впереди. Нет почти ничего позади.

<…>

Ей путёвку достать, нос припудрить и губы подмазать,

за ночь выспаться, утром на правую ногу встать —

и Ромео опять на балкон её примется лазать,

и звезда её снова возьмётся блистать.

Можно было бы предположить, что речь идёт об Алёне Басиловой, а под Ромео, лезущим на балкон, можно признать самого Губанова, но, если это и так, то только отчасти. Многие «факты» в этом стихотворении не сходятся с биографическими фактами из жизни поэтов. Они и не должны, конечно, сходиться, но…

Но продолжим рассказ Басиловой:

«Среди молодых были Саша Алшутов и Лев Аннинский. СМОГ был представлен Лёней Губановым, мною, Сергеем Морозовым (1946–1985), Мишей Елизаровым, Леней Школьником, Володей Батшевым, Сашей Соколовым, Таней Ребровой, Борей Дудиным. Заседание вёл Лев Славин. Народу было очень много. Пришёл даже Георгий Марков, который ничего в наших стихах не понял и честно в этом признался. Но крови нашей не жаждал. Буквально в эйфорическом состоянии был Семен Кирсанов, такой восторг его охватил по прослушивании наших стихов. Он уверял собравшихся, что подобного поэтического выступления он не помнит с 20-х годов. Слуцкий обещал издать нас в ближайшее время, предлагал даже издавать журнал СМОГ. И тут появилась из зала ресторана одна известная поэтесса, назовём её условно М. Когда она услышала, что нам обещают, она ударилась в чудовищную демагогию. Она говорила с необыкновенной злостью в голосе. Она обвинила Слуцкого, что он зря нам сулит золотые горы, когда толком не напечатаны Мандельштам и Цветаева и не издана Горбаневская. Она так страшно кричала на нас, что ни Слуцкий, ни Самойлов её не смогли остановить. И тогда Слуцкий развёл руками и сказал, что ни одного хорошего дела сделать невозможно. Как часто бывает на подобных собраниях, одно выступление повернуло ход событий. Все благие намерения сошли на нет. <…> А буквально через два дня начались вызовы в деканат, исключения из институтов, всякие неприятности. Вот как с нами поступила одна известная поэтесса. На её совести мы – смогисты. Евтушенко <…> сказал, что они едва протиснулись в закрывающуюся дверь и, оказавшись за этой дверью, слышали наши вопли, но ничем не могли нам помочь. Не знаю, как поступил бы Евтушенко, окажись он в тот день на нашем выступлении в ЦДЛ, вероятно, помог бы, но одна известная поэтесса могла бы протянуть нам руку помощи. И она этого не сделала. Многие пострадали только из-за причастности к “смогизму”»[359].

Лев Аннинский вспоминал:

«Стихов не запомнил: мне мешало ощущение ярмарочного представления и всегдашнее почти импульсивное отвращение, когда кто-то называет себя гением. Запомнился мне седовласый Борис Слуцкий, с судейскими интонациями самоотверженно отчеканивший: “Товарищи смогисты, я считаю, что ваши дела хо-ро-ши”. Да ещё один из гениев, так же крепко отчеканивший в ответ: “А вот попроси я у кого-нибудь из вас три рубля, – не дадите!”»[360]

Одна «известная поэтесса» – это Юнна Мориц. Поступила она и вправду… странно. Ей всю эту ситуацию припоминают по сей день. И любопытно выглядит её реакция на это. Сегодня она пытается оправдаться и в стихах, и в прозе, и в соцсетях:

Раскручивал «смогистов» Семичастный —

Главарь паханский КГБ, однако

Правитель хамский, оскорбитель страстный

Великого поэта Пастернака.

Когда решил продвинуть Семичастный

В журнальную печать поэтов «смога»,

Собрал он этот коллектив прекрасный,

И началась воздушная тревога:

В печати нет «смогистов», это – драма,

Должна вливаться молодая сила!

– Когда печатать будут Мандельштама,

А также Гумилёва?.. – я спросила.

О, ужас, гнев смогистов был неистов,

И сорок лет их мучит бред несчастный,

Что погубила я судьбу смогистов,

Хотя любил их даже Семичастный!

А вот та же позиция – только в прозе постов соцсетей и в интервью: «Интересно и то, что все они были детьми, племянниками, родственниками сотрудников системы Семичастного. И Губанов в том числе»[361]; «Уже тогда было известно, чем и с кем они занимаются, кроме стихов и прозы. Предупредил меня об этом Губанов, который сам же мне на себя же и настучал. А в моём стихотворении – вся эта картина в живом виде, но главное – их фигня о том, что я (своим вопросом о Мандельштаме и Гумилёве!) их “погубила” – всех и сразу!»[362]; «Каким образом я, человек, годами не печатавшийся, сидевший в чёрных списках, слывший опальным поэтом, могла кого-либо запретить, мне представить себе трудно. <…> Меня, действительно, пригласили “смогисты”. Я пришла. И там были редактора журналов, газет, которые стали как-то очень подозрительно говорить, что всех “смогистов” надо сейчас взять и напечатать. А меня же Губанов предупредил, что у них там на каждые две штуки пятнадцать… и так далее. И я, действительно, сказала, что это замечательно, если их будут печатать, но ответьте мне на вопрос: почему не напечатать сперва Гумилева, Мандельштама, Волошина? Но разве мой вопрос не был остроумен?»[363].

Во-первых, в чём мог признаться Губанов, непонятно. В том, что у него мама – «мусор», работает в ОВИРе? Ну, может, ещё у Саши Соколова отец – видный разведчик. Если Губанов вообще знал об этом. Одноклассницей Александра Урусова и Михаила Панова была Вера Черненко, а в параллельном классе училась – Ирина Андропова, с которой молодые люди пересекались в школьном драмкружке. Но, согласитесь, всё это не имеет никакого значения.

Вот и Евтушенко реагировал схожим образом:

«Мама его работала в ОВИРе, и по такому ли уж парадоксу с младых ногтей своих Лёня стал бунтарём против всего, что было духовным ОВИРом, – всего, что забивало человека в клетки анкет, в оскорбительную чушь формальных характеристик. Он организовал СМОГ – самое молодое общество гениев. Комсомольские литературные дружинники смекнули, что этих бунтовщиков неплохо было бы использовать против поколения шестидесятников, начали на первых порах помогать им, предоставлять залы. <…> Смогисты, как их ни толкали на это, не стали литературными азефами».

Но Евтушенко на порядок умнее и порядочней Мориц: там, где поэтесса видит тянущуюся к поэзии руку спецслужб, поэт видит, несмотря ни на что, борьбу с нею. При этом, правда, оба далеки от истины.

А ситуацию проясняет Юрий Сорокин[364]:

«…соблазн “дразнить гусей” [явная губановская и имажинистская фразочка! – О. Д.] и будировать нравственное чувство травмированных сталинизмом людей не ограничивался только этим заявлением о собственной матери. Губанов шёл намного дальше и откровение Ахматовой переводил на язык Лубянки. Он утверждал, что стукачество и талант – вещи совместные. В данном случае он оперировал сведениями, почерпнутыми из разных литературных источников, суть которых в том, что и среди великих писателей были такие, кто не видел ничего зазорного в сотрудничестве со спецслужбами. Помнится, что список таких писателей начинал Даниэль Дефо, а заканчивал Илья Эренбург. Конечно, он не считал подобное сотрудничество высшим проявлением человеческой доблести и славы. Он просто констатировал факты и ожидал от своих собеседников, умудрённых лагерным опытом, комментариев к сказанному».

Но надо сказать, что подобные настроения были у советской интеллигенции. Страх, что вокруг стукачи и провокаторы, который как будто должен был исчезнуть вместе со смертью Сталина, никуда не делся, а может, только усугубился.

Во-вторых, вернёмся к публикациям поэтов Серебряного века. В 1960 году в «Библиотеке поэта» вышел том Саши Чёрного, в 1961-м – Валерия Брюсова, в 1965-м – Марины Цветаевой, Николая Заболоцкого и Бориса Пастернака, в 1966-м – Андрея Белого и Василия Каменского. Серебряный век потихоньку просачивался. Если не отдельными книгами, то журнальными и газетными публикациями.

То есть, на наш взгляд, реакция Мориц на возможную (!) публикацию смогистов не совсем, мягко говоря, адекватна.

Смогисты злились на неё. И тут возникает один небезынтересный эпизод. Губанов, часто использовавший есенин-вольпинские строчки «О, сограждане, коровы и быки! / До чего вас довели большевики…», возможно, вкладывал в них и дополнительный смысл.

В 1958 году Мориц написала стихотворение «Кулачный бой»:

О, как всего, что с лёту не понятно,

Боятся те, кто носит крови пятна

На рукавах камзола!.. Вникни, царь.

Поэт – это священная корова,

И если государство нездорово,

Ты песню топором не отрицай!

Из-за своего политического окраса оно сразу попало в чёрные списки и в прошлом веке не печаталось в поэтических сборниках. Единственное исключение – попадание в начале 1960-х годов на страницы журнала «Молодая гвардия». Владимир Цыбин, заведовавший там отделом поэзии, рискнул напечатать – и после был уволен.

Раз Губанов полюбил есенин-вольпинские строчки и не раз с иронией их цитировал, возможно, нам под парнокопытными следует понимать поэтов-шестидесятников, которые не очень-то и страдали от действий советской власти, а даже наоборот – пользовались всеми благами. Но поигрывали при этом во фронду.

Пытаясь всё-таки понять Юнну Мориц, мы пытались посмотреть, кто ещё из их современников реагировал схожим образом.

Батшев записал один характерный эпизод:

«Губанов рассказывал, что в некоем литературном салоне некий либерал – член Союза писателей – обвинил его в том, что СМОГ провоцирует власти на очередной разгром. Лёня отмахнулся: власти учинят разгром и без всякого СМОГа».

Другой эпизод в наши дни транслирует Игорь Дудинский. Будто бы шестидесятники приметили молодых бунтарей и поняли, что им уже не просто наступают на пятки, а готовятся сместить их и занять лакомое место. Батшев должен был сменить Рождественского, Губанов – Вознесенского, Алейников – Евтушенко, Баси-лова – Ахмадулину, Бережков – Окуджаву. В отместку Евтушенко и компания нашептали в ЦК или в КГБ о неуправляемой авангардной молодёжи – и начались гонения.

До этого мы ещё цитировали Александра Гинзбурга (смогисты «принадлежат к влиятельным московским семьям <…> и <это> защищает их от репрессий») и Давида Самойлова (смогисты «запровокачены»). А тут на мысль натолкнула Алёна Басилова[365]: «Олег Хлебников из “Огонька” в ответ на предложение опубликовать губановские стихи заявил: “Губанов пропил мозги, у него разве что отдельные строчки…”»

Это, получается, было в период 1988–1991 годов. Хлебникову от силы 35 лет. Ещё молодой человек. Должны же были в таком возрасте и в такое историческое время бушевать у него внутри какие-то протестные энергии? Можно же было опубликовать неподцензурного поэта? Но не случилось…

Какие на то могут быть причины?

Зависть? У Хлебникова совершенно иная поэтика, иное мировоззрение, иная культура. Обида? Так вроде не от чего ей взяться, поэты не пересекались. Ревность? Его жена Анна Саед-Шах, в девичестве Данцингер, тесно общалась со смогистами… Но зачем домысливать?

В декабре 2018-го мы были в Ершово на семинаре молодых литераторов, который ежегодно организует Союз писателей Москвы. Среди мастеров был и Олег Хлебников.

У нас вышел примерно такой диалог:

– Вы тесно общались и дружили со всем цветом советской поэзии от Слуцкого и Самойлова до Окуджавы и Рейна; а как же неподцензурные поэты – Губанов, Сапгир и прочие?

– Не знал, не пересекался. А позже, когда довелось их прочесть, надо было печатать что-то действительно важное…

Что ж, и такая позиция имеет право на существование. Но надо учитывать, что она, действительно, сгубила смогистов. Подозрения советской интеллигенции, ни на чём не основанные, дали возможность Семичастному разбираться с молодыми людьми не как с поэтами, а как с бузотёрами, скандалистами и, наконец, преступниками.

Раз им закрыта дорога в официальные писательские структуры, значит, с ними надо работать по юридической части – суды, принудительное лечение, высылки и т. д.

Разгон смогистов

Начиналось всё бодро. Смогисты выступили с воззванием – в немецких «Гранях». Туда письмо добралось 10 февраля 1966 года. Это, видимо, была предупредительная попытка навязать себя мировой общественности. Если что случится, на Западе должны знать о литературной работе и борьбе юных поэтов:

«МЫ СМОГ!

МЫ!

Наконец нам удалось заговорить о себе в полный голос, не боясь за свои голосовые связки.

МЫ!

Вот уже восемь месяцев вся Россия смотрит на нас, ждёт от нас…

Чего она ждёт?

Что можем сказать ей мы, несколько десятков молодых людей, объединённых в Самое Молодое Общество Гениев – СМОГ?

Что?

Много. И мало. Всё и ничего.

Мы можем выплеснуть душу в жирные физиономии «советских писателей». Но зачем? Что они поймут?

Наша душа нужна народу, нашему великому и необычайному русскому народу. А душа болит. Трудно больной ей биться в стенах камеры тела. Выпустить её пора.

Пора, мой друг, пора!

МЫ!

Нас мало и очень много. Но мы – это новый росток грядущего, взошедший на благодатной почве.

Мы, поэты и художники, писатели и скульпторы, возрождаем и продолжаем традиции нашего бессмертного искусства. Рублёв и Баян, Радищев и Достоевский, Цветаева и Пастернак, Бердяев и Тарсис влились в наши жилы, как свежая кровь, как живая вода.

И мы не посрамим наших учителей, докажем, что мы достойны их. Сейчас мы отчаянно боремся против всех: от комсомола до обывателей, от чекистов до мещан, от бездарности до невежества – все против нас.

Но наш народ за нас, с нами!

Мы обращаемся к свободному миру, не раз показавшему своё подлинное лицо по отношению к русскому искусству: помогите нам, не дайте задавить грубым сапогом молодые побеги.

Помните, что в России есть мы».

Но поэтов уже ничего не могло спасти. Любой шаг – культурный или политический – уже не просто вёл на плаху (понятно, что все там окажутся), а ускорял процесс.

Вегин рассказывал[366]:

«Спустя некоторое время, пытаясь изменить тактику и обратить молодые таланты на свою сторону, Лёню и нескольких его близких друзей пригласили на беседу в отдел пропаганды ЦК комсомола. Была такая чёрная, очень реальная сила, пережёвывающая всех, кто не возражал быть пережёванным <…> Лёня и его команда держались достойно и пытались диктовать свои условия, но сделка не состоялась».

14 апреля 1966 года прошло последнее выступление смогистов. Решили выйти к памятнику Маяковского – почитать стихи. Но долго продержаться не удалось. Александр Васютков вспоминал:

«…нас всех забрали. Сначала загнали в отделение милиции на станции метро: как входишь со старого входа, сразу налево маленькая комнатка, нас туда человек сорок запихали. Батшева отпустили сразу, потому что на него уже дело было заведено, понятно было, что он и так по этапу пойдёт <…> меня и моего приятеля школьного увезли на “Волге”. Приятеля за что забрали? Он читал стихотворение Евтушенко: “Я на пароходе «Маяковский»…” и ещё “Когда румяный комсомольский вождь на нас, поэтов, кулаком грохочет…” <…> Привезли нас в здание за “Домом книги” на Тверской, без вывески, без всего. Отправили к разным следователям <…> А остальных, которые оставались в комнатке на “Маяковской”, их всех потом выстроили в шеренгу и посередине улицы Горького погнали туда же, куда нас привезли на “Волге”. Я сам не поверил сначала: как это в Москве, в центре, посередине улицы Горького гонят колонну?! Но вот было».

Символично, что привезли в отделение за книжным магазином «Москва», то есть за домом Эренбурга. Старый советский зубр уже тяжело болел и никак не мог помочь. Он умрёт 31 августа 1967 года (день в день через шестнадцать лет после Цветаевой) – и вот тогда уже смогисты окажутся в полном подполье, без единого просвета.

После выволочки 14 апреля – Алейников просто собрал в чемодан все свои стихи и прозу и сжёг от греха подальше.

Борис Кучер рассказывал, как их, студентов-художников Строгановки, поставили перед выбором – или учёба, или дружба с поэтами-смогистами:

«Я сейчас анализирую по прошествии времени: что мы могли? Мы же простые студенты. Нас вызвал декан, который срок мотал от Сталина, автор проекта Волго-Донского канала – Поляков[367] – и сказал: “Ребята, прекращайте всё это дело и учиться давайте. У вас нестыковка началась. Мы монументалисты, у нас кропотливый труд, нам нужно вдумчивое отношение, надо изучать анатомию, работать над моделями, в тишине, как Леонардо да Винчи. А тут – рвут на себе свитер”. У нас за Строгановкой был свой отдел КГБ. Вызвали и туда.

Сидит молодой парень, об-ра-зо-ван-ней-ший, кагэбэшник. И начинает нас вербовать, чтоб мы писали, доносили. Я спрашиваю его: “Какого рожна?” – “А какого рожна смогистов «Голос Америки»[368] цитирует? Они подрывают советскую государственность” И всё в таком духе. Начал мне рассказывать про разведку, про романтику этой работы, про Зорге. Я ему говорю: “С нами учится Андрюша Долгих, сын члена Политбюро, почему вы им также не займётесь? (Сейчас понимаю, что это мой грех…) При чём тут смогисты? При чём тут Лёня Губанов? Они патриоты России. А эти ребята жируют, какие-то пластинки приносят и слушают, ну, чёрт знает что! Я сам из Севастополя. Я патриот на сто процентов. На двести процентов! Вы знаете, что такое Севастополь? Я же там после войны жил. Из Владивостока семья прилетела. Мой отец служил на тральщике – это небольшой кораблик, который мины вылавливает. По городу водили отряды нацистов. Вот они ходят-бродят, просят воды-хлеба. А мы воспитаны были. Патриоты! Там везде «За Родину!» и «За Сталина» на всех домах написано, на дотах. Везде! Я оттуда. Я так воспитан. И вот приехал в Москву учиться, а тут начинается хрень такая”. А он, кагэбэшник, сидит, репу чешет – ответить нечего. Тусовались, пока могли тусоваться. Лёня несколько раз приходил в Строгановку. А я его встретить не мог. Сердце от этого разрывалось. Но декан меня предупредил: или видишься со смогистами и вылетаешь, или заканчиваешь институт… Всё быстро рассыпалось, раскудахтолось, разлетелось»[369].

Другой художник, Николай Сенкевич, столкнулся с допросами «Галины Борисовны»[370]:

«…вызвали в КГБ.

Дознаватель – плюгавенький мужичок словно с застиранными голубыми глазами.

– Какие у вас дела с Губановым?

– Творческие.

– Какие могут быть творческие дела с сумасшедшим?

– Степень здоровья определяют только врачи.

Он начал орать что-то бессвязное, дёргался, как эпилептик.

Мне было не страшно, даже весело. Ничегошеньки они, ленивые, не знают. Только то, что Губанов бывает у меня дома. И всё.

Пригрозив исключением из Литинститута, он от меня отстал. В институт действительно пришла бумага с утверждением, что я антисоветчик, и с требованием исключить. Но на ректорате мой совсем не храбрый руководитель семинара Лев Кассиль вдруг разбушевался и заявил: “С каких это пор КГБ командует литературой?”».

Но были и серьёзные последствия. Николай Недбайло получил три года ссылки. Владимир Батшев как тунеядец отправился на пять лет в Сибирь. Вера Лашкова провела год в предварительном заключении.

Вадим Делоне направил письмо в Идеологическую комиссию ЦК КПСС с требованием легализации СМОГа – и вскоре был исключён из МГПИ и из комсомола.

Выгнали из МГУ – Михаила Соколова, Аркадия Пахомова, Владимира Алейникова.

Чтобы сбежать от всего этого хоть ненадолго, в мае 1966 года Губанов и Алейников – семьями – снимают дачу в Переделкино. Всё организовала Алёна Басилова – она присмотрела подходящий дом и договорилась с хозяевами об оплате. Алейников вспоминал: «…две небольшие комнаты, на втором этаже и на первом, в деревянном доме, с просторным участком, где густо росли высокие сосны, где был избыток зеленой травы, в том числе и крапивы, где близко, за шатким, условным забором, за откосом, поросшим цветами, проносились, крича, электрички, нарушая время от времени подмосковную тишину…»[371]

Дача вроде и в глубине сосновой рощи, и вроде рядом с железнодорожной станцией, где с утра пораньше открывался небольшой продуктовой магазинчик с дешёвым пивом и вином.

Алейников рассказывал об одном курьёзном случае. Весна уже переходила в лето. Ночь обрастала градусами Цельсия. И не только Цельсия. Губанов маялся, никак не мог уснуть. Басилова – вся из себя изящная, в белой до пят ночнушке – вышла покурить, подышать свежим воздухом, возвращается – и ей прилетает хорошенький удар с ноги. Она выбежала из комнаты, отправилась наверх к Алейникову и его жене. Её встретили, отпоили чаем, всю ночь успокаивали. А наутро как ни в чём не бывало вышел Губанов и начал рассказывать, как ловко расправился с привидением.

К ним в гости заглядывали Генрих Сапгир, Наталья Горбаневская, Борис Дубовенко и, конечно, смогисты из тех, кто ещё оставался в Москве…

Смогистов разгоняют, а в это время в Нью-Йорке выходит большая (на 300 страниц!) антология «Новые русские поэты»[372], где наряду с Пастернаком или, скажем, эстрадниками Евтушенко и Рождественским появляются Бродский и Губанов.

Издаваться на Западе – хорошо, денежно, можно с тамиздатом прийти к читателю… Но Губанов не торопился, несмотря на заманчивые предложения. Верил, что могут издать на Родине.

Но при случае любил отчасти выдумать, отчасти прихвастнуть.

Сергей Мнацаканян как-то встретил его на площади Маяковского: «…он поздравил меня со стихами, которые были напечатаны в “Юности”, а потом не без обиды произнёс: “А у меня в Нью-Йорке выходит однотомник!”»[373]

Виктор Агамов-Тупицын рассказывал схожий эпизод: «[Губанов утверждал], будто у него на Западе – ”восемь изданных томов”. И все верили, что каждый француз или американец за чашкой кофе читает томик Лёни Губанова. Такие же мифы распространялись и о художниках. “Зверев на Западе – кумир! – говорили в определенных кругах. – Это известнейший художник!”»[374]

Но, увы, всё это были шутки и фантазии.

Большой Улуй

Отдельно расскажем про приговор Владимиру Батшеву. Журнал «Грани» воспроизвёл судебный документ. Его-то мы сначала и приведём[375]:

«В течение последних полутора лет Батшев вёл паразитический образ жизни, занимался враждебной деятельностью, устраивал хулиганские выходки; 14 апреля 1965 года на площади Маяковского Батшев собрал толпу, читал свои антисоветские стихи, а затем во главе толпы направился к Центральному дому литераторов, где был задержан, и на основании Указа об ответственности за мелкое хулиганство отбывал 5 суток. 19 июля, 2, 9 и 23 августа Батшев читал на площади Маяковского свои упаднические произведения. 28 сентября собрал у памятника Маяковского большую толпу, читал порнографические и антисоветские стихи, во время чтения которых был задержан и на него был составлен материал. Работники милиции и КГБ неоднократно беседовали с Батшевым. Но тот не прекратил своей враждебной деятельности, не изменил паразитический образ жизни. 5 декабря 1965 года Батшев участвовал в массовых беспорядках на площади Пушкина в Москве, о чём был предупреждён. Работниками КГБ у Батшева была взята подписка об устройстве на работу, но на работу Батшев не устроился. На основании расследования дела, суд приговорил Батшева Владимира Семеновича <…> на основании Указа от 4 мая 1961 года: выселить за пределы Москвы в специально отведённые местности сроком на 5 лет с обязательным привлечением к физическому труду. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

Батшев оказался в Красноярском крае – в селе Большой Улуй. Так и хочется как-нибудь по-хулигански переделать это название. Смогисты так и делали.

Работал на лесопилке и на заводе, окончил ШРМ, писал для местной прессы статьи, заметки и рецензии (большая часть не проходила по цензурным соображениям – пришёл циркуляр из столицы), пытался публиковать стихи – свои и смогистов (из этого мало что получалось, но хоть что-то да просачивалось в печать).

Потерял зрение. Женился. Развёлся.

Писал в Москву письма – Губанову и Буковскому, Елизарову и Дубину, Морозову и Васюткову, Вишневской и Гончаровой. В ответ приходили вскрытые, то есть проверенные гэбистами письма.

Батшев рефлексировал об этом в стихах[376]:

Я получаю письма вскрытые,

их цензор синевой навеял,

конверт он мажет липкой кривдою

и ждёт, когда я окривею.

Я знаю: так пошло от Рыкова

(не доверяли его ведомству),

и получаю письма вскрытые,

чтоб было не на что надеяться,

чтоб человек в костюме сереньком

(погоны цвета синевы)

всё знал: как я на цены сетую,

кто признаётся мне в любви,

что писем жду – до слёз! отчаянно!

(конверту усмехнусь бракованному),

он знает: не о том мечтаю,

что я обязан «перековываться».

Но я не конь. И только две

ноги на месте, не четыре.

И нет подков в сырой траве

под синевой в подлунном мире.

Юлия Вишневская как могла развлекала Батшева. Всё, что она пишет, или приукрашено, или выдумано. Но тем и интересней. Приведём один большой фрагмент из письма от 13 июня[377]:

«Слушай, Бат! Ты уже пол-Москвы сделал неврастениками. Все рыдают о твоей горькой судьбе, вот даже Алик [Есенин-]Вольпин плакал по тебе пьяными слезами и всё рассказывал приходящим стукачам о своей погибшей любви к Володе Батшеву. За что же ты его так, несчастного, – на старости лет произвёл в педерасты?

Пожалел бы уж, в конце концов, маленькую Ритку, она хоть и не ревнивая баба, но ей 121 статья вовсе не по сердцу. А в Москве объявились какие-то мальчики лет по пятнадцать, которые зачем-то орут: “Долой смогизм, да здравствует фрамизм!” Ты их знаешь по Дому Пионеров: там Трумберг, Володя Пухов и ещё некто Федотов, который идейный руководитель. Собираются они у памятника Гоголя по воскресеньям с 9 часов вечера (это не у “хорошего” Гоголя, что на Суворовском бульваре, а наоборот – у “плохого”, того, который от советского правительства). Хотел было де Лоне набить им морду, но там какие-то стукачи стояли (всего 4 штуки) и 2 милиционера. Зато ты ходишь в народных героях, почему-то наивные евреи называют тебя “русским Гарибальди” и эпитеты придумывают не хуже покойного Тарсиса (покойного потому, что он сейчас в Америке занимается советологией и по совместительству преподаёт в Чикагском университете творчество Валерия Яковлевича Тарсиса). А де Лоне рассказывает, что Семичастный подал в ЧК список в 1500 человек, которых надо срочно выслать из Москвы. На 1 месте – Александр Сергеевич Есенин-Вольпин, на 2 – Алик Гинзбург, на 3 – Александр Галич, на 4 – Солженицын, на 9 – Лёня Губанов, на 11 – Юля Вишневская, на 57 – Вадим де Лоне и т. д. Так что не горюй, может, кого-нибудь и к тебе, в Красноярск, засунут, будет тебе общество. <…> Вообще, говорят, Алшутов уже ходил к Слуцкому и тот за тебя хлопочет. Есть мысля поплакаться Паустовскому, но ведь он и сам сейчас не в фаворе. Есть ещё какие-то связи с академиками, но, правда, они все математики, если хочешь, отпиши, у Вадьки [Делоне] дед-академик, с Келдышем он знаком и у Алика какие-то связи есть».

Не только Алшутов, но и Борис Дубин пытался выйти на Слуцкого и других мэтров, симпатизирующих смогистам, и с их помощью добиться пересмотра дела или смягчения приговора. Приведём несколько отрывков из его писем[378]:

«1.7.66. Через два часа <…> позвоню по пути Мишке <Елизарову>, чтобы он созвонился со Слуцким и другими, надо с ними встретиться. <…> В общем, старик, я думаю, что всё будет в порядке, по крайней мере, Слуцкий, Самойлов и Панченко должны помочь. “Глухая” история только с Кирсановым и Славиным, но, думаю, что и их удастся переубедить».

«12.7.66. <…> Вчера вместе с Мишкой были у Слуцкого. Мы ему звонили полторы недели, а его не было, он был в Лондоне. Но вчера мы его всё-таки застали. Разговор в основном шёл о тебе. Суть его вот в чём: поднять широкий протест среди интеллигенции не удастся, помочь тебе в административном порядке – тоже. За Бр<одским> было то, что он не путался с Лубянкой, и его достаточно хорошо знали как поэта и переводчика. К 50-летию Сов. власти будет большая амнистия, под которую ты абсолютно подходишь (освобождаются все сроком до 5-ти лет включительно). Но и до этого времени можно многое сделать. Прежде всего надо снять с тебя обвинение в тунеядстве: для этого Слуцкий попытается пристроить в печать то, что ты сумеешь написать для печати. Это не стихи (это почти невозможно), а скорее всего или детские произведения (стихи или ещё лучше – проза), или статья (или даже книжка) о кино (я знаю, что когда-то ты этим увлекался), может быть, по истории (только для этого тебе потребуется всякая лит-ра, так что лучше всего детские стихи или проза). На крайний случай он может достать тебе переводов, но это очень трудно (он уже делал это для Бр<одского>) и скорее всего не удастся, но если достанет, то современных немцев, как у тебя с немецким языком?»

Когда Губанов узнал, что Слуцкий советует Батшеву (да и остальным смогистам) писать стихи для детей, он вскипел не на шутку и сочинил эпиграмму:

Поэт в усах и при пальто

Велит писать считалочки.

А сам-то кто, а сам-то кто?

А сам говно на палочке.

Вытащить Батшева или смягчить приговор пока не получалось. Всё, что оставалось друзьям, развлекать ссыльного поэта. Лучше всех это удавалось Вишневской:

то игриво приревнует, то придумает что-нибудь. Дадим ещё пару фрагментов из письма от 25 августа:

«Михайловой прислал свои стихи, а мне нет, да? Кстати, что ты ей написал там, эротоман чёртов, что она мне не хочет показать твоё письмо? Я подозреваю уже, что он ходит и скупает по Москве презервативы, чтоб тебе их послать. Приедут к тебе женщины, ты не бэ, ни одной приличной комбинации в России не осталось, скупили, сволочи, чтоб перед Батшевым лицом в грязь не ударить. <…> Мальчиков “у плохого Гоголя” мы уже заткнули, Холин и Сапгир помогли. А Холин – сука, растлил несовершеннолетнюю[379][380] (помнишь Аньку Данцигер у Каума и у Эдика, такая школьная графоманка, на 1,5 года меня моложе). Игорь ходит в частные дома в костюме Адама и заставляет её в голом состоянии становиться на стол и читать стихи. (Дело было у Тамки Алигер или в её присутствии, я не поняла как-то). Ну ты знаешь эту девку, она тогда была у меня с Толиком Калашниковым. Холина скорей всего 45-летняя разница прельстила, но если ему действительно её стихи нравятся, тогда он – сволочь…»

При этом многие корреспонденты Батшева пишут, что «Губанчик пропал в неизвестном направлении». Это не совсем так. Направление было известным – встречи с Бродским и Найманом, поездка с Делоне в Сухум, гульба в Москве – но всё с полным уходом в андеграунд.

Иосиф Бродский

С этим поэтом уже было немало биогеографических пересечений[381]. Рано или поздно должна была произойти встреча. Но прежде, чем об этом рассказать, посмотрим, как творчество Бродского проникало к смогистам и как воспринималось ими. И с другой стороны – как ленинградский поэт проходил через общение с московскими эстрадниками и схожие иезуитские пытки встраивания в официальный литературный процесс. Отмотаем чуть-чуть плёнку времени.

13 марта 1964 года на втором заседании суда поэт был приговорён к максимально возможному наказанию – пяти годам принудительного труда в отдалённой местности. Был сослан в Коношский район Архангельской области. На месте выбрал для поселения деревню Норинскую.

Юрий Кублановский нам рассказывал о своих впечатлениях тех лет:

«Когда я жил в Рыбинске, вольное слово доходило до меня только на бобинах. Это Высоцкий и Окуджава.

Я не знал, что такое самиздат: в Рыбинске его ещё не было. Приехав в Москву в сентябре 1964 года, буквально в первые же дни мне Володя Алейников дал почитать Бродского – машинопись на папиросной бумаге. “Пилигримов” дал, “Рождественский романс”. Во мне это отозвалось. Но “Большая элегия Джону Донну” мне не понравилась. Честно сказать, я ее так и не дочитал до конца. Хотя несколько раз принимался. Но Бродский уже тогда ходил в самиздате на равных с классиками предыдущего времени, со стихотворениями предыдущей плеяды: с Ходасевичем (“Европейская ночь”) и Мандельштамом (“Воронежские тетради”). Он был гораздо больше распространён, чем поэзия, скажем, Холина или Сапгира»[382].

Александр Мирзаян, бард-смогист, исполнял стихи опального поэта под гитару – и «Пилигримов», и «От окраины к центру», и многое другое.

Уже в мае 1964 года Губанов, заражённый Бродским, пишет[383]:

У меня волосы – бас

До прихода святых вёрст,

И за пазухой вербных глаз —

Серебро, серебро слёз.

По ночам, по ночам – Бах

над котомками и кроватями,

Золотым табунком пах,

Богоматерью, Богоматерью.

Вглядитесь в синтаксис, вслушайтесь в музыку поэтического текста – ничего не напоминает? Конечно же, всё это прямиком из ленинградского самиздата[384]:

Каждый перед Богом наг.

Жалок, наг и убог.

В каждой музыке – Бах,

В каждом из нас – Бог.

И попытка разобраться с мирозданием, поговорить с Богом и о Боге под музыку Баха – у Губанова своя. Гений может брать всё, что плохо лежит, и делать из этого нечто волшебное. Может брать всё даже у другого гения – эти люди обычно щедрые и не способны литературно обеднеть. Если Бродский разбирается со своим одиночеством и ведёт эту тему через всю свою лирику, то Губанов высматривает вокруг собственный крест:

Спрячу голову в два крыла,

Лебединую песнь докашляю.

Ты, поэзия, довела,

Донесла на руках до Кащенко!

Осенью 1964 года появляется ещё одно стихотворение – наверное, его можно прочитывать как рефлексию над ссылкой Бродского[385]:

Я сослан в сало севера

И в чью-то волчью исповедь,

На сало солью сеются

С душою белой и́збоньки.

Я соболь – соболезную

Твоей московской хвори,

Исколот я поэзией

Как хвоей, как хвоей…

Хвала лихим соловушкам

В берёзовых тулупах,

Соломенным их словушкам

Гореть у мысли в срубах.

23 сентября 1965 года Бродский освобождён. Первым делом поэт отправился в Москву к чете Сергеевых – Андрею и Людмиле. Пробыл у них месяц с небольшим. И пытался как-то осмотреться в столице и наладить свои литературные дела.

Лев Лосев, его друг и биограф, пишет[386]:

«Когда его привели к писателю Рыбакову, который, благодаря связям, мог помочь с публикациями, он настолько рассердил Рыбакова своим высокомерием, что тот и тридцать лет спустя с негодованием вспоминал в мемуарах о встрече с “плохим человеком”, желавшим без конца читать свои малопонятные стихи. Бродский вспоминал эту встречу по-другому: поучения опытного литератора – с кем надо поговорить, чтобы ещё на кого-то нажать и т. д., – показались ему настолько византийскими, что он быстро утратил способность следить за ними и, чтобы уйти от утомительного разговора, предложил почитать стихи».

Ленинградца водили к Эренбургу, Слуцкому и Самойлову – тот же джентльменский набор, что и у Губанова. Не обошлось и без Евтушенко. Андрей Сергеев расписывал поход к тому в гости: «Евтушенко, обладая гиперразвитым чутьём, сразу зазвал его к себе и стал хвастаться живописью Юрия Васильева, а потом – собой: “Что Вы обо мне думаете?” Иосиф сказал: “По-моему, Женя, Вы говно”. Евтушенко в истерике грохнулся на пол: “Как можно при моей жене!”»[387]

При этом Евтушенко и Аксёнов решили познакомить Бродского с редакцией «Юности», привели его на заседание редколлегии. Андрей Сергеев вспоминал: «Иосиф на этой редколлегии, наслушавшись того советского кошмара, в котором жили писатели “Юности”, просто лишился сознания <…> Говорил, что присутствовал на шабаше ведьм. А на самом деле это был максимально возможный тогда либерализм»[388].

Почему не случилась подборка?

Есть воспоминания Юрия Ряшенцева: «В них не было ничего антисоветского. Просто это была поэзия, отрицающая жизнь, которой жил журнал, да и все советские журналы того времени»[389].

И вот на этом моменте мы вернёмся к Губанову.

Ряшенцев говорит о непроходной «поэзии, отрицающей жизнь». Выходит, отрывки из «Полины», смоделированные в стихотворение «Художник» (и не кем-нибудь, а именно Евтушенко) – своеобразное культурное убийство юного дарования? Или нет?

Может быть, Бродский, наслышанный об этом эпизоде, отказался от медвежьей услуги Евтушенко? В беседе с Соломоном Волковым он рассказал:

«Евтушенко попросил, чтобы я принёс ему стихи. И я принёс стихотворений пятнадцать-двадцать, из которых он в итоге выбрал, по-моему, шесть или семь. Но поскольку я находился в это время в Ленинграде, то не знал, какие именно. Вдруг звонит мне из Москвы заведующий отделом поэзии “Юности” – как же его звали? А, черт с ним! Это неважно, потому что все равно пришлось бы сказать о нем, что подонок. Так зачем же человека по фамилии называть… Ну, вот: звонит он и говорит, что, дескать, Женя Евтушенко выбрал для них шесть стихотворений. И перечисляет их. А я ему в ответ говорю: “Вы знаете, это все очень мило, но меня эта подборка не устраивает, потому что уж больно «овца» получается”. И попросил вставить его хотя бы ещё одно стихотворение – как сейчас помню, это было “Пророчество”. Он чего-то там заверещал – дескать, мы не можем, это выбор Евгения Александровича. Я говорю: “Ну это же мои стихи, а не Евгения Александровича!” Но он упёрся. Тогда я говорю: “А идите вы с Евгением Александровичем… по такому-то адресу”. Тем дело и кончилось»[390].

Думается, что всё-таки ни о каком культурном убийстве и речи быть не может. Просто Евтушенко со товарищи – принципиально иная литература, советская, фрондирующая, официальная. А Губанов и Бродский – литература асоветская, одновременно очень русская и мировая, не готовая к компромиссам и византийским теневым играм.

Об этом говорил и Кублановский, правда, выставляя Бродского как человека, поначалу застрявшего между официальной и неофициальной литературой:

«Поколение до нас плохо мыслило себя вне печатания, даже Бродский при всей его тогдашней неординарности искал возможность публиковаться. Мы же страницами советских журналов брезговали почти изначально, правила социалистической поэтической жизни отвергали с порога. И это был, разумеется, не столько политический выбор – мы были тогда для него ещё слишком незрелы и “неотмирны”, – сколько органичные установки свободной нашей эстетики»[391].

«Дом с аптекой»

У Бродского было несколько московских вечеров в июне 1966 года. И, судя по многочисленным воспоминаниям смогистов, московские поэты были чуть ли не на каждом представлении. Возникает только один вопрос: когда же удалось им пообщаться, скажем так, неформально?

Один вечер случился на Филологическом факультете МГУ (на Моховой). Его устроил Евтушенко. Поэты-эстрадники должны были читать стихи о Великой Отечественной войне.

Евтушенко вспоминал детали: «Я с ходу пригласил Бродского без всякого разрешения властей почитать стихи на моём авторском вечере в Коммунистической аудитории МГУ. Это было его первое публичное выступление перед несколькими сотнями слушателей…»[392]

Владимир Алейников расписывал этот вечер так:

«…позвонил мне знакомый. Сказал, что сегодня в доме культуры МГУ на улице Герцена состоится вечер поэзии, на котором, в числе других – все равно ведь, каких – поэтов, не до них сейчас вовсе, – будет выступать недавно вернувшийся из недолгой ссылки своей с настоящим триумфом, ставший всем известным, – Иосиф Бродский. <…> Зал, конечно, был полон. На сцене председательствовал Евтушенко. Рядом с ним, за столом, сидели Окуджава и Ахмадулина. Вроде был ещё и Рождественский. Ну а с краю, особняком, независимо сразу от всех выступающих шестидесятников и весьма угрюмо, сидел, весь взъерошенный, рыжий Бродский. <…> Бродский, взмокший, побагровевший, стал читать. Все громче и громче. В раж войдя. Срываясь на крик[393]. Он читал тогда – “Мой народ”. И, конечно, – “На смерть Элиота”. И еще – “Одной поэтессе”. И потом – “Ты проскачешь во мраке…”»[394]

Второй вечер был в общежитии МВТУ им. Баумана в Лефортово, третий – в Фундаментальной библиотеке общественных наук (ФБОН), а четвёртый – на переводческой секции Союза писателей.

В разговоре с Журбиным Кублановский отмечает, что встреча произошла после вечера с эстрадниками в МГУ, и пришли смогисты в дом возле Тишинского рынка: «…мы однажды встречались в “доме с аптекой”. Этот дом упомянут в поэме Бродского “Прощайте, мадемуазель Вероника[395]”. Мы с Губановым и Аркадием Пахомовым[396] пришли туда к Бродскому. Ещё кто-то был… Читали <…> Когда я в Париже напомнил о встрече в “доме с аптекой”, он сказал, что тогда плохо соображал, потому что был с большого бодуна» [397].

А в разговоре с нами Кублановский сказал, что встреча с Бродским случилась после вечера в общежитии МВТУ им. Баумана в Лефортово: «Он читал переводы Галчинского[398], потом перешёл на свои стихи, написанные в Норинской. Присутствующие смогисты встретили их на ура»[399].

Андрей Сергеев расписывал всё детально про вечер в Союзе писателей[400]:

«В интеллигентнейшей и соответственно либеральнейшей секции союза писателей – переводческой – на регулярных средах давали выступать и оригинальным поэтам, которых не печатали. Помню, СМОГи всем составом читали стихи. Их встретили благожелательно, очень вежливо поблагодарили. Был вечер Сапгира, из-за наплыва публики пришлось переносить в помещение побольше, люди живо реагировали, аплодировали. Снова среда, читает Бродский. Присутствуют переводчики и не меньше интересантов. Может быть, Иосиф для учтивости и прочёл пару переводов. Самое главное, что он начал с тем же напором <…> И споткнулся. Потому что встретил непонимание, отчуждение. Прошибить аудиторию не удалось. Кроме того, здесь сидели живые литературные оппоненты – СМОГи. Губанов, когда потом было обсуждение, пытался убивать Бродского совсем по-советски, что было весьма неожиданно. Ну, и я Губанова заткнул по-мильтонски. Лианозовцы тоже Иосифа не любили – это ещё очень мягко сказано – за то, что он другая эстетика, но столкновений не бывало».

Людмила Сергеева нам объясняла, почему так могло произойти – почему смогисты набросились на Бродского[401]:

«Это другое поколение. Когда Андрей в 1966 году устраивал творческий вечер Бродского, там были смогисты. Но они, можно сказать, просто “затоптали” Иосифа. Его поэзия им не подходила. Разница в десять лет, если не больше; это довольно существенно. Мы с ними никак не контактировали. Не было даже общих близких знакомых. Понимаете, вся компания Сергеева, точнее многие из этой способной поэтической поросли родились в 1933 году. Это другое поколение. Между нами лежала война».

Виктор Голышев тоже был на том вечере. Ему запомнилось случившееся чуть иначе: «…один из “смогов” начал говорить, что, мол, мы это слышали, это вроде Ахматовой. Андрей Сергеев[402]<…> очень авторитетно его обрезал. Помню, меня тронула эта лояльность, но подумал: суров. Он очень любил Бродского и был верным человеком»[403][404].

Владимир Бережков, когда мы ему рассказали о воспоминаниях Андрея и Людмилы Сергеевых, очень удивился: «Нет… это ерунда полная. С Бродским встречались, действительно. Была пьянка такая! Я, честно говоря, не очень хорошо помню. На какой-то квартире – большой и с пианино. Всё было… нормально! Но сорвать вечер Бродского?.. Я бы это знал. Во всяком случае я этого не знаю. И Бродский читал свои стихи, и смогисты».

Где же случилась пьянка?

Дело в том, что есть два «Дома с аптекой».

О первом упоминал сам Бродский[405]:

«…в Москве у меня действительно несколько чрезвычайно дорогих для меня мест. Это Тишинка, на которой я прожил довольно много, потому у меня там живёт человек, которого я очень люблю, Мика Голышев. На Тишинской площади, как раз напротив рынка, напротив стоянки такси. В доме с аптекой, да. Над аптекой он и жил. В этом доме произошли всякие для меня, так скажем, кардинальные события».

Можно ли назвать кардинальным событием встречу с Вероникой Шильц? Очень вероятно. Но почему тогда поэт его чётко не атрибутировал? Да и если смогисты наведывались к Голышеву, почему тот не оставил никаких воспоминаний?

Второй «Дом с аптекой», в котором находилась большая квартира с пианино, – это дом на Малой Басманной, а квартиру там снимали актёр Лев Прыгунов и поэт Леонид Виноградов[406].

Обратимся к актёрским мемуарам[407]:

«…в декабре мы с Виноградовым, наконец, въехали в нашу чудесную комнату (35 кв. м!) на Новой Басманной улице – на первом этаже, с двумя большими окнами, высокими потолками, пальмой, пианино и с тремя внушительными спальными местами <…> Самым ценным преимуществом был первый этаж – по ночам даже в лютые морозы гости “ходили” к нам через окна! Подводили нас только Сева Абдулов[408], который тут же садился за пианино и начинал “лабать” буги-вуги, и мамка Тамара с Геной Яловичем[409], любившие беседовать с соседями, сдабривая свою речь, как им казалось, невинным матом».

Неудивительно, что комнату в 35 квадратных метров многие воспринимали как отдельную квартиру. Прыгунов уверяет, что именно здесь Бродский познакомился с Вероникой Шильц, но не в 1966 году, а в 1967-м. Тогда, правда, никаких выступлений не было.

Прыгунов, собственно, описывал всё действо так[410]:

«Когда Вероника Шильц узнала, что у меня на дне рождения будет Бродский, она сказала, что полностью накроет стол из “Берёзки”, только чтобы я её пригласил, и я, конечно, обрадовался такому предложению, хотя видит бог, что я бы пригласил её безо всякой “Берёзки”. Кристин с Вероникой завалили нас виски и лучшей водкой, икрой и крабами, всякими сладостями и заморскими фруктами. Были, естественно, все “мои” – Ерёмин[411], Виноградов, Иосиф, был Миша Кулаков[412], с которым мы в Москве очень подружились, Богословский[413] со Шнейдерманом[414]принесли ящик настоящего чешского пива, был Виктор Горохов[415], Гена Ялович, Сева Абдулов, и всё время подваливали какие-то делегации девиц и парней, и всё несли чудовищное количество выпивки».

Одной из таких делегаций, видимо, могли быть смогисты. По крайней мере, несмотря на то что показания свидетелей разнятся, все в один голос утверждают, что действие разворачивалось в «доме с аптекой». То ли у Голышева после одного из поэтических вечеров в 1966 году, то ли у Прыгунова на дне рождения в 1967 году. А может – и тогда, и тогда?

Ясность помог внести Кублановский[416]:

«В “доме с аптекой” мы были летом 1966 года, это правда. Чья эта квартира, не знаю, помню пожилую даму. Мы так дымили, что она из другой комнаты вскрикнула: “Иосиф, у вас там пожар?” Аптека, как это ни удивительно, сохранилась и по сегодня. С Вероникой Шильц Бродский дружил до самой своей женитьбы и останавливался у неё в Париже. На старости лет она пришла к православию. С Прыгуновым я знаком только телефонно».

Ещё один эпизод припоминает Алейников[417]:

«В конце шестидесятых годов – увы, прошлого века! – Генрих Сапгир, в московской своей квартире, где бывала вся тогдашняя богема, читал свою книгу стихов “Элегии” приехавшему из Питера Иосифу Бродскому. Покуда чтение длилось, Бродский явно нервничал и весь как-то напрягался, словно человек, чего-то ещё не знающий и от этого мучающийся, и как можно скорее желающий узнать то, что для него важно. Когда Сапгир прочитал всю книгу, Бродский первым делом спросил его: «А как это записано?» Генрих показал ему самиздатовскую машинописную книгу. Стихи в ней были записаны – в строку, внешне напоминая – прозу. Между текстовыми сгустками – были пробелы. Бродский сразу же преобразился, оживился, повеселел: он понял, как это сделано».

Но тут не упоминается Губанов. Мы-то понимаем, что где Сапгир и Алейников, там по идее должен возникнуть и наш герой, однако данная встреча остаётся под вопросом.

Анатолий Найман

Губанов искал общения – отчасти со столь же гениальными поэтами, отчасти с ленинградской неподцензурной литературой. Поэтому, как только представился случай, он напросился в гости к Борису Ардову, у которого жил Анатолий Найман. Последний вспоминал:

«…Борис Ардов, мой добрый приятель, передал мне, что Губанов (может быть, он сказал: “смогисты, ну, знаете, Губанов”), с которым он в дружбе, хочет со мной познакомиться. Мы сошлись в комнатке у Ардова в Голиковском переулке. Всего нас было четверо, в имени четвёртого не уверен: не мог это быть Нерлер? Не поручусь, что не было кого-то пятого, например, девушки из их лагеря. Две или три (скорее, три) бутылки водки. День запомнился как декабрьский, ранние сумерки, угнетающий сезон. Я старше Губанова на десять лет, в тех возрастах это разница заметная – скажем, тридцать и двадцать. Обращались друг к другу на “вы”, я и с Ардовым, младшим меня на четыре года, был на “вы”. Губанов чувствовал себя и говорил свободно, весело, а так как он задавал мне вопросы, а я ему нет, я ощущал себя до некоторой степени Фетом, в моем сознании раз и навсегда “старшим”, в любой компании. Тем более что спрашивал он преимущественно о нашем круге узком: Бобышев, Бродский, Рейн – и более широком: Горбовский, Уфлянд, Британишский, “горняки” (литобъединение при Горном институте). Думаю, мы могли представляться ему в прямом смысле слова стариками, как символисты юным футуристам и акмеисты юным обэриутам. Ахматову, про которую он слушал мои рассказы, казалось, несколько недоверчиво, вынесло – ожидаемо – в особое пространство, между Толстым и Екатериной Великой, что должно было окончательно утяжелить его представления об архаичности нашей жизни[418]».

Ненадолго прервём Анатолия Генриховича и скажем, что московские поэты выезжали в Ленинград знакомиться со своими коллегами. Владимир Алейников вместе с женой как раз во время существования СМОГа находил контакт с Владимиром Эрлем, Александром Мироновым, Леонидом Аронзоном, Константином Кузьминским, Олегом Охапкиным, Виктором Кривулиным, Алексеем Хвостенко, Андреем Битовым. Потом эти знакомства стали уже московскими и общесмогистскими.

Как-то Эрль с компанией приехали в Москву. Михаил Соколов рассказывал[419]:

«Порой устраивались даже межрегиональные поэтические сходки. Как-то приехали питерцы во главе с величавым Эрлем, и мы гуляли с гостями по парку Горького. В карманах у всех было пусто, не могли наскрести даже на карусель. Пахомов пытался убедить суровую билетершу, чтобы пропустила всех – как компанию иностранного журналиста, жаждущего покататься на “русской карусели”. Роль иностранца, зажав под мышку номер “Дейли Уоркер” и бормоча английские фразы, исполнял Костя Труевцев. Кажется, так и не пустили. Или пустили, но не всех?»

Но вернёмся к Найману:

«…клюнул я, конечно, на что, думаю, сразу все клюют – “я стеклянный нарыв на ливрее лгуна”. Он со стихотворения, в котором эта строчка, начал. Чтению предшествовала полудекларация, полуманифест о том, что все искусство, соответственно и творчество как таковое, сводится исключительно к “г”: или Гениально, или Г…но. В поэзии это обнаруживается нагляднее всего и в слове “СМОГ” со всей прямотой выражается. Как – я забыл, но, признаюсь, и тогда объяснение показалось мне расплывчатым. Он сказал, что у Хлебникова, – он назвал число, не помню какое, – например, дюжина гениальных стихотворений, остальные г…но. У Мандельштама пять, что ли, у Пастернака четыре, у Ахматовой, если не ошибаюсь, два, у Цветаевой четыре, у него самого три, у меня, он не хочет лукавить, два. Попросил меня прочесть из последних, я что-то прочёл, он выкрикнул: “Три!” – и показал в подтверждение три пальца. То есть прочитанное сразу пополнило число гениальных».

Подобная дихотомия «гениально или говно» растёт всё из той же советской культуры: свои или чужие, с нами или против нас, советский или антисоветский. Это строгое разделение просачивается даже в поэзию Губанова – как раз-таки в то стихотворение, которое он читал Найману[420]:

Потому, что, налив

в ваши глотки вина,

я – стеклянный нарыв

на ливрее лгуна.

И меня не возьмёт

ни серебряный рубль,

ни нашествие нот,

ни развалины рук.

Я и сам музыкант.

Ждите просто меня

так, как ждёт мужика

лоск и ржанье коня.

Не со мною – так раб.

Не с женою – так ладь.

Ждите троицу баб,

смех, берёзы лежать.

Вернёмся же к воспоминаниям Наймана:

«Я спросил, на что он живет. Из его ответа помню только, что поэт… самый тогда известный, платит ему 70 рублей в месяц, а чтобы это не выглядело подаянием, требует собирать наиболее интересные из приходящих на ум афоризмов и приносить ему. “Не знаю уж зачем – может, за свои выдаёт”. Как пример я запомнил “Бальзак – Рабле для бедных”».

Такая практика была распространена. Вот для сравнения – литературный негр Сергей Чудаков: «То, что его обирали Нагибин и его мамаша – это точно. Он Нагибину составлял макеты и планы книг. И вообще выполнял много окололитературной работы для Нагибина. И что они его обманывали с деньгами – совершенно точно» (Ирина Нагишкина); «Про Серёжу Олег Михайлов как-то сказал, что тот не говорит, а рассыпает золотой песок – так вот, этим золотым песком много кто попользовался…» (Анатолий Медведев)[421].

Так что и Губанов вполне мог так подрабатывать. Только вопрос – кого Найман называет самым известным поэтом? Евтушенко? Вознесенского? А может, это очередная хохма? Импровизация? Выдумка? Губанов был горазд на это.

И – вновь к Найману:

«Когда двинулись по домам, дошли по Ордынке до канала, он сказал, что они (СМОГ?) скоро придут к власти и он обещает, что выпустит мой пятитомник. Я ответил, что у меня на пять томов не наберётся. Он мгновенно возразил: “А письма?” К этому прибавил: “И дадим вам особняк. Так что присматривайте – в Москве, в Питере, все равно”».

Здесь забавно асоветский Губанов пересекается с одним из прорабов Перестройки и градоначальником Санкт-Петербурга Анатолием Собчаком, который пытался зазвать в 1990-е Бродского в родной город и предлагал ему особняк.

В гостях у Бр. и др

Если по поводу встреч с Бродским и Найманом в Москве всё понятно и более-менее можно определить, когда и где это было, то о ленинградских застольях приходится говорить с большой долей допущения.

Художник Борис Кучер как-то в интервью обмолвился: «Как-то на последние гроши поехали в Питер к Иосифу Бродскому. Ввалились в его квартиру нежданно-негаданно. Бродский был каким-то возбуждённым, взъерошенным, разговор не получился, чувствовалось, что на нас посматривают, как на возможных провокаторов. А что такое вероятно, мы уже знали»[422]. После этой поездки художник видел Губанова на Триумфальной площади, читающим посвящённое Бродскому стихотворение: «Это он в потёртом терракотовом свитере взгромождался на пьедестал к Маяковскому и, обнимая собрата за бронзовую ногу, читал истошно, на глубочайшем надрыве: “Марина, ты меня морила, а я остался жив и цел…” Пока не стаскивала та же милиция»[423].

Это стихотворение под названием «Петербург»[424]. В нём обращение к Гумилёву («Я умилён, как Гумилёв, за три минуты до расстрела») и упоминания Блока и художников-передвижников, но самое яркое место – обращение к Цветаевой – любимому поэту и Губанова, и Бродского[425]:

Марина! Ты меня морила,

но я остался жив и цел.

A где твой белый офицер

с морошкой молодой молитвы?

Марина! Слышишь, звёзды спят,

и не поцеловать досадно,

и марту храп до самых пят,

и ты, как храм, до слёз до самых.

Марина! Ты опять не роздана.

Ах, у эпох, как растерях,

поэзия – всегда Морозова

до плахи и монастыря!

Была и другая поездка. Тамара Калугина вспоминала[426]:

«Жаркое лето конца 60-х. Однажды мы с Лёней встретились у кого-то в гостях, рано вышли вместе, и вдруг Лёня предложил – хочешь, махнём в Питер к Бродскому! Как можно было от этого отказаться. Бродский уже тогда был живым классиком, отсидевшим срок за тунеядство. Билетов на вокзале в кассе, конечно, не было, мы дали проводнику пятёрку и ехали всю ночь в тамбуре, прячась от контролёров. Утром были в Питере. Лёня позвонил Бродскому, договорились, что мы придём к нему вечером. Целый день гуляли по городу, вечером – в гости. Помню, что жил Бродский в огромной коммунальной квартире. По коридору ездил и звонил в звоночек мальчик на трёхколесном велосипеде. В комнате, где Бродский жил с семьёй, поперёк стоял огромный старинный шкаф, перегораживающий комнату на две. Открывалась дверца, и надо было войти в этот шкаф, а выйти уже в другой комнате. Вот в этот шкаф мы и вошли. Бродский и Губанов расцеловались. Очень гостеприимный рыжий Бродский накормил нас яичницей, которую принесла милая мама, напоил чаем, и началось волшебство: они оба читали друг другу свои стихи. Оба читали необычно – как будто вещали или молились две харизматичные личности, два гения! Я тогда этого не оценила, только спустя годы поняла, что это было таинство. Потом долго и горячо обсуждали созданное московскими поэтами неформальное объединение СМОГ, смотрели чьи-то картины и рисунки, ругали Евтушенко и Вознесенского, которые из желания публиковаться шли на компромиссы с властью, – эти видные уже деятели культуры встали в очередь за сытным куском; говорили о зачастую сломанных судьбах русской интеллигенции, а потом опять читали, читали, читали… Белой ночью мы, переполненные до краёв стихами, так же в тамбуре ехали домой, в Москву».

Один человек, близко знавший Губанова, но пожелавший остаться неизвестным, рассказывал: «Они поехали пообщаться с питерскими. Рейн был, Кузьминский был, ещё кто-то был. Деньги, естественно, пропили. Тамара кому-то позвонила, и ей удалось уехать. А Лёня пешком шёл. Месяц. Где-то у бабушки огород вспахает – она его приютит и накормит. Пожарным был на водокачке. Так и дошёл домой».

Правда, в этой версии компанию поэту составляла художница Татьяна Габрильянц. Или, может, это ещё одна поездка? Эту колоритную парочку по возвращении в Москву застала Валерия Любимцева[427]:

«Лёня, несмотря на мороз (было 30 ноября), – в куцей курточке со сломанной молнией и в облезлой ушанке, Таня – в лыжном костюме с начёсом, в каких в мои школьные годы ходили на каток, в сапогах, один из которых просил каши, голова была перевязана бинтом, который она всё порывалась содрать, чтобы продемонстрировать рану. По слухам, этой раной она была обязана Лёне, спихнувшему её с железнодорожной платформы».

Что же касается Бродского – надо ведь взглянуть на эти отношения и с его стороны! – то тут всё запутано. Когда Кублановского расспрашивал Андрей Журбин, тот отвечал, что «[Бродский] относился к губановской поэзии с очень большой симпатией»[428]. Когда же вопрошали мы, поэт отвечал: «Постоянного интереса со стороны Бродского к Губанову не было. Он знал его плохо, скорее интересовался его судьбой. Когда мы встретились с Бродским в Париже, это произошло только-только после гибели Губанова. Месяц-полтора. Бродский, скорее, помнил о небольших встречах с Лёней. Он в меру, но остро воспринял трагическую кончину. Но поэзия Губанова, мне кажется, Бродского не интересовала»[429].

Наверное, надо дождаться, когда архив Бродского будет максимально доступен (!) и там поискать следы общения. Пока же картина выглядит ровно так, как мы описали.

Корреспонденции в Сибирь

Будучи в Москве, Губанов хорошенько кутил, а в конце июля – в начале августа в компании Делоне отдыхал в Сухуме.

Юрию Сорокину[430] удалось их там встретить:

«Я случайно столкнулся с ними в саду, они ели чебуреки и пили вино. Было видно, как они изголодались. Губанов был совершенно другой, чем в Москве: мягкий, контактный, общительный. До их автобуса в село, в котором они жили, оставалось два часа, и всё это время Леня читал свои стихи. Это были великолепные стихи. Я слушал их, и становилось тяжело на душе. Ведь этим стихам до типографии было, как до неба, далеко»[431].

Если верить Вишневской, на осень намечался съезд всех левых литературных сил – смогистов (тех, кто остался в Москве), изумистов (почему-то во множественном числе), фрамистов и каких-то мифических кинетистов, звукаистов, ретроспективистов и т. д. – под присмотром Кирсанова, Кручёных и Вознесенского. Но всё это вызывает большие вопросы. Скорее всего это опять её попытка развеселить Батшева.

Про изумизм мы ещё поговорим.

Пока же – про фрамистов. Батшев писал про них[432]:

«“Фрам” – так называлась их литгруппа, возникшая на развалинах разгромленного властями СМОГа. “Вперёд!” – означало это звонкое слово, и они с Андреем <Монастырским> искренне надеялись, что, подобно нансеновскому кораблю, они пройдут к полюсу поэзии. <…> Смогисты считали их мальчишками, пацанами, что обижало. И когда СМОГ исчез с горизонта, они обрадованно закричали о себе. Принципиально не у Маяковского, а у Гоголя. Потом двое штатских спокойно и равнодушно предложили им не читать здесь стихов, и [Федотов] понял: будут неприятности».

Однако точно известно только то, что осенью Губанова вновь ждал «гостеприимный жёлтый дом».

11 октября корреспонденция от Веры Лашковой: «[Губанов] шлёт тебе земной поклон, а живётся ему фигово, швыряет его болезного, да ещё как»[433].

От неё же – 20 декабря: «Лёнька из Кащенко вышел здоровым и сытым, а теперь опять всё пошло прахом, такая бестолковая жизнь. Он думает устраиваться на работу и ещё что-то думает»[434].

Выйдя из дурдома, он тут же высылает в Большой Улуй подробное письмо[435]:

«Третий Рим (Проклятый год 966. dекабрь). (Садово-Каретная). P.s. даже число не хочу ставить назло врагам и истории.

Милый, милый Батик, “батюшка ты наш”, Буонаротти, прости, прости за всё, что так долго молчал. (Как траур на барыне.) Совсем не мог писать. Причина почти – техническая. Сегодня сняли наконец этот засов, и я часто-часто буду приходить к тебе этими листьями! Лапа! Я тебя очень люблю, и всегда любил, даже когда ты болтал лишнее своими алыми щёчками. Но этот dень, мой светлый ноготь!

Я не хочу тебе описывать эту паскудную графиню (М.), она всегда хромала и держала диких и грубых любовников. Да, ты, наверное, знаешь всё по письмам смогистов (детей наших).

То, что ты когда-то хотел, – добился! (А именно!)

Знает теперь тебя в Москве каждая подворотня, не говоря уже о Маяковском. Лежит она теперь, тихая да белая, как Настасья Филипповна, зарезанная Рогожиным. Ездят по ней трамвайчики, бегают мальчики, нервничают девочки.

Живу я – как ёлка, каждый божий день – наряжают, или наоборот снимают «игрушки» (т. е. увлеченья, надежды, радости).

Было всё – и хорошее, и плохое.

Недавно отдыхал в «жёлтом доме». Было тихо и грустно, но в общем блядновито! (А может, бледновидо.)

Лето я провёл в запоях, кутежах, с родинкой (бородавкой?).

Сухуми на месяц.

Сентябрь – читал, писал! Подробно не хочу, слишком много всего, если вспомнить. <…>

Я – всё такой же, но поморщинистей, и то шухарюсь “на всю железку”, то грущу, как девочка, которую никто не приглашает на танец. А в общем – всё (тип-топ).

Лапа! Ты держись! Я всё понимаю, всё знаю! – Волки, снег, тоска! Но мы все надеемся на будущее! (Я хочу с тобой чокнуться лбами, рюмками, морщинами.) Я жду этого! Может быть, ты вылетишь!!!

Все живут жидко, и смотреть – жалко!

Только в нас жилки, что камням – жарко!

Эх ты, мой печальный дирижёр! Передай привет жинке! Библиотеке, и каждому утру, которое обманывает (потому что не дома!).

О себе я писать не хочу, да ты и так, наверное, обо мне всё знаешь, чувствуешь! После “Козыря” – который ты вырывал у меня в глухом и слепом “домике литераторов” – я написал три поэмы – 1) “Автопортрет на чёрный свист”[436]. 2) “Преклонив колени”. 3) “Всё по поводу безумия” (кончаю). Много, много стихов, статей, сказок и т. д.

Так что не скучали!

Веди ты себя тихо, но озорничай и слушайся птиц, которые не мёрзнут (!!!)

Постараюсь тебе присылать что-нибудь интересное!

Сто лет тебя не видел.

Вырезаться (т. е. фотографироваться) мне лень, если случайно вырежусь – пришлюсь!

Валяется у меня дома глянцевый трактат «Изумизм».

Это – я! (Хочу быть один!) Люблю всех (хочу быть один).

Алейников в жопе. Кубик тоже. Морозов – ещё хуже.

Эх, любовь, любовь – иди к любой!

Про тебя могу сказать Серёжей – “…отговорила роща золотая” и т. д.

Лапа! Считай это письмо – разминкой, дальше – больше!

Чем дальше в лес, тем больше дров.

Сейчас пролистнул Библию, и мир показался ненужной тушью! Ясно. И-эх! Ясна. На улице холод, закрываю глаза мыслям, очень хочу дня, а на дворе – ночь!

И на каждого “председателя” каждый божий день по предателю.

Ну ладно Лапа, ты наверно сейчас скоро будешь вставать, а у меня на лбу “полвторого человека”.

Целую тебя ещё раз.

В добрый час!!! p.s. Извини за сантименты – припёрло!!!»

7. Попытка встряхнуться (1967)

Мальчик гоняет пчёлку

пчёлка летит от него

В этом ни видно толку

но и сквозит торжество.

Э. В. Лимонов

Изумизм

Губанов жаждет продолжения литературного веселья. Если смогистов разогнали, это не повод сворачивать все свои дела. Поэтому он идёт по проторенному пути: неофутуризм – СМОГ – изумизм.

Что это такое?

Изумизм от слова изумлять, изумляться. В принципе это и так часть губановской поэтики: находясь под сильным впечатлением или вгоняя себя в лирическую бурю и экстаз, он начинает писать.

Ещё, конечно, желание создать какой-нибудь «изм».

Владимир Алейников замечал, что это «течение поэтическое, которое он потом всячески пропагандировал, отстаивал, утверждал, вложив зачем-то в него весь свой молодой задор <…> изумлялся сам, неустанно, давно, и действительно изумлял всегда окружающих, столько в нем было таланта, игры и пылкого, ищущего, недюжинного ума»[437].

Батшеву Губанов писал, что это его личная лирическая территория. Но по другим свидетельствам собралась старая гвардия, к ней прибавился Владислав Лён. Было два варианта названия для «новой» группы – губановский изумизм и лёновский кволитизм (от англ. quality – качество). Лимонов говорил, что приглашали и его, но он отказался.

Лён на старости лет давал такой состав участников[438]: Владислав Лён, Георгий Недгар[439], Леонид Губанов, Владимир Алейников, Виктор Соснора.

В архивах КГБ сохранилась такая справка – видимо, не совсем точная, но как раз-таки этим и любопытная, ибо она ставит перед нами новые вопросы, на которые ещё предстоит ответить, и касается справка не Губанова, а Владимира Буковского: «Осенью 1966 года Буковский вместе с Делоне и Губановым стал инициатором создания самостоятельного молодёжного творческого объединения “Авангард” (“изумистов”), организатором съезда изумистов. По этому поводу мать Буковского была вызвана в МГК КПСС и строго предупреждена»[440]. «Авангард», как вы помните, это самиздатский журнальчик смогистов. Было ли такое же «движение» или «объединение» – вопрос. Скорее нет, чем да.

Проливает свет на ситуацию сохранившийся «документ» под названием «Состав съезда поэтов и прозаиков. Изумисты». В нём значатся следующие фамилии: Губанов Л., Де Лоне В., Вишневская Ю., Мошкин Валера, Зубков Юра [зачёркнут], Фрейдин Юра (поэт), Аб-баков Олег (прозаик), Дубовенко Б. (прозаик), Урусов Александр (прозаик), Панов Михаил (прозаик), Мулаева Нурия (поэт), Басилова Алёна, Портной Марк (прозаик), Янкелевич Марк (прозаик), Порлашкевич Николай (прозаик), Трусцов Коля (прозаик), Садлаев Александр (поэт), Соколов Саша (поэт), Соколов Миша (поэт, переводчик), Пахомов Аркадий, Пельтцер Александр (прозаик), Ивенский Юра (поэт), Ханжин Сергей (поэт), Боков Николай (прозаик), Антонов Игорь (поэт), [нрзб.] Коля (прозаик), Волшанник Валентин (поэт), Тихонов Володя (прозаик), Кристовская Людмила (поэт), Пылеев Андрей (поэт), Гондурова Елена (поэт).

Но, кажется, серьёзно к этой задумке относиться не стоит.

Эксперименты если и случаются, то не слишком выходят из прежних рамок[441]:

Навязчивая мысль – машина черноволосая,

И пробор у неё в семь пуль.

И каждая пуля со своим голосом.

Командуй, ястреб: «Все в путь!»

Заприте скорее эти пожары,

Я уже не хочу о чём-то думать

И я застрелюсь, застрелюсь, пожалуй —

Если не будет очень холодным дуло!

В марте 1967 года Губанов отдыхает в деревне и оттуда пишет Марии Марковне Шур:

«Дорогая Мария Марковна! <…> Пилю дрова и колю поэмы. По весне тянет к прозе. Айные результаты – блеск! Очень много читаю. А также занимаюсь живописью. Заканчиваю поэму “Иконостас”. Трижды целую Вас с Вашим матриархальным деньком. Желаю счастья на губах и в сердце. Ибо одно иногда подводит другое. Дай Вам Бог солнца, страниц, стансов. И лёгкие, беззаботные дни, как первые строчки Пушкина. Я по-прежнему люблю Вас и “по-прежнему такой же нежный”. Весь от ботинок до ногтей Ваш Леонид Губанов».

Поэмы с таким названием не вышло, но позже, в 1970-е, сложился машинописный сборник, один из лучших у Губанова. Но до него мы ещё дойдём.

На семинаре Арсения Тарковского

Как вспоминал Слава Лён, с осени 1967 года специально для смогистов был создан в ЦДЛ семинар Арсения Тарковского. На одном из первых заседаний читал стихи Величанский, а мэтр лениво говорил: «Ребята, вы такие молодые, талантливые, ну, зачем вам писать стихи. Вот я был знаком с Цветаевой, Пастернаком…»[442]

У многих складывалось ощущение, что Тарковскому всё это не нужно. Была бы возможность, он с радостью этого избежал бы. Что же его держало? Писательское начальство?.. Незримая рука КГБ?..

Лариса Миллер рассказывала[443]:

«…зашёл на огонёк главный смогист Лёня Губанов. Произвёл впечатление. Мы все сидели по краям, а он, решительный мальчик, поставил стул посреди комнаты, закурил, стряхивая пепел мимо пепельницы. В перерыве Тарковский спросил, чем Лёня занимается. Тот ответил, что работает в подвале. “Что вы там делаете? Пытаете?” Тарковский не был шутником, но был очень ироничен».

На семинарах у Тарковского смогисты увидели Эдуарда Лимонова. Тот сначала долго не мог попасть в ЦДЛ, потому что у него не было ни союзписательского билета, ни московской прописки. Но как-то раз он всё-таки с боем прорвался и продолжительное время ходил на семинары. Ждал, когда представится возможность почитать самому и обсудиться. Но выступали другие поэты. Лимонов вспоминал:

«Секретарь семинара Тарковского, некто Рита Губина, была родом из Харькова, именно она и устроила меня в семинар, включила после проверки Тарковского в списки <…> Зимой [1967] мне удалось попасть на семинары в Центральный Дом литераторов и в конце концов прочитать (я поднял там настоящий бунт…»[444]

В его же автобиографической прозе это выглядело так:

«Вошёл, сильно хромая и опираясь на палку, красивый, в синем костюме, шёлковый шарф узлом завязан у горла, сам МЭТР – руководитель семинара Арсений Александрович Тарковский. Индиане[445]он тотчас не понравился <…> Арсений Александрович, “поздний акмеист” (так с пренебрежением стал называть его про себя Индиана), не понравился харьковчанину, потому что не подходил для его целей. Юный Индиана понял, что подле элегантного эгоиста Арсения Александровича возможно находиться только в качестве ученика, боготворящего мэтра…»[446]

Надо думать, что по схожей причине его не жаловали и смогисты. Не жаловали, но ходили на его семинары, ибо – куда ж ещё ходить?

А лимоновский бунт, за которым наблюдали смогисты, случился при следующих обстоятельствах:

«Через неделю, измученный ожиданием, он поднял народ на восстание. Один. Когда, закончив занятие, Тарковский, вновь игнорируя молчаливые мольбы Индианы, назначил в поэты следующего понедельника не его и стал выбираться из-за стола, чтобы уйти, он взорвался: “Арсений Александрович! Что же это такое! Я, например, ни разу не читал своих стихов. Я хочу читать! Мы все хотим!” – и он обернулся за поддержкой к семинаристам, которых в тот вечер собралось особенно много. Пришли даже какие-то вовсе незаписанные люди, даже некто Юпп[447] – повар-поэт из Ленинграда, неизвестно какими путями пробравшийся в ЦДЛ. “Давайте почитаем стихи!” – взмолился он.

“Извините, ребята, я должен уйти, – Тарковский пошёл к двери. – В любом случае, наше время истекло, и мы должны освободить помещение…”

“Но соседняя комната открыта и свободна…” – сказал кто-то.

“До свиданья”, – Тарковский вышел.

Гнев и возмущение заставили Индиану вскочить на стул. “Ребята! – закричал он. – Зачем нам Арсений! Нас никто не гонит. Время девять тридцать. Вместо того, чтобы сидеть в кафе, давайте почитаем друг другу стихи. В конце концов ради этого мы сюда и ходим!”»

Внимательно прочитав прозу и мемуары Эдуарда Лимонова, можно прийти к одному очень простому выводу. Харьковский юноша, грезящий стихами и понимающий, что в «застойное» время в литературу можно пробиться только через публичный скандал, долгое время ходил на семинары молодых писателей, устраиваемые Арсением Тарковским, и решился на бунт только в тот момент, когда в ЦДЛ пришли другие молодые и горячие скандалисты – смогисты. Старая гвардия не повержена, но поставлена под сомнение. Лимонов привлёк к себе внимание – и, как следствие, влился в общество «молодых гениев».

На том вечере присутствовали С. Морозов, Дубовенко, Мишин, Величанский, Лён, Алейников, Пахомов. Не было только Губанова. Зато присутствующие вынесли приговор: в Москве появился ещё один гений.

О нём и поговорим.

Эдуард Лимонов

Отметил появление харьковчанина в Москве и Юрий Мамлеев:

«Я с Эдиком познакомился на одном из чтений; я там читал какие-то свои рассказы. Он произвёл на меня весьма достойное впечатление. Тогда он был молод, эстетски продвинут и, несмотря на то, что приехал из провинции, походил на закоренелого жителя столицы. Глядя на него, я думал: “В нашем полку прибыло”. В те годы никто и вообразить себе не мог, какая судьба уготована этому человеку, и что такой тонкий, изысканный поэт станет революционером. Но это уже другая история. Пока, в 60-х годах, его в “салонах” считали одним из лучших поэтов нашего времени. И это радовало, потому что не один Губанов царствовал в Москве в смысле поэзии, были и другие»[448].

Вот это очень важное замечание: Лимонов сразу покорил салонную столицу. А привечали его Величанский и Кублановский. Последний нам рассказывал: «Я был одним из первых, кто его встретил в Москве. Метро “Университет”. Он стоит в длинном драповом пальто, в ботинках с галошами. Первые его недели в Москве.

Мы пошли к поэту Александру Величанскому. Я пристроил его»[449].

Борис Кучер восторгался: «Лимончик в нашей компании тоже мелькал. И в общаге на Соколе, и в прочих местах. Вокруг Лёньки целый отряд был. Он же зажигалка! Пульсар! В его компании мелькала и – грех сказать! – Наташка Солженицына[450], она была девчушка, красотка, недоступная, недотрога. И Эдик там – невысокий такой, розовый, с кудряшками, как девчонка».

Сам Лимонов давал такой автопортрет в стихах[451]:

Такой мальчик красивый беленький

Прямо пончик из кожи ровненький

Как столбик умненький головка просвечивает

Такой мальчик погибнул?

Как девочка и наряжали раньше в девочку

Только потом не стали. сказал:

«что я – девочка!»

Такой мальчишечка

не усмотрели сдобного

не углядели милого хорошего

что глазки читают что за книжищи

У-у книжищи! у старые! у сволочи! загубили мальчика недотронутого с белым чубчиком

Чтоб вам книжищи всем пропасть толстые крокодиловы!

Как удивительно в этом стихотворении, с одной стороны, показывается судьба всякого поэта, сгубленного книгами, а с другой стороны, предсказывается судьба: дальше «мальчик красивый беленький», начитавшись приключенческой литературы, прыгает из окошка и летит далеко-далеко за море на воздушных шариках. Красивый образ, да?

Немного ревновали Лимонова два Владимира – Алейников и Батшев. Первый спустя годы распинался:

«Ну какой он на хрен смогист? Сроду он в СМОГе не был. В Москву приехал, когда все битвы уже закончились, в шестьдесят седьмом году. Мы дружили с ним, да, так, наверное, можно сказать, во всяком случае, приятельствовали и постоянно общались в течение нескольких лет[452]. Что было, то было. Может, Губанов, по пьянке, и пошутил, заявив Лимонову, что принимает его в смогисты? Лёня запросто мог это сделать. Но сам я сроду не слышал, чтобы Лимонов, с его эгоцентризмом, уже в те времена проявлявшимся, с его ревностью ко всем, кто неизмеримо талантливее его <…> считал себя смогистом»[453].

Ревность Алейникова понятна: он один из патриархов СМОГа, один из зачинателей его. А тут без его ведома кто-то влез в «молодые гении».

Батшев, когда вернулся из сибирской ссылки в 1968 году, всё удивлялся и сам с собою вёл беседу:

«…ты вернулся из ссылки, в то, новое, антисмогистское время, тебя они (и Губанов, и Алейников, и Кублановский) встретили в окружении именно штурмовой сволочи[454], всех этих Лёнов и Лимоновых, приехавших из Харькова штурмовать столицу с кучей графоманских писулек. Провинция сильна, и не подчиниться её законам могут только сильные. Эпиграмма [Михаила] Каплана 1968 года метко передает настроение:

В искусстве не было б говна,

не будь Лимонова и Льна,

в искусстве не было б говённого,

не будь там Льна с Лимоновым».

Ревность ревностью, но по гамбургскому счёту Лимонов гениален и эпохален. За что бы он ни брался – за прозу, стихи, публицистику, политику, ерисиаршество – всё выходило более чем удачно. Сегодня мы живём в политической реальности, которую навязал стране как раз-таки Эдуард Вениаминович.

Впрочем, предчувствие большой судьбы окружающие его могли почувствовать и тогда. Ну что, казалось бы, такого – шьёт брюки, покоряет Москву и первых красавиц, пишет постобэриутские стихи? А было, было, было!..

О смогисте № 1 Лимонов знал. И уже заранее противопоставлял себя юному гению. Это даже отложилось в его стихах[455]:

Вдали гулящим Леонидом

Шумела скучная Москва.

А я тогДа сидел, читая,

И прочитавши – созревал…

К Губанову его привезли на просмотр, но поэту было немного не до того. Лимонов вспоминал, как приехал в Кунцево в компании Вагрича Бахчаняна и Маргариты Губиной:

«В аккуратненькой трёхкомнатной квартире родителей сидел абсолютно трезвый (Рита настояла, чтоб мы не покупали “бутылку”), вежливый, губастый и лобастый пацан. Никак не похожий на легендарного Лёню, сбрасывающего из окон телевизоры, кусающего за ногу женщину, Пегги, атташе по культуре американского посольства, беснующегося и непредсказуемого. По просьбе Бахчаняна он показал нам свои рисунки, ответил на вопросы. В ходе беседы он стеснительно признался: “Мама у меня мусор”, и только когда вышла из комнаты Рита Губина, как-то вскользь поинтересовался: “А вы, ребята, выпить не привезли?”, но, получив подтверждение, что нет, не привезли, потерял к теме интерес».

Удивительно, но укушенная пресс-аташе Пегги появляется только в мемуарах Лимонова и нигде больше.

А что до первого знакомства – получилось смазанным. Дальше же всё пошло по накатанной: выпивали, читали стихи, кутили, удивляли окружающих, дрались, мирились и снова дрались.

Игорь Красковец подмечал, что «Губанов дрался не особенно, но задиристый был, не мямля»[456]. И под дурное (или весёлое!) настроение мог вести себя вызывающе и по-дурацки.

Собрались как-то большой компанией, шумели, откушивали водочку и откушивали в большом количестве, выбрались на улицу подышать свежим воздухом, и тут один из компании заприметил во дворе бульдозер. Захотелось прокатиться! Решил выбить голыми руками кабинное окно – порезал сухожилия. Его поспешили отвести в медпункт.

Естественно, кто-то из соседей вызвал милицию. И когда поэты вновь выходили подышать во двор, их забирали. Сначала Губанова и Льва Рыжова, потом Сергея Бордачёва, затем Величанского, Лимонова и Пахомова.

Когда милиционеры зазевались, последняя троица дала дёру. Лимонов и Величанский отправились отсыпаться. А Пахомов продолжил кутить и к утру вновь оказался в руках правоохранительных органов. В итоге присел на три месяца в Бутырку. И сидел бы ещё больше, если б не заступничество Михаила Фадеева, сына покойного Александра Фадеева, советского литературного генсека. А как вышел – хвалился, что сидел в той же камере, что и Маяковский.

В другой раз сидели в Башне-на-болоте у Славы Лёна. Губанов задирал художника Ворошилова. Эдуард Лимонов, видевший не раз подобные сцены, дал себе клятву, мол, если Губаныч будет оскорблять и его, он точно сделает что-то эдакое[457]. Так и случилось:

«Присутствовал тот же Ворошилов и что-то с Губановым ругался. При этом оба употребляли такой изощрённый сленг-жаргон, что я только диву давался[458]. Губанов, не затрудняясь, перешёл вдруг на меня и стал говорить мне гадости. Я сказал ему, чтоб он извинился, а не то пожалеет. Губанов не извинился – тогда я взял бутылку и дал ему по голове. Вреда ему причинять я не хотел, хотел проучить его, дабы слов на ветер не бросал. Что тут сделалось… вопли “мама!”, крики “убивают!”»[459][460]

Владимир Батшев уверенно пишет, что эта драка предполагала массовость: «…с одной стороны были мы с Губановым. А с другой – Алейников и Лимонов, и Лимонов оглушил Губанова бутылкой по голове…» Но иными мемуарами это не подтверждается.

Кублановский нам говорил[461]:

«С Лимоновым были по пьянке какие-то стычки, но за этим не стояло никаких литературных разборок. Советское питьё ведь омерзительно: портвейны, плохая водка – всё это давало не хороший хмель, а какой-то тяжёлый, неприятный осадок. Это был чистый яд. Ну и поскольку они оба были люди с психикой подвижной, мягко скажем, то и были у них какие-то схватки. За ножи хватались. Но я это всё терпеть не мог. Богемная поножовщина. Чепуха».

Губанов пытался сразу найти обидчика: обошёл всех знакомых, у кого мог останавливаться на ночлег незарегистрированный в Москве харьковчанин. Говорят, зайдя к Александру Величанскому, повздорил и подрался с ним. И в итоге отомстил только спустя несколько лет. В начале 1970 года на квартирной выставке Сергея Бордачёва они пересеклись.

Монастырский рассказывал про бордачёвскую квартиру[462]:

«Большие и частые застолья бывали у Бордачёва на улице Дурова, где он жил на последнем этаже в двухкомнатной квартире; в маленькой комнате жила его мать, а у него была очень большая комната с высокими потолками. Составлялись столы, на которых в основном были бутылки, еды – мало, что-то вроде бычков в томате и т. п. На этих застольях набиралось <…> человек по тридцать, если не больше…»

Лимонов добавлял в это описание немного андеграундного антуража[463]:

«Новоприбывшие, мы влились в круговорот остроумия, водки, портвейна, по-моему, кто-то потреблял даже анашу, наркотики тогда уже появились в Москве, их привозили испорченные питерцы, Хвостенко среди прочих».

Тусовались долгое время мирно. Но тут Лимонов, подустав от выставки, решил уйти. Тогда к нему подошёл кто-то из губановской компании и сказал, мол, Лёнька хочет с тобой поговорить. Ни о чём не подозревая, Лимонов вышел из квартиры – его взяли под руки, отвели к Губанову, а тот его хорошенько отколошматил.

Отомстил – и забыл.

Забыли оба.

Но между тем Лимонов стал отдаляться от смогистской компании. Ему нужно было движение, он всегда и везде настраивал себя на поиски чего-то нового. Застоя терпеть не мог. А смогисты как-то приспустили свои паруса и с конца шестидесятых начали растворяться в брежневском золотом веке.

Лимонов познакомился с Сапгиром и Холиным. Они свели его с Евгением Кропивницким. И у молодого поэта начался новый этап: то лианозовские бараки, то посольские приёмы. Он уже тогда учился высоко летать и низко падать – и в этом находить вдохновение.

Смогистов подобное ницшеанство раздражало. Кублановский нам рассказывал:

«Меня что стало в нём раздражать? Его заискивание перед иностранцами. Он стал оценивать людей по мере их славы. Меня стал считать неудачником. Стал вдруг смотреть на меня сверху вниз. Но не потому, допустим, что ему разонравились мои стихи, а потому что я жил своей жизнью и не хотел таскаться на рауты и обеды в посольства, где-то там шустрить и быть в бомонде. Вот это мне в нём казалось провинциальной чертой. Вначале мы дружили. Он даже мне брюки вельветовые сшил. Но по мере того, как он стал крутиться в московском обществе, тесно связанном с иностранцами, завоёвывать своё место, мы разошлись. Последний раз здесь встретились на художественной выставке в Измайлово. Он уезжал, по-моему, на другой день. Но счёл, что я уже не достоин быть на его проводах»[464].

В прозе и стихах: от Эдика к «Эдичке»

Особое внимание надо уделить творческим пересечениям Губанова и Лимонова. А они – при абсолютно разных поэтиках: постимажинистской и постобэриутской – на удивление есть.

Первое пересечение возникает из-за любви и того, и другого – к Велимиру Хлебникову. Губанов читал его в Ленинке, дома повесил художественный портрет будетлянина, общался с Алексеем Кручёных, Маем Митуричем, племянником поэта, и исследователем футуристов Александром Парнисом. Лимонов, пока лежал на Сабуровой даче, от руки переписал трёхтомное собрание сочинений Хлебникова. Живя в Харькове, дружил с художником-футуристом Василием Ермиловым, а в Москве – в отличие от Губанова – точно встречался и тесно общался с Лилей Брик. Ей так понравились его стихи, что она решила записать его авторское чтение на магнитофон; обещала его второй жене Елене Щаповой подарить своё кольцо, дабы оно перешло от одной красавицы и музы русского поэта – к другой, но старший Катанян не дал этого сделать.

Второе пересечение – пророчества. Видимо, это идёт от того же Хлебникова, от чтения его стихов и «Досок судьбы». Вводя себя в транс, поэты могли что-то такое узреть в будущем, предугадать его, предвидеть.

Про прозрения Губанова будет отдельная главка. А Лимонов – достаточно напомнить, как он в самом начале 1990-х годов, во время разгула квазидемократических идей и «полной свободы», вдруг сказал, что нам ещё придётся побороться за Крым и Восточную Украину. Или, если хотите, поэтических пророчеств, можно вспомнить стихотворение 1960-х годов – «Саратов» – в котором предугадывается будущее тюремное заключение в самом начале 2000-х годов[465]:

и белый снег не укрощен

протест мельчайший запрещен

и только вечером из чашки

пить будут водку замарашки

и сменят все рабочий свой костюм

но не сменить им свой нехитрый ум

И никогда их бедное устройство

не воспитает в них иное свойство

против сей жизни мрачной бунтовать

чтобы никто не мог распределять

их труд и время их «свободное»

их мало сбросит бремя то народное

И я один на город весь Саратов

– так думал он – а снег все падал матов

Третье пересечение – попытка вырваться из литературы в живопись. Вообще удивительно, сколько поэтов второй половины ХХ века баловались рисунками на полях или более-менее серьёзно размахивали кистью. В случае Лимонова – это именно баловство, а у Губанова… об этом мы ещё отдельно скажем.

Четвёртое пересечение возникает от того, что обоих поэтов называли… «новым Есениным». Но тут и начинают проступать и принципиальные отличительные черты. Если Губанов – это «новый Есенин» имажинистского периода, то Лимонов – это «новый Есенин», но уже опростившийся, отошедший от экспериментальной поэтики. Вспомните его простые прекрасные стихи[466]:

Это кто идет домой,

Не подружка ль наша?

Косы в лентах за спиной —

Милая Наташа!..

Ветер свежий, и сирень

Расцветает пышно,

В белом платье в белый день

Погулять ты вышла…

Это кто идет домой,

Не подружка ль наша?

Величавою стопой —

Русская Наташа!

Губанов по природе своего дара эклектичен. Если он видит человека искусства, у которого можно чему-то научиться, смело идёт к нему. Мы уже говорили про литературный пантеон, куда стремится попасть наш герой. Там десятки деятелей искусства – и поэты, и художники. Лимонов же другой: он бежит любых влияний. Как только заметит, сразу определяет человека в разряд «священных монстров» и более старается не иметь с ним дело. Если же всё-таки приходится пересекаться, не оставляет от него камня на камне. Это хорошо видно и по «Книгам мёртвых», и по стихам, и по постам в социальных сетях.

Приведём один из последних, в котором он выделяет Хлебникова, Гумилёва, Мандельштама и Кузмина[467]:

«Интеллигенция создаёт себе всегда фальшивых кумиров. Когда я приехал в Москву, самыми-самыми поэтами считались у интеллигенции Ахматова-Цветаева-Пастернак. Все три мимо, все мелкие. На самом деле эти поэты второстепенные.

Хлебников – безусловный гений XX века. В Хлебникове и Маяковский и кто ты хочешь внутри.

Есенин – кумир патриотов, тоже поэт двух цветов, нет, – трёх: чёрного, зелёного и белого. А вообще довольно банален, “дважды два четыре”. Слабоват. Для пьяных рабочих. <…>

Ну и хватит. Многих любить – знак отсутствия вкуса. Литература, особенно поэзия – работа всего нескольких человек. Антологии – это общественные туалеты».

Если раньше и в художественных текстах, и в интервью Лимонов легко обращался к Есенину, признавал его, то почувствовав, что рязанский Лель в общественном сознании превращается в «священного монстра», поспешил лягнуть его.

Точно так же он поступил и с Губановым. Сначала, когда только попал в эмиграцию, с нежностью – порой карикатурной, но нежностью! – носил в памяти образ смогиста Лёньки, а потом сделал его «московского лета шакалом».

Начнём с небольшого заимствования. У Губанова было стихотворение «Я подожду и твой октябрь, я подожду…» (1963), где среди прочего возникли строчки[468]:

Стал кабинетом не твой рыжий лифт,

Я был там как соломинка в стакане.

Сентябрь тянул меня через твой лик

И баловался белыми стихами.

А я давал названья площадям,

Твоих ступенек дни рожденья праздновал,

А ты меня лупила по щекам,

В субботу белая, а в понедельник красная.

За все победы и за все грехи,

Как красный всадник, поцелуй подарен,

Я рвал над головой свои стихи,

И лишь обрывки ласточки хватали.

Здесь, как и обычно у смогиста, притягательно-отталкивающие отношения с Родиной, которую нельзя не любить, но и жить в ней бывает невозможно У Лимонова эти отношения отчасти преображаются в стихотворении «Я целую свою Русскую Революцию»[469]:

Я целую свою Русскую Революцию

В её потные мальчишечьи русые кудри

Выбивающиеся из-под матросской бескозырки

или солдатской папахи,

Я целую её исцарапанные русские белые руки,

Я плачу и говорю:

«Белая моя белая! Красная моя красная!

Весёлая моя и красивая – Прости меня!

Белая и красная – революция ли, страна ли (что по сути одно и то же) – воспринимаются обоими поэтами как нечто цельное, где уживается оба политических полюса.

Губанов часто обращается к поэмам. Среди самых известных – «Борис Годунов» (конец 1960-х – начало 1970-х). Этот текст покоряет самиздат. Не раз доводилось уже в наши дни встречать людей, которые наизусть воспроизводили «Откровение Марине Мнишек»[470]:

Зачем ты спать ложишься с вором,

зачем ты спать и свечу тушишь?!

Иконы закрываешь дымом

его игры и самозванства.

Зачем ты спать ложишься с вором?

Что, разве кровь тебя не греет?

Иль захотелось постучать

по спинам посохом Ивана?

Вот и Лимонов вослед за Губановым обращается к этой истории – и у него получается так[471]:

Когда поджёг блестящий Кремль

Приятель мой – Отрепьев Гришка

И взял женой себе в постель

Большую дочь поляка Мнишка

То это было хорошо

О мой любимый самозванец!

Как жаль что не было меня

Тебе я был бы помоганец

Но в некий час глядя любя

Как ты с полячкою балуешь

Я бы озлился на тебя

Вон как её смешно цалуешь

И в заговор против царя

Я бы вошёл фигурой главной

Мечтою дерзостной царя

Стать головой самодержавной

Марине юбки задирать

И выгнать к бесу до отчизны

Другую девку в жёны взять

Чего ты смотришь с укоризной!

Ну да немыслимый портрет

Это предательство, а что же

Ведь ей же восемнадцать лет

А ты с разбойничьею рожей

Помимо такого заимствования Лимонов берёт ещё самого Губанова и делает его персонажем своих текстов. В поэзии – это идиллия под названием «Золотой век»[472]:

Мои знакомые самых различных времён сидели за столами.

Они спутались и смешались как волосы влюблённых или как песок или как что-то.

Нравились друг другу удивительно разные люди.

<…> Улеглась трава. Из за облака вышло солнце и берег моря усеялся гуляющими. С большим белым зонтом в сопровождении испуганного поэта Лимонова вышла погулять несравненная очаровательная Елена. Она шла важно и прямо и волны лизали её ноги. Далеко отлетал её дикий шарф <…>

Влево от моря в зелёных зарослях был виден угол небольшого питейного заведения где тихо расположившись с бутылками ел котлеты поэт Владимир Алейников. Рядом с ним отвернувшись к сиреневой девице с живописным лицом сидел художник Игорь Ворошилов и говорил «Признайся ты же меня хочешь!» Бедный художник! Он был уже изрядно пьян. Его нос шевелился <…>

Вдруг воздух огласился ругательствами и вообще произошло замешательство. В лисьей шапке с волчьим взором взбудораженный и тоже нетрезвый появился поэт Леонид Губанов. За ним шёл поэт Владислав Лён и пытался осторожно и солидно урезонить его. ничуть не удавалось

Тут поздоровались два поэта и друзья когда-то – Алейников и Губанов – портвейн стали пить и читать стихи. Их обступила толпа любопытных <…>

А уж Лимонов и Елена взяли лодку и уехали в море. На песке сидит какая то Таня и горько плачет

А во мраке горят глаза художника Зюзина

Питейное заведение закрыли. В одном из окон видна переместившаяся пьяная компания. Алейников не хочет читать стихи и стоит в углу пошатываясь. Губанов спит. Ворошилов ещё пьет…

Двенадцать часов ночи. Над морем раздаётся безумный хохот Лимонова. <…>

В это время по поляне прошёл генерал. Но в каком он был виде! Сапоги разбиты. погоны свалились. лысина не прикрыта фуражкой живот не заправлен в брюки. За ним гнались комары жуки. Ворошилов. Алейников Губанов и даже Дубовенко. Они кричали улюлюкали, а генерал бежал от них опасаясь щипков и плевков».

В этой идиллии, написанной в 1971 году, после всех ссор и драк, видно, что московский период жизни воспринимается Лимоновым как Рай. Даже появление «генерала» и других «противоестественных» героев играет развлекательную роль: смогисты поиздевались над «генералом» – и он бежал. А в это время рядом любимая женщина – прекрасная Елена. Что ещё нужно?

Зато несколько лет спустя Губанов опять станет одним из героев Лимонова, но уже в прозе – в знаменитом романе «Это я – Эдичка». Теперь он не только осколок былой неподцензурной культуры, но и… один из возлюбленных главного героя[473]:

«Мы шли и целовались, а сзади хромал Алешка, и я пьянел, дурнел и от притворства и юмора перешёл в настоящее дурманное расслабленное состояние. Хотелось мне просто кого-то, не конкретно Джонни, но он же был рядом. Алешка время от времени комментировал пару – меня и Джонни – замечаниями, вроде:

– Ну и педераст же ты, Лимонов!

Или:

– Ребята бы московские тебя увидели!

– А Губанов сам педераст! – сказал я ликующе. – Как-то я с ним взасос целый вечер целовался».

Понятно, что реальность художественного текста отличается от нашей действительности. Если автору необходимо, он может препарировать жизнь, изменять её, модифицировать и что угодно ещё. Так, чтобы сделать главного героя скандального романа латентным гомосексуалистом, Лимонов делает таковым и Губанова.

Почему именно его? Потому что такая неординарная личность, хорошо известная в андеграунде, как нельзя лучше подходит для этих целей.

Позже в нескольких интервью и в мемуарной «Книге мёртвых» Лимонов опять затрагивает этот вопрос[474]:

«По пьяни он даже несколько раз лез ко мне целоваться, что меня крайне удивило. Я, в общем, был совсем неиспорченный юноша, я почувствовал что-то не то. Уже позднее, в Нью-Йорке, во времена моих визитов к Генке Шмакову, наслушавшись его теории о латентном гомосексуализме, я ему рассказал о губановских поцелуях».

Но это уже, как говорят люди, тесно общавшиеся с Эдуардом Вениаминовичем, сращение автора со своим героем. Если попытаться проанализировать эту ситуацию, надо сказать, что, во-первых, больше никто о Губанове ничего подобного не писал, а во-вторых, у обоих поэтов было столько сногсшибательных возлюбленных, что ни о каком даже латентном гомосексуализме и говорить не приходится.

Если что-то и было, то игра на публику, провокация, эпатаж.

Или непонимание. Виктор Луферов объяснял, как оно могло возникнуть:

«Встречаешь его… обнимаешься… Такие здоровые пушкинские губы, он тебя как будто немножко облизывает. Что-то такое щенячье и что-то от такой большой доброй собаки типа сенбернара было в нём»[475].

Как не вспомнить есенинское стихотворение «Собаке Качалова»[476]?

Ты по-собачьи дьявольски красив,

С такою милою доверчивой приятцей.

И, никого ни капли не спросив,

Как пьяный друг, ты лезешь целоваться.

Вот и Губанов мог полезть целовать, как пьяный друг. А все остальные измышления – чушь собачья.

«Гостиница для путешествующих в прекрасном»

Точно известно, что Губанов общался как минимум с одним ещё живым имажинистом – Рюриком Ивневым. Были ещё в полном здравии Матвей Ройзман, Николай и Борис Эрдманы, вдовы Шершеневича и Мариенгофа, возлюбленные и дети Есенина. Контакты всегда можно было найти.

Первый раз пообщаться с Ивневым не удалось. В Доме культуры железнодорожников Эдмунд Иодковский вёл своё литературное объединение. На одно из занятий он пригласил старого имажиниста. В назначенный день и час пришли смогисты. Долго ждали, а приглашённый поэт всё никак не появлялся. Начали читать стихи по кругу.

И в самый неожиданный момент Ивнев и явился. Об этой встрече вспоминал Валерий Суша, один из его литературных секретарей[477]:

«Высокий, стройный, в добротном сером костюме, к сцене приближался человек, обличьем напоминавший Керенского[478]. Рядом с ним шёл среднего роста, плотный крепыш с лицом Наполеона… Вдоль левой щеки спутника Рюрика Ивнева тянулась багровая борозда <…> Человеком “со шрамом на щеке”, как потом оказалось, был давний знакомый Рюрика Ивнева, поэт и переводчик Борис Попов. <…>

Эдмунд Иодковский сразу попросил Рюрика Ивнева рассказать о себе и обязательно хоть что-нибудь о Сергее Есенине.

– Ну вот – слегка охрипшим голосом обиженно произнёс Рюрик Ивнев, – куда не придёшь, сразу просят рассказать о Есенине… А ведь за многими современниками Есенина – такая роскошная жизнь… О Есенине вы скоро сможете прочесть мои воспоминания, а сегодня я хотел бы послушать молодых поэтов. Послушать и сравнить… Может, напомните двадцатые годы…

Сразу начался гвалт. Каждый хотел выступать первым. Но Эдик быстро навёл порядок. Стихи прочли человек шесть… Рюрик Ивнев внимательно слушал и попросил повторить одного лишь Владимира Головина…

Следующей выступала Нина Норкина… И вдруг к Рюрику Ивневу подскочил какой-то парень и стал совать ему в руки тощую тетрадку… Рюрик Ивнев тетрадку не брал, он поднял голову и внимательно разглядывал нахала… и улыбался. Начался шум… Раздались выкрики. Вечер стал проходить явно не по “сюжету”. Зал, словно копну соломы, “разносило поэтическим ветром”».

В этой сцене примечательны сразу несколько моментов. Ивнев обращает внимание не на стихи смогистов, а на стихи некоего Владимира Головина. Губанов со товарищи не вспоминали об этом – видимо, задело, что старик не похвалил их, молодых гениев.

Но так или иначе, в 1967 году Губанова в компании Шлёнского занесло уже к Ивневу на квартиру. Он тогда жил в писательском доме у станции метро «Аэропорт». Места – более чем знакомые.

Группа молодых людей, частых гостей старого имажиниста, решила сначала в шутку выпустить пятый номер «Гостиницы для путешествующих в прекрасном», но вскоре всё переросло в серьёзное дело. И Губанов с опытом самиздата был тут как раз кстати.

Юрий Паркаев расписывал, с чего всё начиналось:

«Гостиная в квартире старейшего поэта Рюрика Ивнева служила своего рода литературным салоном, где вечерами постоянно собирались молодые литераторы. За неизменным чаем звучали стихи, обсуждались новинки литературы и, естественно, возникали горячие споры. Частыми гостями в доме были старинные друзья хозяина: поэты, писатели, чьи имена звучали как ожившие легенды <…> Нередко заходил Матвей Давидович Ройзман (он в то время работал над книгой «Всё, что помню о Есенине»). Нас, молодых, постоянно шокировали его грубоватые манеры и неприкрытый цинизм, даже в присутствии малознакомых ему людей, среди которых бывали и дамы <…> Лёнечка Губанов… Его имя справедливо значится на обложке журнала первым. И дело тут не только в порядковой букве алфавита: он был стихийно талантлив, из него пёрли стихи, как пчёлы из улья <…> Привёл его к Ивневу тогдашний приятель молодой поэт Володя Шлёнский, с которым все мы были уже знакомы. Он представил нам Губанова, загадочно улыбаясь, и через минуту тот уже вовсю читал нам свои стихи. У меня было такое ощущение, что сейчас вот со стола сдует всю посуду, а со стен сорвёт портреты и унесёт в пространство!»[479]

Предполагалось предисловие в духе имажинизма:

«Ну что ж! Начнём, пожалуй! А почему, собственно, начнём? Продолжим! Начали сорок пять лет назад ОНИ, а МЫ – мы только собираемся в меру своих сил и возможностей продолжить дело. <…> Приносим наши извинения читателям нашего издания за то, что задержали выпуск пятого номера на сорок три года: видит Бог – не наша вина».

Всё было готово к выпуску журнала. Состав участников: Р. Ивнев, Л. Губанов, В. Коновалов, Б. Лимф, М. Марьянова, Ю. Паркаев, Б. Тайгин, М. Шаповалов, В. Шлёнский.

Губанов открывал журнал стихотворением «Я та окраина, где вы…»:

Я – та окраина, где вы

седые головы снимали.

И ничего не понимали…

Я – та окраина, где выл

снег и крестьянка головы

не поднимала к векам Сталина.

Я – та окраина, где вы

не усмехались, фарисеи,

где Слава Божия, увы,

покачивалась, как Есенин,

где подходила туча дел,

где нам кадила проститутка,

где я на ржавый нож глядел.

Я – та окраина, где жутко!..

Последний имажинист Рюрик Ивнев также отдал в номер стихи. Не худшие, не лучшие – обычные стихи, которые он писал и в начале века, и в середине, и в конце. Его творчество отличает особенное спокойствие рифм, сдержанность до экспериментов, ровность развития и тихая заводь лиризма: «Но только ветер шелестит / Да облак в синем небе вьётся». Пленительное и умиротворяющее спокойствие.

Особое внимание обращает на себя Валерий Коновалов. Его стихи как нельзя лучше вписываются в имажинистский журнал – нахальные, кричащие и одновременно подвывающие с тоски. Словом, русские в самом банальном и одновременно в самом серьёзном смысле этого (перебитого новейшей историей) слова:

Испания…

Экзотика, экзотика.

О как твоя экзотика затаскана!

О как твоя экзотика напрасна!

О как твоё сопротивленье стойко!

Твой дон Кихот по свету разбежался,

Твой дон Кихот по свету разбазарен,

Он талисманит в модном «Шевроле».

Есть в журнале и непременный элемент предыдущих номеров – статья о поэзии. За этот раздел отвечает Борис Лимф. Разговор идёт о преемственности в поэзии и о преодолении её. Об истинном искусстве. Высокопарно, но смело. С грозным научным взглядом из-под бровей и сжатыми от страсти кулаками. Так, как того и требует журнал имажинистов.

Был выпущен сигнальный – и единственный – экземпляр журнала, который, увы, не сохранился. Остался только рабочий материал.

В Сибирь?

Вообще мы немного подзабыли Владимира Батшева.

С начала 1967 года ему приходит всё меньше и меньше писем. Постоянный – насколько это возможно – контакт есть с несколькими людьми. То есть мы видим, что гэбисты ходят по смогистам (если не получается, то по их родителям или по местам учёбы и работы) и поначалу мягко намекают, что писать в Большой Улуй крайне нежелательно, а потом и вовсе начинают угрожать проблемами.

Что ни говори, а советский человек ужасно боялся десоциализации. Это сегодня легко пуститься в дауншифтинг, быть самозанятым и на фрилансе, а тогда… В общем ребят можно и нужно понять.

Ещё в январе Губанов отправил второе и последнее письмо:

«Старик – всё будет тип-топ. Если я на неделе соберу деньги, то прихиляю к тебе! Ясно. Я тебя по-прежнему люблю. Ребята на ногах держатся!!! Новый год справили херово, но ничего… Я болел два дня и был пришибленный, как ромашка, на которую положили топор. Сейчас мысли самые хаотичные. Хожу в костюме, на меня все оглядываются. Стоит сорокаградусный маразм. Закончил поэму “Преклонив колени”. Кое-где читал! Сейчас хочу отпечатать и прислать – тебе! За мной дикие хвосты[480], как у самых гениальных ящериц. Меня побаиваются и здороваются шёпотом, через губу, в которой махонькая дырочка! Ну вот пока и всё. О выезде сообщу телеграммой. Целую».

Чтобы узнать о «пришибленности» друга, Батшев стал писать остальным. 18 февраля ответила Вишневская: «К Лёне езжу – он жив-здоров. Алёнка тоже вроде». Судя по тому, что Губанов и Басилова прописаны вразброс, можно сделать вывод: либо произошла очередная ссора между ними, либо вновь возник дурдом.

Что же касается поездки Губанова в Большой Улуй, то ссыльный Батшев выкроил из своей зарплаты деньги и выслал их через Бориса Дубина. Тот обнадёживал и 4 сентября, то есть спустя более чем полгода от первых обещаний, заверял: «К тебе в 20-х числах приедет Лёня».

Губанов не приехал.

Батшев много позже с грустью вспоминал об этом: «Конечно, Губанов не приехал, да и не мог приехать, поскольку, получив деньги, тут же пропил их “за моё здоровье”, а общение со “своими”, потому что накатывался поэтический кризис, я ощущал его, как приближение обезумевшего паровоза, и верил, что только присутствие кого-то знакомого, поэта, не похожего на меня, поможет удержаться. Увы!»[481]

В дневниках Игоря Холина сохранилась запись от четвёртого ноября 1967-го: «Губанов, кажется, вновь в сумасшедшем доме. Указ о политическом хулиганстве»[482]. Его взяли по делу Гинзбурга. И допрашивали, пока он находился в аминозиновом шоке.

У Батшева же вскоре случилась амнистия.

В январе 1968 года собрали со всех по копейке – вышло 40 рублей. 9-го числа Васютков отправил их в Большой Улуй, но предупредил, чтобы Батшев не торопился в Москву. В самом разгаре был новый судебный процесс.

В итоге ссыльный поэт вернулся домой только в марте.

8. Дела, дела, дела

С закрытыми глазами видел пулю

Она тихонько кралась к поцелую.

А. Е. Кручёных

О мужестве

Жизнь продолжалась. Губанов кутил. Рядом его жена, друзья, товарищи, поклонники и поклонницы, собутыльники. Всё хорошо и идёт своим чередом. А трудности?..

А трудности будут преодолены.

Новый, 1968, год встречали на Садово-Каретной в большой и разбитной компании. Валентин Воробьёв расписывал это действо практически как мистерию[483]:

«Сексуальный мистик Юрий Мамлеев шептал в ухо Варьки Пироговой о людоедах Замоскворечья. Матерый реформатор стиха Генрих Сапгир обнимал пышную Оксану Обрыньбу. <…> Знаток французской лирики, чуваш Генка Айги внушал приблудному португальцу Суаресу, что главное в поэзии – белое на белом, остальное дерьмо. <…> Вокруг стола, как мухи над навозной кучей, роились “самые молодые гении” с гранёными стаканами в руках. Они прыгали с места на место, втыкали окурки в тарелки соседей, орали, пили и толкались. В тёмном углу, на собачьей подстилке, храпела пара видных “смогистов”, Ленька Губанов и Мишка Каплан. На чёрном троне, вся в фальшивых брильянтах, восседала “женщина” Алёна Басилова с поклонниками по бокам.

Харьковский закройщик Лимонов чистил горячую картошку, а дантист с сияющим зубом разливал по стаканам водку. <…> За фанерной стеной кто-то подозрительно громко трахался, не обращая внимания на общество. Ровно в полночь, под бой кремлевских курантов, известивших начало Нового года, из угла выполз поэт Губанов, ловко прыгнул на стол с объедками и завыл, как ненормальный: “Ой, Полина, Полина, полынья моя!” Его прервал пьяный голос снизу: “А воспеть женщину ты не умеешь!” Самый молодой гений затрясся, как припадочный, опрокинул ведро с капустой и с криком “Бей жидов!” прыгнул на обидчика Каплана. Под дым, звон и гам смогисты покатились по полу, кусая друг друга. Гей, славяне!.. Войну поджигали со всех сторон. Как только верх брал Каплан, то все хором кричали: “Долой чёрную сотню!”, как только выкручивался Губанов, то кричали: “Дай, дай ему прикурить!”».

Во избежание недоразумений стоит сказать, что антисемитизм, который здесь можно усмотреть, явно носит игровой и, может, отчасти провокационный характер. Иные скажут, что употребление слова «жид» в каком бы то ни было контексте неприемлемо и само по себе многое говорит о человеке. Но это уже их проблемы, переживания и травмы.

Губанов всерьёз об этом не думал.

О чём думал всерьёз, так о закручивании гаек. 1968 год выдался полным судебных процессов, траурных мероприятий и какого-то всплеска абсурда по всему миру.

Губанов видел, что у его дома пасутся топтуны, а за ним самим вьются хвосты. Ищет защиты. Пишет «Молитву»[484]:

Дай закату три зарплаты,

Домовому – треск колоды,

Пастернаку – злость лопаты

В облигациях урода…

Ну а мне дай мужество —

Никогда не оглядываться!..

Здесь Пастернак сопрягается не только с Мандельштамом («Дайте Тютчеву стрекозу…»), но и с Маяковским, у которого в стихотворении «Я» (1913) век проявляется как уродец[485]: «Время! / Хоть ты, хромой богомаз, / лик намалюй мой / в божницу уродца века!»

Автор же просит о мужестве. Мемуаристы вспоминают, что у дома в Кунцево, на литературных собраниях, на творческих вечерах, в поездках (в том числе и при посещении могилы Пастернака) легко можно было распознать гэбистов в штатском. Мужество «никогда не оглядываться»[486] и жить, как будто вопрошая «Какое, милые, у нас / Тысячелетье на дворе?» – вот что было необходимо поэту.

Пока же была иная картина:

Есть телефон,

но он палач.

Площадка лестничная – плаха.

Есть сорок восемь разных «дач»

в Москве под жёлтою рубахой.

Или из другого стихотворения – «Перистый перстень»[487]:

Этой осенью голою,

где хотите, в лесу ли, в подвале,

разменяйте мне голову,

чтобы дорого так не давали.

И пробейте в спине мне,

как в копилке, глухое отверстие,

чтоб туда зазвенели

ваши взгляды… и взгляды «ответственные».

Вильям Мейланд, живший с Губановым в одном доме, рассказывал:

«…у его подъезда толпились, я чётко вычислял этих людей КГБ. Лёнька задирал их. Слежка была периодической (когда праздник какой-нибудь готовился) <…> Хорошо помню совместную поездку в Переделкино в очередную годовщину смерти Б. Пастернака. Большая толпа людей с хорошими лицами, много молодёжи у могилы под тремя соснами, а неподалёку стоял стационарный киноаппарат на треноге, вокруг которого суетились совсем иные персонажи со стёртыми лицами и бегающими глазами. Лёнька подошёл к одному из них и попросил 60 копеек “на вино”. "Кинодеятель" ему отказал, но Губанов резонно среагировал: “Ты же на мне зарабатываешь и такой жмот…”».

Удивительное дело! Вышла книга Евгения Грига, одного из «топтунов», приставленных к нашему герою. В ней он подробно объясняет, что к чему[488]:

«Наши сограждане все чаще становились объектами слежки. Хорошо помню одно из моих последних заданий в “семёрке” – кстати, усиленную бригаду возглавлял не я, как ожидалось, а офицер из тех, кто всегда работал только “за советскими”. Очень нудный в общении, он запомнился мне ещё тем, что громко чавкал во время еды.

На кого же были брошены эти “усиленные силы”?

А на одного из СМОГистов, разболтанного, неряшливого паренька, поэта Лёню Губанова. СМОГ – Самое Молодое Общество Гениев (да-да, не меньше) чем-то напугало людей из “Дома 2”, они даже приезжали специально инструктировать нас, пугая особой ответственностью задания и агрессивностью объекта слежки…

В “Юности” мне попались стихи Губанова, запомнил строчку: “На меня фасоль набросила белое лассо…”

Лёню обложили со всех сторон, была подключена техника, которая использовалась редчайше. Поэт выпивал с такими же творческими умами, как и он сам, потом женился, ходил в прокуратуру, куда его вызывали с подначки “Дома 2” по каким-то претензиям к творчеству. Правда, посматривал по сторонам: видимо, перспектива быть объектом слежки ему импонировала.

Кого защищал КГБ от Лёни Губанова? Кто подписывал и утверждал эти задания? Некоторые из нас утешались тем, что это, мол, “не наше дело. Как говорится, Родина велела”…».

Процесс четырёх

8 января 1968 года начался новый судебный процесс над активными участниками самиздатовских будней – Александром Гинзбургом, Юрием Галансковым, Верой Лашковой и Алексеем Добровольским.

Заседания проходили при «полуоткрытых» дверях: официально всё было гласно, неофициально – по пропускам. Как и в случае с делом Синявского и Даниэля выдавали «контрамарки», но уже с более строгим отбором желающих попасть в зал суда.

Что инкриминировали участникам?

Галансков установил связь с эмигрантской организацией «Народно-трудовой союз» (НТС), которая издавала журналы «Грани» и «Посев»; вместе с Гинзбургом составил «Белую книгу» (сборник материалов о процессе Синявского и Даниэля) и сборник под названием «Феникс»; написал «Открытое письмо Шолохову».

Лашкова размножала материалы для «Белой книги»; размножала для Галанскова антисоветские материалы, вошедшие в сборник «Феникс».

Добровольский активно помогал Галанскову и Лашковой, хранил у себя дома переданные «Народно-трудовым союзом» гонорары и антисоветскую литературу.

Гинзбург распространял «клеветническую» антисоветскую литературу; занимался самиздатом и многое-многое другое.

Но нас интересует другой пункт обвинения – полтора года назад, в июне 1966 года, он получил от какого-то шведа газетные вырезки о смогистах на норвежском, датском, итальянском и французском языках и передал их Губанову.

Басилова рассказывала[489]:

«Однажды ко мне явился человек и сказал, что он из Швеции. Слава богу, у меня инстинкт самосохранения сработал, и я спросила, почему он себя считает гением и кто он по профессии. Он ответил, что юрист. Тогда я сказала, что гениев-юристов нам не нужно. Этот провокатор потрясал нашими манифестами и кричал, что в Швеции тоже создано общество гениев».

Непонятно, как это расценивать, но в Швеции была выпущена брошюрка «SMOG». Руку к ней приложило шведское отделение СМОГа (Svenska S.M.O.G. kommitten). Что это – правда или какая-то многоуровневая комбинация западных спецслужб? Так или иначе, работа у них получилась бестолковая.

С одной стороны, они писали как будто дельные вещи [здесь и далее перевод – наш][490]:

«Прежде всего это движение обеспокоенной молодёжи, которая ведёт неравную борьбу с властями за демократические свободы и права, а также за русскую культуру, которая теперь бросает вызов советской культуре. <…> Они делают искусство ради искусства и не используют его как оружие в борьбе с коммунизмом. Однако они также не отказываются от коммунизма. Они вообще не хотят иметь дело с политикой, но при этом принимают политическую реальность. Парадокс же состоит в том, что тоталитарное общество требует от всех выбора: ты должен либо служить ему, либо бороться с ним. Иного варианта нет. У всех проблем есть только одно решение – марксистско-ленинское. Если вы не сотрудничаете, автоматически становитесь врагами».

А с другой стороны, шведский корреспондент рассказывает ещё о Гинзбурге и Галанскове, об их неподцензурных журналах «Синтаксис» и «Феникс», о правозащитнике Буковском – и называет их главной силой СМОГа. Так происходит во многом потому – объясняется в брошюрке – что не получается, во-первых, раздобыть поэтические тексты, а во-вторых, то немногое, что найдено, не получается адекватно перевести. Поэтому шведам удобней рассматривать «молодых гениев» не столько как литературную группу, сколько как политическую: «Что мы можем сделать на Западе, чтобы помочь этим молодым людям? <…> Мы можем помочь им, постоянно наблюдая за политическими процессами в СССР»[491].

На предварительном следствии из Губанова, напичканного медицинскими препаратами, вытянули подтверждение передачи вырезок из иностранных газет.

Но Гинзбург до последнего всё отрицал[492]:

«Никакой встречи со шведом у меня не было. В июне 1966 года мне позвонила одна моя знакомая – имени её я не назову – и сказала, что в Москве есть студент-швед, который хотел бы познакомиться с кем-нибудь из смогистов. После этого я позвонил Губанову и его жене Басиловой и спросил, хотят ли они встретиться со шведом, интересующимся смогистами. Они согласились. Потом я дал своей знакомой их адрес. И всё. Я со шведом и не собирался встречаться <…> Я уже говорил, что включил в свой сборник отклики иностранной прессы на процесс Синявского и Даниэля. В процессе работы мне попались газеты на норвежском, датском и итальянском языках. Я не знаю этих языков, но увидел там написанное крупными латинскими буквами СМОГ. То же было и с газетой на французском языке. Мне эти газеты были не нужны. Я не знал содержания этих статей, но понял, что речь в них идёт о СМОГе, и передал эти вырезки Губанову, одному из смогистов».

Линия защита построена уверенно и правильно. Там, где уже всё известно, Гинзбург легко признаётся в содеянном. Там же, где ещё нужно доказать его «проступки», он отрицает само существование этих «проступков». И стороне обвинения ничего не остаётся, кроме как вызывать свидетелей.

Приведём несколько выдержек из допроса Алёны Ба-силовой[493]:

Судья. Род ваших занятий?

Басилова делает удивлённое лицо.

Судья. Чем занимаетесь?

Басилова. Я поэт.

Судья. К какой организации принадлежите?

Басилова. Я не принадлежу ни к какой организации. Я поэт.

Судья. Как записать вас? Член ли вы Союза писателей или какого-нибудь ещё союза?

Басилова. Пишите, что хотите, а также, что я нахожусь на иждивении мужа и матери, если вам это удобно. Я хочу сделать заявление, касающееся моих дальнейших показаний.

<…>

Прокурор. Свидетельница, скажите, был ли у вас в доме швед, присланный Гинзбургом?

Басилова. Присланный Гинзбургом – нет. (В зале смех.)

Прокурор. На основании показаний вашего мужа, у вас в доме в мае 1965 года был швед, присланный Гинзбургом, который привёз вам литературу антисоветского содержания.

Басилова. Я прошу дать мне возможность сделать заявление, касающееся показаний моего мужа, а таким образом и моих. (Смех в зале.)

Судья. Ваши показания тоже свидетельствуют об этом инциденте.

Басилова. Не может этого быть. Я не давала таких показаний.

Судья. Это ваша подпись, свидетель?

Басилова (смотрит протокол). Моя. Но сформулирован этот эпизод совсем иначе. (Смех в зале.)

<…>

Судья. Свидетель, вы понимаете, что это несолидно?

Басилова. Нет. Если мои показания несолидны, то несолидно суду привлекать к процессу такого несолидного свидетеля.

Судья. Итак, у вас в доме был швед?

Басилова. Да, но я не понимаю, какое это имеет отношение к обвиняемому.

Прокурор. В показаниях вашего мужа…

Басилова (перебивает). Я хочу сделать заявление.

Судья. Не разрешаю.

Басилова. А я все-таки сделаю. Я хотела бы знать, какое право имеет Комитет государственной безопасности доводить до невменяемого состояния моего мужа, душевнобольного человека, преследованиями, выслеживанием и прочими методами и в таком состоянии его допрашивать?! Более того, использовать эти показания на суде!

Судья (кричит). Это клевета на органы госбезопасности! Свидетель, вы будете отвечать за клевету!

Басилова. Это не клевета. Состояние моего мужа определяет врач. Я как жена хочу знать, на каком основании мой муж подвергается допросу КГБ, и, если суд не даёт мне возможности сделать заявление, я БУДУ действовать через прокуратуру. Я хочу, чтобы моего мужа оставили в покое. Он поэт, и последствия могут быть крайне опасны.

Судья. Увести свидетельницу!

<…>

Золотухин[494]. Ваш муж состоит на учёте в психоневрологическом диспансере?

Басилова. Да.

Золотухин. Как давно?

Басилова. Пять-шесть лет.

Золотухин. Диагноз есть? Какой?

Басилова. Да. Шизофрения.

Золотухин просил суд исключить показания Губанова из числа доказательств. Суд же, как и следовало ожидать, не увидел достаточных оснований для этого. Поэта хотели вызвать на процесс, чтобы узнать, может быть, какие-то ещё детали. Но он направил заявление (10 января 1968):

«В связи с неожиданным обострением болезни не смогу выступить в качестве свидетеля на процессе. Прилагаю к повестке – заявление и больничный лист».

Опять-таки встаёт вопрос: была ли на самом деле у него шизофрения? С одной стороны, он написал заявление, то есть был абсолютно адекватным. А то, что говорит Басилова, – необходимо для запутывания дела. С другой стороны, больничный лист и медицинские справки не подделать…

А с третьей стороны Александр Даниэль[495] вспоминает такой эпизод:

«Это был первый день суда, самый первый день. Мы толпились возле здания суда и после того, как закончились заседания и народ начал расходиться, я поехал к Алёне Басиловой, которая тогда была женой Губанова. И туда приехал Петр Григорьевич Григоренко, с которым я тогда и познакомился.

Алена рассказывала, что происходило во время её допроса на суде. Это было в довольно впечатляющем антураже, потому что в соседней комнате находился Губанов в запредельном состоянии. Он закрылся в комнате, потушил свет, и попытки Алёны туда зайти встречали летящие ботинки. Он был в тяжёлой истерике. Дело в том, что сам сюжет с показаниями Алёны касался его, Губанова. На допросе Алёна пыталась рассказать, как брали у Губанова показания во время следствия. И во время дачи показаний её затыкали именно по этому поводу. Антураж губановского поведения – это была прямо живая иллюстрация»[496].

В итоге суд приговорил Гинзбурга к пяти годам лишения свободы, Галанскова – к семи, Добровольского – к двум, Лашкову – к одному. Адвокаты подали кассационные жалобы. Разбирательство состоялось 16 апреля. Приговор был оставлен в силе.

Лашкова, отсидевшая уже год, была вскоре освобождена. 22 апреля Губанов, попав в кутузку, написал характерное стихотворение и посвятил своей подруге[497]:

Благодарю за то, что я сидел в тюрьме

благодарю за то, что шлялся в жёлтом доме

благодарю за то, что жил среди теней

и тени не мечтали о надгробье.

<…>

Благодарю оранжевый живот

своей судьбы и хлеб ночного бреда.

Благодарю… всех тех, кто не живет,

и тех, кто под землею будет предан.

Благодарю потерянных друзей

и хруст звезды, и неповиновенье

…благодарю свой будущий музей

благодарю последнее мгновенье!

Галансков отбывал срок в мордовском лагере. Прошение о помиловании подавать отказался, ибо это означало бы признание вины. 4 ноября 1972 года умер в лагерной больнице от заражения крови после операции.

Смогисты о нём вспоминали с нежностью. Для них он был и соперник («вождь» Губанов сначала жутко недолюбливал «вождя» Галанскова), и соратник, и собутыльник, и друг.

Басилова любила рассказывать об их первой встрече:

«Я любила кормить голубей на площади Маяковского, ведь я жила неподалеку, на Садовой Каретной улице. Я кормила голубей у памятника Маяковскому, и то ли толпа меня увлекла, то ли сама заинтересовалась, но я оказалась в самом центре происходящих событий. Вокруг памятника кишмя кишели люди, постоянно что-то читали. И я вдруг увидела Юрия Галанскова. Он читал “Человеческий манифест”, это было в духе Маяковского. У него была политическая поэзия, немножко наивная. Когда он прочитал “Человеческий манифест”, начались какие-то странные вещи. Его схватили люди в штатском и вытащили из толпы. Потом передали в руки милиционеров. А потом какие-то дружинники его куда-то повели. Если бы я не слышала стихов, я не обратила бы никакого внимания. Но поскольку я увидела, что руки выкручивают поэту, я, естественно, стала возмущаться. И тогда мне также стали выкручивать руки. Вот так вместе с Юрой Галансковым я попала в какой-то тайный штаб оперативного отряда. И тут на моих глазах его стали избивать, били головой о стену, ногами в живот, кричали: “Сволочь! Ты будешь писать стихи?” И он кричал им в ответ: “Буду!”»[498]

Губанов напишет «Дуэль с Родиной»[499] и посвятит её Галанскову:

Ах, моя дуэль – нет дурней,

семь шагов не пройдено.

Это жуть – дуэль, это гром – дуэль —

мне стреляться с родиной.

Я на пу… на пулю иду,

я ма-му… мамулю в бреду,

помолись, отшельник, и тут

преклонись, ошейник в виду

и в районе сказочной лжи

для победы скатерти сторожи.

<…>

И гудят колокола – Кар… кар,

и опричники поют – скор… скор,

и откроют вам в Москве, здесь, бар,

вы там будете хлебать кровь и кровь!..

Ну а в пятницу… и в пять, всего вернее,

я, Россия, при честном народе

грохнусь пред тобою на колени

там, где кровь и все лицо колотит.

Но лучше «Дуэль с Родиной» слушать в исполнении автора – так она становится заговором, шаманством, волшебством. Ты не понимаешь, о чём большая часть текста, но чувствуешь какой-то электрический заряд, проходящий через сердце.

Таким, наверное, и должен быть текст памяти Галанскова.

Алексей Кручёных

30 мая 1968 года, в день памяти Пастернака, Губанов со товарищи вновь отправляется в Переделкино. На могилу поэта. Что бы ни случилось, в любое время – надо попасть именно туда.

Компания собирается пёстрая: вернувшийся из ссылки Батшев, Делоне, Морозов, Кушев, Вишневская, Соколов, Кублановский и Губанов. Сидели на берегу Сетуни – тогда это ещё можно было сделать, сегодня это речка-переплюйка – и хрустели стаканами с поминальной водкой.

А через пару месяцев провожали в последний путь Алексея Кручёных.

Об этом футуристе мы и поговорим.

Про первую его встречу – случайную! – со смогистами рассказал Юрий Кублановский[500]:

«Я помню, как был поражён, увидев Кручёных. Или Лилю Брик. Разумеется, мы полусознательно, а иногда подсознательно или бессознательно стремились увидеть этих последних из могикан, которые всё-таки до конца советской властью были не переварены и сохраняли искорки былого свободолюбия – культурного в первую очередь. Я учился на искусствоведческом отделении МГУ, где и Алейников, и профессор Сарабьянов, исследователь русской живописи ХХ века, привёл нас в здание ВХУТЕМАСа, где жил сын погибшего в лагере художника Древина. Нам открыл дверь какой-то старичок. В бархатной чёрной шапочке. Сухонький. Сказал: «Кто прочитает сейчас хоть одну строфу Хлебникова, того пущу, а остальных – нет»[501]. Никто из нас не нашёлся. Может, растерялись. Но вышел сын Древина и провёл нас. Мы спросили: “Кто это?” – “А, это Кручёных!” Тень прошлого, вдруг явившаяся в древинскую квартиру».

Независимо от смогистов его встречал и Лимонов[502]:

«…в 1966-м, приехав в Москву попробовать “как тут?”, я ел с кем-то чебуреки в “Чебуречной” на углу улицы Сретенки и Сретенского бульвара. Было известно, что Кручёных посещает эту довольно обычную и бедную, скорее, забегаловку. Кручёных мы не дождались, но когда вышли, то наткнулись именно на него: такой себе грязненький в несвежей одежде, с чёрной хозяйственной сумкой, лямки на локтевом суставе, старичок».

С Кручёных трудно было общаться и дружить. У него был очень сложный характер. Человек он был экстравагантный и чудной. Чтобы вы понимали, о чём идёт речь, приведём дневниковую запись его сверстника и серебренновековца Рюрика Ивнева[503]:

«Вчера В. П. Беляев (художник) клялся мне и божился, что Кручёных в 1920—23 гг. давал деньги в долг под %, причём в заклад брал даже грязное белье, и будто бы вся комната его была завалена грязным бельём должников. Я этому не верю, хотя Беляев обещал познакомить меня с художником, который жил в то время в одной квартире с Кручёных».

Чтобы представить быт Кручёных 1960-х годов, обратимся к воспоминаниям Игоря Шелковского[504]:

«[Мой друг Серёжа] прослышал, что Кручёных продаёт свою библиотеку… можно что-то у него выкупить, выменять. И попросил меня пойти с ним <…> Коммунальная квартира, ещё пять-шесть комнат, на Мясницкой, напротив Главного почтамта. Дома во дворе. Пятый этаж, может быть. Мы поднялись. Соседи нам открыли, показали, где – там тёмный коридор идёт, в конце – комната Кручёных. Мы подходим, стучим. А оттуда крик: “Денег нет!” <…> Опять стучимся. Опять: “Денег нет!” Ну, [мой друг] тем не менее на дверь эту давит, дверь открывается. Мы видим такую сцену: пустая комната, чёрная совершенно, окно занавешено от света. Немножко глаза привыкают, видят: посредине комнаты стоит кровать, на которой лежит человек, затянувшийся до глаз одеялом. Под кроватью ночной горшок и бутылка из-под кефира, а по бокам комнаты, вдоль стен, небоскребами, пирамидки из книг. Вся комната в этих книгах. И мы входим, а он опять: “Денег нет!” Я пытаюсь объяснить, что мой приятель собирает поэзию. А он: “А! А я думал, вы из домоуправления! У меня денег нет!” Он, оказывается, не платил за комнату и боялся, что это из домоуправления пришли. Но постепенно выяснилось, я вот в пользу Сережи все это объяснял, говорил, что у него коллекция книг. Кручёных говорит: “Нет-нет. У меня много книг, но мне совершенно некогда этим заниматься! У меня завтра запись в библиотеке… в Доме-музее Маяковского… потом я с кем-то встречаюсь – у меня нет времени вами заниматься. Я ничего сейчас не могу дать!” А Сережа принёс ещё его сборник какой-то, чтобы он его подписал. И он отказался. “А я вас не знаю! Что я могу написать?! Я же вас не знаю!” В общем, такая беседа неуклюжая была. И мы ушли ни с чем. Ничего не продал и не подписал».

Или вот вам другой портрет – от Марка Ляндо. Поэт его увидел на одном из собраний литературного объединения Эдмунда Иодковского[505]:

«Эдик явился в сопровождении малоопрятного небольшого старика с брезентовым, кажется, портфелем.

“Это Кручёных”, – таинственно шепнул он мне в передней.

Господи, неужели это… Один из великих авангардистов, соратник Маяковского, Хлебникова? И подумать, ещё живой! Но боже мой, каким же он стал за годы нашей Совдепии: торчащий нос, подбородок, остренькие живые мышки-глазки старого Гобсека…»

Но Кручёных не всегда был таким. Если к нему заглядывали близкие или просто знакомые люди, он тут же преображался. Александр Парнис как-то описал такой характерный эпизод:

«В 1964–1965 гг. мы (Анна и я) снимали комнату у Веры Михайловны Синяковой, бывшая комната поэта Н. Асеева. <…> Как я уже писал, у нас неоднократно дома бывал Кручёных, читал стихи. Как-то я показал А. Е. его пьесу “Победа над солнцем” (1913) с его же надписью, адресованной поэтессе Аде Владимировой в 1918 году. Она подарила мне эту книгу. А. Е. взял её и тут же сделал другую надпись – Анне: “Анне Владимировне – настоящей певице и поэту и украинской сирене-соловью, очевидец и слушатель и соавтор оперы «Победа…», 1913–1965 гг. А. Кру”».

Нурия Калева рассказывала, как в 1964 году она вместе с Губановым посетила Кручёных. Футурист принимал их на кухне, ибо боялся, что из его комнаты-архива могут что-нибудь стащить[506]:

«Затеяв с Кручёных спор о футуристах, Лёнька тайно подмигивал мне, давая понять, что просто дразнит старика, дурачится. Вдруг Кручёных резко повернулся ко мне, подошёл вплотную, заглянул в глаза и вскричал: “Вы пишете! Я знаю, Вы пишете!!!” И приняв какую-то актёрскую позу, продолжил: “У нас была поэтесса в Саратове. Она писала:

Дайте мне в любовники аллигатора,

Чтобы мог любить целые сутки,

У меня, у неизвестной поэтессы Саратова,

Ярко накрашенные губы проститутки!”

Читал он упоенно, как бы вгрызаясь в плоть слова, и в те минуты он уже казался мне стариком, вызывающим жалость».

Алёна Басилова рассказывала:

«У Кручёных был “музей Хлебникова”. Музей представлял из себя вот что. В крошечной комнатушке, заваленной книгами, стоял стол. Половина его была покрыта многолетней пылью. На этой-то половине возвышался стакан – когда-то из него пил чай Хлебников. Это и был музей…»[507]

Но это всё – начало и середина шестидесятых. Весной 1968 года футуристу резко поплохело. Николай Харджиев рассказывал, что в конце мая позвонил Кручёных[508]:

«…и на вопрос о состоянии его здоровья ответил: “Учусь умирать”. Через месяц я увидел его в крематории. В гробу лежал худенький не то юноша, не то подросток, с задорно вздёрнутым носиком и почти весёлым выражением лица, как свидетельствующим о том, что умирать совсем не страшно».

Умер он 17 июня 1968 года.

К. И. Чуковский в дневнике писал:

«Суббота 29. Июнь. Умер Кручёных – с ним кончилась вся плеяда Маяковского окружения. Остался Кирсанов, но уже давно получеловек. Замечательно, что Таня, гостящая у нас, узнав о смерти Кручёныха, сказала то же, что за полчаса до неё сказал я: “Странно, он казался бессмертным”»[509].

Когда тело поэта вынесли из квартиры, дворник, спеша освободить пространство для новых постояльцев, вынес всё, что скопилось у Кручёных во двор. А это безумнейшее количество автографов, рукописных альбомов, фотографий, всяческих бумажек и блокнотов с расписками и закорючками гениев. Кручёных был ещё тем гоголевским Плюшкиным!

И всё оказалось на помойке…

На кремации было всего десять человек: Лимонов со своей первой женой Анной Рубинштейн, Алейников, А. Морозов, Айги, Слуцкий, Лиля Брик, Вознесенский, Харджиев.

Лимонов горячился[510]:

«Стране было глубоко положить на Кручёных. Только мы, молодые поэты, смогисты Володька Алейников, Саша Морозов, примкнувший к ним Лимонов, да безумная Анна Рубинштейн явились на кремацию. Кроме этого, присутствовали Геннадий Айги, поэт Слуцкий. И в самый последний момент, гроб должны были уже опускать в преисподнюю, чтобы сжечь останки, в последний момент появились – тогда стройный ещё Андрей Вознесенский в кепочке и Лиля Брик в белых коротких сапогах».

Прощание с гением описывалось во всех подробностях[511]:

«Под достоевский плач скрипок присутствующие стали прощаться с Последним футуристом. Айги поцеловал труп в лоб. Морозов также нашёл в себе силы поцеловать труп в лоб. Алейников дотронулся рукой до цветов на груди трупа. Анна Моисеевна задержалась над покойным, внимательно разглядывая его, и втиснула под сложенные на груди руки многострадальные хризантемы. Эд, следуя вдруг нахлынувшему на него детскому страху перед покойником, вцепился в колонну и не сдвинулся с места…»

Такие дела – так уходят легенды.

Тот же Лимонов спустя пять дней – 21 июня – написал стихотворение[512]:

Как вчера зажигали Кручёных

Так стоял я в слезах под очками

Так же в гробе лежать буду я

И такая же участь моя

В полдень душный сойдутся немногие

И придёт Лиля Брик под зонтом

И лежать будут косточки строгие

Будет парить и жечь под дождём

Молодость, переходящая в старость

О дай Бог тебе меня взять

О дай Бог моя молодость нечто

От горячего мира отнять

Я люблю колумбариев тихость

Эту женщину белую всю

Убежать мне нельзя от земли

Уж его в огонь повлекли…

Вадим Делоне

Этот парень тоже из семьи, которую можно назвать советской элитой: прадед – известный математик, дед – известный математик и член-корреспондент Академии наук СССР, отец – физик, доктор физико-математических наук. Все с развитым литературным вкусом.

Чего стоит только тесная дружба самого Вадима Делоне и развесёлое общение его деда – с Венедиктом Ерофеевым.

В принципе всё в жизни молодого Делоне было определено: московская математическая спецшкола № 2, филологический факультет МГПИ им. Ленина; работа внештатным корреспондентом «Литературной газеты» и далее – только вверх, вверх и вверх. Но он познакомился со смогистами – и жизнь пошла по наклонной. Знакомство произошло в самом начале 1966 года.

Поэты пришли в его родной вуз. На выступлении читали Губанов, Вишневская, Батшев и Лашкова.

В мае, во время традиционной поездки на могилу Пастернака (Делоне и до смогистов туда ездил, а тут совпало), познакомился с Пахомовым и Алейниковым[513]. Далее дадим слово самому Делоне:

«Наиболее тесный контакт у меня был с Губановым и его женой А. Басиловой. Формально я смогистом не был, но меня роднило со смогистами стремление к новым формам в искусстве, в частности, в поэзии, а также общая точка зрения, что у нас в стране нет свободы слова и печати, искусство и литература задавлены партией, талантливым поэтам и прозаикам не дают хода…

То, что моя [“Баллада о неверии”] одобрительно была оценена смогистами, а также хорошо принималась в молодёжных аудиториях…»[514]

Человек с обострённым чувством чести и достоинства, он после травли смогистов направил в Идеологическую комиссию ЦК КПСС письмо с требованием легализации молодых гениев, за что тотчас был исключён из института и комсомола.

Вместе с Буковским и Кушевым был осуждён на один год как активный участник демонстрации на Пушкинской площади в защиту Гинзбурга, Галанскова, Добровольского и Лашковой. Так как этот парень привлекался к суду в первый раз, да ещё имел такую академическую семью, ему дали условный срок.

Это как раз тот момент, когда подсудимых и их друзей-товарищей обвиняли в связях с НТС. Делоне тоже попал под горячую руку[515]:

«Меня посетили два французских корреспондента, один из “Фигаро”, фамилии его я не запомнил, зовут его Габриэль, второй – по фамилии Миро или что-то в этом роде. Они интересовались новым молодёжным течением – смогизмом. В частности, Габриэль говорил, что журнал “Грани”, печатая смогистов, занимает недопустимую позицию, представляя СМОГ в неверном свете. Если верить “Граням”, смогисты чуть не с автоматами по улицам бегают… Однако ни с тем, ни с другим корреспондентом не было у меня разговора об НТС».

Смогисты, бегающие с автоматами – это, извините, лимоновская национал-большевистская партия[516], позднее «Другая Россия», а сейчас и вовсе – «Другая Россия Э. В. Лимонова».

В стихах же Делоне всё это приобретает остросоциальный оттенок. Процитируем несколько строф из стихотворения «Моя роль в революции» (1967):

Четвертые сутки в туманной столице

Сидит за решеткой четверка ребят,

За вольное слово, за правды страницы

Готовит им суд кагэбистов отряд.

Полсотни честнейших ребяток московских

Назавтра на площадь за тех, кто в тюрьме,

Раздайте плакаты, Владимир Буковский!

Налейте по стопке, поэт Делоне!

Мелькают Арбатом знакомые лица,

Шальные попойки приходят во снах.

Не падайте духом, сидя в психбольницах,

Не падайте духом в тюремных стенах!

Делоне очень тесно общался с Губановым. Тот его в шутку называл – «поручик», на манер XVIII–XIX веков. Тут и Пушкин проглядывает, и Державин, и Давыдов. А главное – проглядывает песня 1960-х годов «Поручик Голицын»:

Четвёртые сутки пылают станицы,

По Дону гуляет большая война,

Не падайте духом, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, налейте вина.

Делоне рассказывал об их дружбе:

«В те годы одного нашего друга, прекрасного поэта Лёню Губанова то и дело забирали в психушку за неугодные стихи. Каждый раз мы с Буковским начинали бегать по нашим знаменитым интеллигентам и умоляли помочь… Интеллигенты отнекивались, за редким исключением[517]. Лёня все же выбирался на время из психушек, ходил по компаниям, читал стихи <…> судорожно закрывая пальцами воспаленные глаза, и по временам злобно косился на неизменного Хемингуэя[518][519]. Иногда он скандалил, и ежели я корил его за это, он всякий раз оправдывался своеобразно. “Да Вы что, поручик <…> не извольте беспокоиться. Что у них за душой, кроме этого, как они его называют, Хэмми! Все это потуги на респектабельное мужество. Вы бы спросили у них о Достоевском!.. В общем, у этой публики все хорошо, только вот корриду смотреть не пущают. Взять бы их на недельку на экскурсию в нашу родную Кащенскую психушку, там пикадоры отменные!”»[520]

И тут в который раз проступает проблема Губанова и советской интеллигенции напополам с диссидентским движением. Он, как нам представляется, рад бы был не участвовать в этом. А если и участвовать, то в цивилизованном формате: без задержания, без психиатрических лечебниц, без преследований и, что самое главное, без расшатывания государства.

Когда он понял, в какую игру его затягивают, просто порвал с этим окружением. Свобода слова и печати не может весить столько же, сколько целостность страны. Оставалось трудиться на благо большой русской литературы. Чем Губанов и занимался.

Вадим Делоне посвятил ему стихотворение (1965):

Пусть каналии рвут камелии,

И в канаве мы переспим.

Наши песенки не допели мы —

Из Лефортова прохрипим.

Хочешь хохмочку – пью до одури,

Пару стопочек мне налей —

Русь в семнадцатом черту продали

За уродливый мавзолей.

Только дудочки, бесы властные,

Нас, юродивых, не возьмешь,

Мы не белые, но не красные —

Нас салютами не собьешь.

С толку, стало быть… Сталин – отче ваш.

Эх, по матери ваших бать.

Старой песенкой бросьте потчевать —

Нас приходится принимать.

Три дороженьки. Дар от Господа

В ноги идолам положи.

Тридцать грошиков вместо Посоха

Пропиваючи, не тужи.

А вторая-то прямо с выбором —

Тут и лагерь есть, и тюрьма,

И психушечка – тоже выгода

На казенные на хлеба.

Ну, а третия… Долей горек тот,

Если в этот путь занесло —

Мы б повесились, только толку что,

И невесело, и грешно.

Хочешь хохмочку – пью до одури,

Пару стопочек мне налей —

Русь в семнадцатом черту продали

За уродливый мавзолей.

И опять: с одной стороны – эстетические разногласия с советской властью, а с другой стороны – как не любить Родину?

Поэтому Делоне всячески вступал в конфронтации с действительностью. То по политической части, то по эстетической. Николай Климонтович запомнил про квартиру Делоне и его жены Иды Иоффе, «…где устраивались устные журналы, заканчивавшиеся, как правило, милицейской облавой с проверкой документов у всех присутствующих[521], – организовывал налёты, разумеется, КГБ с целью попугать слабонервных»[522].

Устав от такой атмосферы и решив защитить честь русской интеллигенции, Делоне вышел 25 августа 1968 года на Красную площадь, выступая против введения советских войск в Чехословакию.

Компания была что надо: Лариса Богораз (жена Даниэля), Константин Бабицкий, Татьяна Баева, Наталья Горбаневская, Владимир Дремлюга, Павел Литвинов и Виктор Файнберг. Они устроили сидячую демонстрацию прямо у Лобного места.

Забыли, наверное, что именно там казнили Стеньку Разина?..

Ровно в 12 часов они развернули плакаты с лозунгами «Мы теряем лучших друзей», «Да здравствует свободная и независимая Чехословакия!» (на чешском языке), «Позор оккупантам!», «Руки прочь от ЧССР!», «За вашу и нашу свободу!», «Свободу Дубчеку!».

Не успели они обосноваться на Лобном месте, как их тут же арестовали.

Видимо, и в этот исторический момент Губанова определили в психиатрическую больницу. Зато вышел его друг Делоне и не посрамил отечественной интеллигенции.

Наталья Горбаневская была признана невменяемой, ей был поставлен диагноз «вялотекущая шизофрения». Файнберг был направлен на психиатрическую экспертизу, признан невменяемым и подвергнут принудительному лечению. Делоне осуждён на 2 года и 10 месяцев лишения свободы; Дремлюга – к трём годам, Бабицкий, Богораз и Литвинов – к различным срокам ссылки.

Фюрер смогизма

Пострадал в этот страшный год ещё один близкий друг Губанова – Генрих Сапгир. На этот раз – ни много ни мало – как фюрер смогизма!

Сам он писал в автобиографии (1999):

«Второй скандал произошел в 1968 году, когда меня приняли в Союз Писателей и поручили мне работу с молодыми. Я горячо и наивно принялся за дело. Привёл в Союз “смогистов”, организовал выставку художника – белютинца. Но развернуться мне не дали. Танки входили в Прагу. Органы следили зорко. Меня не то что выгнали, а просто не выдали членского билета. Я, по молодости, обиделся и тут же вступил в только что родившийся Союз Кинематографистов (я писал сценарии), где ещё не знали меня с этой дурной стороны».

Но это текст 1999-го. Может, Сапгир ошибся с 1968 годом и всё произошло год или два назад?.. Уж больно далеки друг от друга даты его «преступлений».

За что исключили?

Об этом он рассказывал так:

«Вместе с Володей Батшевым Губанов организовал первую демонстрацию под окнами Союза писателей СССР. Ребята торжественно пронесли плакаты с сатирическими надписями. В туалет Дома литераторов забросили кусок негашеной извести. В общем, разразился скандал. А на меня в Союз писателей был подан донос, где в числе других моих прегрешений (вроде “не наш человек”) сообщалось, что я – не кто иной, как “фюрер смогизма”. Как будто это такое еретическое учение “смогизм”. Естественно, меня исключили из Союза писателей (а приняли буквально накануне)».

Кира Сапгир уточняла формулировки[523]:

«Тогда этим первым секретарём был Ильин, сам писавший для детей рассказы о науке и её творцах… Ильин просидел десять лет в одиночке при Сталине. Говорят, что с ума он не сошёл оттого, что за десять лет ногтем большого пальца отполировал стены камеры до блеска… <…> Ильин подписать членский билет Сапгиру отказался. На заседании показал приёмной комиссии подписанный донос. Там Сапгир был обозначен как “автор порнографических стихов”, один из лидеров “Маяковки”, “автор «Синтаксиса»” и – “фюрер смогизма”! Вот так вот!»

Почему Сапгира привязали к самым молодым гениям? Потому что очень тесно с ними общался, в компании выделял их и если сам не решался на открытый бунт против системы, то поддерживал Губанова и компанию.

Не совсем понятно, каким годом атрибутировать это событие. С одной стороны, у нас смогистская демонстрация 14 апреля 1965 года, а с другой стороны, танки в Праге. Предположим, что всё-таки это произошло в 1968 году, когда было заведено очень много политических дел.

Но определённо можно и нужно вспомнить губановские строчки[524]:

О, родина, любимых не казни.

Уже давно зловещий список жирен.

Святой водою ты на них плесни,

ведь только для тебя они и жили.

А я за всех удавленничков наших,

за всех любимых, на снегу расстрелянных,

отверженные песни вам выкашливаю

и с музой музицирую раздетой.

«Пролетарии всех стран, развлекайтесь!»

21 августа 1968 года в ответ на Пражскую весну Страна Советов ввела армию в Чехословакию. Спустя четыре дня состоялась демонстрация против ввода войск. Вадим Делоне, Наталья Горбаневская, Лариса Богораз и ещё четыре человека вышли на Красную площадь – «За вашу и нашу свободу» – тогда это был плакат, сегодня уже лозунг. Было и другое: «Мы теряем лучших друзей», «Да здравствует свободная и независимая Чехословакия!», «Позор оккупантам!», «Руки прочь от ЧССР!» и «Свободу Дубчеку!».

Сохранился анекдот (который, как это случается с гениальными анекдотами, очень серьёзен по своей сути). К демонстрантам подходит милиционер и спрашивает: «Что же вы делаете?» Они отвечают: «Раздаём листовки». Милиционер берёт одну, а это чистый белый лист. «Что же это? Почему ничего не написано?» – «А зачем что-то писать, когда все и так всё знают?..»

Сегодня трудно представить обстановку тех лет. Что подвигло молодых людей выйти на улицу? Можно же было подойти к этому творчески, как Евтушенко:

Прежде, чем я подохну,

как – мне не важно – прозван,

я обращаюсь к потомку

только с единственной просьбой.

Пусть надо мной – без рыданий —

просто напишут, по правде:

«Русский писатель. Раздавлен

русскими танками в Праге».

Но, видимо, исключительно творческий подход – это трусость, не такая, как молчание, но всё-таки. Тот же Делоне на площадь вышел, а позже в ссылке ещё и стихи написал. Правда, они благодаря своей отчётливой евтушенковской рифме «Прага-правда» могут показаться пародийными. Но нет, это не столько пародия, сколько вызов, это брошенная перчатка неподцензурного поэта – поэту официальной культуры, самой официальной культуре и стране в целом:

Я бросил вызов Родине моей,

Когда её войска пошли на Прагу.

Бессонницей лефортовских ночей

Я право заслужил на эту правду.

Я бросил вызов Родине своей,

Плакат на площадь бросил, как перчатку,

Нет, не стране, а тем, кто ложь статей

Подсовывал народу, словно взятку,

И думал я, зачем себя беречь,

Пусть назовут в газетах отщепенцем,

Безумная игра не стоит свеч,

Но стоит же она шального сердца.

Отличная компания. Только на этот раз Губанов остался не удел. То ли родители вовремя подсуетились и вновь сдали сына в дурдом[525], то ли друзья, собирающиеся совершить гражданский подвиг, не стали втягивать поэта.

Но почему не появились стихи? Да, Губанов не пишет гражданской лирики, ему это чуждо. Весь его протест – абсурдный, панковский, если так можно выразиться: «Если родине я – чужд, пусть не лопает варенья!» И всё равно не задаться таким вопросом нельзя.

Попробуем ответить на него через одно незаконченное стихотворение Бродского[526]:

За Саву, Драву и Мораву,

за Лабу, за Дунай, за Влтаву,

за то, что русскому удаву

не поддаётся чешский кролик,

за то, что в Праге крутят ролик

опять времён протектората…

Может, оно потому и не закончено, что Бродский, во-первых, увидел стихотворение Евтушенко (как тут не вспомнить записанное Довлатовым: «Если Евтушенко против колхозов, тогда я за»), а во-вторых, – о, тут надо понимать тонкости мироустройства былой эпохи! – это было бы лёгким фрондированием и, получается, соприкосновением с существующим строем. А иметь дело с ним – Боже упаси!..

Потому-то Губанов не пишет ничего о Праге.

Неподцензурная культура старалась существовать автономно. Любой выход на официальные инстанции – обесценивание собственного дара. Напомним ещё раз губановское[527]:

Я вам не белый и не красный

Я вам – оранжевый игрок.

Для него адекватным ответом государственному произволу стало асоциальное поведение. Это похоже на детское «назло маме отморожу уши», но порой бывает так, что ничего другого и не остаётся.

Нина Давыдова вспоминала:

«Это было в печально знаменитом 1968-м, может быть, осенью, уже после ввода советских войск в Чехословакию. Какая-то квартира на Комсомольском проспекте. Лёня Губанов стоит на подоконнике, окно раскрыто настежь. Вышел, кажется, на спор, выпито было всеми уже много – и дешёвого тогда сухого, и неизменного портвейна. Губанов стоял над людьми, над ситуацией. Глумится? Нет. Это естественное – противостояние – против или за? – за всех…»[528]

Дмитрий Цесельчук приводит ещё один похожий эпизод[529]:

«Удивительно, но я тоже увидел Леню на подоконнике, точнее за подоконником квартиры Леши Пахомова (в СМОГ входил – Аркадий), точнее даже не Губанова, а его ботинки и икры, за которые его держали страждущие стихов почитатели. Все тело было уже там – за пределами проема. – Слава богу, квартира на первом этаже, – помню, подумал, – хотя сломать шею, если ноги выскользнут, – пара пустяков. Когда его затащили обратно и пристроили на полу под подоконником, так что он сидел, не съезжая, опираясь спиной о стену, рот его вдруг медленно, но вполне членораздельно выплюнул: “Я чек на Ваш череп…”[530]»

Я – чек на ваш череп,

где черви курчавы,

я – челюсть качелей,

я – чары овчарок.

Я – чёрный чеканщик

черешен и чана,

депеша, чей кашель

венчал англичанок.

Я – блюдо на судно,

чей вымпел запачкан,

где больно, но чудно,

в живых – одна мачта!

Для многих наши танки в Праге стали последней каплей. Оттепель закончилась – начались заморозки. Людмила Сергеева писала так:

«После венгерских событий рухнули все мои надежды на справедливость и гуманность советской власти. Травля Пастернака из-за присуждения ему Нобелевской премии, Берлинская стена, возведённая посреди города в 1961 году, Карибский кризис, буйство Хрущёва в Манеже против молодых художников, а потом и писателей, суд над “тунеядцем” Иосифом Бродским, арест Синявского и Даниэля за то, что опубликовали свои произведения на Западе, наконец, Прага 1968 года только подтверждали безнадёжный диагноз»[531].

Сохранилась открытка этого года. The Beatles. На обороте – обращение к Владимиру Бережкову, где среди прочего Губанов пишет, что Евтушенко взял у него 20 стихотворений. Видимо, должна была состояться ещё одна попытка легализации неподцензурного поэта. Но в такое время – это гиблое дело.

Неужели все эти события – чисто русская (советская) история? Что происходило в это же время в цивилизованном мире?

Мы задали этот вопрос Юрию Кублановскому, потому что он успел увидеть результаты мировых культурных сдвигов и в СССР, и в Европе. Он начал размышлять так[532]:

«Оттепель закончилась в 1968 году, когда советские танки вошли в Прагу, но не стоит забывать про сексуальную революцию, которая скинула Де Голля и которая привнесла свою идеологию в такую мировую вседозволенность и свободу для сексуальных меньшинств – то есть для беспредела. Я говорю про новую идеологию, которая пришла на смену остаткам христианской морали, которые худо-бедно до этого поддерживали западную цивилизацию».

23 августа 1968 года в Чикаго молодые люди, называющие себя йиппи (yippie), во главе с Джерри Рубином провели у памятника Пикассо пресс-конференцию, на которой потребовали от американского правительства зарегистрировать в качестве кандидата в президенты – свинью по кличке Pigasus (такая игра слов: pig – свинья, Pegasus – мифический крылатый конь).

До этого они грозились разбросать гвозди по автострадам и слить ЛСД в городской водопровод, выступали против войны во Вьетнаме (даже останавливали поезда!) и за легализацию марихуаны и психоделиков.

То есть йиппи такими экстравагантными способами показывали, насколько молодёжь устала от внутренней и внешней политики США. В англоязычном мире есть поговорка «When pigs fly», аналогичная нашей «Когда рак на горе свистнет». Pigasus`а выдвигают на пост президента – вот оно, случилось, пора!

После августовских выборов 1968 года начались судебные процессы над протестующими. Организовалось дело «чикагской семёрки» (лидеры йиппи Эбби Хоффман и Джери Рубин, лидер «Чёрных пантер» Бобби Сил и ещё четыре человека). На слушаниях дела молодые бунтари продолжали эпатировать: Рубин одевался «всемирным партизаном» и сидел на заседаниях суда, держа в руках игрушечную винтовку М-16. Хоффман сначала изображал из себя индейца, а после начал приходить в рубашке, сшитой из флага США.

А как обстоят дела в Европе? Бунтуют Франция, Италия, Германия, Польша и т. д. – где-то с большим успехом, где-то с меньшим.

Всё началось с университетов. Во Франции молодёжь вышла на улицы с лозунгом «Запрещать запрещено!». Париж был разукрашен самыми удивительными граффити: «Будьте реалистами, требуйте невозможного!», «Ты нужен шефу, а он тебе – нет», «Под булыжниками мостовой – пляж!», «Алкоголь убивает – принимайте ЛСД», «Пролетарии всех стран, развлекайтесь!», «Вся власть воображению!».

Вскоре к молодёжи подтянулись профсоюзы. Была объявлена бессрочная забастовка. Появились политические требования: отставка де Голля и реализация формулы «40-60-1000» (рабочая неделя в 40 часов, выход на пенсию в 60 лет, минимальный оклад – 1000 франков).

В Великобритании The Beatles записывает самые популярные (в том числе пацифистские) песни «All You Need Is Love», «Revolution 1», «Back in the U.S.S.R.», Джон Леннон и Йоко Оно после знаменитой пастельной демонстрации – «Give Peace a Chance».

Наверное, дело не только и не столько в «кровавой гэбне» и «совке», сколько в… Не знаю в чём. Можно назвать это мировым кризисом, заговором, реакцией человечества на солнечные вспышки – чем угодно. Всё будет далеко от истины.

Молодёжь решила заявить о своих правах. Старый мир патриархальных устоев устроил две мировых войны и разогнался в гонке вооружений. Чтобы Земля осталась в целости и сохранности, на авансцену вышли те, кто обычно – в силу возраста – предпочитает кураж и веселье серьёзным вопросам. И они превратили политическую повестку в абсурдное (на самом деле очень здравое!) действие.

У нас это получилось не хуже и не лучше, но… иначе. Пять минут свободы на Красной площади – и обратно в коммуналки, на кухни, в мастерские художников – творить для вечности.

9. Конец прекрасной эпохи (1969–1975)

Пора снимать янтарь,

Пора менять словарь,

Пора гасить фонарь

Наддверный…

М. И. Цветаева

Евгений Евтушенко

Отношения Губанова с шестидесятниками, в частности с Евтушенко, укладываются в известную идиому кошки-мышки или, если хотите, в ролевую модель Волка и Зайца из мультфильма «Ну, погоди».

Образы мультипликационных персонажей иногда очень верно совпадают с образами советской массовой культуры, где Губанов – хулиган, с бандитской чёлочкой и стиляжьим галстуком, напевающий песенки Высоцкого (он часто носит с собой гитару, но играть на ней не умеет), а Евтушенко – всемирно известный представитель советского бомонда, не вылезающий из телевизора мажор, которому всё сходит с рук, а своего невезучего оппонента он как будто не замечает.

Попытку Волка догнать и съесть Зайца можно трактовать как желание неподцензурного поэта обогнать своего подцензурного коллегу и стать первым в Стране Советов. Но каждый раз он терпит крах, и его частенько забирают либо милиционеры, либо санитары.

В одной из серии Волк пытается «по-смогистски» выкурить Зайца из телефона-автомата, но закуривает так много сигарет, что это его отравляет (в кавычках и без) – и он ощущает чувство полёта. После же сам оказывается запертым, снимает трубку и звонит Зайцу:

– Алло, Евтух?

– Евтух, Евтух!

– Ну, Евтух, погоди!

В другой серии Волк теряет свой мотоцикл. Тот кружится по автостраде. Герой никак не может его поймать – это напоминает неконтролируемый поток сознания Губанова.

Появляются и другие диковинные пересечения: Кот-фокусник, достающий Зайца из шляпы, – не кто иной, как Вознесенский, подтрунивающий над Евтушенко – над его «братом-близнецом» и закадычным другом-врагом. А Кот и Заяц, как вы помните, по восточному календарю – одно животное. Оба поэта, кстати, одного года рождения – 1933 – правда, Евтушенко только по паспорту.

Характерен эпизод с псами, поющими песенку «У попа была собака». Они представляют собой вариацию на ливерпульскую четвёрку «The Beatles», только без четвёртого участника. Символизируют они западную культуру. Попеременно им подыгрывает, то есть выходит на контакт, то Заяц Евтушенко (и тогда выходит отличная музыка), то Волк Губанов (и тогда получается какофония – всё как в жизни). Песенка же характеризует положение Губанова, оказавшегося – как это у Саши Соколова было? – между собакой и волком.

Когда Волк появляется на спортивном стадионе, участвует в беге с препятствиями, правда, в компании детей. Эта ситуация может напомнить официальные публикации Губанова в «Часе поэзии» и в «Юности», несоразмерные его дару.

И заканчивается вся эта история лавиной, под которую попал Волк, хотевший произнести свои коронные слова.

– Евтух, ты меня слышишь?

– Слышу, слышу!

– Ну, Евтух, погоди!

А если серьёзно – точнее ещё серьёзней! – смотреть на эти отношения, то можно рассмотреть несколько любопытных аллюзий и реминисценций.

Оппонируя шестидесятникам, Губанов написал стихотворение «А за останком старовера…» (12 ноября 1964), в котором появляются такие строчки:

И мне плевать на ваше – «зря»,

Там, где венец, там и свинец,

Но мы увидим опосля,

Кто был поэт и кто подлец.

Здесь та же дихотомия, где с одной стороны находится всё хорошее, честное и неподцензурное, а с другой стороны – плохое, подлое, подцензурное.

Эти строчки перекликаются со старым стихотворением Евтушенко – «О, нашей молодости споры…» (1957)[533], где поэт-эстрадник очень уж благостно расписывает московскую фронду, сидящую на кухне в окружении сидра, баклажанной икры и прочих деликатесов и спорящую о судьбах страны. Именно в этом образе жизни Губанов видит откровенную подлость:

Всё дышит радостно и грозно.

И расходиться уже поздно.

Пусть это кажется игрой:

не зря мы в спорах этих сипнем,

не зря насмешками мы сыплем,

не зря стаканы с бледным сидром

стоят в соседстве с хлебом ситным

и баклажанною икрой!

Есть у Губанова менее абстрактные обращения к своему коллеге. Например, стихотворение «Миры»[534] с эпиграфом из евтушенковского стихотворения «Людей неинтересных в мире нет…» (1960)[535]. Правда, в нём совмещены разнострофные строчки: «У каждого – свой тайный личный мир, / Есть в мире этом самый лучший миг… / Таков закон безжалостной игры: / Не люди умирают, а миры…»:

Я – этот мир, корявый и красивый,

глазастый мир, разбуженный с утра.

В моей душе над ранами разливы

большого человечьего тепла.

Я – человек, и этим самым – вечен!

Иду в века, как в новый трудный бой…

Стихотворение подражательное, ученическое, ещё не совсем губановское. Сегодня оно публикуется без эпиграфа, но это скорее говорит о составителях, нежели об авторе. Поэтика тогда всё ещё нащупывалась, рядом шли откровенные удачи и неожиданные промахи. А вот общий пафос – всегдашний, нашего героя. Но и такие тексты надо знать, чтобы представлять себе всю «корневую систему» гения.

Армения

Отношения с Алёной Басиловой сходят на нет. Леонид ещё пытается заходить к ней в дом, писать стихи, передавать их и записочки через знакомых, но, если женщина что-то решила, ничего уже не поменять. Татьяна Лоскутова писала об этом времени:

«Когда они расстались, я с ним встречалась у окна на лестнице, этажом ниже Алёниной квартиры, выслушивала всё то же, но в прозе и в слезах, и уносила ей обрывки газеты, троллейбусные билетики с тут же написанным стихом или мольбой о встрече… Каждый раз, передавая это, с трудом удерживалась от слёз, жалости и нежности к нему…»

Характеры обоих поэтов дают о себе знать. Добавляет масла в огонь общая ситуация в литературе и стране.

Девушка требует развода. Губанов не спешит. Он просто уезжает в Армению и думает, что ещё не всё потеряно.

Может, нужно время, чтобы дела улеглись, а там…

Басилова же настроена иначе[536]:

Что ж в любовь или в лото?!

Выдался свободный вечер…

Я – ничья и ты – никто

(Надо ж, так со мною вечно).

Я б дарила вам рога

Ордена и всяки знаки.

– Только стала я строга,

Тошны мне такие браки!

Вышла в памяти дыра,

Ковырять её не смейте.

– Чем была моя игра

Вам расскажут (после смерти).

Надорвался, милый? – Плачь!

Где бы нам с тобой усесться…

– Ты и жертва, и палач —

Вон топор торчит из сердца!

У меня в карманах медь…

Мелочь слов… Остатки слова…

Так позвякивает смерть,

(Завтра же рожусь по новой!)

Не хандри не ставь мне свеч,

Не целуйся впопыхах.

– Ты себя очеловечь,

Я вернусь к тебе (в стихах!)

Или нет – Давай с плеча

Рубану! – не много ль чести…

– Черви Господу кричат:

Мы на самом нужном месте!

Весной 1969 года Губанов оказывается в Ереване. Приехал вместе с поэтессой Людмилой Мигдаловой. Приютила его сначала Сэда Вермишева, с которой они шапочно познакомились в Москве.

Сурен Золян (сын С. К. Вермишевой) рассказывал[537]:

«У него были какие-то сложности в Москве, которые, по его словам, должна была уладить его мать (он говорил, что она – “гэбэшница” и всё может сделать по своим каналам). Задержался намного дольше, чем планировал. Чтобы не быть арестованным за “тунеядство”, ему необходимо было где-нибудь устроиться на работу.

Его удалось пристроить в геологическую экспедицию в качестве рабочего. Это организовала моя мать, Сэда Вермишева, через нашего друга Артёма Галстяна, который был заместителем директора Института геологии АН Армянской ССР (геологи тогда обладали большими возможностями). Смутно припоминаю, что хотя его участие было задумано как фиктивное, но самого Губанова это заинтересовало как возможность поездить по Армении в составе экспедиции».

Такая возможность посмотреть иную культуру и насладиться кавказской природой – грех упускать!

Сэда Вермишева дополняет эту картину[538]:

«Предварительно мне удалось договориться с руководителем работавшей в полевых условиях в горах геологической партии о зачислении Лёни в экспедицию на какую-нибудь должность вроде сторожа или повара и пр. Получила согласие».

Должности не пыльные. Особенно сторож, которому в горах одно раздолье. Повар – чуть сложней: готовить на всю команду, возиться с костром и котелками, вести учёт провизии, а главное – быть трижды в день занятым, трезвым и отлучённым от поэзии. Но и при такой работе выкроить время можно.

Он несколько раз выезжал с геологами, но вскоре это закончилось. Видимо, всё-таки работа попалась не из лёгких. Но ничего: по документам он значился в экспедиции, а значит, не тунеядствовал. Можно было жить. Он съехал от Вермишевой: приютила одна из любительниц русской поэзии, поселив в своей однокомнатной квартире (сама же жила у родителей).

А стихи пишутся и пишутся в большом количестве. В них – вся боль от неминуемого развода[539]:

Я здесь один, я здесь один,

Я заворо́жен, нелюдим,

Принцесс золотоликих дым,

Я здесь один, я здесь один.

Меня от почерка знобит,

Любимой женщиной забыт,

Холодный дом письмом забить

И гнёзда вить, и в звёздах пить.

И ещё[540]:

Меня брови берегут,

Я ресницами кочую,

Сердце просит перекур —

Голубую блажь почуяв.

Не волнуйтесь, мои губы,

Не тревожьтесь, мои флейты,

Ведь любая пропасть – убыль,

Ну, а горы пахнут смертью.

«Броситься в пропасть или застрелиться?» – странные мысли посещают поэта[541]:

Жду ли я слепой поблажки рока

Или жду хладеющую руку,

Застрелиться на глазах востока

И на западе посеять муку.

Появляются суицидальные мотивы, но надо полагать, что только в экзальтированном состоянии, для стихов, так-то Губанов знает, сколько ему отмерено судьбой, и просто отдаётся мукам (и в прямом, и в переносном смысле) творчества. Появляются непривычные для него четверостишия – то ли законченные тексты, то ли наброски будущих нетленок[542]:

Какую мне мечту повесить?

Какое проколоть лицо?

Чтоб обручальное кольцо

Вернуть заплаканной поэзии?

И дальше проговаривает своё травматическое состояние[543]:

Любви последний тихий ужас,

Не муж я там, а званный гость,

И с каждым днём, как листья, кружит

Нас обжигающая злость.

Парню всего 23 года. Прописью: двадцать три! И он уже должен разводиться. Конечно, начнёшь переживать из-за этого. Со всем свойственным возрасту максимализмом. Но и, зная силу слова, проговаривать свою травму так, чтобы это стало похоже уже на заклинание, дабы вернуть любимую[544]:

Я не мечтаю о былом,

Мои воспоминанья – лом,

Но я себя на том ловлю,

Что до сих пор тебя люблю.

Всё поросло таким быльём,

Что ни проехать, ни пройти.

Но за кровавое бельё

В любой гостинице плати.

Я никогда Вам не был – муж

И никогда Вам не был брат,

Я – покупатель мёртвых душ,

Свою живую дал в заклад

За ваш один зелёный взгляд,

За ваш бессмертно-наглый смех,

Но понял вдруг, что это зря,

Что это – пыль, что это – снег,

Что это – дым за словом «дам»,

Что это – ты, но где-то там.

И я клянусь надежде в том,

Что этот тон похож на стон.

<…>

Но нет тебя… и нет тебя,

Как нацарапала Марина…

Меня графины теребят,

За мной ухаживают вина.

И водка – старая жена

Приходит в гости каждой ночью —

Узнать чужие имена

Необходимо ей заочно.

Естественно, кроме не совсем удачной работы в геологических экспедициях и писания стихов у Губанова есть и культурная жизнь. Сурен Золян рассказывал[545]:

«Другая моя бабушка, Зоя Иеронимовна Ясинская, дочь писателя Иеронима Ясинского, работала доцентом кафедры литературы в Ереванском пединституте им В. Я. Брюсова. Вокруг неё собрался литературный кружок молодых поэтов, пишущих на русском языке. Там Леонид Губанов читал свои стихи. Он рассказывал об обществе СМОГ (самом молодом обществе гениев). Его манера читать стихи и сами стихи вызвали огромный интерес. Они полностью отличались от привычных. Его поведение было необычным, подчас скандальным – когда он был пьян. Один раз я стал свидетелем того, как он, почему-то поссорившись с Магдаловой, начал в присутствии всех её ругать по-матерному, но при этом в рифму свободными размерами. Бабушке, конечно, это могло напомнить годы молодости, но впечатление было неприятное».

Куда же без скандалов, без большого и малого петровского загиба, без импровизации? Он успевает ещё и наставлять молодых армянских поэтов – Сурена Золяна и его друга Арама Аланакяна. Мечтает привить самое молодое общество гениев армянской земле. И оттого становится спокойней и даже благостней. Золян вспоминал[546]:

«Я тогда писал стихи, и меня представили Леониду Губанову. Под влиянием прочитанных стихов символистов я написал очень “серьёзное” стихотворение “Антихрист”, которое понравилось Губанову – наверное, как символ. Он потом цветными шариковыми ручками нарисовал для меня портрет Антихриста – говоря, что для того чтобы соблазнять и совращать, Антихрист должен быть очень красив (этот Антихрист похож на те портреты Пушкина, в которых педалируется его “африканскость”). <…> После уроков мы несколько раз ходили по городу, особенно по паркам. Спускались в Разданское ущелье. Говорили о поэзии. Во время этих прогулок Леонид был тихим, спокойным, задумчивым; совсем другим, чем на людях – шумным, требующим к себе внимания, временами агрессивным. Видимо, он вошёл в роль “нарушителя норм советского образа жизни” и считал своей обязанностью каким-либо образом эпатировать, подчёркивая свою “инакость”».

Должен был открыться филиал СМОГа в Ереване. Губанов рассказывал о трудностях этого дела в Москве и наставлял, чтобы местное отделение было абсолютно легальным. Надо договориться с какой-нибудь библиотекой и там организовать литературное объединение по всем советским протоколам с разбором подцензурных поэтов и постепенно, незаметно от начальства с разбором неподцензурных. Губанов приготовил и список необходимой литературы: Есенин, Хлебников, Мандельштам и т. д.

У нас есть уникальная возможность – посмотреть, как поэт писал своим младшим армянским друзьям и писал так, будто читал лекции. Будто входил в транс и вещал из инобытия. Вот одно из писем – про Мандельштама (3 января 1970):

«Не своей чешуёй шуршим,

против шерсти мира поём,

лиру строим, словно спешим

обрасти косматым руном.

Да, против “шерсти мира” петь не так уж легко….. не так уж приятно… да и не очень безопасно. Непонятность, страх, который, как часовая стрелка, обежал его лицо… Предчувствие неизвестных могил и неизвестных солдат… его стихи… Это шедевры “со скамьи подсудимых”, причём…. (скамья – это 20-й век). Его стихи – это речь обвиняемого, речь защитника… Это костёр, который бьётся в сугробе быдла, это лебединая песня… когда горло уже наполовину вскрыто ржавой бритвой! И какая при этой крови… музыкальность, ювелирное мастерство, размах Буонаротти, и губы – смола… на которые липнут неземные слова и неземные чувства <…> Мандельштам ушёл в себя… вернее его отпустили в СЕБЯ, у него остался земной шар с правдой и неправдой… похожий и на мыльный пузырь, и на бильярдный шар, который лихо бьют то кий Сатаны, то кий Бога… и ещё неизвестно, кто его сделает своим… потому что это очень трудная и хитрая борьба… где больше крови… чем мела! Я уверен, что лет через 50 Осипу Мандельштаму в России будет стоять столько же памятников, сколько сейчас у Пушкина… и не ямы, а проспекты будут названы его именем. Так восстанавливают разрушенные церкви… так вывешивают мемориальные доски… на доме, в котором Моцарт получал пощёчины! Я не Ницше, но я верю в переоценку ценностей, которая сейчас уже произошла в сердцах самых светлых и самых талантливых. Если бы я познакомился с ясновидцами, я уверен, что они подтвердили бы мои догадки»[547].

Смотришь на эти пассажи – экспрессивные, взрывные, и потому где-то неровные, а где-то очень точные и неожиданные – и понимаешь, что писано всё не про Мандельштама[548], а про себя. И уход в себя, и ХХ век как скамья подсудимых, и неземные слова, что налипают на губы – всё это про него, про Губанова.

И дело ведь не в поэтике, а в схожести судеб.

Вот дальше – цитируем то же письмо – так точно про себя:

«Мы своими флюидами и своим “вторым Я”, то есть подсознанием, эмоцией в космос, в потустороннее… явно клонимся в 18 век <…> Мы – пророки страха, мы основоположники тоски, мы – хиппи, мы [на]деваем фразы, которые отпугивают, шокируют, наглые плащи наших символов и кокарды наших образов, – это пароль в нового человека, в новый век! Наши увлечения – это уже манифесты, наши вкусы – это уже программы! Если нам приносят клюкву, то мы сначала попробуем её, ибо Век – Обманщик – и клюква может быть искусственной. Чтобы не сломать зубы, не смотрите на паюсную икру… – это может быть почерневшей дробью. То, что мы стали по вечерам жечь свечи – тоже отступление в 18 век… хорошо бы прокатиться на карете, ибо машина отталкивает запахом бензина… и дисциплиной семафоров. Мы обмануты, наши невесты подкуплены, наши родители осведомители нашего настроения, надсмотрщики страстей. Нас просвечивают фонариками всех систем и прожекторами бездарных школ осматривают наши внутренности»[549].

Михайловское

Ещё в 1968 году Губанов лелеял планы съездить «в гости к Пушкину». Списывался не с кем-нибудь, а с самим Семёном Гейченко и его женой, то есть с директором музея-заповедника Михайловское! А это был уникальный человек: под конец Великой Отечественной войны его назначили директором, он приехал на псковские земли и жил сперва в землянке, собирал экспонаты с нуля и в итоге создал прекраснейшее, исполненное литературной ауры место.

Приведём письмо Губанова[550]:

«Дорогие Семён Степанович и Любовь Джалаловна.

Вопреки прогнозам, я не завалился в кювет, а просто по дороге заболел. Поэтому и не смог предстать пред вашими глазами на “перецелованной земле” поэта нашего… Я должен был приехать за 2 недели до юбилея. То есть лишиться удовольствия видеть Ходынско-Пушкинские толпы, которых боюсь и избегаю… Любовь Джалаловна, большое спасибо Вам за офортики, они очень милы, а главное, покойны. Пишу я Вам это письмо, сидя на даче, я здесь утихомирился и как старичок-Бонапарт, только и делаю, что читаю Библию и курю трубку…

Я очень рад, что С. С. понравилось моё стихотворение. Мне очень часто снится дорога из Пушкинских Гор к Вам… Меня сейчас удивительно тянет к истории России и к живописи. Придётся залезть в “Ленинку” и копать, копать, пока голова не станет чугунной, как у него в памятнике. Что делать? Чтобы написать 10 строчек, нужно проглотить мешок книг. Только тогда строки не будут давать тебе пощёчины, а превратятся в любимых женщин, которые приходят успокаивать и ласкать. Ибо общение с каждой похоже на роман, с кровью и радугой.

Не дай мне Бог сойти с ума.

Нет, лучше посох и сума.

Вот что есть совершенство!

…Ещё я мечтаю послать Вам оказией большую пачку стихов (последних), и если бы у Вас было желание, Вы бы мне написали, что от Бога, а что от дьявола.

Да погромили, да посмеялись. Открыто посылать не хочу, боюсь, что затеряются. Ну, и как Вы?.. На этом закругляюсь, боюсь надоесть! Ради Бога! Напишите мне на это письмо. Буду ждать.

Привет дочери и коту, а также всему светлому в светлом доме Вашем.

Ваш Леня Губанов. Сентябрь 68 год. Чепелево».

В 1968 году из-за обилия репрессивных событий поездка не удалась, зато на следующий год, летом, поэт добрался до этой земли обетованной. В конце мая он написал Евгению Евтушенко[551]:

«Дорогой Женя. <…> Давным-давно забыл, где живу и как живу. Знаю только одну бабу, да и та поэзия. Раскладывался я по Армении, как карты по диванам. Вышла – шестёрка, то есть дорожка в Москву. Приехал. Звонил к Вам. Но, увы, Вы успели отвалить на юг. Обидно, но не досадно. Когда Вы приедете обратно, не знаю – ни ухом, ни рылом. Но надеюсь на скорое свидание. Я, слава богу, пока не пью, от изобилия водки и вин в этом городе перечитал свою поэму “Борис Годунов”, вроде бы хорошо. Перезвонил название, называю теперича “Самозванец”. Вы пишете поэму о Ленине, я начал поэму о Фаусте. Давайте, чокнемся лбами, “нас мало, нас может быть…” четверо: я, Ленин, вы и Фауст. Целую Вашу ручку. Ну, и почерк у вас! По законам графологии, такой же был, к сожалению, у Мефистофеля! Бедные, бедные евтушенковеды, надо же их пожалеть немножко.

Я звонил Межирову. Он сказал, что Вы, наверно, в Коктебеле. К сожалению, не смогу рыпаться в погоню, потому что я пока пешеход. Да и дохлый номер, если вы оттудась уже съехали. Думаю, жду, пишу. Может быть, махну в Михайловское, к Гейченкам. Буду жрать варенье и писать Евгению… <…>

Ну вот пока и все. Целую Вас.

Ваш Леня Губанов Москва, Кунцево».

Летом на какое-то время он всё-таки съездил в Михайловское. И там, нагулявшись всласть, пишет замечательные стихи[552]:

Голубые очи сеяли,

А пожали лишь пожары.

Где-то церковь есть на севере.

Пусть она меня пошарит.

Колоколом дымно-пьяным,

Ржаво-радужным крестом,

Барабанным боем яблок

Обзовёт меня звездой.

Или такое – с бесконечными раздумьями о Басиловой[553]:

Живу на озере Кучане

И без тебя, мой друг, скучаю,

Как без рисунка полотно,

Порой мечтательно-печально,

Порой тревожно, но случайно,

Да в общем, это всё равно.

Куда ушла же ты, малютка?

Небось к Скуратову Малюте

Иль к мимолётным берегам —

Всё, что осталось, – я отдам.

Вот так же в сытости и лени,

Почуяв увяданья час,

Цветы бросались на колени,

Как в первый и последний раз!

Не обходится без пеших прогулок вокруг заповедника. Губанов любил пройтись ли, проехаться ли на велосипеде по русским деревням. Путешествие могло растянуться на несколько дней. А переночевать можно в голом поле или, если получится, у какой-нибудь бабушки, в благодарность за кров наколов ей дров[554]:

Иду пешком четвёртый день

И пятый день иду пешком

От этих псковских деревень,

Где всё под дых и всё глушком.

Не понимаю тех забот,

Лоснящихся от жира ведь,

Мне больше нравится забор

И в чёрном небе жураве́ль.

И в сентябре рапортовал Сурену Золяну о поездке:

«У меня пока всё в порядке. Гёте раком выходит, но медленно, чёрт побрал, очень медленно. “Фауста” я начал писать в Ереване[555], продолжал в Михайловском[556], “ссылочке Пушкина”. Я был там месяц, написал кучу вещей <…> У нас в Москве холодно и пасмурно, пахнет деревенской дракой и милостыней месяца! Везде “паутина, паутина”, как жаловались дадаисты!»

На полученном в Ереване конверте значится: «Москва. Чистые пруды. С. Есенин». «Фауст» – это так и не написанная поэма. Сохранилось вступление к ней[557]:

Ни Сатане, ни Богу, ни друзьям,

Ни женщине, с которой век расторгнут,

Ни небесам, которым лгать нельзя,

Ни золотым колоколам Ростова.

<…>

Ни часу славы в гордой вышине,

Ни идолам таинственного гнёта,

Нет… нет… и в непорочной тишине

Свою печаль я посвящаю Гёте!

При этом «Фауст» просочился и в другие стихи. Для Губанова вообще характерно выжимать из окружающего мира, из собственной жизни, из сиюминутных раздумий – какое-то лирическое вещество. Оно становится началом для больших поэтических полотен. Приведём, собственно, пример, в котором умещается и переписка с ереванскими мальчишками, и Михайловское, где поэт пробыл два месяца, и осенняя Москва 1969 года, и работа над поэмой[558]:

Души безумной рваные коленки.

Что, Фауст, приземлиться ли слезам,

чтоб запечатать теплые конверты,

где дышит молоком моя Рязань?

Какой бы смертью нас ни занесло

в такие отдаленные селенья

мы души собираем, что шальнее,

и обучаем нашим ремеслом.

Какой испуг страною нынче правит?

Кто князь, кто оскандалил в облаках

закушенные губы наших правил,

и пьяную надменность в кабаках?

Кто там решил, что я от сладкой жизни

на ветреной петле уже женат?

Что стал я непригожим или лишним

на той земле, где видел стыд и блат?

А на Руси такая благодать —

Царь-пушка на Царь-колокол глазеет

метель мою любимую лелеет

к Антихристу в трамвае едет блядь,

и сердце бьется глупеньким трофеем

уставшим вопрошать и бастовать…

А на Руси такая благодать!

Благодать начинается от того, что Губанов встречает новую любовь – Валерию Любимцеву.

Валерия Любимцева

Она рассказывала[559]:

«Мы познакомились 30 ноября 1969 года. И СМОГа давно не было, и с Басиловой он развёлся, хотя с ней вот только-только разошлись. Много событий было, они смешались: к каким-то друзьям ездили, где-то какая-то суматоха была».

Их знакомство началось с… обмена пощёчинами. Как ни странно, Губанов и в таком деликатном деле оказался более чем оригинальным. Пришёл в гости к Любимцевой в компании Татьяны Габрильянц. Выпил, пошумел, когда же хозяйка квартиры указала ему на дверь, гений обиделся и дал пощёчину – тут же получил в ответ. Раздражённый, ушёл. Но вскоре вернулся и пристроился где-то в уголке, уже притихший.

Видимо, ему нравились женщины с характером. И каждая если и не стремилась, то всё равно потихоньку его подтачивала под себя. Губанов преобразился: «Он разгуливал в длинном пальто – оно тогда в моде было. Рубашечки выбирал. Любил вещичками украситься. А иногда был как хиппарь»[560]. До этого, как многие вспоминают, одевался простенько, по-советски.

Юрий Мамлеев ещё вспоминал любопытную деталь (в художественной прозе, но тем не менее!): если Губанов был в шапке – в любое время года – значит, трезв, но как только снимал её – жди беды, иль веселья, иль откровений, потому что поэт начинал выпивать.

Было с ним непросто. Любимцева писала[561]:

«…он пришёл с каким-то ножичком типа ланцета и с историей о том, как этим ножичком отбивался от собаки, отнявшей у него трёшку, предназначенную для визита ко мне. Я ещё не была знакома с Лёниной безудержной фантазией. Больше подобных историй не понадобилось, очень скоро стало ясно, что трёшкам взяться неоткуда – на службу он тогда не ходил, стихи писал бесплатно, а родители, по понятным причинам, деньгами его не баловали».

Нам Любимцева рассказывала ещё об одной похожей прекрасной выдумке[562]:

«У него фантазия ключом била. Он без конца фантазировал. Всё устраивал мини-спектакли. Сочинял на ходу. Не помню, рассказывала уже или нет? Однажды, говорит, горело отделение милиции. Все милиционеры оказались без дома, ушли в лес, одичали, обросли там. Этим феноме́ном заинтересовались в Америке. Прислали, значит, учёных сюда. Они отловили одного милиционера, повезли в Америку, поставили его сторожить Статую Свободы, и он там стоял, пока у статуи не выпал меч и не убил его. Вот такие истории. Он фонтанировал такими вещами. Его даже обвинить нельзя было в том, что он врёт. Это была чистая фантазия. Хотя и соврать он был не дурак».

Тут волей-неволей вспоминается цикл про «милицанера» Д. А. Пригова. Может, было у него какое-то подобное стихотворение? Кажется, следующее чем-то подобным отдаёт:

И был ему какой-то знак

Среди полей укрытых снегом

Куда почти походным бегом

Он прибежал оставив пост

Мундир он сбросил и рубашку

И бесполезный револьвер:

Вот, я уж не Милицанер! —

Вскричал он восхищенно голый:

Я – Будда Майтрайя!

Но пока встречался с Любимцевой, не забывал «навещать» Басилову. Она уже к тому времени жила с португальцем Антонио Драго. Губанов пытался его побивать, но это было, мягко говоря, трудно: и сам португалец не лыком шит, и Басилова с бывшей тёщею рядом.

Лимонов запомнил это время так:

«Позднее у них в квартире [Алла Рустайкис] показалась мне испуганной еврейской женщиной – впрочем, это было связано с Губановым, он приходил туда и третировал их, просовывая руку с ножом поверх цепочки (я бы ему так эту руку отделал! Но драматургиня <…> с ним церемонилась), кричал у окон, швырял камнями и всячески выпендривался»[563].

Это ведь и в стихах его отражено, правда, в ранних[564]:

Я приеду к ней как-то пьяненьким,

Завалюсь во двор, стану окна бить,

А в моем пальто кулек пряников,

А потом еще что жевать и пить.

Выходи, скажу, девка подлая,

Говорить хочу все, что на сердце…

А она в ответ: «Ты не подлинный,

А ты вали к другой, а то хватится!»

20 января 1970 года пишет Золяну: «Я ушёл, в себя, глухо причём, в Москве я месяца два пил! Теперь бросил и думал, что н а д о л г о!!! Дал зарок! Не пить цельный год, у Божьей Матери Владимирской свечку поставил»[565][566].

Пробежал холодок и с прежними товарищами. Если возникает какое-то застолье, они стараются приглашать либо Басилову, либо Губанова. Вот один из примеров – день рождения Киры Сапгир 8 июня 1970 года – и запись из дневника Холина[567]:

«Были: Щапов с женой Леной, которая пишет и неплохие стихи, Брусиловский с Галей. Петров с женой, Цыферов, Анурова, Алёна Басилова (поэтесса) с мужем <…> португальцем. Дима Савицкий (поэт), Эдик Лимонов (поэт). Ели свекольник, на второе индейка. Овощи разные: помидоры, огурцы, травы: черемша, мята, кинза. Пили водку (2 бутылки) и красное вино. Все было весьма и весьма прилично».

31 августа 1970 Губанов высылает Владимиру Бережкову очередную открытку: «Дорогой Владимир! Имею честь пригласить Вас с супругой на свою свадьбу, которая состоится в субботу (в день рождения Сергея Есенина) 3 октября 1970 года…»

Правда, спустя несколько дней приходит другая весточка: «Свадьба, конечно, не состоялась. И слава богу. “Да и вообще с женитьбой я просто дурака валял. Я в эти оглобли не коренник. Лучше так, сбоку, пристяжным. И простору больше, и хомут не трёт, и кнут реже достаётся”[568]. С. Есенин. Вот как обо мне писали великие русские поэты, а я просто скажу, – тот, кто держал Розу, не станет рвать ромашку».

Губанов, конечно, умел обижать почём зря. И вот всё это находит отражение в стихах[569]:

Я встретил Вас, к чему скитаться,

Теперь мне ни за что не спиться,

Но жаль, что Вам не восемнадцать,

И жаль, что мне ещё не тридцать.

И эта истина простая

Вгоняет душу мою в жар —

Пока б Вы тихо подрастали,

Я бы с Дантесом водку жрал.

Я знаю – может всё случиться,

И буду я с другой в Раю,

Но в ставни сердца вопль стучится:

Я Вас любил,

люблю,

люблю!

И если я помру, то знайте —

Что на есенинских лугах

Стоит мой памятник на карте

И прячет козыри… в рукав!

В отрыве от богемы

Друзья и товарищи подустали от губановских скандалов. Его стали реже звать на посиделки. Он, естественно, объявлялся без спроса и в неожиданных местах. Один такой эпизод, когда Губанов с художником Рыжовым пришёл на похороны художника Юло Соостера, описывал Лимонов[570]:

«Спускаясь вместе с народом за медленно и опасно плывущим над головами гробом, поэту пришлось миновать стоящую в дверях на лестничную площадку второго этажа группу наглых юношей. В глубине группы он заметил в шапке с опущенными ушами Губанова, а рядом узнался по красной морде и весёлому оскалу зубов пьяный бородач Рыжов. Губанов громко рассмеялся на шутку кореша. Эд, отвернув от них лицо, подумал, что богема, конечно, не имеет уважения ни к чему, и к смерти тоже, однако нужно иметь совесть… И что они здесь делают? Они что, друзья Соостера? Нет, никогда он не видел этих лиц подле него. Пришли в надежде на выпивку, на светское развлечение. Шакалы… От двери со стороны шакалов на него пахнуло кисло алкоголем».

В конце концов, Губанов перестал посещать большие компании. Ушёл в себя. Подрабатывал то почтальоном, то пожарным в театре, то ещё бог знает где. И, кажется, видел в нескончаемом труде своём в советских учреждениях – духовную смерть. Хорошо, если не смерть, то разложение. И об этом появляется стихотворение «Первая клятва»:

И буду я работать, пока горб

не наживу да и не почернею.

И буду я работать, пока горд,

что ничего на свете не имею.

Ни пухлой той подушки мерзкой лжи,

ни жадности плясать у вас на теле,

ни доброты – похваливать режим,

где хорошо лишь одному злодею.

Ни подлости – друзей оклеветать,

ни трусости – лишь одному разбиться,

ни сладости – по-бабьи лопотать,

когда приказ стреляться и молиться.

Редкие места, куда он попадал, были не готовы воспринимать гения.

Был такой скульптор Погасян. Он позвал в мастерскую Любимцеву. Вместе с ней за компанию пошёл и Губанов. Как пришли, оказалось, скульптору позирует Эраст Гарин. Поэта попросили почитать стихи. Он никогда не ломался. Охотно прочитал. Но Гарин ничего не понял. Слишком сложно оказалась. Человек старой закалки, он не был готов к такой метафорике и суггестии. Гарин только и сказал: «Весьма художественно»[571].

Губанов старался себя вести прилично и адекватно. Поначалу если и случалось что-то, то это были небольшие хитрости и проделки. Об одной из них Любимцева писала[572]:

«Как-то мы оказались на дне рождения мужа моей сестры. Народ собрался солидный, взрослый: именинник – зав. отделом гуманитарных наук журнала «Знание – сила», среди гостей – профессор психологии из МГУ, главный детский офтальмолог и другие серьёзные люди. Коньяк был в рюмках, но выпивать за разговорами не спешили. Лёня ерзал в нетерпении, наконец, повернулся к соседу – им был профессор-психолог: “Хотите, я погадаю вам по руке?” – и увёл соседа на кухню. Я поняла, в чём дело: в углу кухни, на полу, скромно стояла открытая бутылка водки, которую в непьющем доме моей сестры использовали вместо спирта при уколах. Вернулись они в самом лучшем расположении духа, профессор – в восторге от Лёни, Лёня – весёлый и не слишком трезвый. Я поспешила увезти его от греха подальше».

Погадать по руке – хороший ход. Цыганка с Московского вокзала аукается до сих пор.

А описанный выше эпизод нашёл своё отражение в романе «Московский гамбит» Юрия Мамлеева[573]:

«Последний раз Лёня появился <…> в приличной академической компании, куда был приглашён. И действительно, был трезв. Пили только чай – из опаски – но Лёня почему-то часто отлучался в уборную и, хотя ничего не пил, кроме чаю, с каждой отлучкой всё пьянел и пьянел. Все впали в транс от этого, а Лёня, наконец, вышел из уборной <…> припас в кармане бутылочку и прикладывался к ней в тишине клозета. Для вдохновения, чтобы читать стихи».

Но как бы ни старался Губанов сдерживать себя, характер давал о себе знать. Любимцева нам рассказывала[574]:

«Он много рисовал. Но у нас же с ним была война с первого дня, бесконечная война. Он все стены мне завешивал рисунками. А когда уходил после ссоры, всё срывал и рвал. Мне как-то его скандалы надоели. Я обычно утром уходила на работу, он оставался дома. Оставила ему записку, мол, мне всё надоело, не хочу тебя видеть, верни мне только моего Бодлера (у него была моя книжка), потому что (написала такую дурацкую фразу) книги – единственное, что мне дорого. Я пришла с работы. Лёни нет. Смотрю: обгорелые листы бумаги лежат в пепельнице, это он порвал мою записку, осталась одна читаемая строчка: “Книги – единственное, что мне дорого”. И забрал у меня книги, с которыми я не расставалась, – сборник Цветаевой (причём у него самого такой же был) и сборник Северянина (1914 года издания) – это два поэта, без которых я не могла тогда жить. Так он ушёл[575]».

Вообще, как нам представляется, поэт с небывалой лёгкостью что-то дарил и через некоторое же время забирал обратно, потому что ему нужнее или потому что дарил чужое – и теперь это надо вернуть. О похожем эпизоде поведала Лидия Любчикова[576]:

«Лёня Губанов приходит, приносит немецких романтиков том. Или даже два. Немецких романтиков – и Тика, и Клейста, и Эйхендорфа и… Замечательный совершенно вот этот двухтомник, по-моему… “На, – говорит, – купи! Мне нужны очень деньги”. Я купила. Через некоторое время… Стала читать, просто зачиталась, поняла, что это мои самые любимые писатели, то есть, книжка великолепная совершенно. Через некоторое время Лёня Губанов приходит и говорит: “Отдай мне назад романтиков”. Я говорю: “Лёнь, ты мне их продал!” – “Нет, а ты мне их отдай”. Он – гений, ему нужны были деньги, он их продал, а теперь – отдай ему их назад. Я говорю: “Не отдам!” Тогда Лёня стал приставать к Тихонову: “Тихонов, найди этих самых романтиков и отдай мне”. А у Тихонова совершенно бесстыжая такая натура была, он продаст всё что угодно. И я тогда этих романтиков, для того, чтобы они остались целые, отдала Наташке Архиповой».

В январе 1971 года Губанов вновь попадает в Кащенко. Оттуда выходит вот такое стихотворение[577]:

Взрослеют мысли тростника,

Белеет горная тропинка

Идут ко мне через века

Мастеровые поединка

Лицо бубнового валета

Я этой осенью пропью

И порох в голову набью

За чёрный жемчуг пистолета

Вот Лермонтовъ прелестный чёрт

Презренье в золотой оправе

Он здесь гостит он злобу славит

Блаженной Грусти новичок

Вот Пушкин павший без полушки

Дневник седого соловья

Дуэли – странные игрушки

Слепая родина моя!

Здесь прекрасные и Лермонтов с «ъ», и «мысли тростника», и решение пропить всё. Становится понятно, что рядом с ним должен быть человек, который просто будет спасать его от себя самого. Но это же подвиг! На это надо решиться!..

Тут вспоминаются размышления Мариенгофа о Есенине и, как ни странно, Гоголе. Замените здесь классиков на Губанова – и поймёте, о чём идёт речь[578]:

«Есенин не слишком был скромен, когда писал, говорил и думал о себе. Но где ему в этом до Гоголя!

“Меня теперь нужно беречь и лелеять, – писал Николай Васильевич из Италии. – Пусть за мной приедут (это из Москвы в Рим! – А. М.). Михаил Семенович и Константин Сергеевич (Щепкин и Аксаков. – А. М.). Меня теперь нужно лелеять не для меня, нет! Они сделают не бесполезное дело! Они привезут с собой глиняную вазу… В этой вазе теперь заключено сокровище, стало быть, её нужно беречь”.

Тут нет и тени улыбки. Ни самой микроскопической дозы иронии. Нет, богоизбранники не шутят, фанатики не иронизируют».

Между тем Губанов попал в больницу с воспалением лёгких. Любимцева носила ему передачки: «Лёня терялся в догадках. Потом он рассказывал, что дал одного из двух жареных цыплят соседу – проверить, не собрался ли отравить его загадочный аноним»[579].

В это время его начинает навещать Светлана Киселёва – протекция родителей. Они надеялись, что эта тихая, спокойная, советская девочка сможет спасти их сына.

Об этом узналось случайно… на спиритическом сеансе! Любимцева писала:

«Наверное, ни фамилии, ни самого сеанса я бы не запомнила, если бы вызванный на допрос дух не назвал её в немыслимом для русского языка варианте – через два “и” – Кисилёва. Это означало, что потусторонней силе активно помогал Лёня Губанов. Ещё это означало, что появился новый предмет его интереса. Что и подтвердилось».

Это же так неожиданно: спиритический сеанс. Мы решили позвонить Любимцевой и расспросить подробней, но ответ опять-таки удивил[580]:

«Спиритический сеанс один раз был. И я думаю, что Лёня там случайно оказался. Он этим не увлекался, нет. Я сомневаюсь, что он вообще верующий был. Хотя вон Алабин так считает, Андрей Журбин – тоже. Нет. Он совершенно такое впечатление не производил. И вот на сеанс знакомые позвали. Я совершенно не помню, кто это был. Это люди, которых я не знала. Но это была солидная публика».

Расстались с Любимцевой странно. После похода в гости к художнику Игорю Блиоху она оставила его спящим в метро[581]:

«Лёня был на удивление благодушен, несмотря на обилие спиртного, ни к кому не задирался, разве что отсаживал меня от гостей мужского пола. Возвращались с последним поездом метро, в пустом вагоне, Лёня спал головой у меня на коленях, и тут, на перегоне между “Динамо” и “Белорусской”, мне эта позиция показалась крайне неприличной, я осторожно переложила его голову на сиденье и вышла, не доехав остановки до Маяковки. Лёню разбудили на конечной».

Переворачивая столы

Губанов был как «праздник, переходящий в коммунальный скандал». С Любимцевой он всего два раза сходил в ресторан – больше она не решалась – оба раза с большим скандалом. Один раз – с Михаилом Ардовым – сегодня это священник, а тогда был молодой человек, в модненькой кофточке, импозантный. Поэт пошёл в магазин зачем-то, возвращается, говорит:

– Пошли сейчас в ресторан!

– Какой ресторан? У нас денег нет.

– Сейчас пойдём. С Ардовым!

И, конечно, пошли. Но всё закончилось большим скандалом с битьём посуды, так что их оттуда выставляли с милицией.

В другой раз разразился вдохновенным монологом, обещая устроить еврейский погром Любимцевой и Ба-силовой. Говорил, что соседи, даже если услышат драку, стоны и ругань, не будут заступаться, ибо полностью поддержат его бытовой антисемитизм.

Это было и в шутку, и всерьёз.

Ругается опять с Лимоновым. Тот в 1973 году как-то ездил на дачу к Евтушенко, шёл мимо переделкинского кладбища[582]:

«…я был у него на даче в Переделкино, ездил искать защиты от нависшего тогда надо мной КГБ. От того Евтушенки мало что помню, разве что дорогу в Переделкино на метро и электричке и что тогда я прошёл через кладбище, где на могиле Бориса Пастернака сидели пьяные СМОГисты. Что-то они мне язвительное бросили, а я – им. Я отказывался сидеть на могиле Пастернака, они меня осуждали за это. Кажется, я послал их на х…»

Хулиганил ещё хуже, чем прежде. Любимцева рассказывала, как он ни за что ни про что отправил Владимира Достоевского в институт Склифосовского[583]:

«Помню на дне рождения – у Лёни был очень близкий приятель Саша Парфёнов, о нём как-то позабыли, но он умер лет десять назад – на дне рождения его было много гостей, большой стол, и кончилось тем, что Лёня перевернул стол со всеми напитками, с едой.

Ещё у него была манера: вот сидит человек – это у меня было, я видела – Володя Достоевский, напротив него, на табуретке, Лёня вынимает из-под него табуретку и бьёт его по голове. Вот такой вот был Лёня!.. У этого Достоевского даже выражение лица не изменилось при этом. Его моя подруга повезла потом в Склифосовского.

Я не скажу, что подобное было каждый раз. Конечно, нет. Но случалось».

Он уже не разбирал, где можно куролесить, где нельзя. Москва – большая деревня, в каждом доме знакомые, а если и незнакомые, то через пару минут общения, через пару стихов и пару рюмок водки всё встанет на свои места.

Николай Климонтович писал о скандале в литературном объединении старого старшего товарища Иодковского[584]:

«У этого мероприятия был свой ритуал, включавший, прежде чем начнется флирт и пьянка, прослушивание какого-нибудь графоманского бреда очередного открытого Эдмундом дарования. Лёня и без того не выносил, когда внимание компании не было сосредоточено на его персоне, а тут ещё, как на грех, читалось и вовсе нечто запредельное. И в какой-то момент Лёня, до того терпевший и мрачно сосавший свой портвейн, вскочил в ботинках на диван, хлопнул об пол стакан и принялся читать собственные стихи в своей обычной манере – страшно воя, гнусавя и шаманя. И тут Эдик, который в своё время тоже немало носился с “молодыми гениями”, но теперь уж к ним поостыл, пожалев, видно, диван и посуду, возмутился и довольно веско – на правах хозяина – распорядился, чтобы я забирал Лёню, уже в дым пьяного, ко всем чертям, и что он не намерен терпеть его выходки. Я был оскорблен за Лёню и возмущен поведением Эдмунда, покусившегося ради сохранности паршивого продавленного дивана – на святое, на гениальный Лёничкин распев и вдохновение. Я сгрёб сопротивлявшегося Лёнечку, порывавшегося “дать в морду мещанину” (кстати, ростом он доходил Эдику хорошо если до подбородка), кое-как вывел на улицу, уговорил таксиста всё-таки посадить нас, привёз к себе».

Хорошо, что был рядом Климонтович. В иной раз приходилось со всем разбираться самому и, подбоченясь, требовать от публики трёшку на метро – и это при цене-то в пять копеек за проезд.

Марина Цветаева

Валерия Любимцева рассказывала, как Губанов подарил ей чужую машинопись ещё не изданной Цветаевой. Такой подарок, а надо возвращать… Поэт вообще легко относился к таким вещам.

Важно, что в этот период пишется одно из лучших стихотворений «Была б жива Цветаева…», которым открывается сборник «Иконостас» (1974).

Была б жива Цветаева,

Пошёл бы в ноги кланяться —

Пускай она седая бы

И в самом ветхом платьице.

Понёс бы водку белую

И пару вкусных шницелей,

Присел бы наглым беркутом —

Знакомиться ль? Молиться ли?..

Пускай была бы грустная

И скатерть даже грязная,

Но только б слышать с уст её

Про розовое разное.

Но только б видеть глаз её

Фиалковые тени

И чудо чёлки ласковой

И чокнуться в колени.

<…>

Была б жива Цветаева,

Пошёл бы в ноги кланяться

За то, что не святая ты,

А лишь страстная пятница.

И грустная, и грешная,

И горькая, и сладкая,

Сестрица моя нежная,

Сестрица моя славная.

Дай Бог в гробу не горбиться,

Мои молитвы путая,

Малиновая горлица

Серебряного утра!

С Цветаевой проявляется один любопытный миф.

Рассказывают, что Басилова поехала с Ариадной Эфрон в Елабугу. Они посетили дом – последнее пристанище Цветаевой. Там оставались какие-то вещи поэтессы. В том числе жилетка на волчьем меху. Выкупили у хозяев всё это. Ариадна просит Басилову примерить жилетку. Жилетка ей очень идёт. Сидит как влитая. Ариадна не задумываясь дарит подруге эту «реликвию».

Лев Алабин давал эту историю немного по-другому: «Алла Рустайкис после войны ехала на пароходике по Каме. Заехала в Елабугу, нашла дом, в котором жила Цветаева, и купила у хозяйки дома принадлежавшую Цветаевой волчью шкуру. Потом сшила из неё жилетку»[585].

В этой жилетке – по преданиям наших дней – Губанов читал стихи. Любил писать и рисовать в ней. Когда ссорился с Басиловой и уходил из дома, забирал эту жилетку как самое дорогое, что было – и для него, и для возлюбленной.

Верить в это или нет, непонятно. Была ли жилетка – вопрос[586]. Может быть, была волчья шкура? Так или иначе, можно обратиться к прямым свидетельствам… Цветаевой. Она писала[587]:

С большою нежностью – потому,

Что скоро уйду от всех, —

Я всё раздумываю, кому

Достанется волчий мех,

Может, правда, он достался Басиловой и Губанову?

Можно подойти к этой истории по-другому и рассмотреть её как эхо… сначала выдумки Генриха Сапгира. Тот любил рассказывать, что ездил в Елабугу, был в доме Цветаевой и нашёл там гвоздь, на котором она повесилась. Выдрал его. Привёз в Москву. И теперь при случае показывает хмельной братии.

А эта история в свою очередь восходит к Пастернаку, который приехал провожать Цветаеву в эвакуацию и привёз крепкую верёвку, чтобы перевязать чемодан. Он тогда как будто сказал: «Хорошая верёвка – хоть вешайся».

Поэты живут мифами и легендами, порой упоённо их создают. Разрушать их, развенчивать надо, но эта история настолько прекрасна, что пусть останется до конца не познанной.

Есть ещё одно любопытное пересечение: губановская «Поэма конца» (1983) восходит и к Цветаевой, и к Василиску Гнедову – с их одноимёнными поэмами.

У нашего героя было:

Раскрасневшись, словно девочки,

розы падают к ногам.

Не меня поставят к стеночке,

наведут на грудь наган.

И на лестницы парадные

брызнет кровь и там, и тут.

Не меня в туманы ватные,

скрутив руки, поведут.

Вся в царапинах и ссадинах,

в присвистах и бубенцах,

моя родина, ты – гадина,

и стоишь на подлецах.

В цветаевской поэме[588], несмотря на явные любовные переживания, весь нерв держится на расхристанности, раздёрганности и разорванности лирического высказывания. Всё тонет в красных красках и бесчинствах, которые творятся на Родине.

Так или и́наче, друг, – по швам!

Дребезги и осколки!

Только и славы, что треснул сам:

Треснул, а не расползся!

Что под намёткой – живая жиль

Красная, а не гниль!

О, не проигрывает —

Кто рвёт!

Загород, пригород:

Лбам развод.

По слободам казнят

Нынче, – мозгам сквозняк!

О, не проигрывает, кто прочь —

В час, как заря займётся.

Целую жизнь тебе сшила в ночь

На́бело, без намётки.

Так не кори же меня, что вкривь.

Пригород: швам разрыв.

Души неприбранные —

В рубцах!..

Загород, пригород…

Яр размах

«Души неприбранные» – вот на чём концентрируются оба поэта.

А ещё «Поэмой конца» заканчивалась книга «Смерть искусству» Василиска Гнедова: в этом тексте не было ни одного знака (в книге – чистая белая страница, наверху только заголовок). Однако при чтении вслух Гнедов, по свидетельству Владимира Пяста, делал один жест рукой – выходил небольшой футуристический перформанс: «Слов она (поэма) не имела и вся состояла только из одного жеста руки, поднимаемой перед волосами, и резко опускаемой вниз, а затем вправо вбок. Этот жест, нечто вроде крюка, и был всею поэмой…»[589]

Легко можно представить, какие жесты руками делал (ну, мог бы делать) Губанов при чтении своей поэмы.

Кухня

При всех скандалах и несмотря на сложный характер, гений остаётся гением. В конце этой главы хотелось дать несколько эпизодов кулинарных изысков, на которые был способен Губанов. Когда он женится во второй раз (об этом речь впереди), он, одомашненный, начнёт «гулять с коляской, печь блины, высоко подбрасывая их на сковородке, вкусно готовить курицу и заваривать чай по собственному рецепту, водрузив чайник на подаренную другом-скульптором гипсовую шляпу»[590]. Ещё доводилось слышать следующее от одной из его подруг жизни: «Чай любил. Кофе не то чтобы не любил, а достать его было невозможно. Чёрный чай. У него даже была целая церемония. Он ставил чайник на плиту. Сверху – чайник с заваркой. И паром его обдавал. То есть заваривал ни в коем случае не кипятком, а паром. Добавлял немного в стакан с чаем грейпфрутовый сок или апельсиновый». Любимцевой запомнилось, как он готовил, казалось бы, обыкновенную яичницу: «Он меня приучил, я до сих пор это люблю, – яичница с помидорами. Как-то ловко и быстро готовил. Когда он трезвый, совершенный чистюля был».

Кублановский с аппетитом рассказывал о приготовленном кролике:

«Один раз был у Лёни в Кунцево. Я работал ночным сторожем на Тишинке. На строительстве дома. И однажды после смены, полдевятого утра, иду мимо Тишинского рынка, и навстречу Губанов с хозяйственной сумкой. Мы сто лет не виделись. Он и говорит сходу: “А я сейчас кролика купил! Поехали ко мне? Я приготовлю его”. Приготовил совершенно ге-ни-аль-но. Я до этого был у него дома где-то в районе Аэропорта. И вот один раз был в Кунцево. Мы тогда сели на кухне – дома больше никого не было – хорошенько выпили, вкусно поели, я читал ему стихи, которых он никогда не знал – ему очень понравилось моё стихотворение “Прощание игумена Филиппа с Соловецким монастырём” (1566). Это была последняя душевная наша встреча»[591].

Владимир Батшев вспоминал о приёме в доме Басиловой, где поджаривали сулугуни:

«Меня угостили горячим сыром сулугуни – его клали на сковороду целиком, весь круг, он оплавлялся, из белого становился желтым, момент изменения цвета происходил прямо на глазах – и это завораживало, круг переворачивали, брызги масла шипели, я глазел на все это с восторгом – увязался на кухню посмотреть на приготовление очередного куска – очень вкусно! мне показалось необыкновенным кушаньем!»

Татьяна Клячко говорила, что повод перекусить и накормить гостя был не только виртуозным действием, но и хитрой попыткой найти себе компанию[592]:

«…Как-то пришёл в изостудию, зовёт: “Давай заедешь ко мне, я новые стихи написал – почитаю”. Я отказываюсь. “Рисунки новые – покажу”. – “Нет, Лёня, я не могу каждый раз в два ночи на такси возвращаться”. – “Ну, на полчасика зайти-то можешь?.. Я поджарил курицу в таком соусе – пальчики оближешь. Просто жалко, старался – пропадёт.” Ладно поэт стихи написал, но чтобы курицу жарил… Приезжаем, заходим на кухню. “А где твоя курица?” Он открывает морозилку и достаёт “дубовую” замороженную курицу: “Скоро будет!” Опять перехитрил!..»

Любопытно, что вся кухонная фантасмагория возникает из совершенно простецких ингредиентов. Так, наверное, и со стихами Губанова: вроде слова как слова, но поэт умудряется расслышать или увидеть в них что-то эдакое да так их расставить в нужном порядке, что получается самая настоящая поэзия – на века.

10. По ту сторону [без даты]

Приидите, поклонимся

Мохнатому жуку,

А после захоронимся

В березовом боку!

Владимир Сорокин

Есть такие люди, места, события, есть, наконец, такое время – что невозможно толком определить. И даже если зацепиться за какую-то дату или факт бытия, принципиально ничего не изменится. Так у Губанова происходят знакомства с Юрием Мамлеевым и членами его Южинского круга, с Венедиктом Ерофеевым, с Дмитрием Приговым, Владимиром Сорокиным и московской концептуалистской тусовкой – но так ли важно, где, когда и при каких обстоятельствах завязались эти судьбоносные узлы? Все эти люди настолько потусторонние, что, нам представляется, можно обойтись минимумом фактографии и рассказать о самом главном.

Ирина Сапо

Ввиду обстоятельств непреодолимой силы данная глава изъята из книги.

В Южинском кружке

Как вы помните, знакомство с Мамлеевым случилось в середине 1960-х годов: его в компании Михаила Каплана – Владимир Буковский привёл на улицу Красных Зорь в качестве андеграудной (и не только) помощи начинающим бузотёрам-смогистам.

Сам Мамлеев утверждал, что впервые увидел Губанова в ранние 1960-е годы в одном из московских литературных салонов:

«Это был совсем ещё подросток, мальчик с “серым конём своих глаз”, эмоциональный до истерики в лучшем смысле этого слова, несомненно, интуит, хулиганистый и погруженный в поэтический огонь. Когда я прочёл свой рассказ, он вскочил и стал от восторга бегать, хлопать руками, хохотать, прыгать. И таким прыгуном он мне запомнился сначала»[593].

Кто знаком с творчеством Мамлеева, понимает, с каким специфическим творчеством столкнулся молодой поэт; и надо отдать ему должное: воспринял неожиданно адекватно.

А для тех, кто не знаком с метафизическим реализмом, мы приведём характерную реакцию простой советской девушки Натальи Гончаровой. Она тесно общалась со смогистами. Была закалена неподцензурной литературой. Но Мамлеев смог её удивить.

В письме к Батшеву от 4 декабря 1966 года она писала[594]:

«Только недавно (полчаса назад) я пришла от Гагина. Он мне позвонил около семи и позвал – говорит, писатель М<амлеев>… (забыла фамилию) будет свои рассказы читать, и Игорь Дудинский де очень меня видеть хочет. А сам он (Игорь) тоже пишет, как Мишка П<анов> говорит, хорошие рассказы. Я пришла, т. к. мне всё равно делать нечего и немножко интересно, что это… не буду уж выражаться, мне воспитание ну никак не позволяет.

Пришла я, значит. Сидят там здоровые кобели и их самочки (прости меня, Бат, ради бога, я не могу удержаться от грубости). И все выкобениваются.

Атмосфера смрадная в прямом и переносном смысле. Я их, конечно, не знаю, но маразм из них прёт неудержимо. Мне отвратителен их мат, их гнусная беспардонность, их пошлые банальные обращения и богемное мордостроение.

Когда один из них начал читать (этот самый писатель), я уже была настроена решительно против них. Рассказ его был про то, какие ассоциации возникают перед тучным Василием Ивановичем Непомоевым во время его времяпровождения в клозете. Основное внимание идейных находок и художественных тоже сосредоточено на его заде, прости меня. Мне было жутко, когда все эти бородатые чудовища, стряхивающие пепел на пол, гоготали от души и бросали: “Блеск!” И ведь им действительно это нравилось!! Бог мой! Мне едва не стало плохо. И Гагин смеялся, и Сашка Урусов тоже».

Рассказ, о котором идёт речь, называется «Главный». В. И. Непомоев – субъект, действительно, странный. Ему начинают приходить галлюцинации и видения, когда он садится на унитаз. Как-то раз он узнаёт случайно от соседей по коммунальной квартире о том, что он – Главный, то есть распорядитель всего и вся на том свете. И тогда начинается классическая мамлеевская чёрная мистерия.

Почему у Гончаровой возникло столь резкое неприятие, с одной стороны, понятно, но с другой – требует объяснения.

Когда русская литература переехала из старых доходных домов, особняков, дач и поместий в простенькие однотипные многоэтажки, в пахнущие кошачьей мочой хрущёвки и тесные панельки, доверие к ней поубавилось. Какой тут может быть масштаб личности?.. Какое величие замысла?..

Откройте дверь, постучите к соседям, всмотритесь в их лица. Художники? Гении? Творцы?

Гуляя по Южинскому переулку, всматриваясь в дом № 3, на месте которого располагался деревянный барак (это вообще какой-то запредельный случай) с квартирой Юрия Мамлеева, приходишь именно к таким выводам.

А после сворачиваешь в другой переулок – Богословский. Выходишь к Тверскому бульвару. А тут и дом, где жили Есенин с Мариенгофом, и современное кафе «Циники», и Таировский театр, который сегодня почему-то носит имя Пушкина, и МХАТ им. Горького. При всех погрешностях оптики – совершенно другая картина, другая эпоха, другая литература.

…Но что же делает тех же кунцевского Губанова и южинского Мамлеева великими? Наверное, способность не замечать того места, где ты живёшь. Приподниматься над ним. Жить на иной высоте.

Если посмотреть на писателей второй половины ХХ века, то обнаружишь либо жильцов старинных зданий (Бродский, Довлатов, Битов, не говоря уже о премированных эстрадниках), либо вечных странников, для которых звёздное небо – единственная крыша над головой (Вен. Ерофеев, Лимонов), либо метафизиков, которые могут жить где угодно, как угодно и когда угодно (Губанов, Мамлеев, Кублановский).

Место задаёт вектор развития. И барак в Южинском переулке породил несколько поколений философов, «московских сократов», поэтов, политиков новой генерации, метафизических реалистов, постмодернистов и т. д.

Среди завсегдатаев – философ Александр Дугин, поэт и переводчик Евгений Головин, политик Гейдар Джемаль, чуть ли не единственная женщина в этой компании – Лорик, она же Лариса Пятницкая, «“мамочка” московской артистической богемы», «мамлеевская пассия, верная ученица и конфидентка», «“мамочка” всей южинской компании, её анима».

«Мамочка» – в данном случае употреблена неслучайно. Тот же Климонтович рассказывает и такую дивную историю[595]:

«Дуда, хоть и был учеником Мамлеева <…> поступил, как приличный мальчик, на факультет журналистики МГУ. Ко времени получения диплома репутация его в глазах органов была столь подмочена, что в Москве по причине нелояльности эстетике режима приличная служба новоиспечённому журналисту не светила. <…> Отец Дуды <…> поступил мудро, и частью под его нажимом, частью из романтики Дуда взял распределение на телевидение. Но не на центральное, конечно, – на магаданское. <…> В Магадане-то Дуда и женился в первый раз в возрасте двадцати трёх лет. Брак этот по всем статьям был весьма экстравагантным. Избранницей оказалась юная красотка по имени Люда – Люша в просторечии, в богеме тетя Лю. Была она из-под Москвы.

Из Можайска, кажется, и ей пришлось срочно покинуть столицу под угрозой, что её посадят за проституцию и отправят куда-нибудь в деревню за сотый километр. Тогда-то её подруга по богеме – и это была, конечно же, Лорик – придумала эту чудную комбинацию. А именно: послать Люшу Дуде в Магадан к дню его рождения».

Заходил сюда и уже известный нам Сергей Чудаков. Ирина Нагишкина о нём рассказывала: «На Южинский Серёжа ходил иногда, но презирал их всей душой, “сексуальных мистиков” этих. <…> Женя Головин произвёл на Чудакова впечатление. <…> Он и Губанова считал хорошим поэтом, хотя отмечал, что очень много сора, всё недоделано и недописано»[596]. И здесь важно, что Чудаков воспринимает Губанова частью Южинского круга.

Наш герой находил подобных мистиков не только в Москве, но и в Ленинграде. Значит, его притягивали такие личности. Монастырский рассказывал, как они вместе ездили к Владимиру Лискунову[597]:

«…Губанов прочёл несколько стихов. Такого уровня чтения я не слышал от него ни до, ни после. Он был трезв и полностью контролировал свою фантастическую манеру чтения. Лисунов тоже прочёл стихи, сидя на готическом стуле с высокой спинкой. Нас было всего трое, я чувствовал себя совсем “младшим”, скорее свидетелем, а не участником этого соревнования и, конечно, читать свои стихи не посмел. В поэзии и способе чтения Губанов был гораздо мощнее Лисунова. Но тем не менее создавалось впечатление, что оба они – настоящие гении».

Чем притягательны эти «сексуальные мистики» и «московские сократы» помимо того, что они сильно выделялись на общем советском фоне? Своей подвижной нравственной границей: что позволено художнику, не позволено обывателю. Один характерный эпизод, иллюстрирующий это, расписывал сам Мамлеев[598]:

«Я уж не помню, кто из наших (кажется, поэт Леонид Губанов) ехал в троллейбусе, возвращаясь домой из пивной, без штанов. В трусах, конечно, но без штанов. И, мирно выходя на своей остановке, попал в руки возмущённого милиционера.

– Где штаны? – крикнул тот.

– Что такое штаны по сравнению с вечностью… – с грустью произнёс поэт.

Милиционер успокоился».

А вот как это подаётся уже не в интервью, а в романе «Московский гамбит» – только Губанов здесь стал Тереховым (думается, раз этот эпизод нашёл отражение и в художественном тексте, и в нехудожественном, значит, скорее всего имел место быть)[599]:

«Поэт Лёня Терехов, например, вышел один раз из этого дома не только по-небесному пьяный[600], но и без штанов, и причём прямо навстречу милиционеру. Но поэт ничуть этим не смутился, а бросился в объятия служивому и стал его целовать. А на суровый вопрос: “Где штаны?” ответил: “Что значат штаны, товарищ милиционер, по сравнению с вечностью?” И тот увёз поэта в вытрезвитель…»

Можно подумать, что это выдумка чистой воды. Но Мамлеев убеждает нас в документальности многих и многих сцен. В одном из интервью он признавался[601]:

«…[ «Московский гамбит»] стоит особняком в моём творчестве. Я стремился совершенно реалистично изобразить людей неофициального искусства 60-х. Это был настолько необыкновенный мир, что, когда книга вышла на Западе, многие слависты упрекали меня в несоответствии героев и действительности. “Книга реалистическая, – говорили они, – а персонажи совершенно фантастические. Таких людей просто не может быть!” Были! Это было время огромного духовного голода и его насыщения. Слово “эзотеризм” по отношению к этим людям употребляется не всегда правильно. Обычно имеют в виду интерес к чему-то оккультному и полузапретному. А эзотеризм – это глубинное понимание истин, содержащихся в обычной духовной традиции в разных религиях и культурах. Эту прерванную традицию мы и стремились восстановить. И, конечно, был непередаваемый привкус чисто российского общения. Под водочку, не без того. Но ни наркотиков, ни оргий, ни эротических приключений не было. Была любовь, поскольку все были молоды. “Мы предчувствия предтечи”, если воспользоваться строкой Леонида Губанова».

Эзотерика

Фраза Олеши, брошенная по поводу Катаева: «Да, я лучший писатель, но у Катаева демон сильнее…» – как нельзя лучше подходит для разговора о Губанове этого периода и о его восприятии Мамлеевым.

Подвижная граница нравственности позволяет поэту, человеку религиозному, писать подобные стихи[602]:

По вину и молоку,

по картёжному просёлку —

поклоняйтесь дураку,

поклоняйтесь кулаку,

я же – своему бесёнку!

И бесёнок здесь воспринимается и как бес, искушающий его, и как собственный дар или, по крайней мере, часть его, позволяющая жить счастливо и вдохновенно, но в «полуаду».

В одном из писем к Золяну Губанов входит в раж и чуть ли не начинает проповедовать[603]:

«Но никакая дозировка света не сможет заглянуть в наше сердце. О нас думают, что мы – молоды и зелены, а мы мудрее наших отцов и дальновиднее многих пророков. <…> и скоро нас, как на сцене Господа Бога, попросят сойти с ткани, на которой так грубо намалёваны наши планеты. Суфлёры давно расстреляны, актёры, которые превратились в пьяниц, бегают в подвалы и рвут роли… юпитеры накалены до атомной бомбы… и нечего ждать от красивого вступления к земной трагедии! Уборщицы театра беременны от разных проходимцев… Неизвестные имена дают недоношенным, и пелёнки пахнут масляной краской и импортной парфюмерией. Ещё немного и несколько голосов с галёрки крикнут – Занавес… занавес!!! И запылают декорации от случайно брошенной папиросы. Что же вы хотите Господа-отцы… от перепуганных чад ваших??? Не похожа ли тропинка к церкви на заминированную дорожку. Не рвите грибы, там мины. Мы гости, все мы гости… но нам не нравится комната, которую нам предложили, ибо ванна стоит над пропастью, а телефон давным-давно подключён к любознательным учреждениям. Письма, которые мы получаем, давно прочитаны. И самые красивые места в них… красиво перепечатаны в 3 экземплярах. Наши стихи выслушивают с магнитофоном за пазухой, с нами играют в любовь шлюхи, которые живут со своими начальниками. Скажите только честно, прекрасно ведь гостить с таким горизонтом. Всё чаще мы видим седые виски друзей наших. Сначала казалось, что это сигарета за ухом! Двадцатилетние! К вам обращаюсь: нас половина земного шара, берегите своё сердце для будущего, берегите свои губы для нового слова, которое будет хрустально и честно, как Апокалипсис!..»

Видимо, Губанов столько об этом думал и говорил в разных компаниях, что его мысли нашли своё отражение у Мамлеева. Там один из персонажей Лёня Терехов (точная копия нашего героя) плюёт себе в стакан с пивом, чтобы привыкнуть к «полуаду», в котором он находится. А после разражается речью, обращённой к «адожителям»[604]:

«– А я вам вот что скажу! – закричал он, и все обернулись к нему. – От себя не улетишь!…К адку, к адку надо привыкать!

– К какому “адку”?

– К обыкновенному. К аду. Который здесь на земле, и особенно после смерти. Да поймите же вы, – и его мутные глаза вдруг загорелись, – эти тихие спокойные вещи: большинство людей в аду будет! Да и сейчас полуад на земле… Так вот привыкать, привыкать надо. (Лёня даже застонал…) Надо приучаться любить страдания, любить ужас и вопреки всему жить в аду своим бытием! Ведь бытие наше все равно там останется, и оно есть. Патологическая любовь к жизни в аду – вот в чем сейчас нуждается человечество! Брести по чёрному, обездоленному миру, и любить своё бытие!

– Не слишком ли?

– И даже мерзость, мерзость любить! Потому что иначе не вывернешься: она всегда с людьми, любим мы её или нет. Уже здесь на земле повенчаться со страданием… Тренироваться, тренироваться надо для ада! Ишь, адожители!»

Как тут не вспомнить Аркадия Ивановича Свидригайлова из «Преступления и наказания»? (Достоевский один из любимых прозаиков Губанова.) Этот персонаж с ещё более подвижной нравственной границей был замечен в убийстве, доведении до самоубийства, шулерстве, денежных махинациях и педофилии. И всё потому что после смерти – считал он – всех нас ждёт банька с пауками[605] и ничего более. Если жизнь заканчивается такой адской обстановкой, отчего же сейчас не взять от неё всё?

И в этом художественном образе, созданном Достоевским, вновь Губанов пересекается с… Бродским и Лимоновым. Когда готовился к печати роман «Это я – Эдичка», нобелиат предложил в качестве «жареной» рекламы написать на книге, мол, и герой, и автор вышли из Свидригайлова (встречается и иной вариант – из Смердякова).

Проявлялась ли эта вседозволенность в жизни Губанова, судить читателям этой книги. Мы не берёмся так однозначно отвечать. А вот в стихах – проявлялась (и это было на пользу поэзии!), только, понятное дело, автор варьировал нравственную границу для того, чтобы познать её и, словно на качелях, прилететь от одной диаметрально противоположной точки к другой[606]:

Вас ждёт Антихрист, ждёт Антихрист

и чавкающим стадом – ад.

Я умоляю вас – окститесь,

очнитесь, и сестра, и брат!

Кто может здесь ещё молиться —

пусть молится. Иначе – плен.

И от зари и до зарницы

вы не подниметесь с колен.

И зверь иконой будет вашей

по всей земле, по всей земле.

И будут гарцевать по пашням

немые всадники во мгле.

И вашим мясом, вашим мясом

откормят трёхголовых псов,

и кровью вашей, словно квасом,

зальют тюремный ваш засов.

Глаза мои бы не глядели

на вашу землю в эти дни…

Но вот мы с ангелом летели

и плакали, что мы – одни!

Губанов читал теософские книги, Новый завет и малодоступные издания по чёрной магии и хиромантии. Эзотеризм, оккультизм, христианство – сгодится всё для духовного роста.

Лев Алабин говорил с поэтом о духовной литературе:

«Заводил разговоры о Библии, Евангелии. Лёня с охотой рассуждал на эти темы. Сам он прочёл все четыре евангелия… послания и всю Библию. Он так мне описывал своё чтение.

– Только я беру Библию в руки с утра, – как слышу, кто-то нашёптывает мне. “Брось Лёня, ты сам гений, иди в магазин, купи вина”. Но я отвечаю “Изыди, сатана”… и читаю, и читаю до вечера»[607].

Чего здесь больше – эпатажа или откровения?

Валерия Любимцева отмечала, что всё это необходимо было Губанову для создания поэзии в первую очередь, а уже потом – для себя[608]:

«…не помню, чтобы его интересовали вопросы веры или беспокоила божья кара за нарушение заповедей. Он был человек неуёмного воображения, во всё, что он делал, чего касался, он волей-неволей вносил элемент игры, и если он, как мне говорили, крестился на каждый храм (я этого не видела), то это было, по-моему, элементом той самой игры. Как и подпись с Ъ в конце. Не представляю, чтобы он мог втиснуть себя в рамки церковных канонов. Его Бог, Сатана, Ангел, в моём восприятии, – условное обозначение неких начал – в человеке, в мире. Добра и зла».

Андрей Вознесенский тоже видел эту игру и поэтическую работу[609]:

«Российская поэзия – метафора христианства.

Русский поэт как бы всё время пишет свой “Новый завет”. Есть Евангелие от Блока, от Пастернака, от Маяковского, от Гумилева. Непонятный текст, невнятный, зашифрованный? Так были непонятны полуграмотным рыбакам тексты Христа. <…> Нет Завета – нет поэта. <…> Поэты: Ахмадулина, Чухонцев, Сапгир, Губанов. Независимо от того, сколько напечатано. Главное, что вокруг их стихов есть духовная аура».

А уж насколько сам поэт подвержен метафизике, насколько сам окружён духовной аурой – вопрос вторичный. Текст во главе угла.

Мы уже говорили, что Губанов создал для себя литературный пантеон преимущественно из поэтов Серебряного века. И всячески искал духовного общения с ними – будь то спиритический сеанс или поход на кладбище. Часто он навещал Есенина и Пастернака. Будь известны и доступны могилы Цветаевой и Мандельштама, можно не сомневаться, дневал бы там и ночевал.

И это опять-таки выливается в мамлеевскую прозу[610]:

«Какая-то маленькая, смеющаяся девочка подошла к шкафу и вытянула личико:

– А ты знаешь, Коля, кому, я слышала, Терехов любит больше всего читать свои стихи? – прошептала она, – трупам! – и она подняла пальчик. – Да, да, трупам. Человеческим. Он как-то умудряется присутствовать среди них».

Поприсутствует среди мертвецов, почерпнёт вдохновения, познает инобытие, увидит будущее – и появится, как говорил Мамлеев, поэзия «священного безумия»[611]:

Я помолился голубейшим ликам

о том, что скоро побелеет локон,

и смерти испугается свеча,

узнав, как тают по священным книгам

ученики любимейшие Бога.

И в тюрьмах сыновья его мычат,

и в небесах непоправимо пьяных,

и в небесах непоправимо пленных

я таинство последнее узнал —

о том, как люди поздно, или рано

начнут, вскрывая ангельские вены

выпрашивать прощение у зла.

Заплачет камень, затвердеет поддень,

и шар земной, похожий на золу…

заставит повторить великий подвиг

того, кого в стихах не назову.

И род людской, себя продавший трижды,

освобожденный только в облаках

благословит виновника сей тризны

и собственную кровь нальёт в бокал.

Сощурив глаз оранжевый, заря

скользнет по леденящим скользким спискам

и на ремне последнего Царя

к нам приведут слепого василиска.

По всей земле предчувствую костры,

в заборах человеческие кости,

и на церквах не русские кресты,

а свастику отчаянья и злости.

И паюсной икрой толпа лежит…

и по сигналу можно только хлопать,

мильоны их, но ни одной души,

и проповедь свою читает робот.

В кругу концептуалистов

В 1974 году мастерская художника Бориса Орлова распахнула свои двери и гостеприимно принимала представителей московского андеграунда. Там читали Всеволод Некрасов и Лев Рубинштейн, туда захаживали Губанов, Алейников и Лён. Бывал там и Дмитрий Александрович Пригов.

Именно здесь наш герой знакомится с концептуалистами. Как поэты (и художники) они вряд ли интересовали Губанова, потому что вместо точёных рифм, зубодробительных образов, потрясающей звукописи они видели поэзию (и искусство в целом) как определённый концепт, который можно выразить минимальным содержанием – через фразу, канцелярский текст, схему, жест, ряд советских штампов и что угодно ещё.

Татьяна Михайловская вспоминала об одном из коллективных творений, созданных в мастерской Орлова[612]:

«Сохранились машинописные “кунштюки” (бумага уже пожелтела…) того периода, например, длинный – на весь лист – перечень: секретарь парткома… такой-то, секретарь профкома… такой-то, секретарь Сталина… Поскребышев, секретарь Джойса… Беккет, секретарь Пригова… Орлов и так далее до полной глупости: секретарь знамени, секретарь вымени…»

Эти «кунштюки» напоминают сразу и полусерьёзные бюрократические списки смогистов со штурмом Кремля, их по-настоящему концептуалистские вывески на вечере в библиотеке им. Фурманова – «Пей сырую воду!» и «Не пей сырую воду!» – и своеобразные тексты Пригова. Один из них называется «Представители красоты в русской истории и культуре»:

1. Самый красивый русский царь – Николай II.

2. Самый красивый русский святой – Дмитрий. <…>

10. Самый красивый русский учёный – Лебедев.

11. Самый красивый русский поэт – Надсон.

12. Самая красивая русская поэтесса – Павлова. <…>

Самый красивый русский человек – Христос.

Нетрудно заметить, что «русскость» у Пригова[613] и компании часто идёт в ироническом ключе. И это не могло не вызвать отторжения у Губанова. Но, несмотря на это, поэты периодически виделись, выпивали, читали друг другу стихи. Точно известно, что было совместное выступление на вечере памяти поэта Николая Шатрова[614]. А в остальном – по минимуму.

Лев Рубинштейн размышлял, отчего так произошло[615]:

«Я знал Лёню Губанова, Владимира Алейникова. Они были старше вообще ненамного, на пару лет всего. Но почему-то они казались мне людьми другого поколения. Может быть, потому что они стали известны чуть ли не в школьном возрасте. Они такие юные гении были, а я был запоздалый, и я на них смотрел как на старших».

Отношения складывались не очень ещё и потому, что Губанов и Алейников – «сильно пьющие мальчики», как замечал Сапгир. Известно, сколько может выпить русский человек, а уж если он поэт, пиши пропало. Но удивительно, как на фоне тоже пьющих и пьющих немало коллег выделялись смогисты.

Борис Орлов вспоминает о других мастерских – Эрика Булатова и Ильи Кабакова – и тоже отмечает алкогольные нотки[616]:

«Пригов легко шёл на завязывание контактов и умел эти контакты надолго сохранять. <…> Первые литераторы, которых он привёл к нам в мастерскую, были литераторы 1960-х годов <…>: Слава Лён, Лёня Губанов, Владимир Алейников… С двумя последними наша дружба не завязалась, они выпить любили».

Владимир Сорокин проговаривает всё это чуть откровенней[617]:

«[Московский] андеграунд был разный очень. Этим он отличался от питерского андеграунда, где все варились в одном котле. Были фракции, где пили гораздо больше. Шестидесятники, художники круга Зверева, смогисты: Алейников, Губанов – они пили, конечно, круче, чем мы. Мы больше работали. Я один раз в жизни только попытался написать что-то в пьяном состоянии. Это было вечером. Утром я прочитал и понял, что больше никогда не буду это делать <…> Сбивается прицел как бы. Хотя вот Губанову это не мешало, да и Есенину, я думаю, тоже».

Один из характерных эпизодов попойки в той компании описывает Борис Козлов:

«В голом диване царствует бомонд: Губанов, Алейников, Зверев… Нелепейший из добрейших хозяин со сносным удовольствием потакает метанию посуды в почти закрытое окно… И когда в пространство летит початая “Кубанка”, спущенная осуровевшим Тимофеем (одна из зверевских “кликух”), и когда уже жить теперь незачем, и когда все ждут последнего взрыва… – потусторонний тротуар безмолвствует, там никто не убит, а в дверях вдруг возникает всепонимающий стройбатовец со счастливо спасённой бутылкой… Бумеранг возвращается, но Тимофей уже далеко, он “по-доброму” спит меж двух уютных пружин»[618].

Уютные пружины – понятное дело, Губанов и Алейников.

В романах Сорокина

И надо сказать, что если фигуры Губанова, Алейникова и прочих смогистов и их творчество никак не повлияли на Пригова и Рубинштейна, то точно сказались на Владимире Сорокине. Его привлекали те же «нравственные качели», о которых мы уже говорили, порой смогисты целой толпой врывались в его романы, а иногда нежные женские образы ходили босиком по его текстам.

Сорокин всегда отделял жизнь от искусства, не пытался играть в жизнетворчество. Он рассказывал[619]:

«Мы знаем немало случаев, когда люди, в творчестве очень деликатные, в жизни вели себя брутально, как чудовищные свиньи. Скажем, Есенин или Лёня Губанов, писавший о высоком и бывший притом тяжёлым алкоголиком. Конечно, их поведение во многом определялось внешними причинами: есенинское было характерно для эпохи русского модерна, а Лёнино – для членов Объединения самых молодых гениев (СМОГ), одним из вдохновителей которого он был. Круг людей, где я оказался двадцатилетним, был совершенно иным. Московские концептуалисты вели не богемный, а достаточно академический образ жизни. Мы были очень заняты, много работали, имели семьи. Всем этим мы отличались и от “смогистов”, и от питерской богемы. Времени для запоев не было, хотя мы могли позволить себе и выпить, и погулять[620]».

И несмотря ни на что, смогисты надолго селятся в текстах Сорокина. Вот они проскакивают в «Тридцатой любви Марины» – как борцы за свободу мысли, слова, жеста, действия – и в конце концов России. Один из персонажей – Митя, любовник заглавной Марины, диссидент, тесно общавшийся с Буковским и Есениным-Вольпиным – в приведённом ниже отрывке вспоминает Делоне, Батшева, Вишневскую, Губанова, Каплана[621], Мошкина и других людей из круга смогистов[622]:

«[Митя] рассмеялся:

– Да я сейчас чего-то стал начало вспоминать. Как у нас все это закрутилось.

– Когда?

– Давно. Году в шестьдесят седьмом. Когда у памятников читали.

– Смогисты?

– И не только.

Он рассмеялся:

– Боже, какую чушь читали…

– Не помнишь наизусть? – спросила Марина.

– И не хочу вспоминать. Тогда все были на чём-то помешаны. На джазе, на битлах, стихах, турпоходах. А как читали, с ума сойти. Вадик, я помню, свою поэму читал. “Скрипки Мендельсона”[623]. Не читал – пел, заходился. И все так. Андрюша: “Реприза, мальчики, реприза. Давайте снова повторять, зальём безводные моря слезами девочек капризных”[624]… Юлька, Лёня, Мишка. Все нараспев, как акафист.

Он улыбнулся, глядя в окно:

– А пьянки какие устраивались. Помню, у Вовика, мы только-только с ним познакомились. У него две комнаты было, на Рылеева, кажется. И вот, представь, твой покорный слуга пьёт из горлышка вино, сидя на полу, рядом гитарист Эльбрус швыряет пустые бутылки об стену, они разлетаются вдребезги над курчавой головой Юльки, она смеётся, вся в стеклянных брызгах. А поодаль пьяный Вовик, присев на низенький сервант, держит перед пьяным Валеркой шпалер и уговаривает спрятать.

– Вовик? У него был пистолет?

– Да. Правда – без патронов. А потом – все пьяные наперебой читать. Я, Юлька, Валерка, Андрюша…

Замолчав, он потёр переносицу:

– М-да… все перед глазами стоит…

– А демонстрацию первую помнишь?

– А как же.

– Расскажи, ты никогда не рассказывал.

– Ну, собрались у Вовика. Он нам все объяснил. Боря плакат написал. Синим по белому. Доехали на 31-м до театра. Вышли. И тут Алик пошёл поссать в подворотню дома, знаешь какого… этих, двух рабочих, погибших в 1905 году. Вот. Мы ждём. Минут пять прошло, его нет. Ждём дальше. Тут Вовик говорит: «Ладно, ребята, голова не должна страдать». Пошли без него. А тогда снежок порошил, вечер, январь. В шесть подошли к памятнику Пушкина. Встали в кружок. Было два плаката. Один – СВОБОДУ ГИНЗБУРГУ, ГАЛАНСКОВУ, ЛАШКОВОЙ, ДОБРОВОЛЬСКОМУ! Другой… дай Бог памяти… ТРЕБУЕМ ОТМЕНЫ СТАТЬИ 190-1! Вот… Взяли. Развернули. Минуты две постояли, и тут же справа два гэбиста. У одного, я помню, галифе, в сапоги заправленные. Он у Вадика стал выдирать плакат, а тот его ёбнул палкой. Тогда Вовик свой свернул и нам: уходим. Пошли к остановке троллейбуса. Подъехал, влезли. А за нами – гэбист. Мы вылезли в переднюю дверь и опять в заднюю. И он за нами. Лезет в дверь. Тогда Вовик подбежал и ногой ему впаял. Тот упал, дверь закрылась, троллейбус пошёл. А через неделю у меня обыск, потом два вызова, и закрутилось…

Он замолчал, поглаживая узкую руку Марины:

– Главное, никто из нас, кроме Вовика, не понимал, с чем мы имеем дело. Что это не просто продолжение наших поэтических пьянок, а открытое столкновение с чудовищной машиной тоталитарного государства. Словно подошли к дремлющему дракону дети и щёлкнули его по носу…

– А он проснулся и огнём на вас дохнул.

– Да…

Митя помрачнел, лицо его осунулось.

Долго молчали.

Он вздохнул:

– Да. Хоть мы и были детьми, дразнящими дракона, наши страдания не бессмысленны…

И помолчав, добавил твердо, словно вырубив:

– Россия поднимется. Я в это верю».

А вот в 1989 году появляется подборка смогистов в газете «Советский цирк». У Губанова выбрали два текста – «Потухая, вытряхали из избы…» (1963) и «Стихотворение о брошенной поэме» (1964). Нас интересует первое – Сорокин вполне мог услышать его на одной из общих тусовок[625]:

Потухая,

Вытряхали из избы

Чей-то крик и чьё-то сломанное тело.

Всю планету избрюхатить и избить —

То ли дело.

Новосёлом было горе и обидчиком,

Шли по сёлам, как по горенке, опричники,

Хохотали, выли песни непристойные,

Животами подымали столики.

Ой-люли, вдова, со печи привстань!

Полюби, вдова, мои уста,

Мои руки, мои губы, буйну кровицу.

Хватит корчить, потаскуха, Богородицу!

У берёзок были слёзы по очам

Белых баб, святых колодцев и хибарок.

Русь стояла на китах да на иванах,

А в историю плыла – на палачах.

Вы уже догадываетесь, с каким текстом Сорокина рифмуется это стихотворение? Не отсюда ли некоторые сцены из «Дня опричника»? Приведём для сравнения фрагмент[626]:

«Миг – и закачался Иван Иванович в петле, задергался, захрипел, засопел, запердел прощальным пропердом. Снимаем шапки, крестимся. Надеваем. Ждем, покуда из столбового дух изыдет.

Треть дела сделано. Теперь – жена. Возвращаемся в дом.

– Не до смерти! – как всегда, предупреждает голос Бати.

– Ясное дело, Батя!

И дело это – страстное, нам очень нужное. От него силы на одоление врагов государства Российского прибавляется. И в деле этом сочном своя обстоятельность требуется. По старшинству надобно начинать и кончать. А стало быть – я первый. Бьется вдовица уже покойного Ивана Ивановича на столе, кричит да стонет. Срываю с неё платье, срываю исподнее кружевное, затейливое. Заламывают Поярок с Сиволаем ей ноги белые, гладкие, холеные, держат на весу. Люблю я ноги у баб, особливо ляжки да пальцы. У жены Ивана Ивановича ляжки бледные, с прохладцей, а пальчики на ногах нежные, складные, с ноготками холеными, розовым лаком покрытыми. Дергаются бессильные ноги её в сильных руках опричных, а пальчики от напряжения и страху дрожат мелкой дрожью, топорщатся. Знают Поярок с Сиволаем слабости мои – вот и задрожала ступня женская нежная у моего рта, и забираю я в губы дрожащие пальчики, а сам запускаю в лоно её лысого хоря своего. Сладко!»

Удивительно, но даже в футфетише возникает пересечение с Губановым, у которого эта тема проникает и в стихотворение «Мы идём с тобой низами…»[627]:

Так целует грешник в страхе

Ножки стёртые – мадонн,

Изнывая, как на плахе,

Когда совесть бьют кнутом.

…и в стихотворение «Опять в душе, где сплетни и плетни…»[628]:

Пусть будет и лохматой и обидчивой,

немножко пьяной, и немножко нежной.

И, пуговицы на пальто отвинчивая,

Пусть у нее сдадут немножко нервы.

Нем. Ножку я поцеловал случайно.

Она была под скатертью, под скатертью.

Да здравствует живое и печальное

лицо твое у памяти на паперти!

…и в стихотворение «Я к ногам твоим бросаюсь…»[629]:

Я к ногам твоим бросаюсь,

Словно одичавший пёс,

Я губами их касаюсь,

Орошаю гроздью слёз.

А они дрожат, трепещут,

Как берёзки на ветру.

О, неслыханные вещи —

Губки алые клевещут,

Что уйду я поутру.

И вообще эта тема с завидной периодичностью появляется в стихах. Образ красивый, сексуальный. Откройте какой-нибудь доступный сборничек Губанова – перечитайте. А мы пока вернёмся к биографии – в зону турбулентности и безвременья – и поговорим о пересечениях, пожалуй, с самым важным прозаиком советского андеграунда.

Венедикт Ерофеев

Аркадий Агапкин рассказывал, как в начале 1972 года у него возникли проблемы с трудоустройством. На помощь пришёл «любимый первенец» Ерофеева – Вадим Тихонов. Он работал бригадиром пропитчиков во Всесоюзном добровольном противопожарном обществе Зарайска. В обязанности этой бригады входило брать специальную смесь, смазывать ею и пропитывать чердаки и подвалы.

Работа непыльная. На этой ниве успели потрудиться многие и многие знакомые и друзья Тихонова. 80 % зарплаты уходило ему, а «мёртвым душам» – штамп в трудовой и оставшиеся 20 %.

Впрочем, дадим слово Агапкину[630]:

«Трудностей с зачислением Лёни “мертвецом” в бригаду Тихонова не возникло. И где-то с полгода, раз в месяц, мы ездили по маршруту Москва – Голутвин (электричка) – Зарайск (автобус или такси – рубь с носа). Обратно возвращались при деньгах и навеселе».

Сорок рублей за так да небольшая поездочка в Подмосковье – чудо и только!

И то ли Тихонов, то ли Величанский[631] познакомили Ерофеева со смогистами[632]. Но вот какое дело: многие говорят об их общении, а конкретики никакой не осталось.

Кублановский рассказывал[633]:

«Веня помнится как очень яркий, колоритный человек. Но у него были странные вкусы. Однажды утром мы случайно встретились у центрального телеграфа. Он снимал там где-то какую-то конуру. В 11 часов взяли бутылку водки и пошли к нему. И вот он всё тогда ставил и ставил вышедшую тогда виниловую пластинку Беллы Ахмадулиной – он находил в ней что-то невероятное. Всё говорил: “Ты послушай, послушай!” Тот, кто так любит поэзию Ахмадулиной, вряд ли может увлечься энергичным потоком поэзии Лёни Губанова…»

Владимир Бережков смутно вспоминал поездку в Абрамцево – на дачу Вадима Делоне в середине 1970-х. Там и Ерофеев кантовался. И именитый дед опального поэта, Борис Николаевич Делоне, собирался повести молодёжь в пеший поход на Гремячий ручей. Вот только беда – поход с утра пораньше, а богема-с так хорошо провела вечер, что ранее полудня не смогла встать.

Сохранились прекрасные истории о похождениях Тихонова и Губанова, а Ерофеев в них маячит где-то на периферии. Понятно, что без него нельзя было обойтись. Одну из таких историй поведала Лидия Любчикова[634]:

«[Губанов был] совершенно безобразный. И, там, ещё кто-то, все такие были аферисты – Лёня Губанов, например, сапоги купил тогда у Тихонова дамские <…> для каких-то своих знакомых, [Тихонов] из Владимира привёз свадебные сапоги своей мамаши. Мамаша венчалась в этих сапожках. Тогда были в моде такие сапожки, почти до колен, на хорошеньком каблучке, очень хорошо, красиво сделанные, из хорошей кожи, чёрные и у них была мода такая – была шнуровка, и, причём, какая – был длинный язык до конца, сюда, а шнуровка идёт поверху и, причём, язык – ну, такой, сильный вырез, что язык тут вот середину закрывает выреза, а тут остаются голые места и по ним вот так вот шнуруется <…> Мамаша дала Тихонову и говорит: “Продай в Москве мои сапоги, может быть, ты мне денег пришлёшь много…” А тут приходит Лёня Губанов. А Тихонов как раз чего-то эти сапоги вытащил, их печально разглядывает: “Куда я с этими сапогами пойду?” Лёня Губанов говорит: “Ну-ка, дай-ка их сюда!” Через пять минут возвращается. “На! – говорит, и даёт пять рублей. <…> ну тогда, конечно, мамаше никакие эти пять рублей не стали посылать. Я ей потом побольше послала с Тихоновым, когда он поехал. И то не знаю, довёз он или нет».

Ирина Бахчанян, жена известного художника, рассказывала, мол, когда они с Вагричем снимали квартиру на Пушкинской площади, к ним часто заходили по дороге куда-нибудь и откуда-нибудь друзья-знакомые. И Ерофеев, и Губанов, и Марамзин, и Лимонов и другие.

Дадим слово этой женщине:

«Я помню, что однажды у нас была совершенно фантастическая встреча, причём началась она без Вагрича, он в это время был в редакции. Сначала пришёл петербургский поэт Сергей Вольф, потом зашёл Марамзин, потом – Веня Ерофеев со своим пожарником, потом – Халиф, потом зашёл Лёня Губанов, потом – Стацинский. Причём Стацинский пришёл с бутылкой очень плохой водки, и для многих эта водка оказалась совершенно не по зубам – можно было отпить и тут же начинало тебя колотить, потому что она была ни к чему не годная. Когда Вагрич пришёл и увидел всю эту компанию, ему просто стало дурно».

Владимир Ильин рассказывал, как Губанов приводил к нему Ерофеева, и при этом они вместе просто пили чай – настолько тихая, изысканная и светская была атмосфера в доме[635]:

«Я помню вечер, когда Лёня привёл Венедикта Ерофеева (где-то за месяц до этого я уже слышал “Москву – Петушки” в его чтении дома у Саши Васильева). Хотя на полке было много редких библиофильских книг (Кузмин, много Ремизова, Клюев, “Петербург” <Белого> и т. д.), Ерофеев в этот вечер взял у меня книгу Андрея Белого “Офейра” – видимо, ему были интересны путевые заметки (как он её вернул – то ли сам, то ли через Губанова, не помню, но вернул точно). Ерофеев был в прекрасной форме, тогда трудно было предугадать его будущее».

Удивительно, что у Ильина ничего из книг не скомуниздили. А может, он просто этого не заметил. И Губанов, и Ерофеев, и их общий друг Тихонов – могли спокойно взять что-то из чужой библиотеки и продать букинистам. Один подобный эпизод расписывала Лидия Любчикова[636]:

«У них был Кара-Мурза в знакомых, какой-то родственник вот этих, старинного рода Кара-Мурзы. Они его ограбили жутко тогда. То есть он задумал у себя в доме навести порядок и очень много выбрасывал старых дореволюционных журналов, каких-то совершенно уникальных, книг каких-то. Они ему помогали вроде, под видом того, а сами их воровали и ходили торговали ими. А потом покупали вино, приходили ко мне, а я ещё не знала этого, и, значит, поднимают бокал, чокаются и говорят: “Кара-Мурза, Кара-Мурза”. И, значит, пьют. Что за Кара-Мурза такая? Я знала только одного Кара-Мурзу, который написал романс “В небо широкое, глядя задумчиво…” Другого Кара-Мурзу я никакого не знала, говорю: “Неужели это, вот, от этого?” – “Да, это его какой-то там родственник”. И вот этого родственника они грабили. То есть совершенно беспардонный народ».

Владимир Алейников в «Седой нити» припоминает эпизод одной культурной посиделки в гостях у Анатолия Зверева. Пока художник спал на расстеленной газете, вокруг него выпивали Венедикт Ерофеев, Сергей Довлатов, Генрих Сапгир, Игорь Холин, Леонид Губанов, Пётр Беленок, Владимир Пятницкий, Леонард Данильцев. И, конечно, сам Алейников. Но поверить конкретно в это собрание не получается, потому что слишком уж оно туманное, смогистское, придуманное. Наверняка нечто подобное было, но…

Но надо найти достоверные свидетельства, а не обращаться к художественной прозе. За неимением оных обратимся к любопытным параллелям и пересечениям.

Лев Дубницкий, лечащий врач и Губанова, и Ерофеева, уловил такое сходство в самоидентификации[637]:

«Если Венечка Ерофеев <…> измерял степень одарённости количеством водки, которой угостил бы поэта («Высоцкому – полный стакан»[638]), то для Л. Г. измерителем служило собственное тело. Андрюха (Вознесенский) – до колен, Евтух (Евтушенко) – по яйца. Вровень с собой ставил только Есенина и Рыжего (Бродского)».

Слава Лён по одной ему известной причине решил мистифицировать отношения двух гениев и как-то в 1990-е стал рассказывать, мол, Губанов пропил одну из рукописей Ерофеева[639]:

«Если едешь в электричке навеселе, да ещё не один, а с пьяным Лёней Губановым, – возможно всякое.

Рукопись не пропала – она была просто-напросто украдена Губановым и потом продана за бутылку. Сам Ерофеев был убеждён, что роман исчез безвозвратно, а те немногие, кто знал об этом, не могли ничего сказать – с Лёней они были связаны клятвенным обещанием молчать».

Естественно, Лёна вскоре поймали на выдумке. Но главное в этой истории, пожалуй, и вынесенные на первый план тесные отношения поэта и прозаика, и сама возможность такой ситуации. Воистину! Если б Лён ничего такого не говорил, подобную историю стоило бы выдумать!

При том ритме жизни, который был у неподцензурных литераторов, немудрено было попасть в больницу. Случалось, что оказывались там одновременно и Губанов, и Ерофеев. Андрей Бильжо рассказывал[640]:

«Однажды Ерофеев лежал в Кащенко одновременно с Лёней Губановым, но интересно, что они держались в стороне друг от друга. Мне это было как-то странно: мне казалось, что они должны были быть близкими друг другу».

Что могло между ними произойти – вопрос. Может быть, не поделили сферу влияния в рамках одной мастерской? Оба любили быть в центре внимания. Может, кто-то резко высказался в адрес другого? Говорят, в одном домашнем архиве хранится «Открытое письмо Ерофееву». Увы, читателям оно недоступно. Но есть одно свидетельство и небольшой отрывок оттуда.

Лев Алабин, слышавший, как Губанов читает «Открытое письмо», записал для памяти: «Однажды пришёл, а Лёня читает по телефону бесконечный текст в подражание ерофеевским “Петушкам”. Предлагает и мне послушать. Сижу в кресле слушаю, а он читает в трубку какой-то девушке и какие-то комментарии вставляет ещё. Читает с отпечатанных на машинке листов. Читает час… и конца нет. А текст – графоманский. То есть просто поток чуши и белиберды. Говорит, что так Ерофеев может левой рукой написать. Зависть славе Венечки, слышать неприятно. Да и текст настолько больной, что ухожу, не дождавшись конца. А девушке на том конце провода вроде бы нравится»[641].

Андрей Журбин, исследователь жизни и творчества Губанова, каким-то чудом умудрился выцарапать отрывок оттуда: «…“объевшийся рифмами всезнайка” падал головой вниз, как Гаршин, в портфель моего знакомого художника между двумя бутылками водки и растворителем № 1»[642].

Губанов, прочитав главный ерофеевский текст, мог приревновать, разглядев в нём заимствования из «Полины». Судите сами – вот для начала известнейший отрывок из «Москвы – Петушков»[643]:

«Мне нравится, что у народа моей страны глаза такие пустые и выпуклые. Это вселяет в меня чувство законной гордости… Можно себе представить, какие глаза там. Где все продаётся и все покупается… Глубоко спрятанные, притаившиеся, хищные и перепуганные глаза… Девальвация, безработица, пауперизм… Смотрят исподлобья, с неутихающей заботой и мукой – вот какие глаза в мире чистогана…

Зато у моего народа – какие глаза! Они постоянно навыкате, но – никакого напряжения в них. Полное отсутствие всякого смысла – но зато какая мощь! (Какая духовная мощь!) Эти глаза не продадут. Ничего не продадут и ничего не купят. Что бы ни случилось с моей страной, во дни сомнений, во дни тягостных раздумий, в годину любых испытаний и бедствий – эти глаза не сморгнут. Им всё божья роса».

С известной долей иронии и одновременной влюблённости в свой народ Ерофеев выдаёт такие пассажи. Литературоведы, конечно, отмечают, что «пустые и выпуклые глаза» восходят к одному образу из стихотворения Пастернака[644]:

Где вечер пуст, как прерванный рассказ,

Оставленный звездой без продолженья

К недоуменью тысяч шумных глаз,

Бездонных и лишённых выраженья.

Сохранились записные книжки Ерофеева, и в одной из них находятся как раз-таки эти строчки.

Поэма «Москва – Петушки» написана в 1970 году. И можно предположить, что автор, эрудированный, образованный, следящий за современной ему литературой, мог прочесть губановскую «Полину» в самиздате или услышать её чтение самим Губановым или одним из студентов, чтецов, исполнителей бардовской музыки – и зацепиться за эти строчки о «продажных глазах» – по мамлеевскому выражению «в мире голого чистогана» (выписок из стихотворений смогиста не обнаружено, но это не отрицает саму возможность чтения):

Так валят лес. Не веря лету.

Так, проклиная баб и быт,

Опушками без ягод слепнут

Запуганные верой лбы.

Так начинают верить небу

Продажных глаз, сгоревших цифр.

Так опускаются до нэпа

Талантливые подлецы.

Может, Губанов узнал не только позаимствованные строчки, но и себя?

Величие замысла

Сидели мы как-то с Александром Кузнецовым, одним из первых исследователей Губанова, у одной из подруг жизни поэта. Разговаривали за жизнь. Речь зашла о школе, о ЕГЭ, о преподавании. И мы рассказали, как хорошие друзья предложили подзаработать. Всего-то и надо, что найти десятерых желающих сдать экзамены на сто баллов. Естественно – уплатив кому следует n-ю сумму. И хорошим друзьям пошёл бы процент с этой сделки, и нам. Но, естественно, пришлось отказаться. Тем более что наши ученики сами способны выложиться на максимум и сдать ЕГЭ на сто баллов. Да и боязно как-то: накроют ещё и выдадут волчий билет на работу в школе.

Женщина посмеялась этой истории и сказала:

– В лучшем случае накроют. Закроют! Нет-нет, ребята, ничего противоправного делать не надо.

И, видимо, эта история заставила её вспомнить один примечательный эпизод из жизни Губанова.

Лето. Ночь. Центр Москвы. Поэт вместе со своей музой возвращается домой с очередного литературного шабаша. В подпитии. В хорошем настроении. Рассказывает всякую всячину. Останавливается. Надо перейти дорогу.

Подруга жизни его тянет:

– Пойдём.

– Нельзя. Видишь, красный горит?

– Ну и что? Машин нет. Перебежим.

– Меня не то что на красном, а на зелёном могут закрыть.

Выходит, это осторожничанье («ничего противоправного делать не надо») – определённый маркер той застойной эпохи.

В другой раз мы сидели с Андреем Битовым у него на Краснопрудной. И спросили: какие события тех лет врезываются в память? Андрей Георгиевич дал не самый ожидаемый, но самый точный ответ: в застойной духоте больше запоминалось, что происходило в неподцензурном пространстве, а это, увы, были аресты, громкие судебные процессы, насильственное помещение людей в психиатрические лечебницы, самиздат и тамиздат, поставленные на поток прощания с близкими, уезжающими навсегда (тогда казалось, что навсегда!) из СССР[645].

Лев Алабин писал об этой атмосфере и о том, как её чувствовал Губанов[646]:

«После просмотра картинок мы обычно переходили к краткой политинформации. Кто арестован, кто вышел, что говорят “голоса”. Обычно новости сообщал я, потому что Лёня не имел привычки слушать “голоса”. У него тогда и приёмника не было, а у меня был, и я слушал. Когда я называл фамилию какого-то диссидента. О котором что-то говорилось в новостях, (как правило, о голодовке или очередной акции), то Лёня всегда говорил: “Знаю, это мой друг”. И не было диссидента, которого бы он не знал. И с которым бы не дружил».

У Губанова был дневник, где он записывал, кто спился, кто погиб, кто уехал. И это действительно были события. Он очень переживал[647]. На проводах Делоне, в декабре 1975 года, так сильно напился, что их с подругой жизни просто-таки попросили уехать домой. Они вышли. Стоят на остановке. Холод собачий. А Губанов при-обнимает жену и говорит:

– Ты моя Зоя Космодемьянская, а я твой Карбышев.

Как вы понимаете, чувство юмора у него феноменальное было. Не боялся никого и ничего.

Но за всем этим юмором – во многом защитной реакцией – возникает очень серьёзный вопрос: мог бы Губанов эмигрировать?

Юрий Кублановский чётко ответил[648]:

«Никогда и ни за что. Был абсолютно привязан к Отечеству. Он стихийный свободолюбец, а я антимарксист и антикоммунист, у меня масса поводов. Семь лет за границей. Мне любопытно, я более европейского склада. Лёня в Европе просто не представим как житель. Тем более что это типично здешнее явление».

Ещё очень хорошо ответил Владимир Бондаренко:

«Леонид Губанов был непослушен во всем: он вызывающе вёл себя не только с советскими властями – он не подошёл бы и нобелевским лауреатам того времени, выдвигающим новые имена, успел бы разругаться со всеми западными славистами и журналистами, наконец, набил бы кому-нибудь морду и, будучи в эмиграции, оказался бы где-нибудь в американской тюряге».

И в этом безвоздушном пространстве начался натуральный распад. Почему? На то есть несколько причин.

Первая – самая очевидная – его (по)читатели и друзья старели, исчезали в ссылках, попадали в психиатрические лечебницы, спивались, эмигрировали, выходили из неподцензурного культурного поля. И так был относительно небольшой круг, а с течением времени их не прибавлялось.

Та же ситуация была и в подцензурном пространстве. Только вот прочности у официальных шестидесятников было побольше, да и стадионы не спешили расходиться.

Василий Аксёнов в своих лекциях рассказывал американским студентам об оттепели. Это было похоже скорее не на учебные занятия, а на кухонные разговоры о событиях, свидетелем и участником которых был писатель. Среди этих рассуждений попалась одна интересная мысль[649]:

«Никак не могли [Евтушенко и Вознесенский] из этого своего имиджа эстрадных звёзд. Прошли шестидесятые годы, начались семидесятые, всё в стране переменилось абсолютно, все эти кукиши в кармане, эти намёки, хорошенькие пиджаки, рубашечки – всё это было уже в прошлом. Очень грустное, мутное, тяжёлое время началось, а они всё ещё выходили, всё так же кричали, как мальчики, всё так же выезжали за границу, демонстрируя, что в Советском Союзе как бы существует некая молодая фронда, а фронда уже старела, уже плеши появились, лысины, морщины, обвисало всё, они становились какими-то динозаврами».

Вторая – всё его «величие замысла» ограничилось «молодым гением», «новым Есениным» и «новым Рембо». Сделать шаг на следующую ступень он не смог. Надо было менять окружение и выходить в новую среду. Может быть, эмигрировать. Может, уходить в прозу. Может, что-то ещё.

И он отчасти это понимал[650]:

Мне золотое вино надоело,

осточертел мне дымок сигареты,

юное тело и старое тело,

мне надоело скитаться в поэтах.

Всё это ложь или скучная правда,

Мне надоело освистывать эта.

Рухнул корабль, и команда не рада

переплывать на другую часть света.

Ах, отпустите, лукавые строчки,

горько без вас, но от серых ли глаз —

не надоело лишь думать о Боге:

Помнит ли нас?..

Надо сказать, что попытки смены амплуа были, но назвать их серьёзными не получается.

Владимир Алейников вспоминал, как однажды в мастерской скульптора Геннадия Распопова кто-то из гостей читал свою прозу, и в противовес ему с места в карьер начал читал Губанов – естественно, импровизировать[651]:

«Это была чистейшая, пластичная, оригинальная русская проза, только не записанная на бумаге, а просто – звучащая. Все онемели. Много чего всем приходилось видывать и слышать, – но чтобы такое! – такое было впервые. Губанов, полузакрыв глаза свои, сидя в углу, в сторонке, бледный, отъединённый от мастерской, от людей, вообще от всего, весь в себе, в речи, в слове живущий, взвинченный, напряжённый, точно звенящий, как струна, какой-то светящийся, – говорил, говорил, говорил. Импровизация продолжалась около двух часов».

Сохранилось несколько губановских эссе – «О смогизме» (мы его цитировали), о Мандельштаме (в одном из писем к Сурену Золяну) и о ерофеевской поэме «Москва – Петушки», а также одна вещица под названием «Автопортреты на чёрный свист».

Она имеет посвящение – Андрею Белому и Джеймсу Джойсу. Авторское определение жанра – опыт смогизма в новейшей прозе. Всё это говорит о потоке сознания, который на этот раз не приходится сдерживать в рамках лирического высказывания, скованного оригинальной рифмой; на этот раз всё абсолютно свободно. И напоминает такая работа, как мы уже обращали внимание, книги битников – Кераука и Гинзберга, или будущие книги Саши Соколова и Владимира Алейникова.

Хотя нет. У всех вышеперечисленных есть медленно, но верно развивающийся сюжет. Если читаешь внимательно, можно из лоскутов сшить полное полотно. А тут – сгустки впечатлений, образы, слова, цепляющиеся друг за друга и быстро теряющие всякую связь.

Поток сознания, да, но уже иного порядка.

Если бы Губанов всерьёз относился к своей прозе, у нас был бы свой Томас Пинчон[652].

Может быть, надо было вырваться за пределы столицы? Окунуться в спасительную русскую провинцию? Мы говорили об этом с Юрием Кублановским. Кому как не ему задавать подобные вопросы?

Вот что получили в ответ[653]:

«Губанов просто национальный. Поэтому так кажется. Вне Москвы его не представишь. В провинции он бы сгорел раньше. В Москве у него были дома, где он мог выступать. У него была среда, худо-бедно. А в провинции каждый человек на виду. Уверен, если бы я не уехал в 17 лет из Рыбинска, то мог бы там загреметь. Человеческая независимость там была гораздо виднее. Она гораздо больше преследовалась. В порядке горькой хохмы я расскажу, что в 1974 году я проходил по делу архангелогородца Сергея Пирогова, которому инкриминировали прослушивание Высоцкого и Галича. В Москве это игралось практически в каждом доме, а в провинции КГБ варганил из этого дела. Конечно, представить себе Губанова в провинции невозможно. Хотя те, кто считает, что это так, скорее всего, увлечены его поэтикой и его образами. Они не носят салонный характер. Губанов ворочает глыбами русского сознания. Это самородок. Это был самородок, по-другому его нельзя объяснить. Как и многие самородки в России – необработанный, не сумевший себя самовоспитать. И поэтому сгоревший».

В чём заключается феномен Галича? В том, что он, будучи успешным драматургом, решил сменить поле деятельности – и стал сочинять песни. А Бродский? Решился на эмиграцию и стал не просто «великим русским поэтом», но ещё и «великим американским поэтом». В результате получил Нобелевскую премию. Лимонов?

Он и «великий русский поэт», и «великий русский прозаик», и политический деятель новой формации, выдвигавшийся в президенты и давший повестку для обновлённой России, и безумец-«ересиарх».

Губанов же остался самым обычным гением.

Это немало. Но… жить с шестнадцати лет гением – невыносимо.

Дмитрий Быков (признан в РФ иноагентом), рассуждая о феномене Высоцкого, пришёл к такому выводу[654]:

«…в России вообще почитается “сдвиг”, в том числе профессиональный: прямое соответствие профессии выглядит узостью, специалист подобен флюсу, Россия чтит универсала, умеющего всё и выступающего в каждой ипостаси чуточку непрофессионально <…> Наибольшим успехом пользуется то, что существует между жанрами, на стыке профессий, в поле, которое не ограничено жестко навязанными установлениями».

Для Губанова такой «сдвиг» был жизненно необходим. Иначе – смерть в безвоздушном пространстве.

11. Надежда на лучшее

«Что ж, у меня вдохновенье,

Можно сказать, что экстаз», —

Крикнул художник в волненье,

Свадьбу сыграли на раз.

В. С. Высоцкий «Любовь в эпоху Возрождения».

Живопись

Чем бы мог вообще заниматься Губанов в это застойное время? Евгений Рейн ушёл в сценарную работу.

Генрих Сапгир, Игорь Холин, Ян Сатуновский пишут для детей. Кажется, такая не до конца осознанная попытка была и у Губанова!.. Юлий Даниэль занимается переводами. Частично под навязанным ему псевдонимом «Ю. Петров», частично через Самойлова и Окуджаву. Им заказывали переводы, они отдавали Даниэлю, он переводил, но печатались тексты всё равно под именами друзей.

Губанов не сдаётся и уповает на собственное дело. Как-то он прислал Бережкову фотографию (1974): на ней поэт в профиль, на него падают солнечные лучи; присутствует надпись: «“Что делать?” – спрашивает Губанов.

“Стихи писать” – отвечает Бог». Этим он и занимается. Но при этом ещё активней начинает рисовать.

Если до этого, ещё со школьных лет, он баловался живописью, то теперь, посмотрев, сколько иные его коллеги зарабатывают, решается продавать свои картины – вдруг, что из этого выйдет?

Лев Алабин рассказывал[655]:

«Стремление стать художником было связано с деньгами. Стихи не приносили ничего. А вот картины – приносили. Продажа картин знакомых ему художников происходила на его глазах. И он видел, как легко за какую-то “мазню” отстёгивались большие деньги. Он был вхож в дом Костаки. И не только вхож, а пользовался влиянием и авторитетом. Мог рекомендовать, и настоять, чтобы коллекционер купил те или иные картины».

Когда устраивались квартирники или вечера в художественных мастерских, Губанов продавал машинописные сборники (красивые, с обложками собственной работы!) и рисунки – к ним, правда, относились не всерьёз, как к безделушкам и сувенирам. И цена была не кусачая – 3, 5, 10 рублей.

Тамара Калугина вспоминала[656]:

«Лёня был заядлым рисовальщиком. Везде, в любом месте: в гостях, в пивном баре, в кафе или на лавочке в каком-нибудь сквере – он находил бумагу, тетрадку, обёртку, салфетку – что угодно, и рисовал, чиркал ручкой, пёрышком, карандашом. В гостях у художников, если везло, рисовал и красками. Возится, старается, а потом смотришь – удивительно: дом, звери, люди, цветы…»

Чтобы понять, насколько удачно у Губанова получалось «возиться» с рисунками, мы обратились к профессионалу – к Борису Кучеру. Он с радостью ответил[657]:

«Мы, художники-строгановцы, всё-таки к академии ближе, к изучению анатомии, к высокому, к Леонардо да Винчи, а он как бы с Музой. У него очень талантливые работы. И я уверен, если б не эта проклятая система, Лёня был бы должным образом замечен. И вся эта игра с психушками, как у того же Толи Зверева, – они же прятались таким образом от системы – изображали из себя сумасшедших, чтобы их не уничтожили, чтобы можно было заниматься творчеством. А картины его и почеркушки его – для тех, кто понимает, – на мой взгляд должны стоить миллионы. Если б у меня были деньги, я б скупил бы всё, открыл бы галерею – и никакие никосы сафроновы, никакие шиловы и прочие рядом бы не стояли. Потому что у Лёни всё подлинное, настоящее».

Такая оценка дорогого стоит.

В это время Губанов работает в Театре на Малой Бронной – пожарным. В компании всё того же Льва Алабина. Дежурство спокойное: можно привести какую-нибудь мадам на спектакль, можно пописать стихи, а можно порисовать. Если случились возгорания, их спешно и успешно локализовывали и тушили. Когда начальство устраивало учения, поэт и его друг разворачивали шланги и таскали их по этажам. Следили за огнетушителями. Всю работу выполняли.

Алабин рассказывал, как впервые увидел Губанова:

«В 1975 году, к нам, в пожарную часть театра на Малой Бронной, милиция трудоустроила какого-то парня. Он был бледный, губастый, несвежий, подпоясан широким ремнем. Пожарные нам не требовались, и его появление было немного странным. Мы дежурили сутками через три дня. Он оказался сверхштатным. В этот день мы все были вызваны для ревизии своего пожарного имущества. Таскали огнетушители по этажам. Новичка от работы освободили. Он задыхался, бледнел, держался за сердце. Объяснил он это тем, что «после вчерашнего». Когда я справился с огнетушителями и пришел в пожарку, комната была полна народа и новичок читал стихи. Кажется, он был уже похмеленный, потому что выглядел намного лучше. В комнате собрались люди из технических цехов театра, которые сюда обычно даже и не заглядывали. Уборщицы, осветители, костюмеры и новенькая реквизиторша. Я сначала даже как-то не понял, в чем дело, и недоуменно осмотрел собрание. Вход в пожарную охрану посторонним был воспрещен, что и было написано на большой красивой табличке на двери. Но на мое появление никто не обратил никакого внимания, и все продолжали внимать чтению стихов. <…> Чтение прервал неожиданно явившийся начальник пожарной охраны. И всех разогнал»[658].

Но чаще случалось свободное время. И тогда Губанов обращался к фломастерам и карандашам. Дома же осваивал технику мокрой акварели – это когда на бумагу наносится первый образ; потом аккуратненько смывается, но не до конца; следом наносится что-то ещё – мазки, образы, контуры; опять всё смывается – и процесс повторяется до тех пор, пока не получится нужный результат. Бумага должна была быть толстая, жёсткая, влагостойкая. Иной раз картина смывалась вместе с картоном. Но надо же было учиться!

Помимо самосовершенствования, Губанов часто ходил на выставки: Чюрлёнис, Татлин, Пикассо, Лабас, Тышлер и др.

Александр Путов[659] в 1968-м уже выставлялся вместе с Ильей Кабаковым в московском кафе «Синяя птица». А в 1972 году выставку ему организовал уже Губанов. Как это было, рассказывает сам художник[660]:

«Лёня организовал мою последнюю четвёртую выставку. Кажется, это было в июле, на квартире у его приятеля, поэта Владислава Лёна. Вот там собрались уже многие “деятели культуры”, герои шестидесятых, многие из которых уже вошли в энциклопедию русского искусства. Был там поэт Игорь Холин, Оскар Рабин, пришёл Костаки, пришли многие, имена которых я не знал, но кого культурная Москва начинала уже признавать…»

Губанов часто бывал в гостях у Рабина. Один из таких вечеров вспоминает Нурия Калева[661]:

«…нас встретили тепло, по-домашнему. Рабин был из тех художников, уличную выставку которых по приказу свыше закатывали бульдозерами. Лёнька читал стихи, Оскар показывал свои новые работы и подарил мне несколько фотографий со своих картин. В этом доме любили стихи Лёньки и его самого».

У него было много знакомых художников. Естественно, они ему дарили свои работы. Дома все не уместишь и не повесишь, особенно когда вся стена увешана портретами и фотографиями любимых поэтов. Поэтому многие картины просто-таки ставились за шкаф, чтобы в нужное время показать друзьям и подругам и положить обратно.

(Где они сейчас?..)

В 1971 году он сделал обложку к сборнику стихов «Звуки и мечты» Владимира Ивлева. Больше, кажется, таких экспериментов с чужими книгами не было.

Александр Тышлер

Владимир Бережков признавался:

«На нас подействовал Анатолий Зверев. Мы приходили к нему. Губанов читал, я песенки пел, а Зверев рисовал. Мы устраивали банкет под это дело. Собирался народ. Делали домашний концерт».

Зверев со своей вдохновенной работой и великим даром рисовать кого угодно, что угодно, когда угодно, а главное – чем годно – не мог не вдохновлять окружающих. Но, думается, для Губанова определяющую роль сыграл другой человек – Александр Тышлер.

Мы обратились к тому же Бережкову за комментарием на сей счёт. И получили ответ: «Насчёт Тышлера не могу сказать, может, он с ним тоже как-то пересекался… но вряд ли… хотя всё может быть».

Всё-таки давайте попробуем разобраться.

Выставки Тышлера проходили в Москве с завидной регулярностью. В 1964 году отмечалось 400-летие Вильяма Шекспира. В ЦДЛ вывешивались эскизы к шекспировским спектаклям. С 1966-го начались персональные выставки. Первая прошла в ГМИИ им. Пушкина. Тогда же издали каталог с репродукциями – под редакцией Флоры Сыркиной. Были ли там смогисты? На это чётко указал Алейников[662]:

«На Волхонке, в музее Пушкинском, открылась выставка Тышлера, хорошая очень, и ринулись все мы, сразу, скорее, туда».

Персональные выставки проводились ещё в 1969, 1974 и 1978 годах – в выставочном зале Московского отделения Союза художников РСФСР (Кузнецкий мост, 20).

Надо полагать, что имя художника и его работы витали внутри СМОГа. К Алейникову как-то пришёл Михаил Шемякин[663]:

«Он приехал ко мне однажды в квартиру на улице Бориса Галушкина, прямо из мастерской Тышлера, с подаренной ему Тышлером работой – дивным женским портретом – под мышкой».

А вспомните, как смогисты посетили Илью Эренбурга[664]:

«В комнате, где мы теперь, можно сказать, случайно, или, скажем и так, патетически, волей случая находились, висели на стенах работы, под стеклами и без стёкол, но всегда хорошо окантованные, живопись первоклассная и первоклассная графика. Я присмотрелся. Марке. А это Дюфи. Матисс. Пикассо. Леже. И Шагал. Тышлер. А вот и Фальк… Ничего себе! Ну и коллекция! Художники сплошь с мировыми именами, как на подбор. Нормальная, право, компания».

Или вот характерный эпизод, записанный Лимоновым[665]:

«Помню, как кричал при мне “Великий русский художник”, как он сам себя называл, – Николай Недбайло, не лишенный таланта и своеобразия человек: “Живут на Масловке в мастерских гниды, кашку варят, ни одной картины с 1931 года не написали. Их бы мастерские да молодым ребятам!” Одно время на Масловке была мастерская Тышлера. Он один только и работал. А то все приживалы и приживалки от искусства – любезные, старенькие. В 20-е годы их заводы и фабрики для укрепления искусства командировали».

Почему мы такое внимание уделяем именно этому художнику? Поставьте рядом рисунки Губанова и Тышлера. Чаще всего это одна и та же сновидческая вязь, в которой виден портрет красавицы[666]: на её голове – какие-нибудь театральные декорации, цирковая арена, дом, балетные па, корабли, самолёты, церкви и что угодно ещё. В случае нашего героя – может, не на голове, но около.

Возьмём серию картин «День рождения» самого начала 1960-х годов. На них изображены девушки со свечами на голове. В интернете картины Тышлера легкодоступны – можете открыть и посмотреть. Следом возьмите книгу «И пригласил слова на пир…» Губанова и откройте на странице 78 – та же проба пера, та же девушка со свечами на голове (правда, всего лишь с двумя свечами).

Реже встречаются губановские рисунки иного плана – в технике мокрой акварели – с деревнями, церквами, пейзажами. Поэт любил выезжать на пленэры по ближайшему Подмосковью, но сохранилось очень мало работ… А те, что остались, вновь говорят о прямом влиянии Тышлера.

Хорошо, скажем так: Тышлера и его коллег, что пытались найти нереальную цветовую композицию, полную ярких красок и их неожиданного сочетания.

Удалось ли Губанову реализоваться в новой ипостаси? Многие говорят: удалось. И мы скажем: получилось даже развить заимствованную технику. Там, где Тышлер ставит на голову девушки рыбу-корабль, Губанов цепляет за этот образ ещё дюжину. Ровно как в стихах.

Однако без тщательной работы с архивом, без выставок, без каталога работ, без адекватного сохранения творческого наследия Губанова – говорить обо всём этом и преждевременно, и без толку.

Вот когда будет проведена необходимая литературоведческая и искусствоведческая работа…

Ах, мечты, мечты!..

Барды

От живописи – к музыке.

Мелодичность губановских текстов, их рваный ритм, их роковое (во всех смыслах!) звучание предопределили знакомство поэта со многими известными бардами, исполнителями, любителями гитарных переборов. Чаще всего путеводной звездой в этом мире становился Владимир Бережков, знавший если не всех (во что верится с трудом), то большую часть андеграундных музыкантов.

Юрий Аделунг рассказывал[667]:

«Встретился я с Лёнькой Губановым дома у Володьки Бережкова. Это была весна 1967 года. Была слякоть, причём Бережков жил в Бутиковском переулке, там цементный завод недалеко, в общем грязища жуткая! Злой я пришёл как собака. Володька открывает дверь: “Привет!” – говорит. – “Я записываю Губанова”. Ну, записывает и записывает… Я захожу в комнату. Сидит парень. Читает стихи… На меня какое-то странное впечатление произвели его стихи. Я вообще в первый раз его слышал и видел. Потом Лёнька ушёл. Я остался. Прошло, наверное, полчаса. Я поехал домой. Сажусь на Кропоткинской в метро. Вхожу в вагон… и вижу Лёню! Он тут же заявил, что, видимо, стукач и пасу его. После этого прошло более полугода. Осенью я приехал из экспедиции. Мы тогда собирались почти каждую неделю: была огромная компания, и вдруг… Лёня ко мне подходит – но это очень на него похоже! – подходит и говорит: “Здорово, Юра! Почему не звонишь?!” Я думаю: да-а-а… А он Володе в общем-то высказал своё мнение обо мне… И почему-то после этого вечера мы сошлись с ним, разговорились, после этого было много всяких хождений по Москве, разговоров и т. д.».

В этой ситуации забавно, что поведение Губанова и его подозрения относительно работы Аделунга на компетентные органы можно трактовать двояко: и как действительные чувства, и как типичный розыгрыш.

Виктор Луферов рассказывал, как приехал знакомиться к Губанову. Дом на улице Красных Зорь. Тогда Москва расширялась, и этот некогда дачный, а теперь спальный район казался жутко далёким. Губанов встретил и сразу сказал: «Поедем к бабам». Поехали на Тверскую. Там огромная квартира в сталинском доме. Встречают девушки. Поэт представляет барда: «Мой друг. Поёт песни замечательные».

И опять всё это очень по-губановски: только познакомились – сразу друг и сразу гений.

Луферову вручили гитару. Он спел пару песен. Девушки быстро заскучали и ретировались. Остались молодые люди с одной старой знакомой Губанова. Луферов смекнул, что к чему, и тоже поспешил удалиться.

Как тут не вспомнить «Фрейдистское танго» Владимира Бережкова:

Царил интим, и при свечах

Пять томных девочек вздыхало,

А я курил под звон бокалов

И в песнях мир разоблачал.

<…>

Я пел про сумерки страны,

Где я преследуем, конечно,

Но Ваши пальчики столь не́жны,

Столь восхитительно нежны́…

Когда собирались по мастерским или по квартирам, затаривались алкоголем и вели теософские споры. Особенно удавался вечер, если были Алексей Хвостенко и Анри Волохонский. Тамара Калугина вспоминала: «…кто умел – подпевал, игра на музыкальных инструментах – излюбленных гитаре и дудочке, дешёвое вино в огромных количествах, бесконечные гости и общение, общение…»[668]

Теософские споры возникают не случайно. Алексей Кириллов пытался привить Губанову любовь к философии – не совсем удачно, но пытался. Он как-то делился пережитым[669]:

«Я возглавлял тогда совет эстетического воспитания в Институте атомной энергии. Как-то поехали мы в редакцию журнала “Юность”, собрали человек пять молодых поэтов. Губанов нам понравился особенно. После этого мы иногда перезванивались. Взял у него пачку стихов – обрабатывать для исполнения под гитару. Состоялись и наши совместные концерты, камерные, конечно. Я видел, что талант у него гигантский, а культуры не хватает. Давай, говорю, буду учить тебя философии, – я ею занимался серьёзно. Начали. Дал ему Декарта. Потом Лёня ещё раз заехал ко мне – этим всё и кончилось».

Немудрено, что многие барды попали в СМОГ. Владимир Батшев писал[670]:

«Я не помню: то ли его привели Дубовенко с Комаром, то ли он их привёл, но появился он в штаб-квартире СМОГ – то бишь в веркиной девятиметровой комнатухе ранней осенью 65 года и сразу понравился всем своими песнями. Зимой 65–66, когда вслед за смогистами пошли на штурм эстрад и наши барды-менестрели, он был среди них (я помню одно выступление, где выступали Колесников, Никитин, Крылов, Стеркин, Михалев, Аделунг, Иванов, Арк. Петров, Бережков, Ким, Коваль, какие-то женщины – впечатление поразительное)».

Женщины, которых запамятовал Батшев, – это по большому счёту одна Вера Матвеева. С ней поэт выступал и в сборной солянке, и в отдельных камерных выступлениях. Одна из подруг его жизни, слушавшая её песни вживую, до сих пор находится под грандиозным впечатлением:

«Вера Матвеева – это просто божество, голос у неё особенный, от него мурашки по телу. Они с Лёнечкой даже выступали вместе. Верочка в тот же год умерла, когда и Ариадна Сергеевна Эфрон. Её приглашали петь в Одесский оперный театр и в Большой. Она отказалась. Слушать её я ездила на Грушинский фестиваль. Это то самое УСП. Они там подпольно выступали. У неё в то время была причёска как у Анджелы Девис. И вот она стоит на импровизированной сцене, а солнце прям через волосы пробивается – такая красотища! Сколько лет прошло, а я помню».

Но главное, пожалуй, в том, что и при жизни поэта, и после его смерти стихи ложились на музыку. Евгений Голубовский уверял, что губановский гений оценил и маститый критик из стана почвенников:

«Как-то Вадим Кожинов пел бардовские тексты, а потом сам подбирал музыку к стихам Леонида Губанова. У него хорошо получалось, а стихи Басиловой не давались, хоть были танцевальными по ритму».

Ещё среди исполнителей – Алик Мирзаян, Владимир Туриянский и Владимир Бережков, Елена Фролова, Александр Садабаш и Дмитрий Коледин. На самом деле список можно множить и множить. Сегодня эти люди составляют отдельный фронт любителей губановской поэзии – в отличие от литераторов и литературоведов более дружный и сплочённый.

Владимир Высоцкий

Отдельный разговор должен быть о Высоцком.

Они познакомились в октябре 1966 года. Оказались в одной больнице. Быстро сошлись. Читали друг другу стихи, пели песни. Медперсонал, зачарованный этим священнодействием, позабывал про сульфазин и галоперидол. Но, несмотря на такую идиллическую обстановку, разошлись два гения странно:

– Володь, как тебе мои стихи? – спросил Губанов.

Высоцкий ответил:

– Ты и сам всё знаешь, старик!

Есть в этой фразе и признание, и одновременно попытка уйти от ответа. Как хочешь, так её и трактуй.

Что мы точно можем сказать? Высоцкий знал Губанова, точно с ним пересекался как в больницах, так и «на гражданке» – на кухнях и в мастерских. Увы, не осталось свидетельств. Кого бы мы ни расспрашивали, все пересказывали парочку известных историй.

Попробуем разобраться сами.

«Песня о сумасшедшем доме» написана Высоцким зимой 1966 года. В ней есть явные аллюзии на «Палату № 7» Валерия Тарсиса («Вчера в палате номер семь / один свихнулся насовсем, / Кричал: “Даешь Америку!” – и санитаров бил»). О нём он мог узнать и сам (дело Тарсиса было широко известно в узких кругах), и от Губанова. Если всё-таки от нашего героя, то можно предположить, что описываемая им в песне больничная реальность так или иначе касается и Губанова:

Сказал себе я: брось писать!

Но руки сами просятся.

Ох, мама моя родная, друзья любимые!

Лежу в палате – косятся.

Не сплю: боюсь – набросятся.

Ведь рядом – психи тихие, неизлечимые.

Бывают психи разные:

не буйные, но грязные,

Их лечат – морят голодом, их санитары бьют.

И вот что удивительно:

все ходят без смирительных,

И то, что мне приносится, все психи эти жрут.

<…>

Я жду. Но чувствую: yжe

Хожу по лезвию ноже́.

Забыл алфа́вит, падежей припомнил только два.

И я прошу моих друзья,

чтоб, кто бы их бы ни был я, —

Забрать его, ему, меня отсюдова!

В переложении Алейникова встреча двух гениев выглядит так – в тексте «И пр.» всё вложено в уста Губанова[671]:

«Мы тут и поддаём иногда. Если кто пронесет с собой бутылку. Володя Высоцкий лежал здесь. Выписали его недавно. После запоя в себя приходил. Мужик что надо! Мы с ним подружились. Выйду отсюда – в театр к нему пойдём, на Таганку. Он звал. Ему стихи мои очень понравились. Мы с ним часто курили вдвоем, разговаривали. И он, представляешь, всё время просил меня почитать ему ещё разок. Ну, я, конечно, читал. И, ты знаешь, когда читал, то поглядывал на него – как он слушает? А он всегда расчувствуется, взбудоражится, и даже слёзы у него на глазах, и говорит, что это здорово, что вот это стихи так стихи! Жалко, что уже свалил он отсюда. А то с ним хорошо было поболтать. И выпить ему втихаря приносили. И я с ним к бутылке прикладывался. Не жизнь, а малина!»

Понятно, что тексты Алейникова, стоящие на грани fiction и non-fiction, не могут восприниматься как свидетельства очевидца. Но никуда от них не уйти: приходится обращаться снова и снова. Губанов, конечно, ему что-то рассказывал – как иначе? – разве что в иной тональности. Но дух – самый дух губановского слова! – передать удалось.

Евгений Кузнецов (Чиж) [672] рассказал, как Губанов с Высоцким сбежали из психушки, пришли на квартиру Юрия Аделунга. Высоцкий тут же уехал. А Губанов остался, необходимо было переодеться. Хозяин выделил рубашку и тренировочные штаны, а больничную рубашку с печатью Кащенко оставил, да заодно попросил поэта расписаться.

Юрий Крохин, переобщавшийся в своё время со многими друзьями поэта, писал в своей книге[673]:

«Лёня не раз “набивался” в гости к Д. В. Мухиной, обещая привести с собой Высоцкого, “Володю”, как называл он. Дина Владимировна и её дочь Оля возможного визита, наверное, испугались. Не очень уравновешенный, стремительный и экспансивный Лёня да ещё не менее реактивный Володя! Поневоле задумаешься. Предложение было осторожно отклонено. Лёня рассказывал, что Высоцкий навестил его дом в Кунцеве. Тоже, в сущности, вполне возможно. Были, говорят, и ещё встречи, причём не всегда мирные».

Подробности этих не всегда мирных встреч даёт Алёна Басилова[674]:

«Были компании, которых он не переносил – из него делали клоуна, собирали людей, его напаивали, требовали читать стихи. Однажды оказались в компании циркачей. Всех развлекал своими песнями Высоцкий. Лёня злился, ревновал. Не выдержав, придрался к чему-то, обматерил Высоцкого, ударил по лицу. Скандал вышел грандиозный!»

Более точных подробностей не получить. Однако в 1967 году у Владимира Семёновича возникает любопытная песенка «Ой, где я был вчера» (есть и другое название – «Кто же покуролесил?»):

Ой, где был я вчера – не найду, хоть убей,

Только помню, что стены с обоями.

Помню, Клавка была и подруга при ней,

Целовался на кухне с обоими.

А наутро я встал,

Мне давай сообщать: Что хозяйку ругал,

Всех хотел застращать, Будто голым скакал,

Будто песни орал, А отец, говорил,

У меня генерал.

А потом рвал рубаху и бил себя в грудь,

Говорил, будто все меня продали,

И гостям, говорят, не давал продохнуть —

Всё донимал их блатными аккордами.

А потом кончил пить,

Потому что устал, Начал об пол крушить

Благородный хрусталь, Лил на стены вино,

А кофейный сервиз, Растворивши окно,

Взял да выбросил вниз.

Легко опознать в этом герое и самого Высоцкого, и Губанова, и вообще представителя богемы. На нашего героя здесь указывает и отец-генерал («Мама у меня мусор»[675], а дед по материнской линии – начальник Верхотурской детской колонии), и битый не раз хрусталь, и выброшенные в окно вещи, и блатные аккорды (только не в музыкальном плане, а в ментальном), и многое другое.

Если говорить о тематических пересечениях, можно вспомнить зацикленность (нет, точнее будет – заточенность) Губанова на роковых тридцати семи годах. Обсуждал ли он эту тему с Высоцким? У того в итоге появилась песня «О фатальных датах и числах» (1971):

Кто кончил жизнь трагически, тот – истинный поэт

А если в точный срок, так – в полной мере:

На цифре 26 один шагнул под пистолет

Другой же – в петлю слазил в «Англетере».

А в тридцать три Христу – он был поэт, он говорил:

«Да ни убий!» Убьёшь – везде найду, мол,

Но – гвозди ему в руки, чтоб чего не сотворил

Чтоб не писал и чтобы меньше думал.

С меня при цифре 37 в момент слетает хмель,

Вот и сейчас – как холодом подуло:

Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль

И Маяковский лег виском на дуло.

И далее текст, что очень важно, строится по губановскому принципу, когда смешивается сразу десяток имён, из которых можно выжать пару горьких истин. У Высоцкого идут в дело Байрон и Лермонтов, Рембо и Есенин и т. д.

Литературовед Владимир Новиков полагает, что посвящение «друзьям-поэтам» обращено к Евтушенко и Вознесенскому[676]. Нам же кажется, что эстрадники, конечно, имелись в виду, но не в посвящении, а вот в этих ироничных строчках: «На этом рубеже легли и Байрон, и Рембо, / А нынешние как-то проскочили».

Между тем Высоцкий поёт и про настоящих поэтов:

Дуэль не состоялась или перенесена,

А в тридцать три распяли, но не сильно,

<…>

Слабо стреляться?! В пятки, мол, давно ушла душа?!

Терпенье, психопаты и кликуши!

Поэты ходят пятками по лезвию ножа

И режут в кровь свои босые души!

И в этих строчках, и в важных словах-маркерах «стреляться» и «дуэль» – угадывается будущая губанов-ская «Дуэль с Родиной», которая появится год спустя после этой песни.

Есть ещё не совсем цензурное, но эмоциональное и по-своему великолепное стихотворение. Написано оно на смерть Высоцкого. Нам довелось его услышать сначала от одного из друзей поэта, который пожелал остаться неизвестным, а потом и в аудиозаписи. Есть ли в архивах этот текст – вопрос. Может быть, Губанов его не записывал, а только читал на кухнях и в мастерских. Сомнений же в подлинности нет. И быть не может.

России колокол упал —

Разбился насмерть.

Смерть прибрала тебя к рукам,

Да как-то – наспех.

Не водка и не бляди, нет!

Не Влади-выдра!

Тебя сгубили мы, Поэт,

Жиды и быдло…

Были и другие, более цензурные стихи памяти Высоцкого – «День отгорел, как букет / Пышных и пламенных роз…» или «Памятник» («Стихами обессмертив Русь / И телом землю обогрев, / Я в пурпур чёрный завернусь, / В последней неге заалев»), но в них уже не было того необходимого накала.

Возможный антисемитизм, который здесь можно усмотреть, носит игровой характер. Серьёзно его воспринимать, естественно, нельзя.

Кино

Шестидесятые – это не только литература. Как было в Евангелии от Иоанна? «Дух дышит, где хочет», да? И далее: «…и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рождённым от Духа».

Люди приобщались к прекрасному жадно, неистово, как в последний раз. Отсюда и огромные тиражи толстых журналов, и самиздат с тамиздатом, и подпольные выставки неподцензурных художников, и бардовская песня, и фильмы – наши и иностранные.

Дух свободы прорывался в официальную культуру и царил в неофициальной.

Тем интересней посмотреть, как Губанов искал что-то новое и свежее в ином искусстве – возьмём кинематограф – и как его вкусы резко контрастировали со вкусами других людей.

Начнём с его коллег.

Бродский был во многом полонофилом, но какие-то абсолютно магические отношения у него сложились со Швецией[677]. По многим параметрам. И Ленинград с его областными деревеньками, и Норинская с архангельскими окрестностями давали похожий природный ландшафт. И манил Стокгольм с нобелевским комитетом. И Марианна Басманова походила на шведскую актрису Зару Леандер. И наконец, большим личным переживанием стал для него Ингмар Бергман.

Людмила Сергеева рассказывала: «Лучше всего я запомнила, как в ЦДЛ мы с Иосифом смотрели “Земляничную поляну” Бергмана. Господи, до чего же к нам при советской власти все доходило поздно и с опаской – весь мир уже знал, что такое кино Бергмана, а для нас это был его первый фильм. Но зато какой! Мы с Иосифом были потрясены. После фильма мы постарались быстро улизнуть из Дома литераторов, чтобы никого из знакомых не встретить, говорить не хотелось, хотелось помолчать. И вот на том самом месте, где нынче на Новинском бульваре стоит памятник Иосифу <…> я вдруг остановилась и сказала, как бы для себя, но вышло вслух: “Оказывается, и в кино может быть Достоевский!” – “Молодец, Люда, точно сказали!” <…> Дома мы наперебой заговорили и об отдельных эпизодах фильма, о символической выразительности и красоте каждого кадра, о фантастической органичности актёров, которые играют у Бергмана»[678].

Или взять Лимонова. Человек противоречивый и всегда ищущий конфликт (потому что в конфликте можно найти вдохновение), он не жаловал кино (исключая последние годы жизни): считал, что оно со своего рождения начало развиваться не так – через художественное начало, а надо бы через документальное. В эссе «Четыре фильма» он писал: «Нужно было бешено снимать революцию в Мексике в <19>13 году, революцию в Китае в 1911 году, отрубленные головы с косичками, пули, застрявшие в телах, снимать взятие Зимнего в 1917 (там не было ни одного кинооператора, позорище какое!), сдавшихся министров, обосравшихся юнкеров со сломанными погонами. А их потом спустя двадцатник лет пришлось фальшиво (ну да, революционно, но всё равно фальшиво) играть, искажая историческую действительность»[679].

И на таком контрасте у Лимонова всплывает Бернардо Бертолуччи с «Последним танго в Париже». В том же эссе он отмечает: «Уже само название успешно. Мимо него не пройдешь, и просто так не оставишь. Тут и “Париж” – слово-понятие, слово-история, само по себе представляющее рекламный ролик. Слова “Последнее танго” также полны обещаний. Последнее танго в Париже обещает таинственную и интересную историю. И даёт её без обмана. История короткой любви пожилого (скорее “пожившего”) американца-неудачника и юной девки-француженки. <…> “Последнее танго” – культовый фильм, потому что он глубже того, что изображено. Уже первые кадры, первое появление героев: он – в горчичном пальто бизнесмена, она – в модном кафтанчике с мехом, спешащие раздельно под эстакадой парижского метро, – волнуют, и неотразимы. Фильм о гипнозе и о контроле в любви»[680].

Одна из книг самого Лимонова – тоже о гипнозе и о контроле в любви – калькирует название Бертолуччи – «Укрощение тигра в Париже».

Но возьмём человека более близкого Губанову – Алейникова. Режиссёр, который поразил его, тоже иностранец – Федерико Феллини. Всё началось со «Сладкой жизни» и «Восьми с половиной» и переросло в возможную встречу итальянца со смогистами.

В «Седой нити» Алейников вспоминал[681]:

«…появившись в Москве, Феллини познакомиться пожелал непременно – со мной и с Губановым. Но обоих нас не нашли. Был я изгнан – за СМОГ, за то, что поэт я, – из МГУ. И работал тогда в экспедиции на Тамани. Так что меня днём с огнём найти не могли. А Губанов – лежал в дурдоме. И оттуда его никто никогда бы сроду не вытащил – слишком он глаза намозолил разозлившимся не на шутку на содружество наше славное задавить нас решившим властям. И Феллини с обоими нами повидаться, увы, не сумел…»

Зато к нему привезли другого смогиста – Николая Мишина. Тот прочитал ему свои стихи. Но Феллини вновь потребовал главарей самого молодого общества гениев[682]:

«Алейников – это Орфей. Алейников – это гений. Губанов, его соратник, – может быть, Амфион. Я хочу снимать их в кино[683]. Я стихи их услышать хочу – прямо с голоса».

Встреча, как уже выше сказано, не состоялась. Да и вряд ли могла осуществиться в реальности. Скорей всего это фантазия Алейникова. Или того же Мишина – человека-театра и баюна. Но фантазия, надо сказать, репрезентативная.

Что точно было, так это несколько картин Бориса Кучера, оказавшихся в коллекции Феллини.

Что мы видим на данный момент? Друзья и коллеги Губанова ищут свежести в западном кинематографе. Для Бродского важно течение времени и попытка человека его зафиксировать, понять, преодолеть; для Лимонова – страсть и возможность перехода с человеческого уровня на животный, где эмоции грубее и ярче; для Алейникова – мелодика, вдохновение, волшебство, которые порождают прекрасное.

А что же Губанов?

О его кинопристрастиях рассказывала одна из муз поэта.

В интервью Евгении Некрасовой заявляла о любви к артхаусу: «Кино не для всех – было для Губанова, он не понимал, почему выходят из зала, когда на экране – “Зеркало” Тарковского. Боготворил Феллини»[684].

А в разговорах с нами поведала об одном дивном случае. Как-то он повёл её – беременную – в кинотеатр повторного фильма у Никитских ворот – на «Андрея Рублёва». Билеты были раскуплены. Но Губанов сумел обаять кассиршу и сесть с женой в проходе.

Помните, какие жестокие сцены в фильме Тарковского? Николай Глазков, играющий юродивого мужика Ефима, красиво взлетает на воздушном шаре и страшно разбивается оземь; новгородским зодчим вырезают глаза; татары на всём скаку рубят вражеских лошадей; Юрию Никулину, играющему монаха Патрикея, заливают в рот раскалённое олово и, наконец, горит живая корова.

И тут важно понимать несколько принципиальных вещей: Губанов предпочитает нашего режиссёра – иностранным; он ведёт в кино жену – беременную и уже ходящую с большим сроком – для того чтобы приобщить к высокому (беременным нужны художественные впечатления); наконец, он настолько поглощён миром искусства, что совершенно забывает мир реальный.

В этом, наверное, и есть весь Губанов.

Андрей Битов

Как и с иными ленинградцами встречи с Битовым были эпизодическими, яркими, похожими на вспышки.

Сам Андрей Георгиевич вспоминал вторую половину шестидесятых, где в воздухе было разлито противостояние официальной культуры и неофициальной. Только он объяснял это через московскую вседозволенность и литературные карьеры поэтов-эстрадников, которым противостояло сдержанное с одной стороны и преследуемое с другой – «ленинградство». Впервые увидел он Губанова в доме Басиловой[685]:

«В доме на Садовой-Каретной Лёня явился мне, словно облако или инопланетянин, как в фильмах-ужастиках, где сверкают молнии и мощные разряды. Его чтение стихов было энергичным и мощным. Я воспринимал общий поток энергии, общую мощь вот этого давления, но разобраться в каких-то смыслах мне на слух было довольно сложно. Тут ты либо попадаешь в поле, как в музыке, либо ищешь смысл… Я был в полном отпаде». Видимо, в тот момент Битов был влюблён в Басилову и немного ревновал её к законному мужу Губанову – это ещё отразится в его романе «Улетающий Монахов», о котором мы расскажем отдельно. В другой раз встретились случайно на Тверском бульваре. А всё началось с того, что Битов у себя в Ленинграде вышел, казалось бы, на пять минут в магазин, а оказался в Москве: «…я пошёл за маслом в молочный, а домой вернулся через неделю… Каким-то образом я оказался тогда на Московском вокзале, у московского поезда – провожал кого-то на “Стрелу”. Но в результате друг остался на перроне, а в Москву уехал я. Без копейки, не зная, куда пойти, к кому податься. И пошёл я, “чучмек”, к телеграфу. Встретил там хорошего человека моей “национальности”. У грузина нашлись 10 рублей, в то время огромные деньги. Мы тут же пошли позавтракать. <…> Подкрепившись, мы с грузином вышли. И навстречу нам – Лёня. Ну всё, говорит, сейчас будешь слушать стихи. <…> сидим мы с ним с утра на Пушкинской площади, пьём водку, он читает наизусть – от начала до конца “Во весь голос» Маяковского. Читает свои стихи. И вокруг нас такое мощное поле: ангелы шелестят крыльями, “мусоров” отгоняют».

В другой раз, рассказывая этот эпизод Павлу Крючкову[686], Битов упоминает о чтении губановской поэмы «Козырь»[687]:

Я босым мальчиком

с воровской чёрточкой,

не целуй, мачеха,

а подрежь чёлочку!

…………………………

Разошлись, как не были,

ни рыдать, ни дуться:

только губы белые:

бьются, бьются, бьются!

Помимо встреч есть ещё важная культурная работа: в 1976 году Битову удаётся протащить контрабандой в официальную литературу несколько губановских текстов – среди них «Рассвет» и «Стихотворение о брошенной поэме» – сначала в повести «Лес», а после – в романе «Улетающий Монахов» (повесть стала одной из его частей).

В романе Губанов выведен как Лёнечка. Действие разворачивается не в Москве, а в Ташкенте. И поэтому можно предположить, что какие-то подобные сцены и пересечения могли произойти… в Ереване образца 1969 года – и Губанов, и Битов были в это время там.

Даётся несколько портретов поэта – очень точных, где-то со шпилечкой, где-то с приятельской приятцей – через главного героя Монахова, в котором угадывается сам Битов, и через девушку Наталью, в которой что-то есть от Басиловой (там ещё присутствует её поющая тётушка, напоминающая Аллу Рустайкис):

– «Один есть Лёнечка. Ну такой, на утёнка похожий…»[688], «… очень хороший и умный мальчик»[689];

– «Когда прямо говоришь, никогда не верят. Люди и врут-то, чтоб поверили. Смешно, он меня преследует и ревнует. Подозрителен чрезвычайно. А скажи ему прямо: “Да не люблю я тебя, иду к другому, другого люблю, только что от другого пришла…” – засмеётся счастливый, словно я так шучу, и полезет целоваться»[690];

– «Оказывалось, к его собственному удивлению, что стихи произвели на него ещё большее впечатление. Впечатление это как бы проявлялось по мере. Он все косился на Лёнечку и потуплял взор. Вся нелепость и детскость Лёнечкиной внешности несла теперь для Монахова некий отпечаток значительности. Признав, “зауважав” Лёнечку, Монахов будто искал в нем непосредственно последовавших за фактом этого признания изменений – и не находил. Это был все тот же Лёнечка, который с удовольствием “запил” своё чтение и скоренько забыл о нем»[691].

А после чтения – дешёвый алкоголь и анаша. Пока возлюбленная прикорнула на диване, можно и побаловаться чем-то запретным. Монахов и Лёнечка сидят на полу, курят одну на двоих свежую папироску, а потом, по-мальчишески заигравшись, чуть не устраивают драку, что тоже очень походит на Губанова[692]:

«Их смех и тычки вдруг переросли в борьбу на школьной переменке. Они катались по шкуре, возясь и фырча. Весело! Монахов всё-таки запыхался – вдвое старше, хотел передохнуть – не тут-то! Лёнечка налетел на него с азартом и резвостью щенячьей. Смеясь, поддавался Монахов, пытаясь отдышаться под Лёнечкой. Но Лёнечка увлёкся – дитя! – давил, сопел, и вдруг Монахову показалось, что глаз у него яростен. Монахов опомнился и легко скинул его с себя. Лёнечка тут же затих. Что-то кончилось».

Сколько подобных резких перемен в настроении описывают свидетели и сколько начавшихся и быстро закончившихся стычек… Но было ли это на самом деле – вопрос. Могло быть.

«Муки музы»

Жена и сын – лишь одна из несбывшихся надежд. Первая. Живопись – вторая. Губанов рисовал, рисовал, рисовал… и всё отдавал за так. Но была и третья надежда – поэзия, на алтарь которой Губанов положил свою жизнь. Он очень хотел быть напечатанным и, соответственно, признанным. Дело не в славе, дело в справедливости…

В 1976 году Губанову уже тридцать лет. Он всё ходил и сокрушался, мол, если пережил Есенина, так Пушкина точно не переживёт. Он сравнивал, кто из «бронзовых» коллег что написал к этому времени. Результаты были неутешительны. Надо было как-то действовать, что-то предпринять.

В этом году вышел битовский «Лес» с контрабандными губановскими стихами и появилась статья Андрея Вознесенского – «Муки музы». На неё-то и возлагались все ожидания. Если в «Литературной газете» появится имя поэта, значит, стоит ожидать и настоящих публикаций.

Посмотрим, что писал Вознесенский[693]:

«Помню поразительное чувство, когда первые мои стихи напечатались. Я скупил 50 экземпляров “Литературки”, расстелил по полу, бросился на них и катался по ним, как сумасшедший. Сколько людей лишены этого ощущения! Когда тебя просолят до почтенных лет – тут уж не до восторга. Конечно, стихи, если они – подлинная поэзия, а не сиюминутный отклик, они – на века. Но появляться в печати, получать какой-то общественный отклик им нужно вовремя. Слабо утешает мысль, что Гомера при жизни тоже не печатали.

Представьте, что блоковские “Двенадцать” увидели бы свет лет через пять после написания, – прозвучали бы не так. Дело не только в политической актуальности. Появись “Стихи о Прекрасной Даме” лет через десять, мы бы не имели такого явления поэзии.

Плохо, если муза засидится в девках. Винокуров[694]как-то сетовал, что его и Слуцкого лет до сорока обзывали молодыми, чтобы иметь возможность поучать. Так до сих пор шпыняют кличкой “молодые” поэтов на сорокалетнем барьере. Невнимание затянуло многие свежие голоса. Ведь чувство чуда, с которого начинается поэзия, более под стать молодым годам. Так затянуло невнимание свежие голоса Аронова, Губанова, Трофименко… Талант раним, он может очерстветь, обираясь о редакционные пороги. Второго такого таланта не будет!

В индустриальном обществе мы боремся за бережность к скудеющим дарам природы – воде, нефти, лесному вольному поголовью. Но ведь человеческий талант – наиболее уникальный и невосполнимый дар природы».

Губанов купил номер «Литературной газеты» и понёсся с ним к тестю и тёще, дабы показать: смотрите, меня знают, не печатают, но так или иначе признают.

И казалось, что всё должно разрешиться.

Но как там было у Мариенгофа?[695]

«Есенин говорил:

– Ничего, Толя, всё образуется.

Прошла жизнь, и ничего не образовалось».

Почему? Надо разобраться в первую очередь со статьёй Вознесенского, с её публикацией и подковёрной борьбой эстрадника с советским заскорузлым племенем вечных стариков.

Как появились «Муки музы»? Об этом рассказывает Андрей Яхонтов[696]:

«Вознесенский приносит моему соседу по кабинету Владиславу Залещуку статью о молодой поэзии. Статью блестящую, умную, изысканную, из неё я узнаю о многих молодых литераторах, про кого слыхом не слыхивал <…>

Но в кабинетах заместителей главного редактора происходит яростное цензурирование статьи, её обкарнывание и правка. Просят снять имена неблагонадёжных молодых, от которых неясно, чего ожидать, которые могут выкинуть непредсказуемый фортель. (Название статьи в этом смысле символично – “Муки музы”.) Вознесенский борется. Выкручивание ему рук длится до той поры, пока не приходит известие: в недрах ЦК КПСС готовится постановление о работе с творческой молодёжью. Тут давление на автора резко и существенно ослабевает».

Статья-то вышла, да публикаций и признания Губанова не последовало. Евтушенко и Вознесенский, пытавшиеся время от времени помогать, были бессильны.

Сказалось, наверное, и то, что в этом же году Кублановский выступил с открытым письмом «Ко всем нам». В нём он пытался разобраться с положением Солженицына в советской культуре, в гонениях на него и высылке из СССР. Естественно, как только письмо появилась на Западе, поэт стал сторожем при Елоховском соборе.

Годом ранее эмигрировал Вадим Делоне, два года назад – Мамлеев и Лимонов.

Всё это напрямую к Губанову не относилось, но мы же знаем, как осторожны кабинетные гэбисты и как основательно они прорабатывают горизонтальные связи своих «подопечных»…

И пошли с новой силой – возлияния. И уже было неважно, одному ли, в компании, да даже в какой компании – неважно.

Николай Климонтович запомнил такой эпизод[697]:

«…я позвонил Лёне, и мы с Женей Харитоновым тут же получили приглашение приехать. Мы застали его относительно трезвым, но в состоянии самом жалком. Был будний день, все родные – на работе, и Лёня провёл нас в свою комнату, оставив открытой дверь, – обычно он её плотно прикрывал, что не мешало его мамаше то и дело соваться к нему, проверяя, не пьёт ли. Это были весьма неприятные сцены, поскольку Лёня по-мальчишечьи визжал на неё и чуть не плакал от досады и стыда перед приятелями. <…> я предложил пройтись по воздуху, благо был май, теплынь и благодать. Лёня отозвался с поспешностью. Женя же, едва мы оказались на улице, решил откланяться. Естественно, мы должны были уехать вместе. Лёня взглянул на меня с совершенным отчаянием. И наконец, обращаясь к обоим, с трудом молвил:

– А три рубля у вас будет?

Я дал ему три рубля. Схватив бумажку, Лёня, уже отбросив всякие политесы, второпях кивнул нам и стал удаляться скомканной торопливой походкой, даже не подав на прощание руки.

Он шёл прямо по направлению к магазину и вдруг замахал, затрепетал, увидев кого-то и кого-то приветствуя. И нам было видно, как от стены магазина отделилась и выросла такая же помятая фигурка – человек до того, видно, сидел на корточках – и тоже радостно подалась Лёне навстречу…»

Надежды рушились. Оставалось по мере сил творить и доживать до назначенного срока.

Офелии

Помните, у Сергея Есенина в «Прощании с Мариенгофом» появились знаменательные строчки, многое объясняющие в его жизненном распаде: «Мне страшно, – ведь душа проходит, / Как молодость и как любовь»?

Нечто похожее ощущается и при чтении стихов Губанова.

Семейная жизнь не удалась. Сын, на которого возлагались надежды, душу не греет. На фоне новой привязанности появляется целая кавалькада непонятных женщин. Об этом Губанов писал с присущим ему (игровым) пафосом[698]:

И Венеция, и Вена,

и две шлюхи из Милана,

позабудут стиль Верлена

и полюбят стиль Губанова.

Алейников вспоминал:

«Губанова любили женщины – неистово, пылко, самоотверженно. Его романы возникали стремительно и вдруг прерывались, чтобы уступить место новым. Нежность же к Лёнечке, как все его называли, в покинутых женских сердцах не угасала».

Николай Климонтович добавлял деталей[699]:

«К моменту же нашего знакомства о его прежних триумфах – и поэтических, и донжуанских – я уж был очень наслышан. И о том, как его принимал на даче опальный Хрущёв, и как за ним бегали иностранные корреспонденты, и как он спал с самыми блестящими дамами Москвы <…> Он являлся ко мне с какими-то истерическими девицами, которых неизменно представлял “жёнами” – на распутинский, так сказать, манер. Помнится, одна из них пыталась повеситься в родительской ванной, причём дело происходило днём. Моя перепуганная мать влетела в комнату и принялась увещевать Лёню в том смысле, что надо “успокоить девушку”. На что Лёня философически заметил, что, мол, она всякий день то режет вены, то вешается, и ему весьма интересно, когда она для разнообразия, скажем, утопится».

Сам Губанов говорил, что в последнее время общается только с женщинами. Близких друзей нет. И, конечно, всё фиксировал в своих нетленках. Приведём лишь парочку – самых ярких.

Первая нетленка – «Шалая песенка»[700]:

Непогасимая лампада

моей пивной,

я скоро буду править Адом

любви одной.

Иконостас своих страданий

я вам продам,

ах, житие моё скандально —

месье, мадам!

Я удалюсь к невинной роще

своих подруг,

ах, надо жить светлей и проще,

как акведук…

В тени измученного сада

лежу в крови.

Но ты, звезда моя, не падай,

гори, гори!

На фоне всего этого случаются то подпольные вечера в Театре на Малой Бронной, где Губанов трудится пожарным, то срывы. Лев Алабин, друг и коллега, опубликовал один из выговоров, который получил поэт в сентябре 1975 года:

«ПРИКАЗ № 115

ПО МОСКОВСКОМУ ДРАМАТИЧЕСКОМУ ТЕАТРУ г. Москва 29 СЕНТЯБРЯ 1975 г.

17 сентября в 4 часа утра пожарный театра тов. Губанов Л. Г. явился в театр к служебному входу в нетрезвом состоянии. Входная дверь была заперта. Губанов Л. Г.

несколько раз ударил ногой по дверной раме, отчего нижнее стекло, вставленное в дверь, разбилось. Губанов Л. Г. проник через битое стекло внутрь помещения.

На звук разбитого стекла к служебному входу подошли два милиционера, и он был ими доставлен в 83 отделение милиции.

Дежуривший в эту ночь пожарный тов. Алабин вместо того, чтобы находиться на месте дежурного у служебного входа, или обходить помещение театра, находился в комнате пожарной охраны. Дверь в эту комнату была им заперта изнутри.

ПРИКАЗЫВАЮ

Пожарному театра Губанову Л. Г. за появление в нерабочее время в театре ночью 17 сентября 1975 г. в нетрезвом виде, в результате чего было разбито стекло входной двери – ОБЪЯВИТЬ СТРОГИЙ ВЫГОВОР.

Взыскать с тов. Губанова Л. Г. стоимость разбитого стекла. Предупредить тов. Губанова Л. Г., что в случае повторного нарушении трудовой дисциплины он будет освобождён от работы в театре.

Пожарному тов. Алабину, дежурившему в ночь на 17 сентября 1975 г. в театре, за недостаточную бдительность и нарушение правил дежурства, выразившееся в отсутствии его на положенных во время дежурства местах – ОБЪЯВИТЬ ВЫГОВОР.

Настоящий приказ довести до сведения всех работников пожарной охраны театра.

Директор театра М. Зайцев».

Выговоры, загулы, мелкие происшествия – вот фон жизни Губанова тех лет. Марина Попова вспоминала: «Я знала Леню Губанова в 1978-79. Он мне говорил: “Видели Губанова – трезвого, не пьяного, трезвого, не пьяного – это не Губанова”[701]. Говорил, что сам придумал. Он ужасно, ужасно пил. Многие пили, но как он – никто – совсем не щадил себя».

Есть другое свидетельство – от Павла Гутионтова. Он познакомился с поэтом в коммуналке Геннадия Жаворонкова. Это был один из немногих людей, которых Губанов уважал, к которым прислушивался и чей совет мог принять. А мог и не принять.

Жаворонков – учился в Литературном институте у Льва Кассиля, журналист, правозащитник, близкий друг семьи Андрея Сахарова. Много работал с беспризорниками. По тем временам, интереснейшая и знаковая фигура.

И вот, значит, у него в коммуналке в середине 1970-х Губанов услышал:

– Ой, сгорит, ой, сгорит театр! При таком-то пожарном!..

Услышал, но стерпел, печально качая головой. Потому что такой авторитет. И человек образованнейший, не то что окружающая богема. А учитывая опыт работы с беспризорниками, Жаворонков мог с Губановым поговорить как надо.

«Лёнечку тогда в очередной раз вызывали в КГБ и уговаривали уехать из страны:

– У вас же там друзья!

– Какие-такие друзья? – переспрашивал поэт.

– Бродский, например!

– Он не друг, а дерьмо! Он Родину бросил!

– Ну, вы же не работаете нигде, жить вам не на что, маму огорчаете, у вас такая хорошая мама…

– Работать я устроюсь, ладно, уговорили…

И устраивался. То пожарным, то ещё куда. Вообще это безвременье очень знаковое: всё как в тумане».

Ещё кого-то из «невинной рощи подруг» он водил домой. Но, надо отдать ему должное, ведёт себя адекватно. Теряется, но при этом не теряет себя. Татьяна Реброва, жившая в том же доме на улице Красных Зорь, рассказывала об особенностях губановского поведения того периода[702]:

«Он мог притащить в квартирку, которую я снимала, девчонку-проститутку с вокзала и при этом вести себя так по-джентельменски, без всяких “моралей”, что девочка эта в дальнейшем стала человеком. Как-то ночью <…> мне стало плохо. Он примчался, вытащил на улицу, поймал машину, отвёз в больницу. А утром – рано-рано – увидела его под окнами, без шапки, промёрзшего, с шоколадкой в руке».

Друзья отходят в сторону. Оказывается, чтобы выдержать Губанова с его сложным характером, необходимо не просто самозабвенно дружить с ним или любить, а надо идти на подвиг – во имя поэзии. Владимир Бондаренко вспоминал:

«Друзья все более уставали от него, бросали в сомнительных компаниях… От прежнего авторитета безусловного лидера не осталось и следа, да и весь ранний андеграунд шестидесятых годов, якобы не нуждавшийся в публикациях, стремительно перекочёвывал на сытый Запад со своими выставками, со своими книгами в солидных переплётах, навёрстывая упущенное. Губанову Запад был не нужен совсем, изредка в каких-то западных антологиях и журналах появлялись и его неотредактированные стихи. Он то искренне радовался, то закидывал их куда-нибудь».

Случилось в это время одно знаменательное знакомство – с Натальей Шмельковой. Они повстречались в 1975 году в квартире Сергея Бордачёва – на Малой Мещанской. Позвал её художник Лев Рыжов[703]: сказал, что будет выступать один известный поэт. В назначенный день пришли. Коммуналка. Дым коромыслом. Собака лает. Телефон надрывается. Двери хлопают. Сесть негде. Когда все собрались, в середину комнату вышел молодой человек – невысокий и коренастый, скуластый и бледнолицый, с высоким лбом и мальчишеской чёлкой, в стареньком потёртом свитере. И заворожил всех присутствующих.

Шмелькова стала для Губанова одной из муз. Но при этом старалась не идти на прямой контакт, а чаще говорила с ним по телефону. Если случалось общаться вживую, пиши пропало: перед поэтом было не устоять.

Но Шмелькова была скорее исключением из общего потока женщин.

Вторая поэтическая нетленка и в книге идёт прямиком за первой. В ней «невинная роща подруг» на фоне отдаления друзей проступает ещё чётче. Заложенные в стихах пафос и страдание, вера в свой путь и усталость от жизни настолько заряжены и помножены на бесконечные тернии, что за поэта попросту становится страшно. Исход его предопределён[704]:

Автографы мои – по вытрезвителям,

мои же интервью – по кабакам,

и как-то отрешённо выразительны

у головы моей четыре каблука.

А наверху страдающие коликами,

а наверху глотающие калики

всё разливают виски, как вам? с тоником?

А может, и допрашивают тайненько.

Я всех бы их расставил тут по стеночкам

и гладил по головке, словно мачеха,

трезвее дня запудренные девочки,

пьяней меня запутанные мальчики.

С печалью я гляжу на чьи-то там колени,

а там грядущее иль пусто, иль темно,

меж тем двадцатилетние калеки

улягутся под бело полотно.

Улягутся на чёрные полати

и отдадутся при любой погоде,

ах, сам я жил в похмельном их наряде,

ах, сам я пел в дремучем их болоте.

Ах, что же сохранит украдкой память?

Что я пришёл к вам не троить, а строить

волшебные ряды из Вер и Танек,

Галин, Марин, Регин, Наташ и Сонек?!

Нет-нет, и, с возмущением отряхиваясь,

отругиваясь, но не отрекаясь,

я гордо ухожу от вас, расплачиваясь

на сердце роковыми синяками.

Дошёл до ручки тигр, который витязем

взял беленькую кошку за бока.

Автографы мои – по вытрезвителям,

офелии мои – по кабакам!..

Были и не только офелии. Некоторые девушки умудрялись не попадать под очарование и гений Губанова. Например, Ольга Седакова. О поездке к ней рассказывал Лев Алабин:

«Однажды Лёня взял меня на встречу с Ольгой Седаковой. Я, узнав, что Лёня без бутылки и пить не собирается, согласился его сопровождать. Про Седакову Лёня рассказал анекдот, совсем заинтересовав меня этой неизвестной девушкой.

– Она, – говорил Лёня, – занимается изучением русской свадьбы. А её муж изучает похороны.

Да-а… на такую семью следовало бы взглянуть! На радостях, что Лёня не пьёт, и мы едем к такому интересному человеку, который и обженить, и похоронить сможет как надо, по всем правилам и традициям, я купил даже какой-то тортик.

Заваривал чай сам Лёня. Заварка у него была особая. Во-первых, он сам кипятил воду. Следил, чтобы вода не перекипела. Выключить её надо было сразу после бурления, иначе, как он утверждал, вода становится невкусной. Потом он тщательно мыл и ополаскивал кипятком заварной чайник. Потом бросал ложку чая и заливал кипятком на самом донышке. Через несколько минут, доливал до краев и укутывал чайник. Тогда индийский чай был редкостью. И такое пристрастие к чаям и чайным церемониям входило в моду. Весь этот ритуал он продемонстрировал Ольге. Она все это терпеливо вынесла. И мы пили абсолютно чёрную заварку. Практически чифирь. <…>

В гостях мы провели полдня, пили “калёный” чай и все это время Ольга с Лёней говорили о каких-то совершенно мне неизвестных вещах. От Лёни я никогда не слышал про его знакомства с мэтрами советской поэзии. А тут он рассказывал, как запросто приходит к Евтушенко, будит его ранним утром, требует опохмелки. Самая яркая деталь, которая мне запомнилась, это то, что Евтушенко носит нательный крестик»[705].

Но приехали к Седаковой не просто так. У неё был альманах ленинградского андеграунда – «Лепта». Планировалось сделать нечто подобное и в Москве, и потому Губанов привёз свои стихи. Седакова же помимо прочего показала свои самиздатские сборники – не чета смогистским: аккуратненькие, чётко набранные, переписанные аккуратным девичьим почерком. Видно было, что не она сама всем этим занимается, а круг её поклонников. И тут наш герой приревновал.

Седакова позвала его на поэтический вечер – у неё на квартире. Губанов обещался прийти. И, как говорят свидетели, сдержал слово, но «отомстил» – выдернул скатерть, побил весь хрусталь, запрыгнул на стол и требовал признать его гением.

12. Распад (1977–1983)

До грядущего веча,

до победной трубы

мы – пасхальные свечи,

в гордых пальцах судьбы!..

Л. Г. Губанов

Здесь русский дух, здесь Русью пахнет

Не может не возникнуть вопроса: почему Губанова волны времени и ветры судьбы не прибили к почвенникам – к журналу «Наш Современник», к компании Станислава Куняева и Вадима Кожинова, Николая Рубцова и Николая Тряпкина? Определённый «правый» крен в творчестве уже давно наметился. Предполагаемых новых «друзей» могла бы смущать только авангардная поэтика, но и от неё Губанов со временем начал отходить.

Думается, если его и пытались связать с этой компанией, то он чисто в силу своей бешеной энергетики вырывался оттуда. Ну не могут «тихие лирики» тесно общаться с… «буйными».

Правда, есть один эпизод, но уже из далёкого 1967 года. Да и произошёл он не с Губановым, а с Алейниковым. Однако можно предположить, что нечто подобное могло случиться и с нашим героем.

28 января 1967 года, в день рождения смогиста № 2, к нему заявилась хмельная компания во главе с Андреем Битовым: Вадим Кожинов, Николай Рубцов и какие-то дамы. Кожинов пришёл с небольшой провокацией: хотел «стравить» двух поэтов, всячески их подзуживал, стремился, наверное, высечь из обоих искры и посмотреть, что произойдёт.

А произошло сначала как будто полное приятие друг друга[706]:

«Рубцов, не глядя, протянул вперёд руку к бутылке с водкой, налил себе полный стакан, выпил его, поставил на стол, вытер длинноватым для его руки, широким раструбом, прячущим его ладонь, рукавом пиджака нервически искривленный рот, затем, точно так же, не глядя, протянул другую руку за спину, достал гитару и пристроил её у себя на коленях. Он ударил по струнам, которые скрипнули, звякнули, но никак не зазвучали. Играть он явно не умел. Может быть, так, немножко. Приблизительно. Он ударил по струнам – и вдруг запел, и даже не запел, а заголосил, потом сразу же перешёл на негромкий речитатив. Гитару он держал то как гусли, то как балалайку. Она была скорее антураж, реквизит, нежели музыкальный инструмент. Он – произносил, полупел, говорил нам свои стихи…»

Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны,

Неведомый сын удивительных вольных племён!

Как прежде скакали на голос удачи капризной,

Я буду скакать по следам миновавших времён…

<…>

Я буду скакать, не нарушив ночное дыханье

И тайные сны неподвижных больших деревень.

Никто меж полей не услышит глухое скаканье,

Никто не окликнет мелькнувшую лёгкую тень.

А потом по воспоминаниям Алейникова всё-таки началось негласное выяснение отношений, кто более русский – вепс Рубцов или украинец Алейников.

Губанов, напомним, дебютировал в «Юности» в одном номере с Рубцовым. Точно его читал. Андрей Журбин находит любопытную реминисценцию из «Праздника в селе», где было:

Сколько водки выпито!

Сколько стекол выбито!

Сколько средств закошено!

Сколько женщин брошено!

Чьи-то дети плакали,

Где-то финки звякали…

Эх, сивуха сивая!

Жизнь была… красивая!

У Губанова эти риторические восклицания отзываются в стихотворении «Шуточное»[707]:

Сколько перемято коек

Между делом – вкривь и вкось,

Где зуб на зуб,

кость на кость.

Сколько водки перепито,

Сколько рюмок перебито

На земле моей святой?!

Губы в кровь у Аэлиты.

Будем квиты,

будем квиты

За могильною плитой.

Зная, сколь общителен наш герой, можно предположить, что где-нибудь да пересекался с Рубцовым.

Единственный человек из патриотического лагеря, кто более-менее сошёлся с Губановым, – это Владимир Бондаренко. Он рассказывал об их знакомстве:

«Вспоминаю, как году в 1975 познакомился с Лёней Губановым на квартире своего приятеля, московского математика, преподавателя МГУ, большого любителя изящной словесности. Губанов был тогда уже изрядно выпивши. С ним пришёл хоровод его девиц и поклонников. Но сам домашний вечер его поэзии всё же состоялся <…> Читал он свои стихи завораживающе, колдуя над ними, как древний шаман какого-то славянского племени. Он не был актёром XX века в чтении своих стихов, как Евтушенко или Вознесенский, он был скорее древним гусляром».

Чувствуете, как захрустела во рту капуста? То ли ещё будет!

Губанов, конечно, себя позиционировал как русского поэта. Если заглянуть в его самиздатовские сборники и черновики, увидите, как поэт ставит подпись с обязательным «ъ» в конце своей фамилии, а в качестве места издания – «Русь, ХХ век» или «Россия, Третий Рим». Здесь прослеживается игровой характер – куда без этого? – но и без серьёзного подхода не обойтись.

В стихах же он обозначал это так[708]:

С головы я и до ног

Мог быть крашен красным цветом,

Только я на свой порог

Приглашаю стронций лета.

Приглашаю охру рук,

Киноварь губы разбитой,

Сажу газовую – мук

И белила Аэлиты.

Сигарету закурю,

Что-нибудь да нарисую —

Словно голову свою

Вам на плечи адресую!

Лимонов писал, что «СМОГ был очень патриотическим, очень русским, и стихи Лёни Губанова, которые сейчас понемногу печатаются, это вопли, это северные плачи, это русские стихи»[709].

«Вопли» были в самом начале творчества, а во второй половине 1970-х пошли традиционалистские «русские стихи»[710]:

Мы себя похоронили —

Ни уздечки, ни седла,

Только крылья, только крылья,

Только песня нам с утра.

Только птицею взвиваться,

Небеса благодарить,

Никогда за хлеб не драться,

А парить, парить, парить!

И своим орлиным оком

Видеть то, что проще нас.

Люди ходят ведь под Богом,

Мы живём у Божьих глаз.

И летаем, и воркуем

Гимн неслыханный вдвоём.

Нас стреляют – мы ликуем!

Распинают – мы поём!

И, сгорая, воскресаем

Вознесенья вешним днём.

Небо с синими глазами

В сердце плещется моём!

Алейников замечал, мол, «нередко стихи [Губанова] строятся подобно русской иконе: вокруг центрального образа расположены клейма – сцены сумбурного, пусть и так, но зато и неповторимого, согласитесь со мной, неистового и достойного жития»[711].

Случалось и такое, но в данном случае трижды повторённое слово становится совершенно особенным приёмом. Таким образом достигается необходимая экспрессивность. Ещё создаётся своеобразное эхо, благодаря которому читатель больше погружается в вереницу смыслов. И это очень важно. Метафора заставляет воображение работать на большой скорости. Губановское обилие метафор заставляет работать уже на сверхскоростях. Поэтому трижды повторённое слово позволяет сделать передышку и вникнуть в текст. При этом не стоит забывать о сакральной функции такого приёма. Акцент на том или ином слове, повторение оного – сродни заговору или молитве.

Владимир Бондаренко, уже в наши дни стараясь притянуть Губанова в патриотический стан, писал:

«Его поэтические погружения в историю Руси явно свидетельствуют, что он был на стороне стрельцов, на стороне староверов, на стороне древних сказителей. И даже все его экскурсы в авангард, в стихотворный эксперимент скорее схожи с дерзкими творческими исканиями такого же русского шамана Велимира Хлебникова, нежели с расчётливой литературной игрой нынешних постмодернистов».

Попытка хорошая, дельная, правильная. Но она скорее характеризует наше время, нежели вторую половину 1970-х. Губанов уже отходил от историко-культурного контекста – в сторону вечности. Полностью отдавал себе в этом отчёт и потому просто доживал отмеренный ему срок, стараясь писать, писать и ещё раз писать.

«Московское время»

Зимой 1977 года поэта увольняют с работы по 33-й статье Трудового кодекса. Чаще всего эту статью применяли, когда работник отличался прогулами или систематическими дисциплинарными нарушениями. Но тут был грандиозный скандалище. Дадим слово Льву Алабину:

«Вадим Шалманов пришёл к Лёне в театр с Алейниковым. Выпили немного, Алейников отправился спать на сцену, на груду мягких кулис. А Губанов сначала расспрашивал о тюрьме[712]… А когда выпил ещё немного, с перекошенным от злобы лицом полез драться. Вадим уклонялся со смехом от его ударов. Губанов хоть и выглядел коренастым, но был слабеньким, даже хилым. Так Лёня разбил первый стакан из тонкого стекла. Потом разбил телефон. Вадим его стал увещать, совестить, говорил, что так он весь театр разнесёт.

Но Губанов с бешеным, бледным лицом, лез и лез в драку. Взял в руки стул и стал лупить по всему вокруг. Вадим уклонялся, убегал от него. Лёня погнался, размахивая стулом и круша всё на своём пути. Наконец, Вадим заперся в комнатке на проходной. И они смотрели друг на друга через пластиковое стекло.

Лёня ударил по стеклу рукой и разбил его. Потом стал бить ещё и ещё, не чувствуя боли. Потом разбил ногой стекло входной двери. Шум на всю улицу. В театр кто-то позвонил. Вадим решил, что идут “мусора”, встречаться с которыми ему совсем не стоило. Открыл дверь проходной, в неё тут же ворвался Лёня и стал всё крушить вокруг, махая на сей раз железной вешалкой.

К счастью, в театре оказался ещё один пожарный. Неизвестно кто, личность не установлена. По всей видимости, Борис Шалманов, тоже поэт. Они разбудили Алейникова, который спал на куче кулис, на сцене, и пошли к запасному выходу, через подвал. И вышли с другой стороны здания во двор. Лёня остался буянить один»[713].

Но вскоре поэт устраивается в театр им. Станиславского на аналогичную должность: зарплата – 85 р., график – сутки через трое. Словом, благодать. Но проработает там не так долго, как хотелось бы: с 23 марта 1977-го – по 31 октября 1978-го. Алексей Плигин вспоминал об этом времени:

«В 1978 году я сблизился с однокурсником Сергеем Садониным. Он, будучи студентом дневного отделения, ухитрялся работать пожарным в Театре Станиславского на улице Горького, и напарником его был Губанов. Редкое их дежурство обходилось без того, чтобы в пожарке театра не собралось несколько “пьяниц-алкоголиков-тунеядцев” (“все они – красавцы, все они – поэты…”). <…> Я не помню Губанова, читающего стихи в пожарке. Он там много рисовал; рисунки раздавал, но потом просил вернуть. Зато дарил машинописные подборки своих стихов, точно помню – “Волчьи ягоды”. Подписывал: “Знаменитому будущему… от Лёньки Губанова”».[714]

Что ещё происходит в это время?

Как-то раз Губанов умудряется попасть в кутузку в прекрасной компании Сергея Гандлевского. Тот писал: «[Аркадий Пахомов] познакомил с Леонидом Губановым. Знакомство продлилось считанные часы, но этого оказалось более чем достаточно, чтобы заночевать в милиции»[715][716].

Нам ничего не оставалось, кроме как найти Гандлевского и расспросить об этом случае. Сергей Маркович уточнил время: 1977 год. И написал небольшую мемуарную заметку. Приведём её (с небольшими сокращениями): «У [Пахомова] была знакомая, звали её Л., мы иногда захаживали к ней в коммунальную квартиру на одной из Брестских улиц, кажется, на той, что уходит под арку. А эта Л. приятельствовала с Губановым…»[717]

Тут надо прервать Сергея Марковича и пояснить: Л. – это Валерия Любимцева, и она не просто приятельница, а возлюбленная Губанова. По крайней мере, была. Но продолжим:

«Может быть, Пахомов по своему обыкновению хотел свести нас с Губановым, только однажды зимним вечером мы очутились в отдельной хрущевской квартире Л. или её родни в окрестностях “Речного вокзала”, мы выпивали и ждали Губанова. Тот, наконец, приехал. Сразу выпил стакан водки. Мне он скорее понравился. Пахомов предложил нам с Губановым почитать. Присутствующими женщинами (Л. и её подругами) это, вероятно, воспринималось как турнир. Первым читал я. По окончании моего чтения Губанов проговорил: “Не сказал бы, чтобы я умер от этих стихов”, – и прежде, чем начать своё чтение, потребовал, чтобы выключили верхний свет, зажгли перед ним свечу и дали ещё водки. Читал он, стоя, завывая и размахивая руками, а в качестве финального аккорда своего экстатического выступления, взялся за край столешницы и с грохотом перевернул стол, за которым все сидели. Дальнейшее я помню смутно, но спустя какое-то время появилась милиция, которую вызвали соседи из дома напротив, наблюдавшие в окно кавардак в квартире Л. Нас погрузили в милицейскую машину и отвезли в отделение, где мы и провели ночь (женщин, кажется, отпустили), а Леонида Губанова я больше не видел».

Любимцева по нашей просьбе дополнила эту историю:

«У него была такая прекрасная манера – переворачивать столы… Так я его познакомила с Серёжей Гандлевским. Это было в квартире моей мамы. Она была в отъезде, и поэтому удалось собраться. Ребят в итоге забрали в милицию. Мы с ними пошли. В общем, там была история та ещё. Гандлевский тоже был хорош. Он хоть и трезвым был, но всё же…»[718]

Продолжение находим у Льва Алабина:

«Сделав свое дело, Губанов тут же с дикими криками выбежал из квартиры и бросился вниз. Манёвр был столь стремителен, что никто не успел опомниться и принять меры. Пахомов бросился за ним вдогонку. Но поздно. Из квартир выходили люди, недоуменно спрашивая друг у друга “что случилось?” Оказалось, что Губанов не просто бежал вниз, он успел по пути позвонить во все квартиры. А в некоторые двери стучал ногами. Когда Пахомов спустился, то увидел, что Губанов зарывается в огромный сугроб, который намели у подъезда дворники. Пока Аркадий откапывал вдупель пьяного гения, приехала милиция. Их забрали»[719].

Слава Лён утверждает, что смогисты часто общались с поэтами «Московского времени» с 1974 года. Встречи проходили в его же Башне-на-Болоте. О Гандлевском и компании он писал[720]:

«…[Они] “слились” и дружно пили. Строго оберегая, однако, свою “стилистическую независимость” <…> Кублановский и Сергиенко печатали свои, тоже традиционные, стихи в их самиздатских сборниках. Мы с Губановым – не печатались там никогда, хотя у меня “мосвременщики” всегда вызывали симпатию».

Мы решили расспросить другого участника «Московского времени» Алексея Цветкова[721]:

«О Губанове я узнал до знакомства с ним, из (предположительно) его публикации в “Юности”, кажется в 1964 году. <…> Познакомил нас Володя Алейников, который и привёл меня в СМОГ. Совместных публичных выступлений у меня с ними не было, помню только, что было персональное чтение в кругу смогистов, кажется, в квартире Басиловой. Фурора не вызвал, но и не освистали».

В одном из интервью он объяснял, почему не пришёлся ко двору: СМОГ распался, единства мнений не было… Впрочем, дадим слово Цветкову[722]:

«Смогисты появились гораздо раньше и распались к тому моменту, когда я попал в Москву. Я попал в эту компанию, но они уже пытались сделать что-то новое, и это не получалось. Если сравнивать с рок-н-роллом, это была группа, которая распалась. И каждый пошёл со своим инструментальным багажом петь своё».

Почему «Московское время» расходилось со смогистами, в целом понятно. Тут и иные культурные ориентиры, и иной жизненный градус, и беготня по официальным литературным объединениям, журналам и издательствам в надежде быть напечатанным, и уход в тихую заводь жизни вместо громокипящего бунта. Лучше всего эта позиция отражается в одном старом стихотворении Бахыта Кенжеева[723]:

Любому веку нужен свой язык.

Здесь Белый бы поставил рифму «зык».

Старик любил мистические бури,

таинственное золото в лазури,

поэт и полубог, не то что мы,

изгнанник символического рая,

он различал с веранды, умирая,

ржавеющие крымские холмы.

И дальше включается Иннокентий Анненский, умирающий на перроне Царскосельского вокзала, и Марина Цветаева «морская дочь, изменница, вдова». Но ключевое во всём стихотворении – «не то что мы». Чтобы быть конгениальным классиком, надо чувствовать жар жизни и подкидывать в огонь испепеляющего тебя дара поленья. К этому стремился Губанов и к этому не были готовы иные его коллеги.

Наталья Кирилишина

Лев Алабин, когда узнал, что его друг ушёл от предыдущей жены непонятно к кому, вызвал Губанова на серьёзный разговор – в театре, во время дежурства – а тот лишь увёл его из подсобки:

«Лёня позвал меня с собой. Словно там нас ждал ответ на мои вопросы. Мы прошли через огромную пустоту потухшей сцены, лишённой оперения кулис и занавеса. Темнота гулко отражала наши шаги. Вышли на парадную мраморную лестницу.

– Насчёт любви, уже сделано, – просто сказал Лёня. И показал мне на согбенную фигурку уборщицы. Она стояла к нам спиной. В полутьме с высоты лестницы я её совсем не разглядел.

– Наташа, – позвал Лёня.

Наташа обернулась и улыбнулась нам. Халат распахнулся, и увидел ее тоненькую, стройную фигурку. Длинные, тёмные волнистые волосы она плавными движениями откидывала с лица назад»[724].

Это была Наталья Кирилишина – ещё одна попытка сберечь поэта от себя самого, ещё одна любовь. Живёт в Строгино. Работает в том же театре, что и Губанов. Сама девушка рассказывала[725]:

«Я познакомилась с Лёней в театре. Моя жизнь связана с театром: пробовала поступать в театральный вуз, заниматься режиссурой, играть сама. Чтобы поработать у А. Эфроса, устроилась на Бронную уборщицей. Это было осенью 1976 года. Лёня работал в театре пожарным. Как-то я вешала ключи; он заговорил со мной, явно желая познакомиться. Позвал куда-то, стал читать стихи. На другой день принёс свой сборник».

Напомним, что на момент осени 1976 года он был ещё женат. Но, как многие вспоминали, Губанов уже загорелся, как порох, как спичка, его было не остановить. Влюблённость окрыляет. И он уходит из дома – к Кирилишиной. С ней поэт проживёт целых семь лет, больше, чем с кем-либо ещё!

Поначалу вроде всё складывалось хорошо. В том же театре устраивали подпольные вечера. Лев Алабин, друг и коллега по работе, рассказывал:

«У нас в театре шла своя, ночная жизнь. Собирались мы для чтений не на сцене, а в дальней гримёрке, которая называлась общей, использовалась для массовки, которая в театре и не практиковалась. Гримёрка всегда пустовала. Обходились камерными сценами. Это была самая большая комната со стульями, столиками, зеркалами и диваном. Очень удобная для нашей “массовки”. Кто собирал друзей, не знаю, скорее всего, сами приходили. Мы дежурили вместе с Лёней Губановым и сначала ко мне приходило намного больше людей. А к Губанову вообще никто не приходил. Но потом, популярность Губанова дала себя знать, и каждую ночь в наше дежурство в театре собирался народ, и Губанов читал стихи».

А потом ни с того ни с сего Губанов ставит Кирилишиной условие: либо он, либо театр. Кирилишина покидает Малую Бронную. На что живут? Помогает мать поэта. Редко, но всё-таки. Тесть и в особенности тёща невзлюбили его. Единственная дочь – и связалась с таким субъектом. Были категорически против этих отношений.

И их можно было понять: губановские загулы продолжались. Ещё один эпизод из осени 1977 года предоставил Лев Алабин:

«Лёня звонил с утра. Это не походило на пьяные вечерние и даже ночные звонки друзей. Лёня был жаворонком, и на этот раз он позвонил задолго до полдня. Голос был полон энергии и энтузиазма, я ещё пребывал в утренней дремоте и лени, и его голос с каждым словом вливал в меня энергию и уверенность в будущем дне, что он пройдёт не напрасно и с пользой для души. Он продиктовал мне адрес, по которому я должен был немедленно приехать. На этом он не остановился, а продиктовал маршрут, каким я должен ехать, включая номер автобуса и место остановки. Где я живу, он прекрасно знал, потому что не раз бывал у меня с ночёвками. Но и на этом он не остановился, а сказал, что я должен заглянуть к соседям и стрельнуть у них пятёрку. Это было его коронка, зайти к соседям в незнакомом доме, куда он пришёл в гости, тоже к малознакомым, случайным людям и стрельнуть денег “до получки”. Потом, через месяц, эти малознакомые люди с удивлением узнавали, сколько они должны соседям. И что занимал у них обаятельный, губастый парень, с которым они виделись единственный раз в жизни. <…>

Это было Замоскворечье. Старенькие дворики, и среди двориков ещё более старый и ветхий особнячок с огромным ангаром и двустворчатыми жестяными воротами, запертыми на массивный навесной замок. Я позвонил в звоночек, сработанный, наверное, ещё каким-нибудь Кулигиным из пьесы Островского.

Лёня сказал, что приглашает меня в мастерскую скульптура. И открыл мне, как я сразу догадался, сам хозяин, скульптор. Нет, у него не было кожаного фартука и руки не были измазаны в глине или штукатурке. Но по пожатию руки понял, что этот человек постоянно имеет дело с очень твёрдыми вещами, да и сам он был словно высечен из какого-то камня. И может быть, даже ещё и не совсем, не до конца высечен из него. Мы поднялись по лесенке и очутились в маленькой комнатке. Нас встретила миниатюрная, тоненькая женщина, стриженная под мальчика.

– Лорик, – представилась она.

– Пятницкая? – уточнил я.<…>

Миниатюрность её фигурки, маленький рост компенсировались невероятной энергией, которая из неё брызгала.

Она была в брюках, тонкая кофточка обтягивала маленькую грудь. Её красота кинулась мне в глаза, я взял её маленькую ручку и решил поцеловать, я всё-таки был театральным человеком, и любил театральные жесты, но Лорик не дала мне руку и легко выхватила её. <…>

– А где же Лёня? – воскликнул я.

– Он уже спит, долго ехали, – и Лорик мигом встала с диванчика и шмыгнула в заднюю комнату, которую я не видел, включила там свет. Комната представляла собой пенальчик ровно такой по размеру, чтобы там уместилась неширокая кровать. И на кровати в отключке лежал Лёнечка. Лорик его стала будить, Лёнечка только мычал в ответ. Наконец, она произнесла моё имя, и Лёня приподнялся, открыл глаза и с преувеличенной радостью меня приветствовал. Жестами и мычащими звуками подтверждая, что он очень рад меня видеть. Хотя глаза его были косые и наполнены туманом.

– Смотри, что он принёс, – и Лорик показала ему портвейн, бутылка каким-то образом сама влетела в её руки.

– Будешь?

Лёнечка утвердительно закивал головой. В следующие несколько секунд Лорик срезала ножом пластмассовую пробку, не обращая внимания на мои неопределённые движения, знаменующие, что это мужское дело, открывать портвейн, налила полный стакан и поднесла к губам Лёнечки. Губы Лёнечки странным образом очень соответствовали губам Лорика. Лёнечка, если вы ещё не поняли, был Губановым, гениальным поэтом. И его фамилия как нельзя более соответствовала его облику. Огромные губы доминировали на его лице.

И этими губами он неожиданно впился в губы Лорика. Лорик совершенно не сопротивлялась и дарила ему свой поцелуй бескорыстно и полноценно, обняв его левой рукой и отстранив правую руку, в которой держала полный стакан, из которого не проливалось ни капли портвейна.

Сначала они поцеловались взасос, а потом Лёня стал обцеловывать её мокрыми губами. Я отвернулся и уже подумывал уходить, как Лорик ловко вместо своих губ, подставила губам Губанова стакан. И Ленечка стал пить из него. Буквально лакать. Лорик ловко вливала в него портвейн, словно кормила ребёнка молоком.

Длилась эта процедура довольно долго. Я стал было протестовать, издавал разные звуки, типа.

– Хватит, не надо. Пусть отдохнёт.

Но на меня не обращали никакого внимания. Наконец, стакан был вылакан до дна, и Лёня, запрокинув голову, выпал из рук Лорика и застыл лицом к стенке».

Лёгкие шалости, которые Губанов себе регулярно позволял, всё-таки не могли переломить самые нежные чувства к Кирилишиной.

Однажды он забрался к ней в окно по водосточной трубе (3-й этаж). Его забрали и отправили в Кащенко. Угрожали, таскали на разговоры в отделения милиции и, как вспоминает девушка, в КГБ. Но вряд ли это могло испугать Губанова. После несчастного случая, о котором речь впереди, Кирилишину насильно помещали в медицинские учреждения и лечили… от любви. Губанов навещал её. Им не давали увидеться. Тогда он лез в окна, прорывался, устраивал скандалы.

Кирилишина вспоминала[726]:

«Все семь лет, что мы прожили вместе, он был не только моим мужем, но и духовным наставником. Сам искренне верующий, он настоял, чтобы я крестилась, и выбрал для этого церковь Святой Троицы на Воробьёвых горах, где некогда был крещён сам».

Наставничество преподносит сюрпризы: Наталья начинает писать стихи и рисовать. На вечере памяти Губанова в ноябре 1983 года она исполнила два своих стихотворения (голос волшебный, чарующий, завораживающий!). Приведём одно из них[727]:

Достоинство в твоих плечах,

в моих – тревога и смятенье,

а голова твоя – гранит,

морской лишь пены очертанья миг

моя таит своё явленье.

Пусть я трава вокруг подножья

окаменевшего тебя.

Пусть вытопчут!

Опять весна!

Опять из кожи

вон из себя взойду,

зелёной нежной порослию буду,

как дух величественного Будды,

как крылья первые Икара,

испанцу данная гитара,

как Возрождения черта,

как тара клада,

Венера и Луна,

ущелье Ада —

это я!

Я всюду для тебя!

Твои глаза – хоть атом расщепить.

И никуда не денешься.

Я знак судьбы.

И мне в отличие от тебя

не надо памятника глыбы.

Моё обличие – трава.

Моё различие – теченье,

дыхание, полёт пера,

названье стихотворенья…

Я у подножия тебя

вдыхаю жизнь в окамененьи.

В этом стихотворении много нежности, преданности и беззаветной любви. Казалось бы, вот она женщина, которая отдастся целиком и полностью поэту. И поэзии. И поначалу всё складывалось хорошо, однако с течением времени Губанов стал проявлять не лучшие свои черты[728]:

«…С Лёней было легко и в то же время очень трудно. Он был бесконечно трогателен в своей искренности, по-детски простоват в плутовстве, чудовищно омерзителен в гневе. Был храбр как лев – и труслив как заяц. Мог пойти за друга на костёр и мог предать его. Мне всегда казалось, что за его душу непрерывно борются Бог и дьявол…»

Что же происходило? Один из эпизодов сохранила для истории Наталья Шмелькова. Как-то раз она навещала в психиатрической больнице знакомого диссидента и неожиданно там же встретила Губанова. Он передал ей белый конверт и попросил опустить его в почтовый ящик. Они распрощались. Шмелькова поспешила исполнить просьбу поэта. Перед тем, как опустить письмо, глянула адрес, а там – ЦК партии. Подумала: если это письмо попадёт не в те руки, Губанову придётся посидеть и побольше в психиатрической лечебнице, а то и не только в ней.

Что это было за письмо?[729]

В районный комитет КПСС Ворошиловского района от Губанова Леонида Георгиевича. Москва, ул. Красных Зорь, д. 37, кв. 116. 1946 года рождения. г. Москва.

Умоляю! Прочесть до конца, ну хотя бы как фельетон.

ПРОШУ РАЗОБРАТЬСЯ.

Я – Губанов Леонид Георгиевич, прошу проверить состояние здоровья вашей коммунистки Кирилишиной Валентины Сергеевны. Чтобы долго не писать, постараюсь покороче. Ровно 9 месяцев я и её дочь Наташа любим друг друга. Она приезжала ко мне в гости, я читал стихи, пили чай. Провожал её до дома. Пьяной от меня она ни разу не приехала. Её мать, вдруг, через отца узнаёт, что я чуть ли ни убийца и начинает нажимать на педали. Сначала тихо и спокойно. Звонит мне домой и говорит – оставь мою дочь в покое, или я подниму на ноги все МВД, ГБ, ЦК – ну и так далее. Я говорю ей, вполне вежливо, что я дочь вашу люблю, она меня тоже любит, дескать – Разойдёмся по-хорошему. Н. – 23 года!!! Так, пошли дальше. Она звонит в театр, где мы с Н. познакомились, матеря всех благим матом, убирает её с работы. Она начинает и меня обливать грязью на этой Работе, после чего мне пришлось уйти из театра. После этого, чувствуя, что не проняло, она своими бесчеловечными звонками с декабря месяца, когда Наташа находится у меня, звонит и говорит, – Что умирает, что вот последний час пришёл и чтобы Наташа в течение 30 мин. была дома. (КУНЦЕВО-ЩУКИНСКАЯ). Слава Богу, до подорожания такси. Наташа и я, обалдев от такой жизни, решили – Раз у нас в Совет. Союзе не дают друг друга любить, да мы лучше повесимся на пару у ворот ЗАГСа, или выстоим право на Любовь. Короче, Наташа позвонила матери и сказала, что жить больше с нею она “ни за какие деньги” больше не будет, и что останется жить у меня. Её мать – спокойно обозвала её проституткой и повесила трубку. Но, “не прошло и полгода”, бац, Меня и Наташу вызывают в 90 о/м с допросом – имеете ли вы право – любить друг друга. Хоть стой, хоть падай!

Капитан Красовский Н. Н. всё понимал и покачивал головой. Но Волков из УВД был непреклонен и решил, “что совместную жизнь с гражданином Губановым стоит прекратить”. На этом мы и расстались. Стали жить-поживать, да “добрую тёщу наживать” <…> (Её мать, которая держала Наташу у себя до 22 лет, в своё время отрезала её от “солнечной советской жизни” нашего детства. Не отпускала её в пионерские лагеря).

<…> Произошёл в гостях один несчастный случай, и Наташа попала в больницу. Сколько уже об этом исписано бумаги, уму не понять. Я не виноват в этой истории. Я навещал Наташу в больнице спокойно и трезво. Мать с 5 часов до 6, я – с 6 до 7. Наташа, не выдержав разлуки со мной, сбежала из больницы <…> Ушла из дома. Я тоже ушёл из дома к чёрту от этой вашей “коммунистки”. Видите, как я нажимаю на перо. Пока я жив, я этого просто так не оставлю. Это письмо, переписанное в 6-ти экземплярах, я отправлю: – (у меня не заржавеет).

1. В психдиспансер (мадам)

2. В ж. «Крокодил»

3. В «Комсомольскую правду»

4. В Международный красный крест

Почему прочитайте до конца. Короче, уставши мыкаться по друзьям и мешать им жить, мы решили вернуться ко мне. На второй день нас нашли. Моя “тёща” с пьяным в доску супругом приехали к нам и стали выламывать двери. Вошёл милиционер, его оттолкнули, дали в морду, а Наташу (23-летнюю крепкую бабу) увезли, как ребёнка, к себе на кроватку. Мать меня не пускала в эту мясорубку, хоть Наташа и кричала, как поросёнок, а милиционер вытирал скулу. Когда её привезли домой, она, чтобы не быть с такими любящими родителями, вызвала скорую псих-помощь и в данный момент находится в больнице № 14 (10 женское отделение). Умоляю вас, позвоните ей и прочтите моё письмо от начала до конца. Она не знает правды. Я – гениальный поэт, хороший художник. А этой тёще зачитайте письмо с глазу на глаз. Если хоть одно слово найдёт лживым, да разразит меня Бог!!!

Несмотря на это, все остальные письма я отправлю по адресу сам. Я, не она – дойду до ЦК. (И Лида Кущ мне поможет.) Если бы вы знали, откуда я пишу!!!

P.S. За пазухой у меня NNN козырей. С приветом.

Сохранилось одно письмо Губанова к Кирилишиной в психиатрическую лечебницу[730]:

«…Если бы ты знала, как я измучился, изболелся… Так, что если бы я не ждал тебя каждую секундочку, чтобы увидеть, обнять, поцеловать, то, не задумываясь ни капли, пошёл бы и лёг в больницу. Я ничего не ем, сплю плохо, ужасно, хожу как тень, и единственно, что кормит меня по-настоящему, так это твоя любовь, твои письма, такие сумасшедшие, такие гениальные, так что мне ничего и не надо. Кроме тебя, жизнь моя бессмертная. Две иконы у меня – красота твоя и чистота твоя, больше никому не молюсь…»

Он хотел сделать отдельный сборник из стихов, посвящённых ей, да ещё с рисунками, но, видимо, не сложилось. Или его пока не нашли. Или… не дают найти. Но это уже другая история.

Кирилишина тоже писала письма. Приведём сразу несколько отрывков из них[731]:

«Каждый человек – только половина, но обрести и найти целое не всем суждено и дано. Так вот мы – это гармоничное целое. Иногда половинки сходятся, но вопреки законам математики, повинуясь каким-то высшим законам, целого не дают… Я к тому, о чём писала <…> о твоём одиночестве за все 30 лет. И даже первая твоя любовь – дань любви, рождённым стихам, познание себя, но не обретение. Ты мог бы мне ничего не рассказывать – я всё бы знала. И так я знаю всё, как если бы незримо эти 30 лет с тобой была. И даже без всяких если – я в тебе была всегда. Была как стремление ко мне, мечта, тоска… И каждый раз ты натыкался на другое, мучительно искал, требовал, ревновал, казалось, любил – и всё исчезало…»

«Итак, диагноз моего сумасшествия определялся ненормальностью моего отношения к тебе. В общем, лечат меня от любви. Многое слышала, о многом читала, но такое, на собственной шкуре – впервые. Кого только и от чего только у нас не лечат: от алкоголя, от проституции, от тунеядства, от инакомыслия, от веры… Но чтобы от любви! Это что-то новенькое. Сенсационный научный эксперимент…

Я люблю тебя. Люблю. Любить буду. Эта болезнь неизлечима.

Если эти письма дойдут до тебя выполни мою просьбу. Сходи в церковь и поставь три свечи. Только иди один, чтобы никого, даже провожатых, не было. И ещё: с меня здесь сняли крест. Ты свой потерял. Купи себе новый.

При выходе отсюда мне мой отдадут. Так вот – я хочу обменяться с тобой крестами. Я думаю, что эта просьба тебя не обременит и не испугает – это всего лишь знак, обряд. А души наши (ты сам это знаешь) и без того крепко спаяны.

За меня не бойся. Ты же говорил, что истина и красота в моём лице.

В тебя верю. Верую…»

«Когда ты кричал под окном, я не узнала твой голос, хотя почувствовала, что надо встать, но почему-то не встала. Потом влетела заведующая и сказала: не выглядывать в окно. Я тут же выглянула и увидела тебя сидящим на траве, опустив вниз голову. Я позвала тебя несколько раз, но не очень громко. Ты не услышал и пошёл в сторону от окна; через несколько минут ты уже влез в окно в отделение. Дальше, когда тебя увели, был разговор с главврачом… Врач мне сказала, что в приёмном покое ты Бог весть что вытворял и отправили тебя в Кащенко…

Тебе поможет выжить моя любовь и твоё творчество…»

«Ой, Лёнька, столько нас ещё ждёт… Помнишь, я зимой мечтала о летнем утречке. Чтоб с петухами встать и босиком по траве? Потом, ты должен научить меня плавать.

А ещё, помнишь, весной, когда я сбежала (мы шли утром сдаваться), помнишь, ты говорил, что даже природу со мной как будто ощущаешь впервые. И весна твоя как будто первая…»

«Любить тебя никто не любил, уж поверь мне, даже Алёна. Пытались овладеть, оседлать или как у костра погреться. Бабы ведь до жути боятся одиночества и как мотыльки летят на огонёк…»

Думается, письма комментариев не требуют. Остаются только восклицания: как много в них… настоящих, неподдельных чувств; и как много трагедии и неумолимого рока, который преследовал поэта и который начал задевать окружающих его людей.

Приведём ещё один эпизод, рассказанный Львом Алабиным. Дело происходит в кунцевской квартире. В гостях у поэта – Наталья Шмелькова, Лев Алабин и Ноткин. Сидят, выпивают – тут звонит Кирилишина, обещает прийти:

«Лёня с какой-то свойской ему бесовской улыбочкой говорит:

– Если она вас увидит, то скандал будет. Уходите быстрее!

Но мы не реагировали на его предупреждения, настроение было прекрасное. Да и что нам бояться, сидим в самом гнезде КГБ.

– Вам-то парням, ничего, а вот Шмельковой попадёт. Она у меня ревнивая. Может волосы выдрать и бутылкой голову проломить.

Сделав небольшую паузу, добавил как бы между прочим:

– Она только из Кащенко вернулась.

Здесь мы немного притихли. И Губанов предложил выход из положения.

– Я скажу, что вы муж и жена. Целуйтесь – и он соединил наши руки со Шмельковой.

– Я согласен, – ответил я.

– Согласна, если это тебе необходимо, Лёня, – ответила Шмелькова.

И мы поцеловались в губы. <…> Так мы с Наташей стали мужем и женой, а Лёня нас обвенчал.

– Готовьтесь. Договаривайтесь, о чем вы будете спорить.

– Почему спорить обязательно, лучше будем целоваться, – предложил я. Шмелькова почему-то не разделяла моего мнения.

– Я готова, – ответила Шмелькова. – я прекрасная актриса. Увидите!

Только закончился обряд, как в дверь позвонили. И в комнату вскоре вошла девушка, я еле узнал ту, девушку из театра, с которой меня познакомил Лёня несколько лет назад. Лицо у неё было измождённое, бледное.

Новая Наташа вяло улыбнулась, поздоровалась и сказала, неестественно весело:

– Все выметайтесь, Лёне вы не нужны. У Лёни нет друзей!

И всё в таком духе. Поражало, что она при этом излучала какие-то радостные лучи. Потом она нашла пустую бутылку, которую спрятал Лёня. И стала размахивать ей в воздухе слабой рукой.

– Пили! Я так и знала! Спаиваете Лёню! Выметайтесь, а то сейчас кину, – и крутила в воздухе бутылку. Причём рука так вяло сжимала её за горлышко, что бутылка вот-вот сама, казалось, выскочит у неё из рук. <…>

Леня подмигивает нам из угла, чтобы мы наконец стали ссориться, как молодожёны, взяли бы ситуацию под свой контроль.

– Да, гони их, Наташа, – а то эти молодожёны, постоянно ссорятся. И мне уже надоели, – подначивал Лёня.

И мы действительно стали ссориться. Ссора выходила из-за того, что кому-то надо было ехать на дачу к родителям, везти сумки. А кто-то должен был остаться в Москве, с собакой. И ссора вышла очень натурально, Шмелькова прям-таки меня задела за живое.

– Ладно, я поеду к твоей любимой тёще с сумками, а ты уж, оставайся в Москве, вывести собаку погулять ты сможешь. Мужчины – слабый пол, их беречь надо, – наезжает она на меня.

– Может и слабый, но обнять могу крепко, – и я тянусь к её плечам.

– Ну вот, мужикам только одно от нас надо. – И бьёт меня по рукам.

Жена Губанова заинтересовалась нами и даже присела к столу.

– А у вас дети есть?»[732]

Как много в этой заключительной фразе: «А у вас дети есть?» Думается, если бы поэт решился на такой шаг, его жизнь переменилась бы.

25 июня 1982 года Губанов пытался вместе с женой рисовать цветы. Она рассказывала: «Летом мы вместе с Губановым дома рисовали пеоны. В процессе ссоримся, я в слезах ухожу. Гуляла по улицам, вернулась, а он за это время написал “Цветы, уставшие от дома…”»[733]. Процитируем это стихотворение[734]:

Цветы, уставшие от дома,

ушли гулять по облакам.

Я знаю, знаю – мне знакома

и синь весны, и крепость рома,

и чёрный ужас кабака!

И солнце больше не приснится.

Оно у туч в карманах, тут.

Луга – французская волчица,

Медведица – моя ключица,

и звёзды что-то наплетут.

Цветы! Вам некого бояться,

головкой некому кивать.

Пошли! Как голуби, клевать

сие жемчужное богатство.

Я никогда вас не забуду —

один и тот же снится сон:

я скоро сам звездою буду

и укачу на небосклон!..

Хоть стихотворение и называется «Памяти Андрея Белого», заложен в нём есенинский образ прощающихся с лирическим героем цветов[735]:

Цветы мне говорят прощай,

Головками кивая низко,

Ты больше не увидишь близко

Родное поле, отчий край.

Любимые! Ну что ж, ну что ж!

Я видел вас и видел землю,

И эту гробовую дрожь

Как ласку новую приемлю.

Есенинское стихотворение написано буквально за пару месяцев до смерти в «Англетере». Губановское – за год и пару месяцев. Если у первого поэта всё упирается в суицид и насильственную смерть, то у второго – в запрограммированный распад и суицид. Но об этом мы ещё поговорим.

Пока надо отметить, что Кирилишиной тоже не удалось сдержать поэта. Она вытащила его из «невинной рощи подруг», но этого оказалось мало. Тихая семейная жизнь рано или поздно надоедала Губанову, и он выходил на поиски приключений, свежего воздуха и новых впечатлений.

Расстались с Кирилишиной на удивление просто: оба понимали, что отношения сходят на нет. Поэт пропадал, появлялся и снова исчезал. Наконец, он признался, что встретил свою первую, ещё школьную любовь… Подумать только: Басилову, Любимцеву, ещё одну жену – забыл, а тут вспомнил ту, с которой никогда ничего не было.

Но прежде, чем говорить об этой школьной любови, расскажем о совершенно платонических отношениях.

Татьяна Клячко

Познакомились они заочно. Клячко читала стихи Губанова, а он как-то раз в сентябре 1982 года зашёл в гости к Дине Мухиной, её соседке, и, не застав её, решил узнать у соседей, когда прибудет художница. Ему посоветовали обратиться к Тане Клячко и назвали квартиру. С вином наперевес он стоял на лестничном пролёте и ждал.

Вдруг спустилась девушка. И он сразу в ней признал Клячко. Узнав, что Мухина в отъезде, стал напрашиваться в гости – не пропадать же вечеру и вину. Его не пускали: незнакомый человек, с вином, вот-вот приедут родители – как же иначе?

Поэт как будто ушёл, но, когда девушка вышла на улицу, он встретил её с цветами. Вручил. Она поспешила сказать, что такие цветы срывать нельзя, что они быстро погибнут, и потому называются «недотрогами». Клячко вспоминала[736]:

«Его так поразило это слово “недотроги”, и он почему-то сказал, что его первая любовь была платоническая – недотрога… и (метнув взгляд с цветов на меня) последняя – тоже…»

После этой встречи у них начались именно что платонические отношения.

Клячко вела занятия в кунцевской художественной мастерской – как туда не заглянуть? Губанов ходил в больницу на процедуры к своему новому лечащему врачу Андрею Бильжо[737], а рядом чаемый дом – как пройти мимо? География Москвы всячески способствовала им.

Поэт появлялся внезапно и внезапно исчезал, но при этом успевал затянуть девушку в водоворот событий[738]:

«Звонил он порой по ночам, приезжал, не предупреждая. Перед нашим домом стоял телефон-автомат, он набирал номер и вешал трубку – убеждался, что я дома, и тогда шёл, не спрашивая разрешения».

Есть какое-то очарование в этой спонтанности и конспиративной детективщине. Из этого не могли не появляться стихи. В последние годы Губанов работал особенно много. На износ. Как будто из последних сил. Стараясь всё успеть.

Иногда лукавил и хитрил, играл с девушкой, обманывал её. Скажет, что посвятил ей новое стихотворение, а потом окажется – посвятил другой Тане – Дуньковой (о ней разговор впереди). Вот, например, такое (написано 21 сентября 1982 года)[739]:

Я пришел за поцелуем —

вишни губ сорвать украдкой.

В полумраке, в полусвете,

в леденящей тишине.

Для меня была ты в мире

самой страшною загадкой.

На тебя смотрел я сладко,

как на смерть свою во сне.

В суматохе пьяных листьев

от кленовой охры парка

я бродил, как полоумный

и влюбленный Богдыхан,

в каторжно-веселом свисте

мне ресниц твоих не жалко,

мне ни холодно, ни жарко,

я прошел, как ураган.

Но нас-то не обманешь. Вся эта восточная тематика – прямиком из квартиры Дины Мухиной, у которой часто собирались. Гуляния в парке и у кунцевского пруда, голуби белые – всё это детали встреч с Клячко[740]:

«Яркий, энергичный – он не ходил, а летал по коридору, не открывал, а распахивал окна. И когда распахивал окно в кухне, голуби сразу слетались к подоконнику, как будто сидели рядом, ждали этого жеста. Из всех голубей один чисто белый, а второй белый с крылом цвета кофе садились перед ним, как ручные».

И вот всё это проступает в стихах:

Где турецкие халаты

нашей страсти и печали?

Мы сожгли их все свечами

и залили их вином.

Но у нас остались даты,

где за белыми плечами,

словно дети, мы кричали

и хрипели – об одном.

И хладеем, и ревнуем,

если видимся – то кратко.

Словно голуби на церкви

и слепые на краю,

я пришел за поцелуем —

вишни губ сорвать украдкой,

и тебе, капризно-гадкой,

прошептать: а я – люблю!..

В другом стихотворении будет – прокричать «я люблю». В третьем – вновь красные губы, в четвёртом – голуби, в пятом – ещё какая-нибудь важная деталь. Если посмотреть стихи осени 1982 года, картина обрисуется чётко и ясно. Губанов влюбился, но, кажется, не стремился овладеть девушкой. Его это не интересовало. Ему нужна была муза. И чем эфемерней, тем лучше.

Вот четыре строчки из текста, написанного 28–29 октября[741]:

Ты – девчонка! В помаде, в слезах,

Я же старый, седой и бывалый.

И поверь, у меня на глазах

Не такие творились кошмары.

Как это работало? Вот вам такой пример от Клячко: «Однажды показала Лёне чароит – подарок знакомой, работавшей в экспедиции на открытии месторождения этого минерала на реке Чара. Лёня всё восхищался красивым сиреневым камнем и его загадочным названием. Я ему чароит отдала». И он написал стихотворение ей ко дню рождения (20 декабря):

Я целовал бы ваши руки,

Ободранный о сучья-слухи

И исцарапанный вконец,

В глухом терновнике разлуки

Я звёздные бы принял муки,

Как принимают в грудь – свинец!

Я соткан из противоречий,

Как раненые – из картечи

И мяса с кровью пополам.

Бурлит во мне сто тысяч речек,

Иконостас моих наречий

С улыбкой бьёт по куполам!

Вот другой пример, из которого случилось стихотворение: «Накануне, при разгрузке хлебной машины (Лёня работал тогда грузчиком в булочной, рядом с домом) лоток с хлебом неудачно выскользнул из рук, ударил по лицу – осталась ссадина на носу и синяки под глазами».

А после, 6 мая 1983 года, он написал[742]:

Мы идём с тобой низами,

Дивный друг мой Низами.

Я с подбитыми глазами

Вечность взял себе взаймы.

По карманам мелочь тужит,

Как бы мне помочь в тиши,

Не спасайте наши души,

Не спасайте наши души,

Потому что нет души.

<…>

Не спасайте ваши души,

Не спасайте ваши души,

А спасайте лишь стихи!

Подо мной земля не гнётся,

Подо мной она – горит.

Ухожу я, словно солнце,

Ад не принял, Рай – смеётся,

Может, Бог и сохранит!..

Наверное, Губанов понимал, что с возлюбленными получилось и не получилось одновременно. Сколько их было – и жён, и подруг. Одна даже родила сына! А всё равно жизнь куда-то и зачем-то уносила. Прочь, прочь, прочь. В итоге он шутил, пародируя Пушкина: «Мы все любили понемногу кого-нибудь и как-нибудь».

Татьяна Дунькова Но вот на пороге бессмертия судьба преподнесла ему первую школьную любовь. По всему выходит, что тоже эфемерную и платоническую.

Она жила у станции метро «Дмитровская». Приходилось больше чем обычно мотаться по Москве, но это того стоило.

Одна из подруг жизни поэта рассказывала нам:

«У Лёни ещё был золотой перстень с чёрным агатом. Как у Пушкина. На левой носил. Он его подарил потом другой девушке – Тане Дуньковой. И стихотворение написал “В руке твоей два агата”. У неё тоже было кольцо с агатом».

И тут же, 12 июля 1982 года, появилось стихотворение[743]:

На руках твоих два агата,

Седина в твоих волосах,

Мы любили тебя, два брата,

На земле и на небесах.

Лунный лик твой опять зарёю

Разведён, как на два ручья.

Если в сердце тебя зарою,

Ни его, ни моя – ничья!

Как в глазах твоих пусто, пусто

Будет в розовом сентябре.

На душе моей – грустно, грустно,

Как агату на серебре!

Но отношения были непростые. У Дуньковой был муж и ребёнок. Она как будто тоже обращала внимание на Губанова, но не решалась – и, наверное, правильно делала – заходить дальше. Шмелькова была свидетельницей этих отношений уже в конце лета и в начале осени 1983 года[744]:

«1 сентября Лёня позвонил мне домой от Тани <Дуньковой>. Сообщил, что в ту ночь просидел во дворе её дома. Дверь ему не открыли. Вечером я сама им позвонила. Упрашивала Таню вместе с Лёней поехать к нему. Ведь там голодная собака. В ответ услышала: “У меня самой есть собака, и я знаю, как обращаться с животными”.

3–4 сентября Лёня звонил мне уже из своей квартиры. Судя по вопросам, заданным мне, Таня была рядом, и он её явно поддразнивал: “Ты меня капельку любишь? Мы с ней расстаёмся…” Это был последний мой с ним разговор».

За три дня до смерти Губанов написал стихотворение, обращённое к Дуньковой[745]:

В твоих глазах закат последний,

Непоправимый и крылатый,

Любви неслыханно-весенней,

Где все осенние утраты.

Твои изломанные руки

Меня, изломанного, гладят,

И нам не избежать разлуки

И побираться Христа ради!

Я на мосту стою холодном

И думаю – куда упасть…

Да, мы расстались, мы – свободны,

И стали мы несчастны – всласть…

Перед смертью

Создаётся ощущение, что после встречи с цыганкой на Московском вокзале Ленинграда Губанов лишний раз удостоверился в своей судьбе и не боялся умереть раньше времени. Тонул и в море, и в бассейне, ходил по ледяному карнизу поезда, мчавшегося в город на Неве. Об этом случае рассказывал Андрей Монастырский:

«Однажды зимой нас с Губановым пустили в тамбур первого вагона. В то время в тамбурах были откидные сиденья. Мы на нём сидели по очереди, но всю ночь так просидеть или простоять без сна было уж слишком нудно. В наши пьяные головы пришла мысль проверить, куда ведёт дверь из тамбура вперёд по ходу поезда. Она оказалась незапертой. Мы вышли и попали на открытую площадку: перед нами была запертая дверь, ведущая внутрь локомотива. Налево и направо вокруг мчащегося в ночи локомотива шёл узкий железный карниз с поручнями. Крепко вцепившись в поручни, сквозь бьющий нам в лицо снег, страшный ветер, во тьме, под грохот колёс мы медленно двинулись вперёд, туда, где мощный прожектор прорезал впередилежащую снежную тьму, далеко высвечивая рельсы. И каким-то чудом мы таким образом, скользя по засыпанному снегом, трясущемуся и раскачивающемуся железному карнизу, обошли вокруг локомотива и вернулись в тамбур»[746].

Та ли цыганка, другая ли, а то и вовсе барышня, желавшая привлечь его внимание и начавшая гадать по руке, предрекла: «Если перевалишь через 37-летний рубеж, доживёшь до старости».

Губанов же любил цитировать стихотворение Владимира Бурича:

Жизнь —

постепенное снятие

масок

до последней

из гипса

Самое время посмотреть, как снималась «последняя маска». И тут, наверное, надо бы дать всё в виде чистой хроники. Пожалуй, так и поступим.

Александр Урусов: «Мы виделись последний раз перед моим отъездом в 1981 году у общих знакомых. Если бы встретил на улице, скорее всего не узнал бы. Лёня был нездорово опухшим и совершенно на себя не похожим, отключённым, был угрюм, неразговорчив. Хотя и пошутил про тиражи моего “Крика далёких муравьев”, но разговора не получилось. Думаю, в тот момент его “лечили” чем-то психотропным»[747].

Нурия Калева: «Только как-то раз <…> я позвонила ему. Лёнька сообщил мне, что работает пожарным в Ермоловском театре, что женился, “нарожал” четверых сыновей…»[748].

Юрий Кублановский[749]: «Если ранняя поэзия Губанова – это просто вдохновенная импровизация, то по мере взросления его стало кое-что не устраивать. Тут речь идёт о поэтической сфокусированности, о желании сфокусироваться поэтически и лирически. Но по жизни он всё-таки оставался анархистом. Мне кажется. Я в последние годы видел его очень редко. Последнее наше свидание было случайным. Меня поразило, что жарким летом 1982 года я встретил его в метро в белой нейлоновой рубашке и чёрном пиджаке. Он был одет совершенно не по погоде. Он, видимо, знал о моем успехе на Западе, о том, что Бродский выпустил мой сборник. Возможно, он считал это совершенно незаслуженным. Он посчитал, что я обогнал его на жизненном поприще, чего не было. Но я считал ниже своего достоинства доказывать ему обратное; я просто шёл своим путём по жизни и по поэзии».

Лев Алабин: «…утро, вызывает меня сам Губанов к себе. Приезжаю, он предлагает сходить в магазин за вином. Надо отказать, а как? Мама дома, и я спрашиваю: “А мама-то не будет против, чтобы я к тебе с бутылками ходил? Что она подумает?”

Лёня убеждает, что она не против, и ведёт меня на кухню, где она что-то готовит. И она, действительно, не против. Просто не верю своим ушам. Пьянство Лёни, как я уже давно знаю, их главная беда. Оттого и с Ирой развёлся.

Лёня ведёт меня в ванную (молчаливый, таинственный). На двери прикреплён большой плакат, на котором крупно написано клятвенное обещание маме больше никогда не пить. “Мама, клянусь, с этого дня никогда больше не пить” и авторская подпись с фирменными твёрдыми знаками.

Детский сад просто.

Идём вместе в магазин, выбираем вино. В магазине Лёню все знают. И алкаши, с которыми он здоровается, и продавщицы. Продавщица говорит Лёне, что не отпустит в долг. Я удивлён, Лёня на моих глазах стоически терпит позор. Он уличен, что сравнялся с алкашами, берущими в долг.

Возвращаемся и в домашних условиях, цивилизованно распиваем. Анастасия Андреевна приносит закуску. Так Лёня отходит после какого-то своего очередного загула и запоя. Рассказывает, что опять в вытрезвитель попал. Это место он хорошо знал»[750].

Пётр Вегин: «Последний раз я встретил его возле станции метро “Белорусская”. Он был трезв и сказал, что вообще завязал, но лицо его было какого-то пастозно-нездорового цвета. На нём было дорогое голландское серое пальто, красивый шарф, модные сапожки. “Лёнька, никак на заграничные гонорары приоделся?” – пошутил я. В ответ он устроил мне прилюдную матерную истерику, крича, что я продался советской власти, поэтому выпускаю книги, “и вообще вы все – суки!”»[751].

Николай Климонтович[752]: «…за несколько лет до смерти он позвонил и настойчиво просил меня приехать <…> Оказалось, он только что закончил правку одного из своих последних циклов <…> и попросил меня сравнить варианты. Когда я просмотрел правленую рукопись, впечатление у меня осталось самое тяжёлое: он безбожно портил собственные стихи, “шлифуя” их, делая “грамотнее”, глаже – и мертвее. По-видимому, он ещё надеялся хоть что-то опубликовать в СССР…»

Татьяна Клячко[753]: «Однажды мы с Лёней и Олей Неизвестной гуляли по улице Шверника, разговаривали. Часа два ночи, фонари, мороза нет, но сыпется снег крупными хлопьями, пустынно… Напротив ДАСа большая лужа. Лёня остановился перед ней: "Знаете, как нужно жить?.. – прыгает в лужу —…бить в одну точку надо, чтоб только брызги летели!.. Да и брызги ещё на лету подхватывать!" Мы стояли – смотрели, а он бил ногой по воде, и брызги летели веером во все стороны… а руками изображал, как подхватывает их – картина!..»

Письмо Дине Мухиной[754]: «От чистого и трезвого сердца зла никому не желаю и боюсь быть прокажённым в глазах очень близких мне по духу людей, которых не так уж много. Я очень одинок, несмотря на жуткое окружение лживых приятелей и ложных подруг. Жизнь специально ломает меня в глазах тех, кем я истинно дорожу. У меня осталось всего несколько человек, с которыми я мог бы быть самим собой. Очень страшно терять людей, которых ты искренне любишь. Какая-то пропасть невидимо тянет покончить с собой без этих двух-трёх человек… Я все эти годы помнил о тебе светло и радостно, как дети помнят о Рождестве… И у ангелов бывают паденья. Моя же жизнь – это сплошное испытание, трудное, страшное и непоправимое…»

Владимир Батшев: «Последняя встреча – за полгода до смерти: он бросается ко мне на Смоленской, а в руках – куча ещё мокрых его фотографий, завёрнутых в промокшую газету. “Возьми меня на память!” – кричит он».

28–29 апреля 1983 года Губанов пишет стихотворение «Заклинание»[755]:

Судьба, Судьба!

Прошу пощады!

Ведь я не шулер площадной,

Не нужен мне твой гроб дощатый

И та канава – у пивной.

Я честен, я прошу защиты!

Я век сражаюсь без щита!..

Давно друзья мои убиты,

Бурьян над ними, а не плиты —

Их повалила нищета.

Мне бедность не страшна, не скрою.

Мне нужен подвиг и покой.

Стрелу выдёргивая с кровью,

Я всем врагам могилу рою

Своей недрогнувшей рукой.

Уродливой гурьбою бесов

Все язвы сердца, как повесы,

И стукачи – за мной, за мной.

А я в ночи их всех зарезал

И, тени не оставив лесу,

Припорошил свой грех – золой.

Судьба! Судьба!

Прошу – ни пуха

И ни пера! Одни цветы…

Так, розу чёрную понюхав,

Об остановке молит шлюху

Любовник, пьяный в лоскуты!

Виктория Шохина[756]: «Весной 1983 года (по наводке кого-то из знакомых) он позвонил мне с предложением купить у него книги. Мы договорились встретиться у Дома книги на Новом Арбате. Тогда Россия доживала последние годы бескачественного времени (оно дремало). Меж тем физическое время шло, увы. Я представляла себе демонически неотразимого юношу, пусть и повзрослевшего, а увидела чудаковатого дядечку, выглядевшего так, будто ему под 60. А было ему 36… С авоськой, в нелепых сандалиях… Здесь, во времени физическом, он продавал книги не только из-за денег – книги уже были ему не нужны. По странному совпадению я купила у него сборник стихов юродивой Ксении Некрасовой, вышедший посмертно».

Наталья Шмелькова[757]: «Губанов рассказал, как на даче Пастернака в начале лета он встретил Евтушенко, зашедшим с знакомыми англичанами. Лёню попросили для всех почитать свои стихи. Евтушенко стал ему что-то советовать, поправлять, и он вспылил: “Ты дерьмо! Тебя скоро забудут, а я гениальный поэт!” Лёня прочитал мне своё юношеское, посвящённое Евтушенко стихотворение “Моцарт и Сальери”».

Вот это стихотворение:

Я не хочу с тобой водиться

Так, чтобы не было души.

Давай, ты синяя водица,

А я кувшинка, я – кувшин.

Тогда же взял себе щенка. Говорил: «У вас тут играют четыре щенка, можно – я возьму одного? Надо ведь иметь хоть одного друга…»[758].

Вернулся домой. Позвонил Татьяне Клячко, с которой недавно сдружился. Позвал к себе под предлогом, мол, не знает, чем кормить собаку. Девушка приехала и застала поэта сильно нетрезвым. Вечер закончился скандалом: Лёня начал швырять в окно бутылки – соседи вызвали милицию, те прибыли быстро, но пробились не сразу – поэт долго не открывал им дверь. В итоге его повязали и отправили в Кащенко.

Там его навещала всё та же Клячко. «37 лет – и в сумасшедшем доме!» – возмущался Губанов. Крохин писал с её слов: «Делился планами: после выписки пожить на даче, ездить на велосипеде, благо рядом Мелихово. <…> В августе, кажется 13-го, он рассказывал Т. К. свой сон. Привиделся ему закат, заливающий полнеба, солнце и на фоне его – белый конь. Сон этот Лёня воспринял как предвестие смерти».

Наталья Кирилишина[759]: «Перед смертью поэт видел сон. Закат. На фоне заката взлетает белая лошадь. Верю и хочу, чтобы все верили вместе со мной: эта победа Света близка».

Пока был в Кащенко, читал «Приключения Тома Сойера» Марка Твена и «Марию Стюарт» Стефана Цвейга. Пытался погрузиться в «Анну Каренину», но не смог. Говорил: «Не могу я, сидя в сумасшедшем доме, читать сумасшедшего»[760].

Из больницы его забрала уже мать.

Юрий Кублановский: «Он отошёл от андеграунда, и слава богу. Иначе ещё раньше бы помер. Он слишком много для обычного человека выпил и выкурил, для того чтобы продолжать столь же интенсивную жизнь в андеграунде. Чтобы уцелеть и сохраниться, ему надо было отойти»[761].

Ольга Седакова[762]: «Последний раз мне пришлось его видеть за два месяца до его внезапной, но так давно вынашиваемой смерти – так давно, что для всех это уже стали “слова, слова, слова”. Реальный конец Лени в 36 лет поразил всех – как если бы это была смерть семнадцатилетнего поэта, каким Губанов остался для тех, кто знал его».

В июне он написал вот такое стихотворение[763]:

Меня замолчали,

как колокол в поле осеннем.

Стучали ключами

в тот номер, где помер Есенин

(так в дверь колотили)

от яда и фальши.

Живу в карантине

от общества – дальше.

Меня закричали

бандитскою сварою чаек.

Ушли за врачами,

живого увидеть не чая.

30 августа 1983 года Губанов позвал Шмелькову к себе – распить вино да почитать ей стихи. Был в великолепном расположении духа. Обругал привезённое «Каберне». Говорил, что хочет серьёзно заняться философией и музыкой. На пластинке играл Бах. Но спустя какое-то время Шмелькова прочувствовала в этих задушевных разговорах нотки депрессии. Всё время звонил телефон, к которому никто не подходил. Шмелькова сняла трубку – а там школьная любовь. Поэт стал переодеваться: кепи, новый свитер. Всё в движениях Губанова выдавало нервность. Взгляд был такой, как будто поэт прощался сам с собой.

Прощался в эти дни, недели, может, месяцы – со всеми друзьями и подругами. Тоже скомканно, быстро, чтоб не было лишних расспросов. Что-то дарил на память – картины, машинописные сборники, отдельные стихи. Поэт уже был готов уйти навсегда. А пока налаживал какие-то земные дела – какие мог наладить.

Шмелькова[764]: «Узнав, что 11 сентября я собираюсь в Адлер, он выразил желание присоединиться. “Вот только отнесу в букинистический некоторые книги, а то денег нет. Мешать не буду, пить не буду,” – пообещал он и написал расписку: “Я – Л. Г. Губанов – даю расписку в том, что я больше не попрошу об ентом! 6:40 – Л. Губанов”».

Надо ли пояснять, о чём – «об ентом»?..

Сергей Мнацаканян: «Известно, что за день до смерти он приезжал на дачу к Евгению Евтушенко. Об этом мне рассказала Алла Рустайкис, мама Алёны Басиловой, московская поэтесса, чья жизнь давно пересеклась с губановской судьбой. О чём они говорили, никто, кроме хозяина дачи, сегодня не знает. Возможно, Лёня сделал последнюю попытку подняться из общественного забвенья»[765].

Андрей Бильжо: «В тот год <…> я ушёл в свой большой психиатрический отпуск. Вернулся из отпуска я буквально на следующий день после его смерти. В отделении мне сказали, что Губанов звонил каждый день и разыскивал меня. Некое чувство вины сейчас у меня уже меньше. А тогда было гораздо в большей степени. Звонил перед смертью, искал. Наверное, что-то хотел сказать, выговориться»[766].

За несколько дней до смерти забрал собаку и поехал один на дачу. На следующий день приехали родители – случился скандал: они нашли опустошённую бутылку вина. Анастасия Андреевна, его матушка, рассказывала[767]:

«Входим, а он со своей приятельницей пьёт красное вино. Я говорю ей: “Лёне выпивать нельзя, у него больное сердце”. Она убежала. А вечером Лёня ушел к ней. Утром объявил: “Я уезжаю домой”. Взял собаку и уехал. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся…»

Николай Климонтович[768]: «Судя по количеству немытой посуды и пустых бутылок, в квартире пили несколько дней не меньше пяти человек. Умер Лёнечка от остановки сердца, причём его неведомые сотрапезники никогда не дали о себе знать. То ли они, когда ему стало плохо, сбежали от испуга. То ли покинули его раньше и умер он в одиночестве и пьяном забытьи».

Андрей Бильжо: «Я абсолютно убеждён, что Губанов не умер, а покончил с собой. Поэты в 37 лет, как мне кажется, не умирают своей смертью. Предполагаю, что он принял какие-то препараты. Тем более перед смертью, как потом выяснилось, как раз когда я был в отпуске, он лежал в одном из отделений больницы им. Кащенко. И лекарства мог прихватить с собой»[769].

Если придерживаться версии, согласно которой у поэта была вялотекущая шизофрения, то надо прорисовывать себе всю картину целиком.

Мальчишка в совсем юном возрасте осознал, что он гениальный поэт. Осознание пришло вместе с первым туманом болезни. Но понимание, что поэзия и шизофрения нередко идут рука об руку, возникло не сразу. Болезнь приходила периодически и усугублялась насильным помещением в психиатрические лечебницы и страшным русским питием.

Шли годы – мальчик становился мужем, набивались шишки, писались гениальные стихи, сменялись женщины и друзья. А «дымок шизофрении» не исчезал. Наоборот – увеличивался в размерах. И помимо поэзии он вёл за собой манию преследования и беспокойство: Советский Союз провёл Олимпиаду-80 (а для её проведения Москва зачищалась от нежелательных элементов), а ещё направил военный контингент в Афганистан – поводов для беспокойства и обострения мании преследовании хватало.

Было лечение. Но состояние после такого лечения – хуже смерти. И родители стали всё чаще класть в психиатрическую лечебницу.

Может, и прав Бильжо? И после ссоры с родителями ключевую роль сыграли вино и таблетки?

Юрий Кублановский: «О его кончине я узнал в Париже от Юрия Мамлеева. Была версия. Что он покончил с собой на даче. Мамлеев сказал, что такую информацию получил из Москвы от Эдмунда Иодковского»[770].

Нурия Калева[771]: «Узнав о Лёнькиной смерти, я всю ночь проплакала, почти не сознавая, что вожу пером по бумаге. Мне сказали, что причиной смерти Леньки было то, что он сел на иглу. “Да его по психушкам на эту иглу посадили”, – ответила я».

Но, думается, Губанов просто выгорел. И тут скорее угадал причины Захар Прилепин в своём эссе «Пролёты и проруби»:

«Здесь надо пить зло и беспробудно <…> Мало того, что пить, ещё и стараться при этом, чтобы тебя удавила невеста, как Николая Рубцова <…> Уничтожать, изматывать себя любыми доступными способами, подобно Леониду Губанову или Василию Шукшину <…> Иначе нельзя. Чувствуете в себе дар – бегите отсюда очертя голову. Не чувствуете – живите спокойно»[772].

Сам Губанов точно выразил всё в ранних стихах, в «Полине», где «Холст 37 на 37» – это его замкнутый пространственно-временной континуум, в котором роковые 37 лет помножаются на дом № 37 на улице Красных Зорь:

Холст 37 на 37.

Такого же размера рамка.

Мы умираем не от рака

И не от старости совсем.

Когда изжогой мучит дело,

Нас тянут краски тёплой плотью,

Уходим в ночь от жён и денег

На полнолуние полотен.

Причина смерти – сердечная недостаточность. Но мы-то верим поэту, настоящая причина – поэзия.

Анастасия Андреевна рассказывала[773]:

«7 сентября соседи видели, что он прошёл к себе. 8-го сильно лаяла собака. Значит, умер Лёня в тот день. Мы вернулись 12-го… Умер сидя. Голова была накинута на спинку дивана. Собака от трупных испарений обезумела – пришлось усыпить. Вскрытие не могло определить причину смерти. Прошло слишком много дней… Какой ужас мы тогда пережили!»

Сохранилась запись, на которой Губанов читает вот такие – пророческие стихи – перепутал только кресло и диван:

А за мной

шашлык из стукачей:

один кусок застрял у Красных ворот,

другой – у памятника Пушкину.

Я иду,

я как гроздь винограда,

а кто граф в этой пустоши,

где любить запрещают?

Я сяду в кресло —

ослепительный как автограф,

а встану с него – белый как завещание.

Ты пришла разодета.

Много вас лебедей-блядей.

Дайте мне для клозета

что-нибудь энтакое из жизни великих людей.

Один человек, близко знавший Губанова, но пожелавший остаться неизвестным, уточнял детали:

«Евгений Борисович Пастернак подарил ему щенка-овчарку. Назвали Радой. И этот щенок – единственный, кто был, когда Лёня умирал. И родители – раз овчарочка с трупом лежала – решили усыпить её. Отвезли в ветеринарку, там недалеко. Но в этот день не удалось усыпить. Она выпрыгнула со второго этажа, переломала ноги, приползла обратно на улицу Красных Зорь и выла под окном. Тогда родители взяли её и ещё раз отвезли на усыпление…»

Люсьен Дроздов: «Когда он умер, было жуткое ощущение несправедливости – вот, ушёл человек, умевший так хорошо говорить. Хоронили его молча. Собралось человек тридцать, была всеобщая подавленность, растерянность. Ужасная смерть! Какая тут к чёрту поэзия…»[774]

Любимцева: «На поминки меня пригласили. Приглашали мало кого, потому что боялись скандала. Меня просили, чтобы никого с собой не брала. Было очень много народа. Для всех это была неожиданность. Но у него сердце больное. И это видно было. И это все знали. Он ходил по лезвию ножа. Тут сказывалось всё: и психиатрические лечебницы, и алкоголь, и Лёня был очень эмоциональным, он горел. Человеческий организм не мог этого вынести. Он и не вынес»[775].

Ольга Седакова: «Поминки были ужасающи. Одним из немногих живых лиц среди сотни собравшихся, «цвета московской богемы», как объявили, было лицо умершего – старая фотография Лёни. Большинство же других, при всех усилиях перепиться, скандалить, драться, кричать и выть стихи, "как в шестидесятые", и "эпатировать", возвышая Лёню за счёт того же злополучного Пушкина, были в самом прямом смысле – краше в гроб кладут. Безобразие мёртвой жизни, написанное на этих лицах, преследовало меня несколько дней»[776].

Андрей Бильжо: «Поминки были в огромной, я бы даже сказал гигантской, мастерской художника Доброва в Столешниковом переулке. На поминках было человек, наверное, двести. Художники, поэты, диссиденты. Все клеймили позором психиатров. Мол, это они довели Губанова до смерти. Справа и слева от меня сидели мои друзья-художники. Если бы они проговорились, что я один из губановских психиатров и последний, меня бы там, наверное, убили».

Татьяна Полетаева: «В тот день мне позвонила Маша Шавырина: “Ты знаешь, умер поэт Губанов”. Я не знала самого поэта (а только слышала о нем от Пахомова) и того, что он умер. “Надо накрыть стол на поминки. Сделать это некому”, – сказала Маша. “Машенька, ну конечно, я тебе помогу”. Когда мы с ней наконец накрыли стол длиной в несколько метров (все происходило в чьей-то пустой мастерской в Столешниках), откуда ни возьмись, появилось множество женщин – жён, любовниц, экзальтированных поклонниц. Одна из них, грузная растрёпанная Лёлик, взобралась на стол и, с трудом соблюдая равновесие, стала выкрикивать стихи умершего. Саша [Сопровский] любил шум и веселье, бардак его не пугал, но топтать закуску и опрокидывать выпивку – это уж слишком! Он быстро утянул меня на улицу. И после этого ещё долго надо мной подшучивал. Мол, во всем городе не нашлось никого, кроме моей жены, чтобы приготовить последнюю закуску знаменитому Лёнечке…»[777]

Николай Климонтович[778]: «Царил на них тот чопорный мещанский дух, который даёт соединение в одной семье пролетарскости и партийности. Помню, старший брат Лени, рабочий, странно крупного размера, если учесть низкорослость младшего, тяжело сложив на столе кулаки, смотрел на нас с Бережковым безо всякого выражения – так смотрят на неопасные, но ядовитые образования, скажем, на поганки в лесу. Никакой чрезмерной скорби не было; я поймал себя на мысли, что эти простые люди и в печали втайне испытывают облегчение от того, что Лёнин проклятый дар, сделавший и их мирную жизнь полной нескладицы и тревоги, наконец иссяк, мятежный дух его угомонился, а тело прилично погребено – как положено».

Сороковины справляли в мастерской Геннадия Доброва. Было много народа – и тех, кто знал Губанова, и тех, кто только слышал о нём. Дудинский читал некролог: «Солнце русской поэзии закатилось»! И о как избраны те, кому посчастливилось приобщиться к последнему потоку его огня! Слушали запись с авторским чтением. Выпивали. Много и крепко. В какой-то момент всё перешло в кутёж. И тогда на заставленный напитками стол взбирается одна из губановских муз и кричит: «Куда же ты от нас ушё-ё-ё-ё-ё-ё-ё-л?»

Куда – ответил сам поэт[779]:

Вот так положат в гроб, забьют

и понесут, крестясь и горбясь,

и два могильщика пропьют

мою неслыханную гордость.

Засыплют мокрою землёй,

стакан поставят на лопаты

и выпьют водки надо мной,

как бы ни в чём не виноваты.

Перекрестившись, в тот же миг

в карманах мелочь посчитают,

и в магазин уйдёт старик,

тот, кто меня не прочитает.

<…>

И верю, и не верю я,

и плачу, плачу, что напрасно

губил, как мерзкая змея,

свой лоб крутой. Свой почерк ясный.

Душа! Я двоечником был,

когда был грубый, глупый, юный,

Душа! Я стрелочником выл,

где под откос – талант угрюмый.

И я кляну себя, Душа,

за бренные ухмылки плоти,

но пусть нас судят не спеша:

считайте – ЗА, считайте – ПРОТИВ.

Приложения

Губанов-пророк

Когда мы уже рассказали о жизни и смерти поэта, самое время поговорить о его предсказаниях. Да-да, не удивляйтесь. Поэт, который брал энергетическую подпитку напрямую из инобытия, вбирал и недоступную простому человеку информацию. Об этом много говорили и писали, и продолжают это делать.

В частности, Владимир Алейников замечал[780]:

«Это не мистика, а дарованное поэту свыше умение видеть наперёд, – лишнее доказательство правоты и весомости поэтического слова, провидческого, пророческого дара… если не всё, то многое из того, что в различные годы, писали в своих стихах я, Губанов – и даже, в молодости, изредка, интуитивно, пусть, не беда, и наивно, а вернее, покуда он самолично свою поэтику не разрушил, незнамо зачем, став трезвей и скучней, Кублановский, – представьте себе, сбывалось и сбывается по сей день. В случае с Лёней Губановым – статья вообще особая. Его, доселе не изданные толком, в полном объёме вещи семидесятых читать просто страшно, – в них отчётливо и подробно, беспощадно, печально, пророчески сказано все, что сейчас, посреди междувременья нынешнего, в России его, происходит».

Александр Путов вторил ему: «…я не знал ни одного человека в жизни, у кого бы дух жил до такой степени отдельно от тела»[781].

Посмотрим на конкретные примеры. Вот первый, что бросается в глаза:

Строится Кремль,

Динь-Бом,

Строится кем?

День-гой!

Строится храм,

Бом-Динь,

Строится храм,

бан-дит.

Как тут не вспомнить лихие девяностые и сытые нулевые, когда Россия была полна подонков в малиновых пиджаках, решивших замолить свои грехи с помощью строительства новых храмов. Страна выходила из советского обморока и пыталась вспомнить о православии – самое время для индульгенции.

Когда невозможно было поверить, что Советский Союз распадётся на полтора десятка независимых республик, Губанов писал:

Я только знаю, поздно, рано ли,

Познав другую благодать,

Я буду бронзовый и мраморный

Под тихим солнышком стоять.

Другое знамя будет виться,

Другие люди говорить,

И поумневшая столица

Мои пророчества хвалить.

Погаснут вещие рубины.

Дожди у ног моих кляня…

Простые, горькие рябины

Пускай цитируют меня.

Не треплет бронзовую чёлку,

Душа не требует вина,

А за спиной портреты чёрта

Дерёт весёлая шпана!

Что портреты чёрта? Что за весёлая шпана? Вы удивитесь, но не так давно, 23 мая 2016 года, был задержан Сергей Гандлевский за то, что сорвал в московском метро плакат Сталина. СМИ-иноагент «Медуза» писала.

«По словам Сергея Гандлевского, он заметил [на ст. м. «Лубянка»] плакат и решил сорвать его, “потому что Сталин – преступник”. За Гандлевским наблюдал некий мужчина, который вскоре догнал писателя вместе с полицейскими. Сотрудники полиции задержали писателя и отвели в отделение на станции. По словам Гандлевского, ему грозили, что будут “сажать за акт вандализма и мелкое хулиганство”, и обращались на “ты”. В результате через пару часов писателя отпустили без объяснения причин. Протокол полицейские не составили».

А что собой представляет следующий отрывок из «Дуэли с Родиной» – провидение, эпатаж или абсолютную уверенность в собственной поэзии?

Когда я выбью шестёрку, ты нальёшь мне в стакан Бордо…

Ну а там, где бульвары сиренью махровою мокнут,

целый будущий век продают пуговицы с моего пальто,

и идут с молотка мною где-то разбитые окна!..

Аукционы сегодня пестрят рукописями и рисунками Губанова. Разбитые окна пока не попадались, но, думается, это только пока. Зато, говорят, разбитая Лимоновым о голову Губанова бутылка до сих пор хранится у Славы Лёна.

О своей смерти Губанов писал и часто предрекал, что всё случится осенью, в частности в сентябре:

Здравствуй, осень, нотный гроб.

Жёлтый дом моей печали,

Умер я, иди свечами.

Здравствуй осень, новый грот.

<…>

Умер я. Сентябрь мой,

Ты возьми меня в обложку.

Под восторженной землёй

Пусть горит моё окошко…

И ещё:

Я лежу ногами вперёд в сентябрь…

И ещё:

Я не на улице умру

среди бесстыдного народа,

а книжных полок посреди,

черновиков где рваный ворох.

И ещё:

И локонов дым безысходный,

и я за столом бездыханный.

Но рукопись стала свободной.

Ну что ж, до свиданья, Губанов!

В стихотворении «Мне бы только лист и свет…» появляются такие строчки[782]:

На растерянной земле,

там, где певчим жить прохладно,

буду в бронзовой семье,

а поклонницы – охраной.

Памятник Губанову пока не появился, но, если вы придёте на вечер его памяти, легко обнаружите эту самую «охрану» из верных жён, любовниц и поклонниц. Они очень строго берегут память о поэте.

А вот в стихотворении «Вести из филиала грусти» появляется что-то очень современное и роќ овое[783]:

Для Царь-колокола льюсь

и гоню подонков с полок;

и мой це́мент – это Русь.

Мои цели – это – сполох!

Чьи-то губы – топоры,

чьи-то губы – тополинки,

колокольчикам – балы,

колокольчикам – поминки.

<…>

Да! Теперь и молодых

не хотят по правде слушать,

нашей славы лютый дым

заложил планете уши.

Не печалься, не сердись,

но когда душа устанет,

всею бронзою явись —

колокольный день настанет!

И молоденький звонарь,

симпатичный, словно Разин,

электрический фонарь

звоном радостным погасит!

Кто же это, как не предугаданный Александр Башлачёв – молодой звонарь, который «чёрными мозолями рвёт нерв медного динамика»:

И, пусть разбит батюшка Царь-колокол —

Мы пришли. Мы пришли с гитарами.

Ведь биг-бит, блюз и рок-н-ролл

Околдовали нас первыми ударами.

И в груди – искры электричества.

Шапки в снег – и рваните звонче.

Свистопляс! Славное язычество.

Я люблю время колокольчиков.

А эти строчки[784] – неужели не про Украину, которая на всех парах спешит в Европу за кружевным бельём?

Народ мельчает и не замечает,

Вещь надавила, крушит всё вокруг…

И импортные лифчики качает

правительственный дом, где я сам-друг.

Наконец, дадим слово Льву Алабину. Он не раз писал о пророчествах Губанова. И заверял, что с ним произошла история, в которую трудно поверить[785]:

«Лёня Губанов всегда даёт знать мне, что в курсе всего, что я делаю, говорю и пишу о нём. Я уже рассказывал про бабочку, которая тихо сидела и следила, пока я писал о Лёне. А писал я долго. А когда закончил, то увидел бабочку, и даже поймал на себе её взгляд, она мгновенно выпорхнула, сделала несколько кругов по комнате и вонзилась в лампочку в люстре. Мгновенно сгорела и штопором упала вниз, опять на мой стол. Я осмотрел её, она была мертва».

Наверное, когда будет опубликован полный корпус губановских текстов, мы встретим ещё не одно сбывшееся пророчество. Просто надо внимательней всё это читать.

Список книг

Нам показалось, что было бы любопытным посмотреть на список книг, которые Губанов не только читал, но и рекомендовал своим друзьям. Благодаря ему будет понятно, на чём рос поэт, из чего черпал вдохновение, чем зачитывался. Список составлен на основе данных, которые появляются в письмах к М. М. Шур или С. Т. Золяну, а также на основе анализа художественных произведений Губанова, мемуаров и отчасти его домашней библиотеки. Разбивка, написание тех или иных имён и названий текстов по возможности сохраняется.

(!) Б и б л и я (!)

К о р а н

Радхакришнан С. Индийская философия: В 2 т. —

М., 1956–1957

Кант «Лекции по этике»

Гегель «Лекции по эстетике»

Аристотель

Платон

Шопенгауэр

Фридрих Ницше «Как говорил Заратустра»

Зигмунд Фрейд «Психология творчества»

Лев Шестов

Павел Флоренский

Сергей Булгаков

Николай Бердяев

Данте «Божественная комедия»

Гёте «Фауст»

Бальзак

Стендаль

Вересаев «Спутники Пушкина»

Хлебников «Доски судьбы»

Маяковский

Рембо

Лорка

Пастернак

Цветаева

Хлебников

Мандельштам

Гумилёв

Ходасевич (1920–1922 годов)

Куприн

Владимир Набоков «Лолита», «Приглашение на казнь»

Марк Твен «Приключения Тома Сойера»

Стефан Цвейг «Мария Стюарт»

Северянин

Фёдор Сологуб

Книги по мифологии

Ф. М. Достоевский

Лесков

Пильняк

Замятин

Ремизов

Гоголь(!)

Письма и статьи Пушкина(!)

Стерн «Сентиментальное путешествие по Италии и Франции»

Борис Зайцев

«Житие Аввакума»

Андрей Белый (проза)

Шукшин «Я пришёл дать вам волю»

Турков А. М. Левитан. – М.: Искусство, 1974

Тарле Е. В. Наполеон. – М.: Издательство АН СССР, 1957

Элиасберг Н. Е. Рафаэль в собрании Галереи Питти. – М.: Изобразительное искусство, 1972

Послесловие

12 октября 2019 года мы с поэтом Дмитрием Ларионовым поехали к Юрию Кублановскому, а после заглянули на Северное Хованское кладбище. «Проспект Вернадского» и «Рассказовка» – соседние станции метро. Почему бы, подумали мы, не проведать Губанова?

До этого всю неделю шли дожди. И этот день не был исключением.

Выйдя из метро и не дождавшись автобуса, мы заказали такси и через считанные минуты уже были на месте. Быстро разобрались, какой участок нам нужен. Кладбище подыграло: всего-то и надо было пройти до конца направо, после – до конца по прямой.

Немного поплутав, обнаружили могилу.

Вот он, великий поэт. Надгробие с едва различимой надписью «Леонид Георгиевич ГУБАНОВ». На фотографии он в хемингуэевском шерстяном свитере под горло. Тут же покоится отец – бок о бок с беспокойным сыном.

Между тем мы открыли по первой бутылке пива и завели разговор. Пытались представить живого поэта. Только что жали руку Кублановскому, а могли бы и ему. Думали, как он мог бы давать жару в клубах «О.Г.И.» и «Билингва» и покорять читателей на бесконечных литературных фестивалях.

Фантазии были легковесны: дунешь – улетят.

Чтобы укрепиться в чувствах, поставили записи, где Губанов читает свои стихи. Стало теплей. Всё, что придумали, обрело вес.

Открыли по второй бутылке. Решили прочесть что-то своё, благо у каждого было по стихотворению, обращённому к Губанову. О себе – как-нибудь потом, приведу здесь «Редкий цветок» Ларионова:

«Что делать мне?» – твердит Губанов.

«Писать стихи», – итожит Бог.

В стране гвоздик, а не тюльпанов

на русской водке вырос СМОГ.

Где сквозь сентябрь летят вороны,

там листья вскоре опадут:

ни Верхейл Кейс, ни Омри Ронен

не сдвинут время на YouTube.

<…> он за столом. Бормочет имя.

Глядит на чёрный телефон;

а позже – в осень – голубыми.

И дальше – осень без него.

Осталась истина простая:

уходит жизнь в цветной ломбард.

Табачный дым едва вдыхая:

«В чем был и не был виноват», —

он произносит. Сам отходит

и рысью пятится назад.

Сгорает мысль на обороте.

Лишь путеводная слеза,

вобрав в себя всю память тела,

под водолазку протекла.

Я – вижу так – пчела гудела

над ним. И ласточка была.

Только друг закончил читать – я заметил: на надгробье проявился крест, под ним засияло слово «ПОЭТ». До этого их не было! Ну, или их не было видно.

Мы грешным делом подумали, что это дождь пособил. Необходимо же какое-то рациональное объяснение? Но такая погода была целую неделю. Так что… иначе как чудом это и не назовёшь.

Когда мы приехали домой, я рассказал о случившемся жене.

Она сокрушалась:

– Да вы выдумали это. Такого не может быть.

Мы показали фотографии надгробья – до и после.

Жена не унималась:

– Олег, ты же любишь розыгрыши. Признайся, когда Дима отвернулся, ты почистил камень.

Подобную реакцию я предвижу и со стороны читателей. Что могу сказать? С такими вещами не шутят. Это слишком. Списывать всё на дождь логично, рационально, правильно, но жизнь человеческая намного сложней, смерть же вообще необъяснима. Дождь шёл целую неделю и только к субботе очистил камень? Прямо к нашему приходу?

Я верю: всё было иначе.

Мы увидели, как горит его окошко «под восторженной землёй». Наше появление на кладбище позволило осуществиться ещё одной строчке поэта. А наше чтение, льстим мы себе, показало, чего мы стоим.

В другой раз, 23 июля 2020 года, мы поехали с Ларионовым в Кунцево.

Панельный дом на улице Красных Зорь прошёл через ремонт – если не капитальный, то основательный. Ничего здесь не напоминает о гениальном поэте. Разве что подросшие деревья во дворе.

Рядом водоём. От ближайшего метро, если не плутать (а это практически невозможно!), минут пятнадцать-двадцать пешего хода. Бросается в глаза, что раньше эти места были и отдельным городом, и дачами – настолько здесь зелено и просторно.

Идёшь и думаешь, как Губанов добирался домой навеселе? Такси – лучший вариант. Но на него ещё надо наскрести деньги.

В квартире № 116 живёт простая женщина, даже не догадывающаяся об этом сакральном пространстве. Мы встретили её на лавочке у подъезда: сидела с подружками, ела мороженое, наслаждалась редким в этом году летним солнцем.

Соседи по лестничной клетке и с иных подъездов – мы пытались и их разговорить – тоже ни сном ни духом.

Нужна бы мемориальная табличка на этом доме. О памятнике и музее Губанова пока говорить не приходится. Но можно быть уверенным: рано или поздно они появятся.

Как говорили смогисты, всё это будет быть.

Леонид Губанов в шестом номере журнала «Юность»

СМОГ в общежитие Строгановского училища. 1965 год.

Из архива Л. Пятницкой. Литфонд.

Рисунок В. Волшаника

Из архива Л. Пятницкой. Продано. Литфонд.

Рукопись стихотворения. Литфонд.

Автограф Губанова на форзаце книги

Из архива Л. Пятницкой. Литфонд.

Обложка самиздатской книги Александра Урусова.

Работа Л.Г. Губанова.

В гостях у Ю. М. Кублановского.

Фотография Д. В. Ларионова с могилы Губанова.

Основные даты жизни и творчества Л. Г. Губанова

1946, 20 июля – родился Леонид Георгиевич Губанов. Крещён в церкви Святой Троицы на Ленинских горах.

1962 – остаётся на второй год в девятом классе.

1962, 30 марта – в «Пионерской правде» напечатали губановские «Стихи о тайге».

1962, вторая половина года – начинает посещать литературную студию на Ленинских горах и студию М. М. Шур в библиотеке им. Фурманова.

1962, осень – Губанов «придумывает» неофутуризм, собирает вокруг себя нескольких молодых поэтов, устраивает выступления в школах и создаёт рукописный журнал «Бом».

1963 – переходит из престижной школы № 144 в ШРМ № 101.

1964 – уходит из ШРМ № 101.

1964, июнь – выходит шестой номер журнала «Юность» с отрывками из поэмы «Полина», собранными в стихотворение «Художник». Рядом дебют в «толстом» литературном журнале Николая Рубцова.

1964, начало осени – Губанов знакомится с Алёной Басиловой.

1965, январь – организация самого молодого общества гениев (СМОГ).

1965, вторая половина января – смогисты посещают Илью Эренбурга.

1965, 19 февраля – в библиотеке им. Фурманова состоялось первое выступление смогистов.

1965, конец февраля – начало марта – смогисты пытаются покорить Ленинград.

1965, 14 апреля – смогисты устраивают демонстрацию у памятника В. В. Маяковскому и шествие до ЦДЛ – с лозунгами «Будем ходить босыми и горячими!», «Русь – ты вся поцелуй на морозе!», «Мы будем быть!», «Оторвём со сталинского мундира медные пуговицы идей и тем!», «Свободу Бродскому!» и т. д.

1965, 27 июня – в «Правде» выступил Сергей Павлов, первый секретарь ЦК комсомола, с резкой критикой смогистов, которых назвал «полутора десятками лоботрясов».

1965, июнь – смогисты собираются в дачную коммуну на станции Икша (д. Игнатово) и создают первый машинописный альманах «Сфинксы».

1965, июль – в журнале «Грани» (Франкфурт-на-Майне) выходит перепечатанная из смогистского журнала «Сфинксы» подборка стихов Губанова. Таким образом, начинается целая серия тамиздатовских публикаций.

1965, вторая половина июля – Губанов отправляется на отдых в Крым (Новый Свет).

1965, 5 декабря – на Пушкинской площади проходит «Митинг гласности» в поддержку Синявского и Даниэля.

1966, 22 января – смогисты выступают в ЦДЛ перед Слуцким, Самойловым и Кирсановым.

1966, 5 марта – проходит демонстрация против возможной реабилитации И. В. Сталина.

1966, 14 апреля – состоялось последнее совместное чтение стихов. У памятника Маяковскому. Более 40 человек, в основном слушателей, было задержано. Вскоре состоялись суды над Батшевым и Недбайло, обвинёнными в тунеядстве. Их отправили в ссылку. Губанова направили в психушку. Алейникова и Кублановского выгнали из университета.

1966, июнь – Александр Гинзбург получил от шведского журналиста газетные вырезки о смогистах на норвежском, датском, итальянском и французском языках и передал их Губанову.

1966, вторая половина года – Губанов пытается реанимировать СМОГ и предпринимает попытку организовать новое сообщество «изумистов».

1967 – попытка издать пятый номер имажинистского журнала «Гостиница для путешествующих в прекрасном».

1967, август – демонстрация на Пушкинской площади в защиту Галанскова, Добровольского и Лашковой.

1968, январь – Губанов проходит свидетелем по делу Александра Гинзбурга; к поэту применяют медикаментозное воздействие.

1968, 22 апреля – находится в Краснопресненской пересыльной тюрьме, где пишет стихотворение «Благодарю».

1968, 25 августа – на Красной площади прошла демонстрация против ввода советских войск в Чехословакию. Среди восьми вышедших демонстрантов есть и близкий друг Губанова – Вадим Делоне.

1969, весна – Губанов улетает рабочим в археологическую экспедицию в Армении.

1969, лето – живёт в гостях у Сергея Гейченко в Михайловском (Пушкинские Горы).

1969, осень – знакомится с Валерией Любимце-вой.

1970, лето – поездка в Ригу и на дачу в Чепелёво (под Чеховым), где пишутся исторические поэмы «Емельян Пугачёв» и «Боярыня Морозова».

1970 – рисовал плакаты на Художественном комбинате.

1971 – Перминовой А. А., матери поэта, было присвоено звание капитана милиции, в котором она спустя три года вышла на пенсию (по возрасту). За годы работы она была удостоена медалей «50 лет советской милиции», «За безупречную службу» I, II, III степени.

1972, 20 июля – на день рождения поэта поздравить его собралось необычайное количество представителей московской богемы, забиты были квартира, подъезд и двор; соседи не могли попасть в свои квартиры – разгонять гостей приехало несколько машин милиции.

1970-е – работал в Боткинской больнице (по протекции отца).

1972, 4 июня – лишённый советского гражданства Бродский вылетел из Ленинграда по «израильской визе» и по предписанному еврейской эмиграции маршруту – в Вену.

1973, лето – в составе геолого-разведывательной экспедиции Губанов побывал в Грузии, где числился «пропитчиком» (занимался пропиткой одежды).

1974 – начинает много рисовать.

1974 – эмигрирует Лимонов.

1975, до 10 июня – расписывал платки на Кунцевской фабрике.

1975, 10 июня – 1977, 9 января – пожарный театра на Малой Бронной.

1975, ноябрь – Вадим Делоне эмигрировал в Париж.

1976, 10 июля – родился сын Дмитрий.

1976 – знакомится с Натальей Кирилишиной.

1976 – выходит машинописный сборник «Профили на серебре».

1977, 23 марта – 1978, 31 октября – Губанов работает пожарным в театре имени К. С. Станиславского.

1978–1983 – в последние годы работал дворником, грузчиком в булочной.

1979 – издан альманах «Метрополь».

1982, 19 января – в квартире Юрия Кублановского был проведён многочасовой обыск, после чего ему было предложено покинуть СССР под угрозой лагерного срока за зарубежные публикации.

1982, 3 октября – Кублановский эмигрировал в Париж.

1983, 8 сентября – Леонид Губанов умер.

Краткая библиография

Издания Л. Г. Губанова

Губанов Л. Г. Ангел в снегу. – М., 1983.

Губанов Л. Г. «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003.

Губанов Л. Г. Серый конь. – М.: Эксмо, 2006.

Губанов Л. Г. И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012.

Губанов Л. Г. Постигший слово как восторг: Стихотворения в исполнении автора. – СПб.: Издательство Сергея Ходова, студия современного искусства «АЗиЯ-Плюс», 2017.

Губанов Л. Г. «Меня ищут как редкий цветок»: сборник произведений с переводом на итальянский, французский, сербский и хорватский языки. – М.: Пробел-2000, 2018.

Воспоминания о Л. Г. Губанове

Седакова О. А. О погибшем литературном поколении. Памяти Лёни Губанова. // Волга. 1990. № 6.

Батшев В. С. Записки тунеядца. Роман-документ. – М.: Голос, 1994.

Кирилишина Н. «Знаю я, что меня берегут на потом…» // Социум. 1994. № 1.

Шмелькова Н. Во чреве мачехи, или Жизнь – диктатура красного. – СПб.: Лимбус Пресс, 1999.

Климонтович Н. Ю. Далее – везде. Записки нестрогого юноши. – М.: Вагриус, 2002.

Алейников В. Д. СМОГ. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6.

Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016.

Золян С. Т. Леонид Губанов о поэзии (письма Леонида Губанова Араму Алнакяну и Сурену Золяну). // Русская литература. РАН. 2018. № 2.

Исследования жизни и творчества

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992.

Журбин А. А. Отраженья зеркальных осколков: заметки о жизнетворчестве Губанова. – Астрахань: ИПК «Волга», 2013.

Журбин А. А. В алфавитном порядке: пристрастные рассуждения о Бродском и Губанове. // Знамя. 2020. № 8.

Материалы РГАЛИ

Ф. 379 (фонд Б. Л. Пастернака). Л. Г. Губанов. «Гусли», «Блокада», «Палачам», «Преображение» и др. Стихотворения и циклы стихотворений. // Оп. 6. Ед. хр. 921.

Ф. 2924 (фонд журнала «Юность»). Стихотворения поэтов. Фамилии на букву «Г». // Оп. 2. ед. хр. 1305.

Ф. 3212 (фонд В. С. Батшева).

Из личного архива

Беседа с Владимиром Бережковым. 05.01.2019.

Беседа с Юрием Кублановским. 10.10.2019.

Письмо Сергея Гандлевского. 19.10.2019.

Письмо Алексея Цветкова от 21.10.2019.

Беседа с Валерией Любимцевой. 04.11.2019.

Беседа с Борисом Кучером. 17.06.2020.

Письмо от Александра Урусова. 01.05.2021.

Примечания

1

Беседа с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

2

Беседа Наума Ваймана с Сашей Соколовым. 18 сентября 2003 года.

3

Золян С. Т. Леонид Губанов о поэзии (письма Леонида Губанова Араму Алнакяну и Сурену Золяну). // Русская литература. РАН. 2018. № 2. С. 265.

4

Кублановский Ю. М. На свету и в темнотах лирической самобытности // Новый Мир. 2004. № 1.

5

Губанов Л. Г. Постигший слово как восторг: Стихотворения в исполнении автора. – СПб.: Издательство Сергея Ходова, студия современного искусства «АЗиЯ-Плюс», 2017.

6

Сабгир – настоящая фамилия Генриха Сапгира.

7

Дальше идёт так: «Вошёл милиционер ворча, / За ним халат врача. / А за окном / Асфальт умыт дождём, / И водосточная труба / Гудит / Как медная труба… / Сосед сказал: / Судьба!»

8

Подробней см.: Эпштейн М. Н. От совка к бобку: Политика на грани гротеска. – М.: Дух и литера, 2016.

9

В беседе с Андреем Журбиным (7 ноября 2009 года) одна из подруг жизни поэта поведала, что Губанов, начитавшись Апулея, возвёл свою фамилию к рыбам – к целому семейству губановых.

10

В 1951 году старший Губанов начинает работать в «ОКБ Сухого» и дорастает до конструктора по особо важным объектам. В 1969 году ему присвоено звание «Заслуженный изобретатель РСФСР». Над чем он работал? Владислав Губанов вспоминал, что в поздние годы отец трудился над созданием искусственного сердца. О более ранних годах пишет Андрей Журбин: «Большинство внедрений Георгия Георгиевича связаны с пневматикой. Однако среди его запатентованных изобретений – устройства не только для военной авиации (кстати, он разрабатывал устройство для посадки и взлёта самолётов, которое можно было бы устанавливать вместо аэродрома в любом месте), но и для подшефного превосходно оснащённого ОКБ, находящегося неподалёку от Боткинской больницы. С 1969 года Губанов Г. Г. являлся руководителем экспериментальной конструкторской бригады по разработке новой медицинской техники». Подробней см.: Отраженья зеркальных осколков: заметки о жизнетворчестве Губанова. – Астрахань: ИПК «Волга», 2013. С. 16.

11

Губанов Л. Г. Чаевые чёрной розы // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 117–119.

12

Губанов В. Г. [Воспоминание о Л. Г. Губанове] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 16–17.

13

Там же. С. 17–18.

14

Там же. С. 18.

15

Сегодня это ГБОУ СОШ № 1384 с математическим уклоном имени А. А. Леманского.

16

Смелянский В., Шевелев Ю. Вольный русский мастер. Москва. Признание // Бизнес и культура. URL: http://bkjournal.org/ volnyy-russkiy-master-moskva-priznaniye/

17

Кравченко О. Инопланетянин средней школы № 144 // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 26.

18

Алейников В. Д. Тадзимас. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 5. С. 403.

19

Обратимся к Кублановскому, дабы узнать, что ходило в самиздате и что произвело на него самое большое впечатление: «В самиздате ходил, как я уже сказал, Ходасевич, Мандельштам. «Реквием» Ахматовой, конечно. Отдельно «Александрийские песни» Михаила Кузмина. «Крысолов» Цветаевой. Вот такие вещи ко мне достаточно хаотично поступали. Но это поразительно, понимаешь! Придешь на лекцию в МГУ, и вдруг – по рядам пускают стихотворение «Мне на шею бросается век-волкодав», бессмертное стихотворение. Это удивительно: то, что сейчас стоит на полке у каждого культурного человека и находится в обиходе, – тогда было самиздатом и открывалось впервые. Мандельштам меня пронзил сразу. Больше других. Так это и осталось»… – Из беседы с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

20

«Голос Америки» – включен в российский реестр СМИ-иноагентов.

21

Кравченко О. Инопланетянин средней школы № 144 // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 27.

22

Сенкевич А. Показания свидетелей защиты (русский поэтический авангард 60-х годов). // Поэзия. 1990. № 55. С. 161.

23

Анатолий Мариенгоф говорил: «[Театр] третье тысячелетие падает. Уже в Древнем Риме трагика победил комедиант, комедианта – акробат и акробата – гладиатор. <…> А вот то, что в конце концов футбол победит Станиславского и Мейерхольда, в этом я не сомневаюсь». – Подробней см.: Мариенгоф А. Б. Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги // А. Б. Мариенгоф. Собрание сочинений в 3 т. (в 4 кн.). Т. 2, кн. 2. С. 331.

24

Губанов В. Г. [Воспоминание о Л. Г. Губанове] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 18.

25

Журбин А. А. Отраженья зеркальных осколков: заметки о жизнетворчестве Губанова. – Астрахань: ИПК «Волга», 2013. С. 29.

26

Там же. С. 18.

27

Мейланд В. Лёнька // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 36–37.

28

Губанов Л. Г. Стихи о тайге // Пионерская правда. 1962, 30 марта. № 25 (4568). С. 4.

29

Румарчук Л. И. Зеленый велосипед на зеленой лужайке. – М.: Самокат, 2017.

30

Черкасов-Георгиевский В. К. Мы прорывались // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 49–57.

31

Губанов Л. Г. «Гусли», «Блокада», «Палачам», «Преображение» и др. Стихотворения и циклы стихотворений // РГАЛИ. Ф. 379. Оп. 6. Ед. хр. 921.

32

Там же.

33

Губанов Л. Г. Страницы детства // Час поэзии. – М.: Молодая гвардия, 1965. С. 33.

34

Винокурова И. Е. Последние футуристы: «Небывалисты» и их лидер Николай Глазков // Вопросы литературы. 2000. № 3.

35

«Её звали Вайраумати» (1892) – картина П. Гогена, написанная в полинезийский период творчества.

36

Бондаренко В. Г. Поколение одиночек. – М.: ИТРК, 2008.

37

Волшаник Валентин Иосифович (1944–2013) – художник. Учился в Киевском художественном институте и в Московском институте им. Сурикова, работал в книжной графике и оформителем афиш в кинотеатрах. За фальшивомонетчество был осужден, отбывал срок в колонии-поселении. Затем все бросил и ушел жить при монастыре, где и провел последние 10 лет. Реставрировал иконы.

38

Возможно, Владимир Бондаренко отталкивается от 1963 года именно потому, что в это время умирает Николай Асеев и, кажется литературоведу, должно возникнуть молодое поэтическое движение, которое подберёт упавшее знамя футуризма.

39

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 101.

40

Правильно так: «О, сограждане, коровы и быки! / До чего вас довели большевики…» – это первые строчки стихотворения «О, сограждане, коровы и быки…» (1952–1958) А. С. Есенина-Вольпина.

41

Там же. С. 101.

42

Губанов Л. Г. Три посвящения палачам // РГАЛИ. Ф. 379. Оп. 6. Ед. хр. 921.

43

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 101.

44

Мейланд В. Лёнька // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 36.

45

Габай Илья Янкелевич (1935–1973) – педагог, поэт, писатель, сценарист, участник правозащитного движения 1960–1970-х годов.

46

Горбаневская Наталья Евгеньевна (1936–2013) – поэтесса и переводчица, правозащитница, участница демонстрации 25 августа 1968 года против ввода советских войск в Чехословакию.

47

Губанов Л. Г. Помпея. – М.: Время, 2003. С. 655–657.

48

Кирилишина Н. «Знаю я, что меня берегут на потом…» // Социум. 1994. № 1. С. 71.

49

Черкасов-Георгиевский В. К. Мы прорывались // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 53.

50

Прыгунов Л. Г. Сергей Иванович Чудаков и др. – М.: Издательство «Э», 2018. С. 118.

51

Николай Мишин добавляет к и без того пёстрой компании ещё парочку заметных персонажей: «На этом пятачке-“психодроме” можно было увидеть Володю Жириновского, ещё не мечтавшего выйти на брег Индийского океана, и гениального русского художника Анатолия Зверева». – Подробней см.: Мишин Н. Истаявший СМОГ. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 151.

52

«Во все тяжкие» – выражение неслучайное. Помните, что в промышленных масштабах производили герои одноимённого сериала Джеси Пинкман и Уолтер Уайт? Чистейший амфетамин. Если верить воспоминаниям Аркадия Агапкина, то и Губанову доводилось баловаться чем-то подобным: «Последний раз я видел Губанова осенью 1974 г. на квартире <…> одноклассника <…> Дружбы между нами не было, но обоюдная приязнь присутствовала. А тут, будучи оба под “феном”, как-то прониклись, разоткровенничались…» – Подробней см.: Агапкин А. [Воспоминание о Леониде Губанове]. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 325.

53

Губанов Л. Г. Прощальное объяснение. // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 349.

54

Рейн Е. Б. Мне скучно без Довлатова. Новые сцены из жизни московской богемы. – СПб.: Лимбус Пресс, 1997. С. 164.

55

Губанов Л. Г. Холодный пар. // Серый конь. – М.: Эксмо, 2006. С. 18–20.

56

Журбин А. А. Отраженья зеркальных осколков: заметки о жизнетворчестве Губанова. – Астрахань: ИПК «Волга», 2013. С. 51.

57

Губанов Л. Г. На смерть Бориса Пастернака // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 336.

58

Губанов начал читать стихи о протекающей по Переделкино речке Сетунь. Евгению Пастернаку казалось, что молодой человек сочиняет их на ходу, экспромтом. Это было действительно свойственно Губанову. Так или иначе, большую поэму «Сетунь» мы можем найти в сборнике «Я сослан к Музе на галеры…».

59

Пастернак Е. Б. [Воспоминание о Л. Г. Губанове] / Записано Е. Марковым в декабре 2009 года // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 373–374.

60

Там же, в переделкинском доме, надо полагать, состоялось знакомство и с другим исследователем – с В. М. Борисовым. Он работал над комментарием к «Доктору Живаго». Владимир Алейников писал: «Вспоминаю время, когда Дима вместе с Евгением Борисовичем, старшим сыном поэта, готовил к изданию сочинения Пастернака, писал статьи, составлял обширные комментарии». – Подробней см.: Алейников В. Д. СМОГ // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 368.

61

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 22.

62

О тщательности, с которой Губанов работал над своими текстами, писала Н. Шмелькова: «Некоторые поклонники губановской поэзии всё-таки считали, что у него много поспешного, проходного, что как поэт он до конца не реализовался. Никаких советов и замечаний Лёня не принимал. Он и сам знал, что хорошо сделано, а что нет. Помню, позвонил он мне поздно вечером, сказал, что хочет прочесть что-то новое. Читал, почти не прерываясь, около часа. Я услышала цикл блестяще отработанных стихотворений. А когда выразила восторг, он спокойно сказал: “Я и сам знаю, что это удачно”. И добавил: “Над стихами, конечно, надо работать, как учил этому Пастернак”». – Подробней см.: Шмелькова Н. Во чреве мачехи, или Жизнь – диктатура красного. – СПб.: Лимбус Пресс, 1999. С. 120–121.

63

Пастернак Б. Л. Стихотворения и поэмы / Вступ. ст. – А. Д. Синявский; сост., подгот. текста и коммент. Л. А. Озерова. – М.: Советский писатель, 1964. Библиотека поэта. Большая серия.

64

Из той же беседы: «… причём он у меня из ред-чай-шей книги вырезал его фотографию. Называется она «Неизданные произведения Хлебникова». Она такая тёмно-вишнёвая. На ней подпись его, Хлебникова, жёлтая». Только одно уточнение: не фотография, а рисунок – Хлебников сидит на Тверском бульваре на фоне памятника Пушкину. И ещё одна любопытная деталь. Бард А. И. Кириллов составил для Губанова гороскоп, согласно которому поэт в прошлой жизни был не кем иным, как Велимиром Хлебниковым. Понятно, что всерьёз это воспринимать нельзя. Но «фактик» любопытный.

65

Наталья Шмелькова описывает его так: «Одно время в его комнате висел замечательный портрет Пушкина. Автора не помню. Помню только, что манера исполнения походила на Анатолия Зверева. Внизу картины бросалась в глаза размашистая надпись: ”Гениальному Губанову!”» – Подробней см.: Шмелькова Н. Во чреве мачехи, или Жизнь – диктатура красного. – СПб.: Лимбус Пресс, 1999. С. 120.

66

«Сегодня мой брат облетает трамваями, / и просят чернила дожить до сочельника, / такая судьба, как цыганка, права ли. / Февраль! Мой филон, ну зачем, ну зачем она?!» – Подробней см.: Губанов Л. Г. Двадцать восемь строчек Борису Пастернаку // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 328–329.

67

Губанов Л. Г. Темпераментная темпера // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 234–236.

68

«Тогда ты в крик! Я вам не шут! Насилье!» – Подробней см.: Пастернак Б. Л. Спекторский. // «Сестра моя – жизнь!» Стихотворения, роман в стихах. – М.: Эксмо, 2010. С. 232.

69

«Я в Переделкино, я – как в романе, / из переплёта мне невозможно. / Когда я буду богат, как Ротшильд, / когда я буду красив, как Байрон, / взамен невесты сорвите розу / и вместе с нею отправьте в баню!..» – Подробней см.: Губанов Л. Г. Подражание Игорю Северянину // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 381–382.

70

«Ты – Пастернак и ты болеешь, / но опадают неспроста / поверх заборов и барьеров / твои волшебные уста» – Подробней см.: Губанов Л. Г. Мой сад // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 689–691.

71

«Эй, катафалк! Скандаль по набережной, / греши, ушастик мой, труси… / По погорелой, пьяной, набожной / и зацелованной Руси. // О, ты неслыханно талантлив, / когда сгибаешь через силу / для пастернаковской Тамары / свою изысканную спину» – Подробней см.: Губанов Л. Г. Разговор с катафалком // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 691–693.

72

Линия Николая Гумилёва, создателя акмеизма, продолжилась Николаем Тихоновым, Владимиром Луговским и Константином Симоновым – и выдохлась ещё до войны.

73

Новиков Д. Г. «А мы Георгия Иванова…» // Река – облака. – М.: Воймега, 2018. С. 112.

74

Кропивницкий Евгений Леонидович (1893–1979) – поэт, художник, композитор, глава «лианозовцев» (Г. Сапгир, И. Холин, Я. Сатуновский, Э. Лимонов).

75

«Считаю, что писать глупые стихи, рисовать дурацкие картины, сочинять идиотскую музыку не следует, т. к. это подло и мерзопакостно. Людям, не одарённым в искусстве, грех пытаться изображать из себя “гениев”. Таких грешников расплодилось сейчас, как вшей – масса. И от этого искусство завшивело, но это с Божьей помощью пройдёт» – легко принять эти измышления за губановские, однако это всё тот же Кропивницкий. – Подробней см.: Шмелькова Н. Во чреве мачехи, или Жизнь – диктатура красного. – СПб.: Лимбус Пресс, 1999. С. 185.

76

Шершеневичем интересовался и Андрей Вознесенский. Об этом рассказывал литературовед В. А. Дроздков. В 1976 году они с поэтом оказались в одном самолёте. Разговорились. Тема – забытые поэты Серебряного века. Вспоминали Гумилёва, разбирали яркие образы и метафоры, делились библиофильскими наблюдениями. А дальше – дадим слово Дроздкову: «Мне очень хотелось узнать его мнение о поэтах, которых следует переиздать в нашей стране, и я услышал три имени, произнесённые в следующем порядке: Гумилёв, Ходасевич, Шершеневич». – Дроздков В. А. Dum Spiro Spero: О Вадиме Шершеневиче и не только. Статьи, разыскания, публикации. – М.: Водолей, 2014. С. 7.

77

Декларация // А. Б. Мариенгоф. Собр. соч. в 3 т. Т. 1. С. 664–665.

78

Батшев упоминает о «Романе без вранья» (1927) Мариенгофа и антологии Шамшурина и Ежова (1925), в которой были напечатаны Есенин, Кусиков, Мариенгоф и Шершеневич.

79

Батшев В. С. СМОГ: поколение с перебитыми ногами. // Белый мамонт. URL: http://www.belmamont.ru/index.php?ac-tion=call_page&page=product&product_id=220

80

Шершеневич В. Г. «Так ползите ко мне по зигзагистым переулкам мозга…» // Великолепный очевидец. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2018. С. 100.

81

Маяковский В. В. Кофта фата. // Собр. Соч. в 12 т. – М.: Правда, 1978. Т. 1. С. 89.

82

Подробно об этом пишет В. А. Дроздков в статье «Об одном поэтическом образе Маяковского и Шершеневича (когда и из чего “сшили” себе “штаны” поэты)» (Dum Spiro Spero: О Вадиме Шершеневиче и не только. Статьи, разыскания, публикации. – М.: Водолей, 2014).

83

По большому счёту, всё началось именно с Саши Чёрного: «Подходит некто в сером, но по моде, / И говорит поэту: “Плач земли?..” / – “Нет, я вам дал три «Песни о восходе»”. / И некто отвечает: “Не пошли!” // Поэт поник. Поэт исполнен горя: / Он думал из “Восходов” сшить штаны! / “Вот здесь еще «Ночная песня моря», / А здесь – «Дыханье северной весны»”».

84

У Георгия Иванова было: «Портной обновочку утюжит, / Сопит портной, шипит утюг, / И брюки выглядят не хуже / Любых обыкновенных брюк. // А между тем они из воска, / Из музыки, из лебеды, / На синем белая полоска – / Граница счастья и беды…»

85

У Булата Окуджавы брюки превращаются в пиджак: «Я много лет пиджак ношу. / Давно потерся и не нов он. / И я зову к себе портного / И перешить пиджак прошу. // Я говорю ему шутя: / “Перекроите все иначе. / Сулит мне новые удачи / Искусство кройки и шитья”».

86

Губанов Л. Г. Открытка Асе Муратовой // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 82.

87

Мариенгоф А. Б. Застольная беседа. // Собр. соч. в 3 т. Т. 1. С. 105.

88

Губанов Л. Г. «Сердце болит, как хутор, отбитый у белых…» // «Я сослан к Музе на галеры». —М.: Время, 2003. С. 534.

89

Кублановский нам рассказывал: «Губанову нравилась вычурная пастернаковская поэтика, хотя ему был более близок Есенин имажинистского периода. Где народность была совмещена с определенной сюрреалистической образностью. Как написал Есенин: «Голова моя машет ушами, / Как крыльями птица. / Ей на шее ноги / Маячить больше невмочь». То, что у меня вызывало недоумение, в Губанове это отзывалось как удивительная находка». Сам же Кублановский сторонился таких лингвистических, поэтических и поэтологических экспериментов: «Поэзию имажинистов я не любил. Когда ко мне самиздатом в руки попали стихи Шершеневича и Мариенгофа – я остался к ним равнодушен. Из всего этого спектра Серебряного века я прилепился душой к акмеизму. Особенно к раннему Мандельштаму; он колоссально отличается от того, который начался с армянских стихотворений. И «Камень», и «Tristia» мне чрезвычайно любы. Как и отдельные стихи Гумилева. Меня, например, сразу пронзило его стихотворение «Дон Жуан»: «Я вспоминаю, что, ненужный атом, / Я не имел от женщины детей / И никогда не звал мужчину братом». Но для моих друзей-смогистов это не имело особого значения. Они следили больше не за мыслью, а за образным фокусом»… – Из беседы с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

90

Елизаров М. Ю. Библиотекарь. – М.: Ад Маргинем, 2010. С. 11.

91

Внимание к себе Губанов ценил. Был добропамятным. И участие Варшавера не забывал. Об этом свидетельствует одно из ранних его стихотворений: «Поговорим о городах / На радость Юрику Варшаверу, / Мне в них по лесу голодать. / Как по поэзии в Ошанине. / Ах, современность мне до лампочки, / Смотри – стесненью вопреки, / Как слиплись на осенней лавочке / Мои интимные стихи! / Как заглуша твою распутицу. / Во мне, ерша фонарный чуб, / Не тракт любви гудит, а улица. / С толпою разношёрстных чувств» (РГАЛИ. Ф. 379. Оп. 6. Ед. хр. 921.). Андрей Журбин объясняет, откуда возникла эта «шпилечка» в адрес Ошанина: «…на выставке художника Николая Сенкевича, организованной его ровесником Губановым, произошёл скандал с посетителем – лауреатом Сталинской премии поэтом Львом Ошаниным. [Сенкевич рассказывал: ] «Губанов разругался с Ошаниным, сказавшим, что он неправильно обращается с образом, не хочет работать, как работают поэты. Губанов тогда уже чувствовал себя великим поэтом» (Журбин А. А. Отраженья зеркальных осколков: заметки о жизнетворчестве Губанова. – Астрахань: ИПК «Волга», 2013. С. 20). Не Губанову ли в том же 1962 году отвечает Ошанин этими четырьмя строчками? «Ступай, не бойся честных драк, / Душой ранимою пылай… / Но отличай щенячий лай / От злобы маленьких собак» (Ошанин Л. И. «Ступай, не бойся честных драк…» // Собрание сочинений в 3 т. – М.: Молодая гвардия, 1981. Т. 2. С. 124).

92

Мария Марковна Шур, правда, была иного мнения: «У Губанова и поэтов его круга всего этого не было. Это скорее всего было у Евтушенко и Вознесенского. Вспомним, например, ассонансную рифму, которая получила название “евтушенковской”, и поразительные метафоры Вознесенского. Именно эти поэты представляли, как убеждена, наш поэтический авангард 60-х годов. А у Губанова и его товарищей, наоборот, был возврат к прерванной традиции русской поэзии. На мой взгляд, это было реваншистское движение, направленное к обретению старых корней, к возвращению в современную поэзию старых форм. Они пытались вернуть Пушкина обратно на пароход современности…» – Подробней см.: Сенкевич А. Показания свидетелей защиты (русский поэтический авангард 60-х годов). – М.: Знание, 1992. С. 33.

93

Вегин Пётр Викторович (наст. фамилия Мнацаканян, 1939–2007) – поэт. Печатался как поэт с 1958 года. В 1963 – перебрался в Москву. По совету А. А. Вознесенского взял себе псевдоним – Вегин. В 1964 – первый сборник стихов. С 1969 – член СП СССР.

94

Дардыкина Н. Уставший вопрошать и бастовать. // Московский комсомолец. 1997. № 56 (26 марта). С. 4.

95

Губанов Л. Г. Художник. // Юность. 1964. № 6. С. 68.

96

Как незаконная комета: [фото, письма, стихи Л. Г. Губанова] / вступ. ст. Вильяма Мейланда // Дар. 1992. № 1. С. 41–45.

97

Там же.

98

Вегин П. Из книги «Опрокинутый Олимп: роман-воспоминание» // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 105–106.

99

Леонова Г. [Воспоминания о Л. Г. Губанове] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 184–185.

100

Вегин П. Из книги «Опрокинутый Олимп: роман-воспоминание» // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 105.

101

Например, неистовствовал Лев Алабин: «Руки бы оторвать за эту публикацию. Ведь это надо же такое состряпать, – советский школьник уходит “от жён” и главное – денег, и его тело “мучит изжога”. И хотя там нет первого лица, а есть общее – “мы”, Лёня среди них, он входит в это “мы”, уходящее от жён, денег, изжоги. (Я тогда даже не обратил внимания на то, что там не “тело”, а “дело” “мучит изжога”. Мне показалось, что это просто глупая маскировка слишком прямого высказывания)». – Подробней см.: Алабин Л. И последней сволочи я брошу на карту неизвестный смог // Литературная Россия. 2015. № 2010 (23.02.2015).

102

Стихотворения поэтов. Фамилии на букву «Г». // РГАЛИ. Ф. 2924. Оп. 2. Ед. хр. 1305.

103

Маликов (Габитов) Рафкат Давлетович (1917–1988) – поэт. Взял псевдоним – Михаил Львов. Работал в редакциях журналов «Юность» и «Новый мир».

104

Железнов Леопольд Абрамович (наст. фамилия – Айзенштадт; 1905–1988) – журналист, критик; работал в «Правде», писал программные речи для секретаря Ленинградского губкома ВКП(б) С. М. Кирова, после войны работал в журнале «Юность».

105

Орлов В. Из архива журнала «Юность».

106

Первая публикация в советской периодике у Рубцова состоялась 1 мая 1957 года: стихотворение «Май пришёл» появилось в газете «На страже Заполярья». В 1962 году поэт составил машинописный сборник «Волны и скалы». Были в его жизни ленинградское литобъединение «Нарвская застава» и московский Литературный институт им А. М. Горького. Но дебют в серьёзном издании пришёлся именно на июньский номер «Юности» 1964 года.

107

Творогова В. Палангские стихи. // Юность. 1964. № 6. С. 65.

108

Дрофенко Сергей Петрович (1933–1970) – поэт, журналист, заведующий отделом поэзии журнала «Юность».

109

Вегин писал о нём: «Сергей Дрофенко был немногим старше всех нас, но северный опыт, который уже был у него за плечами, придавал ему весомость и значительность в наших глазах. И не только в наших – к его мнению всегда прислушивался непослушный тогда Евтушенко, его ценило руководство журнала “Юность”, где он заведовал отделом поэзии. Он писал хорошие, крепкие стихи и уже успел выпустить первую книгу. Но все это внешнее, а главное – Сергей был немногословным и очень своим человеком, понимающим любую ситуацию с полуслова. И делал всё, что мог, в суперпопулярной тогда “Юности” для каждого из нас, независимо от наших, порою взаимоисключающих, литературных направлений и пристрастий. На столе у него всегда лежала пачка “Винстона” – редкость по тем временам. И кто бы ни попросил: “Можно сигаретку, Сережа?” – он никому не отказывал. Говорили, что у него какая-то крутая мама, но, кем бы она ни была, даже доставая дефицитный “Винстон”, она была прекрасной женщиной, если вырастила такого чистого и достойного сына». – Подробней см.: Вегин П. В. Опрокинутый олимп: роман-воспоминание. – М.: Издательство Центрполиграф, 2001. С. 51.

110

Ряшенцев Юрий Евгеньевич (1931) – поэт, прозаик, переводчик, сценарист.

111

Павлинов Владимир Константинович (1933–1985) – поэт.

112

Для сравнения – мнение Бродского о Чухонцеве и о «Юности» тех лет: «Я знаю, что о нем говорят то-то, то-то и то-то. Это абсолютный эклектик и не очень высокого качества <…> Стихи его очень скучны, по-моему. То есть не скучны, там все… Надо сказать, что, конечно, не пристало так говорить – дело в том, что они все там занимаются нельзя сказать, что плагиатом, но воровством – да. Потому что к ним в «Юность» приходит очень большое количество стихотворений, и я не знаю, как это происходит – сознательно или бессознательно, но они просто очень многое крадут. Поэтому последние годы я им ничего не давал. Правда, кое-что расходилось, и так далее, и так далее. Я просто помню, как, скажем, я давал стихи в День поэзии – их не напечатали, а потом появились стихи какого-то Соколова, еще чьи-то, Ряшенцева, Чухонцева, где было много тех же самых приемов. Например, они никогда… Ну, я не хочу о себе ничего такого хорошего сказать… Но никогда никто из советских поэтов не писал свои стансы. Знаете, своя строфа. Я довольно много этим занимался, мне это просто было интересно… Ну, в общем, неважно. И вдруг я смотрю – моя строфа». – Подробней см.: Иосиф Бродский: неизвестное интервью. // Colta. 2013. 23 октября.

113

Любопытен и довлатовский анекдот из «Соло на IBM»: «Бродский обратился ко мне с довольно неожиданной просьбой: “Зайдите в свою библиотеку на радио «Либерти». Сделайте копии оглавлений всех номеров журнала «Юность» за последние десять лет. Пришлите мне. Я это дело посмотрю и выберу, что там есть хорошего. И вы опять мне сделаете копии”. Я вошел в библиотеку. Взял сто двадцать (120!) номеров журнала «Юность». Скопировал все оглавления. Отослал все это Бродскому первым классом. Жду. Проходит неделя. Вторая. Звоню ему: “Бандероль мою получили?” – “Ах да, получил”. – “Ну и что же там интересного?” – “Ничего”».

114

Тема сама по себе очень горячая и будоражащая. Она не могла не задеть. И чем юней был человек, тем решительней откликался на неё. Вот, например, будущий рокер, а на тот момент обычный советский ребёнок – Александр Башлачёв – организовал группку для помощи пограничникам. Дети уже собирали провиант, физически готовились к походу, чертили маршруты от Череповца до Дальнего Востока. Но взрослые быстро раскусили их и, конечно, никуда не пустили.

115

Уистен Хью Оден (1907–1973) – англо-американский поэт, родившийся в Великобритании, а после Второй мировой войны ставший гражданином США.

116

Сергеев Андрей Яковлевич (1933–1998) – поэт, прозаик и переводчик; входил в первую неподцензурную поэтическую группу 1950-х – «группу Черткова»; один из близких друзей И. А. Бродского.

117

Бондаренко В. Г. Поколение одиночек. – М.: ИТРК, 2008.

118

Оден У. Х. «Судьба темна и глубже впадин моря…» // Антологии новой английской поэзии: 1850–1935. – Л.: Государственное литературное издательство, 1937. С. 364.

119

Оден У. Х. «Что пользы поднимать этот крик?» // Антологии новой английской поэзии: 1850–1935. – Л.: Государственное литературное издательство, 1937. С. 365–366.

120

Оден У. Х. В музее изобразительных искусств. // Американская поэзия в русских переводах. XIX–XX вв. – М.: Радуга, 1983.

121

Оден У. Х. Отрочество. // Чтение. Письмо. Эссе о литературе. – М.: Издательство Ольги Морозовой, 2016.

122

Золян С. Т. Леонид Губанов о поэзии (письма Леонида Губанова Араму Алнакяну и Сурену Золяну). // Русская литература. РАН. 2018. № 2. С. 263.

123

Губанов Л. Г. На повороте. // Серый конь. – М.: Эксмо, 2006. С. 85.

124

Даниэль Ю. М. Искупление. // Проза. Стихи. Переводы. – М.: ОГИ, 2019. С. 13.

125

«Откровенно о важном. Станислав Куняев» // Ника ТВ. URL: https://nikatv.ru/tv/programs/otkrovenno-ovazhnom/ DC5Ope9OCTenNfBJF6tE

126

Рейн Е. Б. Мне скучно без Довлатова. Новые сцены из жизни московской богемы. – СПб.: Лимбус Пресс, 1997. С. 270.

127

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 54.

128

Слуцкий Б. А. Прозаики. // 100 стихотворений. – М.: Б.С.Г.-Пресс, 2018. С. 82.

129

Есть отличные рассказы об идиотских ситуациях, связанных с этим выражением, у В. Т. Шаламова («Заклинатель змей» и «Тифозный карантин» из «Колымских рассказов») и Г. Г. Демидова.

130

«Мемориал» включен в российский реестр иноагентов.

131

Слуцкий Б. А. «Вот вам село обыкновенное…» // 100 стихотворений. – М.: Б.С.Г.-Пресс, 2018. С. 72–73.

132

Об этом коротко пишет Илья Фаликов: «Стихотворения Слуцкого "Последнею усталостью устав…” и "Вот вам село обыкновенное…”, напечатанные "Комсомолкой” (1956, 20 июля), вызвали критическую бурю, и "Комсомолка” на четыре года закрыла перед Слуцким двери». – Фаликов И. З. Борис Слуцкий: Майор и муза. – М.: Молодая гвардия, 2019. С. 103.

133

Чичибабин Б. А. «Кончусь, останусь жив ли…» // Сияние снегов. – М.: Время, 2015. С. 14.

134

Губанов Л. Г. Вальс на собственных костях. // Ангел в снегу. – М., 1983. С. 30.

135

Губанов Л. Г. Первое блатное. // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 300.

136

Лимонов Э. В. Гипсовый пионер и его команда. // Книга мёртвых. – СПб.: Лимбус Пресс, Издательство К. Тублина, 2013. С. 52.

137

Там же.

138

Лимонов Э. В. Интервью Александру Вознесенскому // Русский Журнал. 2000. 31 октября.

139

Лимонов Э. В. Московская богема. // Антология новейшей русской поэзии «У голубой лагуны» / сост. К. Кузьминский и Г. Ковалев. – Псков: Орлов В. И., 2006. С. 296.

140

Некоторые современники уверяли, что чёлочка появилась из-за любви к The Beatles.

141

Любимцева В. [Воспоминания о Л. Г. Губанове]. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 302.

142

Из разговора с Валерией Любимцевой (4 ноября 2019 года).

143

Виктор Луферов рассказывал на вечере памяти Губанова, который состоялся 20 июля 2001 года в клубе над Театром на Таганке.

144

Бережков В. В. Детектив с болоньей. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 166.

145

Как не вспомнить «Разговор у телевизора» (1973) Высоцкого: «”А у тебя, ей-богу, Вань, / Ну все друзья – такая рвань, / И пьют всегда в такую рань / Такую дрянь!” – // “Мои друзья хоть не в болонии, / Зато не тащат из семьи. / А гадость пьют – из экономии, / Хоть поутру – да на свои!”»

146

Там же. С. 167.

147

Шмелькова Н. Во чреве мачехи, или Жизнь – диктатура красного. – СПб. Лимбус Пресс, 1999. С. 173.

148

Красковец И. [Воспоминание о Л.Г. Губанове.] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 120–121.

149

Виленский М. Лилитеский гелой. // Огонёк. 1965. № 10 (1967). С. 25.

150

Осетров Е. Наш юный современник. // Литературная газета. 1964. 16 июля. № 84. С. 3.

151

Клинков Н. «Певучий поток слов». // Правда. 1964. 22 июля. № 204. С. 6.

152

Марков А. Открытое письмо поэтам-дебютантам. // Наш современник. 1964. № 9. С. 109.

153

Алейников Владимир Дмитриевич (р. 1946) – поэт, прозаик, художник; один из основателей СМОГа.

154

Юдахин Александр Владимирович (1942–2016) – поэт, автор двух десятков стихотворных сборников.

155

Алейников В. Д. СМОГ. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 110.

156

Андрей Журбин находит вариацию Губанова на эти пастернаковские строчки: «“Дай, Лермонтов, мне трубку, я набью, /…/ Дай, Лермонтов, мне рюмку, я допью…” звучит более неформально и дерзостней, чем “Дай, Лермонтов, свой желчный взгляд…” в “Молитве перед поэмой” из “Братской ГЭС” эстрадника [Евтушенко]. Это уже в духе пастернаковского “Про эти стихи”: “Пока я с Байроном курил, / Пока я пил с Эдгаром По”. – Подробней см.: Журбин А. А. Отраженья зеркальных осколков: заметки о жизнетворчестве Губанова. – Астрахань: ИПК «Волга», 2013. С. 47–48.

157

Алейников В. Д. Тадзимас. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 5. С. 340–341.

158

Пастернак Б. Л. Про эти стихи. // «Сестра моя – жизнь!». Стихотворения, роман в стихах. – М.: Эксмо, 2010. С. 58–59.

159

Беседа с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

160

Сравните с воспоминаниями Владимира Сорокина – в документальном фильме «Сорокин трип» он рассказывал: «Отец был скудный человек, довольной закрытый. <…> Мама была инженер-экономист, но у неё рано как-то обнаружили порок сердца, и она ушла по инвалидности чуть ли не в 35 лет на пенсию. Всю жизнь просидела дома. Она была таким хранителем советского очага с его библиотекой, хрусталём, стенкой, порядком в квартире… Она была потоньше, чем он, конечно… Но их пугало, что я пишу. Это, безусловно, может напугать не только родителей. Наверное, они не знали, как соотноситься с этим всем. Но мама старалась как-то навести мосты… Отношения становились всё более формальными, и я довольно рано понял, что кровное родство – это ещё не духовная близость и даже не сердечная».

161

Губанов Л. Г. Ночь. // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 50.

162

Губанов об этом писал так: «Опять творчество, опять жёлтые глаза газона и, наконец, гостеприимный сумасшедший дом».

163

Алейников В. Д. Тадзимас. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 5. С. 409.

164

Алейников В. Д. СМОГ. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 240.

165

Алейников В. Д. Лишь настоящее. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 7. С. 389.

166

Мейланд В. Лёнька // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 40.

167

Кублановский рассказывал: «С Вознесенским я познакомился благодаря Аксёнову. Живя ещё в Рыбинске, прочитал его покаянное письмо. Я был настолько потрясён тем, что он сдал все позиции (мне было всего четырнадцать лет), что я просто убежал в Москву, чтобы поддержать Вознесенского и его “Треугольную грушу”, которая только что вышла. Её я просто обожал. И Вознесенский успокоил меня: “Молодой человек, не бойтесь. По пути Аксёнова я не пойду”…» – Из беседы с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

168

Андрей Вознесенский вспоминал: «Хочется через новых [поэтов] отдать свои долги Пастернаку. <…> Вспоминается рыбинский школьник Юра Кублановский, его преданный самоотверженный взгляд. Стихи, присланные им, мне показались интересными. Я перетащил его в Москву, помог поступить в Педагогический институт. Мать его, не то местный прокурор, не то партработник, звонила мне, просила отступиться, не губить мальчика. Но его увела поэзия. И сегодня матерый литератор, он показывает мне мой конверт с письмом, посланный в давний Рыбинск». – Подробней см.: Вознесенский А. А. Крёстная крестница. // Прожилки прозы. – М.: ПРОЗАиК, 2011. С. 240.

169

Эдмунд Феликсович Иодковский (1932–1994) – поэт, прозаик, журналист. Руководитель нескольких литературных объединений. Один из немногих, кто действенно помогал смогистам.

170

Айзенберг М. Некоторые другие. Вариант хроники: первая версия // Вавилон. URL: http://www.vavilon.ru/texts/ aizenberg/aizenberg6-33.html

171

Лимонов Э. В. Свободно вращаясь в бульоне. // Поваренная книга насекомых. – СПб.: Питер, 2019. С. 17.

172

А вот чтобы была обратная ситуация, когда поэт-эстрадник что-то брал у неподцензурного поэта, представить возможно, однако нужны доказательства. За неимением оных, разговор можно отложить до лучших времён.

173

Губанов Л. Г. «Моя свеча, ну как тебе горится?» // Ангел в снегу. – М., 1983. С. 17.

174

Вознесенский А. А. Сага. // Соблазн. – М.: Советский писатель, 1979. С. 8.

175

Беседа с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

176

Вознесенский А. А. Параболическая баллада. // Антимиры (избранная лирика). – М.: Молодая гвардия, 1964. С. 108.

177

Виленский М. Лилитеский гелой. // Огонёк. 1965. № 10 (1967). С. 25.

178

Вознесенский А. А. «Я в Шушенском. В лесу слоняюсь…» // Антимиры (избранная лирика). – М.: Молодая гвардия, 1964. С. 162.

179

Вознесенский А. А. Вечернее. // Сорок лирических отступление из поэмы «Треугольная груша». – М.: Советский писатель, 1962. С. 28.

180

Губанов Л. Г. Импровизация. // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 27.

181

Губанов Л. Г. Выстрел. // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 30.

182

Губанов Л. Г. Абрамцево. // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 33.

183

Губанов Л. Г. Фатальная акварель. // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 36.

184

Губанов Л. Г. «Разворован куст смородины…» // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 41.

185

Губанов Л. Г. Любимой вместо оправдания. // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 60.

186

Вознесенский А. А. Охота на зайца. // Аксиома самоиска. – М.: СП «ИКПА», 1990. С. 434.

187

Вирабов И. Андрей Вознесенский. – М.: Молодая гвардия, 2015. С. 527.

188

Лимонов очень точно характеризовал губановские записные книжки: «…Леонид Губанов во многих томах своих записных книжек рядом с фамилиями и адресами своих многочисленных знакомых бережно поместил и даты их рождения. Знакомых у него тысячи, и таким образом он каждый день имеет куда пойти, где выпить и поесть». – Подробней см.: Лимонов Э. В. Московская богема. // Антология новейшей русской поэзии «У голубой лагуны» / сост. К. Кузьминский и Г. Ковалев. – Псков: Орлов В. И., 2006. С. 297.

189

Блиох Игорь Ильич (1934–2016) – художник-график, книжный иллюстратор.

190

Бодрова Лилия Михайловна (1929–2006) – жена Марка Бернеса (1960–1969).

191

Тюпа́ Валерий Игоревич (р. 1945) – литературовед, доктор филологических наук, профессор РГГУ.

192

Марченко Галина (р. 1937) – актриса.

193

Стефанов Юрий (1939–2001) – переводчик, прозаик, поэт, эссеист. В его переводах доступны Рембо, Вийон, Бодлер, Верхарн, Кундера и многие другие.

194

Степанян Нонна Суреновна (р. 1932) – искусствовед. В 1961–1974 годах – научный сотрудник НИИ теории и истории изобразительных искусств Академии художеств СССР. В 1962 году защитила диссертацию «О национальном своеобразии армянской живописи».

195

Сатуновский Я. «Вроде Володи…» // Стихи и проза к стихам. – М.: Виртуальная галерея, 2012. С. 187.

196

Сатуновский Я. «Хочу ли я посмертной славы?» // Стихи и проза к стихам. – М.: Виртуальная галерея, 2012. С. 221.

197

Сатуновский Я. «С мычащими мальчишками…» // Стихи и проза к стихам. – М.: Виртуальная галерея, 2012. С. 227.

198

Сапгир К. Сергей Чудаков, или «Чернеет парус одинокий». // Двор чудес. – М.: Издательство «Э», 2016. С. 107.

199

Молоденкова Любовь (1936–2021) – поэт. Настоящее имя – Аида Моисеевна Топешкина. Первые стихи были напечатаны в подготовленном Галансковым журнале «Феникс» (1961). Активная участница диссидентского движения. Жила в Париже.

200

Сапгир К. Аида, или Бесцеремонность и безмятежность. // Двор чудес. – М.: Издательство «Э», 2016. С. 126.

201

Беседа с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

202

Мариенгоф А. Б. Записки сорокалетнего мужчины. // Собр. соч. в 3 т. Т. 2. Кн. 2. С. 39–40.

203

Здесь же по соседству до 1966 года жил Андрей Вознесенский: улица Нижняя Красносельская, д. 45, кв. 45. А в 1970-е годы в Елоховском соборе работали Алейников и Кублановский: первый – дворником, второй – сторожем. Алейников вспоминал: «[В] одну студеную зиму, когда, работая в Елоховском соборе дворником, на-махавшись ломом и лопатой, заходил я с мороза погреться к Юре, сторожу сего собора, в тесную будку, а Юра, уже заварив чай, ждал меня, сидя в старом ватнике за столом, на котором лежала вышедшая совсем недавно и успевшая добраться к друзьям “Школа для дураков” Саши Соколова». – Подробней см.: Алейников В. Д. Возвращение [Предисловие и послесловие к сборнику стихов.] // Кублановский Ю. М. Оттиск. – М.: Прометей, 1990. С. 33.

204

У Сапгира же состоялось знакомство с Алексеем Хвостенко. Тот сам об этом вспоминал в беседе с Юрием Крохиным, который выцепил музыканта для беседы о Вадиме Делоне: «Мы с ним познакомились очень давно, в Москве, в начале 60-х, когда он был совсем мальчиком. Я был лет на 7 старше. Он входил в группу смогистов, и они меня хорошо приняли с моими стихами, песнями и картинами. Познакомились на моей частной выставке, квартирной, которую мне предложил устроить у себя Генрих Сапгир. Туда явились смогисты…» – Подробней см.: Крохин Ю. Души высокая свобода. – М.: Аграф, 2001. С. 113.

205

Петров Д. П., Шраер М. Генрих Сапгир классик авангарда. – М.: Ridero, 2017.

206

Радзишевский В. Афоризмы разрезанного горла. // Дружба народов. 2004. № 2.

207

Губанов Л. Г. Мечты великой перекресток // Время и мы. 1978. № 26. С. 98.

208

Владимир Алейников подмечает одну характерную особенность Тарсиса в кругу молодёжи: «В данном случае – воспоминание, да какое! – о Пастернаке. Сводилось оно всегда, в любых обстоятельствах, к следующему: “Иду я как-то по улице Горького вверх, а навстречу мне, вниз, идет Пастернак. Поздоровались. «Как дела, Борис Леонидович? – спрашиваю его. – Чем заняты?» – «Да вот, Валерий Яковлевич, – отвечает Пастернак, – курить надо бы бросить!» – И дальше пошел. Какой человек! Простой в обращении. Без всякой заносчивости. Доверился мне. Рассказал о своей проблеме!..” Рассказ этот слышал я, наверное, раз десять». – Подробней см.: Алейников В. Д. СМОГ // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 223–224.

209

В архиве Е. Б. Пастернака остались рукописи и машинописи стихотворений Л. Г. Губанова – «Гусли», «Блокада», «Палачам», «Преображение» и др. (РГАЛИ. Ф. 379. Оп. 6. Ед. хр. 921).

210

Возможно, ходили ещё к Алисе Порет, возлюбленной Д. И. Хармса. Басилова точно её посещала. Могла привести к ней и Губанова. О посещении Басиловой мы узнаём из дневника Игоря Холина: «8 октября. Суббота. У Алисы Порет маленький бомондик. Как всегда, очень интеллигентно и, следовательно, скучно. Гости: я, Алена Басилова, полька Магда – литературовед. Приехала по поводу обериутов. Цыферов. Остальных не знаю. Алиса читала свои рассказики. Очень мило. Большего о них не скажешь». – Подробней см.: Холин И. С. С минусом единица. Повесть, дневник, записки. – Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2020. – Малая серия. – С. 94.

211

Агапкин А. [Воспоминание о Леониде Губанове]. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 321.

212

Из разговора с Валерией Любимцевой (4 ноября 2019 года).

213

Беседа с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

214

Бруштейн Я. Жизнь с рыбами. // Лиterraтура. URL: http:// literratura.org/issue_non-fiction/2891-yan-brushteyn-zhizn-s-ry-bami.html

215

Мариенгоф А. Б. Роман без вранья. // Собр. соч. в 3 т. Т. 2. Кн. 1. С. 514.

216

Стихотворения В. С. Батшева // РГАЛИ. Ф. 3212. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 63.

217

Письмо Сельвинского И. Л. Батшеву В. С. // РГАЛИ. Ф. 3212. Оп. 1. Ед. хр. 48.

218

Басилова А. Н. Как они смеют бить поэта.

219

Лимонов Э. В. Первая русская хиппи. // Партия мёртвых. – СПб.: Лимбус Пресс, Издательство К. Тублина, 2020. С. 104.

220

Сапгир Г. Алёна Басилова. // Неофициальная поэзия. URL: https://rvb.ru/np/publication/sapgir5.htm#67

221

Лимонов Э. В. Гипсовый пионер и его команда // Книга мёртвых. – СПб.: Лимбус Пресс, Издательство К. Тублина, 2013. С. 57–58.

222

Макарова Е. Г. Цаца заморская. – М.: Самокат, 2019. С. 66.

223

Джезва – она же турка, сосуд для варки кофе.

224

Алейников В. Д. СМОГ. // // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 131.

225

Басилова рассказывала об этом: «В 60-е годы я много читала по академическим институтам, в основном у физиков. На одном из таких выступлений в институте Петра Капицы я познакомилась с Александром Павловичем Квятковским, автором известного “Поэтического словаря”. Он сказал, что мои стихи написаны редчайшими размерами. Так, он ни у кого перед этим не мог найти пример на шестидольник третий и был вынужден сам его написать. А у меня шестидольника третьего было сколько угодно. Он также утверждал, что в моих стихах нашел даже “тактовик шестиугольный”, которым никто не “пользовался”». – Подробней см.: Сенкевич А. Показания свидетелей защиты (русский поэтический авангард 60-х годов). // Поэзия. 1990. № 55. С. 161.

226

Сапгир К. Аида, или Бесцеремонность и безмятежность. // Двор чудес. – М.: Издательство «Э», 2016. С. 124.

227

Периодически Лимонов даже ставит рядом Басилову и Щапову: «А вот Щапова была одета точь-в-точь как героиня фильма “Последнее танго в Париже”: шляпа с широкими полями, опушенное мехом пальто с поясом на талии, расклешенные брюки, и все метр семьдесят семь сантиметров роста. Фильм вышел на экраны в 1972 году, но свидетельствую: моя будущая жена выглядела как его героиня уже в 1971-м, впереди своего времени. Конечно, часть этого современного ей западного вида следует отнести за счет модной одежды, исправно завозимой старшей сестрой из-за границы, однако длинноногие девочки в Москве появились точно вовремя. Сейчас их не счесть, но Басилова и Щапова были первыми». – Подробней см.: Лимонов Э. В. Красавицы, вдохновлявшие поэта. // Vogue. 2013. № 11.

228

Лимонов Э. В. Красавицы, вдохновлявшие поэта. // Vogue. 2013. № 11.

229

Подробно разбирал это генеалогическое древо В. А. Дрозд-ков в своей книге «Dum Spiro Spero: О Вадиме Шершеневиче и не только. Статьи, разыскания, публикации» (М.: Водолей, 2014) – в соответствующей главе «Предки поэта: Шершеневичи и Мандельштамы» (С. 11–34).

230

Басилова А. Н. Соловьи-разбойники. // Стихи из поэмы «Комедия греха». – М.: Голос, 1992.

231

Макарова Е. Г. Цаца заморская. – М.: Самокат, 2019. С. 67.

232

Сенкевич А. Показания свидетелей защиты (русский поэтический авангард 60-х годов). // Поэзия. 1990. № 55. С. 159.

233

Басилова А. Н. Соловьи-разбойники. // Стихи из поэмы «Комедия греха». – М.: Голос, 1992.

234

Инна Лиснянская вспоминала Басилову образца 1990-х годов: «Алёна <…> вдруг начала рассказывать, как она искала свою ноту в поэзии, придавленная знанием Ахматовой, Мандельштама и Цветаевой, не желающая быть их эпигонкой. И нашла свой ритм под Вологдой, где услышала вопленницу и поняла: вот оно! – И стала вопить. Как её ритм подхватил Губанов: читаю ему свои “вопленницы”, а он тут же в этом же ритме пишет свои стихи». – Подробней см.: Имя разлуки: Переписка Инны Лиснянской и Елены Макаровой. – М.: НЛО, 2017.

235

Губанов Л. Г. Стихотворение о брошенной поэме. // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 56.

236

А. Г. Битов рассказывает об этом в фильме «Дуэль с Родиной» (реж. Вяч. Лагунов).

237

Плавинская З. Отражение // URL: http://www.lebed. com/2003/art3448.htm

238

Эренбург И. Г. «Моё уходит поколенье…» // Избранное. – Ростов-на-Дону: Феникс, 2000. С. 239

239

Кублановский Ю. М. Послесловие к письмам И. Г. Эренбурга // Новый мир. 1999. № 3.

240

Мишин Н. Истаявший СМОГ. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 154.

241

Кублановский чуть позже «дополнил» домашнюю галерею картинами Модильяни и Малевича.

242

Алейников В. Д. СМОГ. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 596.

243

Кублановский Ю. М. «Стремлюсь к новизне в каноне» [интервью] // Литературная учёба. 2016. № 3. С. 11.

244

Кублановский Ю. М. Письмо О. В. Демидову (17 июня 2020).

245

Владимир Батшев писал про Соколова: «У Саши тогда были неприятности с институтом – он уходил, ему грозила армия, (а тогда армия казалось чудовищем «обло, озерно, стозевно и лаяй»), он метался в поисках выхода, а стихи бились в нем, искали выхода, и его приход в СМОГ был, конечно, закономерен – куда же еще ему было идти?! Он больше молчал – точнее, помалкивал на наших сборищах, держась за своих приятелей, которые стихов не писали».

246

Арсеньев А. Как войти внутрь картины. [Интервью с Н. Сенкевичем]. // Новая газета. 2006. № 7 (02.02.2006).

247

Урусов А. Смог ли СМОГ стать самым молодым обществом гениев и лишить соцреализм девственности? Заметки о событиях пятидесятилетней давности. // Enthymema. 2015. № XII. P. 138.

248

Вот ещё пример: «После коммунистов я больше всего ненавижу антикоммунистов» – Довлатов С. Д. Соло на IBM. // Собрание сочинений в 3 т. – М.: Колибри, 2010. Т. 2: «Чемодан». С. 425.

249

Довлатов С. Д. Соло на ундервуде. // Собрание сочинений в 3 т. – М.: Колибри, 2010. Т. 2: «Чемодан». С. 376.

250

Макарова Е. Г. Цаца заморская. – М.: Самокат, 2019. С. 72.

251

Там же.

252

Сенкевич А. Показания свидетелей защиты (русский поэтический авангард 60-х годов). // Поэзия. 1990. № 55. С. 161.

253

Всеволод Некрасов об «этапах» и «методах» своего творчества: два разговора с Владиславом Кулаковым в 1990 году // Цирк «Олимп»+TV. 2019. № 31 (64).

254

Лиходеев Л. Отражённая гипербола. // Комсомольская правда. 1965. 20 июня (№ 143). с. 2.

255

Примечание редактора А. Ю. Колобродова: «В самом по себе фельетоне немало любопытного. Автор Леонид Лиходеев – человек причудливой писательской судьбы, начинавший как фронтовой газетчик, а закончивший перестроечным романистом и биографом Николая Бухарина. Между войной и Бухариным поместились сборники стихов, очерки, фельетоны не только для “Комсомолки”, но для “Крокодила” и “Литературной газеты”, эстрадные миниатюры для Аркадия Райкина, сценарии советских комедий и даже песни к фильмам. В фельетоне “Отражённая гипербола” примечательны не только ирония, вполне добродушная, по отношению к смогистам, но и скрытое издевательство над советской цензурой, вкупе с подмигиванием своим, “посвящённым”. Фраза “Всё это – дешёвка, милые мои” – не что иное, как почти прямая цитата (что важно – с сохранением сугубо (внутри) литературного контекста) из романа Михаила Булгакова “Мастер и Маргарита”, публикация которого состоится только через полтора года в журнале “Москва” (№ 11, 1966 г. и № 1, 1967 г.). Сравним: “Эх-хо-хо… Да, было, было!.. Помнят московские старожилы знаменитого Грибоедова! Что отварные порционные судачки! Дешевка это, милый Амвросий!” Вопрос, был ли знаком Леонид Лиходеев с текстом неопубликованного романа, кажется излишним: Леонид Израилевич не только входил в круг столичной творческой интеллигенции, которая к началу 1960-х в большинстве своём знала о романе и сам роман, но и близко приятельствовал с Еленой Сергеевной Булгаковой, которая высоко ценила его сатирический дар. Ну, и лыком в строку – совершенно булгаковская фамилия фельетониста (точнее – псевдоним Леонида Ледеса, родившегося в Юзовке (Сталино, Донецк) в 1921 г.)».

256

Беседа с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

257

Беседа Наума Ваймана с Сашей Соколовым. 18 сентября 2003 года.

258

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 102.

259

И далее: «Вознесенский провёл меня на премьеру, а второй раз мы пошли с Губановым, и он нас опять провёл – всё второе отделение спектакля Вознесенский читал свои стихи, театр нравился».

260

Алейников В.Д. СМОГ. // Собрание сочинений в восьми томах. М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 670.

261

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 28.

262

Соколов М. Некоторые сны о СМОГе. // Новое литературное обозрение. 1996. № 20. С. 258.

263

Губанов Л. Г. «Непригоже жить впотьмах…» // «Я сослан к Музе на галеры». – М.: Время, 2003. С. 21.

264

Виктор Луферов рассказывал на вечере памяти Губанова, который состоялся 20 июля 2001 года в клубе над Театром на Таганке.

265

Вишневская Ю. И. Письмо Андрэ Жиду. // Сфинксы. – М.: АРИ, 1965. С. 5.

266

Валерий Мошкин – замечательная и характерная для тех лет фигура: «Общаться с ним было очень трудно. Никогда нельзя было знать, что он выкинет. Когда мы познакомились <…> Мошкин <…> (мы шли по улице) хулиганил: одного прохожего, незнакомого человека, подёргал за нос, второму оторвал пуговицу, перед третьим остановился в дурацкой позе, чтобы вызвать изумление и испуг на лице <…> Мошкин был преданным другом Лёни, бесконечно восхищался им, обожал его. <…> После 1969 года <…> Мошкин крестился. <…> [Как-то раз] он прошёл на завод и начал агитировать рабочих начинать восстание. Он хотел “верующих всех религий” поднять на “неверующих”. Его там арестовали, но отвезли не в больницу, а на Лубянку, откуда он возвратился белый как смерть. Сказал, что ему имитировали расстрел. Отвели в подвал, поставили к стенке, завязали глаза, дали немного постоять и отпустили, предупредив, что закончат дело в следующий раз, если он будет продолжать в том же духе». – Подробней см.: Путов А. С. Реализм судьбы. – М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 107–108.

267

Шур М. М. [Воспоминание о Л.Г. Губанове.] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 68.

268

Разговор Д. В. Ларионова с Б. А. Кучером (17.06.2020).

269

Пахомов А. [Воспоминание о Л. Г. Губанове.] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 138.

270

Там же. С. 139.

271

Гладышева А. Не ко двору, или Неюбилейные заметки о Самом Молодом Обществе Гениев. // «Новая газета» в Нижнем Новгороде. 2010. № 25 (1583), 19 марта. С. 16.

272

Разговор Д. В. Ларионова с Б. А. Кучером (17.06.2020).

273

Алексеева Н. Лёнька и мотыльки. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 364.

274

Губанов Л. Г. «Я себе третья цыганка…» // «Я сослан к Музе на галеры». – М.: Время, 2003. С. 410.

275

Бетаки Василий Павлович (1930–2013) – поэт, переводчик, литературный критик. Сын художника-футуриста П.В. Бетаки.

276

Усова Галина Сергеевна (1931–2020) – поэт, прозаик, переводчик (благодаря ей на русском языке выходили Агата Кристи, Джон Рональда Руэл Толкин, Джордж Байрон, Редьярд Киплинг и Уильям Вордсворт.

277

Губанов Л. Г. «Над красной Москвою белые кони звёзд…» // «Я сослан к Музе на галеры». – М.: Время, 2003. С. 30.

278

Разговор Д. В. Ларионова с Б. А. Кучером (17.06.2020).

279

Васютков А. [Воспоминания о Л.Г. Губанове]. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 188.

280

О посещении вечерней художественной школы (вполне возможно, что при Третьяковской галерее) упоминает и Владимир Батшев, но чётко говорит, что Губанов так её и не закончил.

281

Разговор Д. В. Ларионова с Б. А. Кучером (17.06.2020).

282

Борис Кучер: через тернии к искусству // Gallerix. Картина и художники. URL: https://89519069122.in.gallerix.ru/

283

По другим источникам составителями выступили Губанов и Кублановский. Мы написали Юрию Михайловичу и получили ответ: «В сборнике “Чу” как составитель я не участвовал, так как был в это время в отъезде. Потому и стихи там мои приведены очень неточно» (письмо Ю. М. Кублановского от 17 июня 2020 года).

284

Камянов Б. «Знамя строителей» и его знаменосцы // Иерусалимский журнал. 2003. № 16. С. 238.

285

Там же. С. 239.

286

Там же.

287

Алейников В. Д. СМОГ. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 227.

288

Журбин А. А. В алфавитном порядке: пристрастные рассуждения о Бродском и Губанове. // Знамя. 2020. № 8.

289

Алейников В. Д. СМОГ // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 268.

290

Волков Олег Васильевич (1900–1996) – прозаик, публицист, мемуарист. Публиковался под псевдонимом Осугин. Несколько раз прошёл через систему ГУЛага, в общей сложности отсидев четверть века.

291

Стихотворения В. С. Батшева // РГАЛИ. Ф. 3212. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 64.

292

Бруштейн Я. Жизнь с рыбами. // Лиterraтура. URL: http:// literratura.org/issue_non-fiction/2891-yan-brushteyn-zhizn-s-ry-bami.html

293

Снегирёв Геннадий Яковлевич (1933–2004) – детский писатель. Его книги иллюстрировал Май Митурич-Хлебников, племянник поэта-футуриста.

294

Монастырский А. Из воспоминаний. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 216.

295

Прилепин З. Есенин. Обещая встречу впереди. – М.: Молодая гвардия, 2020. С. 5–6.

296

Седакова О. А. О погибшем литературном поколении. Памяти Лёни Губанова. // Волга. 1990. № 6. С. 135–136.

297

Мариенгоф А. Б. Роман без вранья. // Собр. соч. в 3 т. Т. 2. Кн. 1. С. 621.

298

Нагишкина И. [Воспоминания об Алексее Хвостенко]. // Про Хвоста. – М.: Пробел-2000, 2013.

299

«Я сплю рассеянным Есениным, / Всю Русь сложив себе под голову…»

300

«С разными знался. / Поэтов, слава богу, хватало, / раз, приехав с Севера, / подарил я тот ремень от чемодана / Есенину. / Он тогда вроде писал – / “…ты меня не любишь, / не жалеешь…”/ и ворочался от боли белый сад, веришь?»

301

«Карнавал окончен, это лето / подлецов и потаскух осенних, / если бы я не был там поэтом, / то бы удавился, как Есенин!..»

302

«Помяни нас в своё воскресение, / Где разбитой звездой восклицания, / Где и пьяный-то замер Есенин, / Все свиданья со мной отрицая».

303

«Ах, кто же виноват, что как святая / с петлёю приходила к вам Цветаева, / что пыл ваш бил Есенина под ложечку, / тот пыл, что у Руси под кожею?»

304

Губанов Л. Г. Зеркальные осколки. // «Меня ищут как редкий цветок»: сборник произведений с переводом на итальянский, французский, сербский и хорватский языки. – М.: Пробел-2000, 2018. С. 71.

305

Любопытно, как Губанов пересекается здесь с Бродским и Битовым. Первый выводил четырёх русских поэтов Серебряного века, чьи биографии напоминают жития святых – Пастернака, Ахматову, Мандельштама и Цветаеву. Второй, увлёкшись гороскопами и буддийской культурой, пытался понять, как поэты пушкинского поколения отражаются в поэтах Серебряного века, и находил для этого изысканные зодиакальные сопоставления (в 1993 году он выпустил брошюрку «Начатки астрологии русской литературы»).

306

Сенкевич А. Показания свидетелей защиты (русский поэтический авангард 60-х годов). – М.: Знание, 1992. С. 52.

307

Алейников В. Д. Без двойников. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 8. С. 604.

308

Беседа с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

309

Батшев: «Евтушенко в разговоре с Губановым похихикивал насчёт траурной рамки, Хуциев пожал плечами, а реакции других – не знаю».

310

Лимонов Э. В. Гипсовый пионер и его команда // Книга мёртвых. – СПб.: Лимбус Пресс, Издательство К. Тублина, 2013. С. 50.

311

Каплан М. Моя российская судьба.

312

Алейников В. Д. СМОГ // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 264.

313

Алейников В. Д. Саю ваю // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 8. С. 630.

314

Алейников В. Д. Саю ваю // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 8. С. 603.

315

Губанов Л. Г. Четвёртого числа // Я сослан к Музе на галеры. – М.: Время, 2003. С. 321.

316

Губанов Л. Г. «Когда в походе сон вдруг станет лишним…» // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 270.

317

Губанов Л. Г. «Когда уходит друг, то ждут деревья…» // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 271.

318

Губанов Л. Г. «Рисует мальчик лес под дождиком…» // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 272.

319

Алейников В. Д. СМОГ // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 407–408.

320

Каплан М. Моя российская судьба.

321

Галич не случаен. Во-первых, он рупор эпохи, во-вторых, смогисты заслушивались им, были лично знакомы, помнили многие его тексты наизусть. Батшев писал: «Галич! О, тогда мы вовсю его пели! Мне его песни впервые спел Алейников осенью 64 года, когда я с ним познакомился на литературном объединении у Иодковского, я даже помню, где это было – на платформе станции метро “Курская”, он провожал меня, здесь у меня была пересадка, было поздно, народу мало, через полчаса пересадка заканчивалась, а он все читал‐напевал, – “Славно, братцы, славно, братцы‐егеря”, потом “Молчание – золото”».

322

Может показаться, что наличие в «Сфинксах» Слуцкого, Самойлова и Галича случайно. Но не всё так просто. Обратимся к рассказу Юрия Кублановского: «Попытка авангардистски работать с языком? Конечно. Но это прослеживается даже у некоторых поэтов фронтового поколения: Слуцкий искал новую поэтику, конечно. Сейчас думая задним числом о поэзии второй половины 20-го века, поэты-фронтовики, такие как Межиров, Слуцкий, Левитанский, Окуджава, мне становятся ближе, чем шестидесятники. Шестидесятники их полностью заслонили, поскольку пользовались приемами PR, они идеологически пришлись, кстати, после двадцатого съезда партии. А фронтовики были больше в тени, но сейчас, мне кажется, я в них вижу больше подлинности. Хотя поэтика того же Самойлова или Межирова, конечно, скучновата…» – Из беседы с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

323

Станислав Савицкий видит эту ситуацию чуть иначе: «В 1964–1965 годах ленинградские литераторы Малой Садовой готовили машинописный альманах «Fioretti». Накануне его выхода малосадовцев навестил эмиссар СМОГа. По всей видимости, решительным и бескомпромиссным молодым человеком в кожаных картузе и куртке был Владимир Батшев. Он призвал питерских поэтов объединить усилия со СМОГистами, подарил клише (резиновые матрицы) журнала «Грани» и вселил надежду на публикацию. В. Батшев уверял, что Рада Никитична Аджубей, дочь Хрущева и редактор журнала «Наука и жизнь», которая помогала начинающим писателям, пристроит «Fioretti» в какое-нибудь издательство, или же тексты напечатают в «Гранях». Возможно, кто-то из малосадовцев даже подписал пакт о сотрудничестве и единении со СМОГом. Однако среди помогавших делать машинописные копии вскоре нашелся неблагонадежный тип. Экземпляры арестовали, затею с альманахом замяли, клише “Граней” и пакт уничтожили». – Подробней см.: Савицкий С. Андеграунд. История и мифы ленинградской неофициальной литературы // М.: Новое литературное обозрение. 2002. Сам Эрль рассказывал чуть подробней: «…В апреле 1965 года мы с Мироновым, неожиданно, “с бухты-барахты” махнули на перекладных в Москву и пробыли там около двух недель. В Москве мы познакомились со смогистами, и Володя Батшев включил наши стихи в машинописный альманах “Сфинксы”, который был воспроизведён в страшном журнале «Грани» (№ 59) и переиздан отдельным изданием мельчайшим шрифтом на папиросной бумаге, – словно партийные издания начала века. Наши стихи в “Сфинксах” (как и в “Fioretti”) были очень плохие, – мои, по крайней мере». – Подробней см.: Эрль В. И. С кем вы, мастера той культуры? Книга эстетических фрагментов. – СПб.: Юолукка, 2011. С. 222.

324

Урусов А. Смог ли СМОГ стать самым молодым обществом гениев и лишить соцреализм девственности? Заметки о событиях пятидесятилетней давности. // Enthymema. 2015. № XII. P. 146.

325

Яновский Василий Семёнович (1906–1989) – русский прозаик и литературный критик, публицист, мемуарист. Автор таких книг, как «Колесо: Повесть из эмигрантской жизни» (1930), «Мир: Роман» (1931), «Любовь вторая: Парижская повесть» (1935), «Челюсть эмигранта: Повесть» (1957) и многих других.

326

Проффер К. Письмо Л. Копелеву. 30.09.1979. // Усков Н. «Ardis»: американская мечта о русской литературе. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 143.

327

Зубков Ю. [Воспоминания о Л. Г. Губанове] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 87–88.

328

Там же. С. 88–89.

329

Там же. С. 86.

330

Там же. С. 89.

331

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 71–72.

332

Там же С. 72.

333

В первые же дни, узнав об аресте Синявского, с Марией Розановой связался А. С. Есенин-Вольпин. Людмила Сергеева, друг семьи Синявских, рассказывала: «Александр Сергеевич Есенин-Вольпин, человек с большим опытом арестов, сидения в “психушках” и сопротивления советскому беззаконию, объяснил Марии Васильевне, что она сама и с помощью адвоката должна предпринять для того, чтобы помочь дезориентированному Синявскому». Есенин-Вольпин предлагал начать с чтения Уголовного кодекса. Читал ли его писатель, неизвестно, а вот его жена – проштудировала от и до. И когда её вызывали на допросы, всячески издевалась над следователем. То он скажет, что по глазам Розановой видно: она врёт; и Мария Васильевна с усмешкой обратиться к нему: неужели глаза можно подшить к делу? То, когда будет очередной обыск в её доме, она начнёт выпроваживать гэбистов ровно в 22:00, ибо так положено. За несоблюдение протокола могут применяться взыскания. Такие поправки внёс Хрущёв, чтобы десталинизировать компетентные органы, врывающиеся среди ночи в дома с обысками.

334

Терц А. Собрание сочинений в 2‐х т. – М.: Старт, 1992. Т. 1. С. 269.

335

Даниэль Ю. М. Говорит Москва. // Проза. Стихи. Переводы. – М.: ОГИ, 2019. С. 67–68.

336

Гражданское обращение о 5 декабря 1965 года.

337

Кушев Е. [Воспоминание о 5 декабря 1965 года.

338

Вишневская Ю. И. [Воспоминание о 5 декабря 1965 года].

339

Губанов не попал на митинг на этот раз благодаря гэбистам, но при другом раскладе вряд ли бы пришёл. Кублановский объяснял почему: «Самым пассионарным из СМОГистов был Владимир Батшев. Он сидел потом. Губанов всё-таки в политических демонстрациях не участвовал – в защиту Синявского и Даниэля и т. д. Он “бузил” по поэтическому поводу, а не политическому». – Из беседы с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

340

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля. / сост. А. Гинзбург. – Франкфурт-на-Майне: Посев, 1967. С. 60.

341

Батшев В. С. [Воспоминание о 5 декабря 1965 года].

342

Сенкевич А. Показания свидетелей защиты (русский поэтический авангард 60-х годов). // Поэзия. 1990. № 55. С. 161.

343

Смирнов Лев Николаевич (1911–1986) – председатель Верховного Суда СССР в 1972–1984 годах, председатель Ассоциации советских юристов, Герой Социалистического Труда.

344

Кублановский Ю. М. Интервью А. Журбину в редакции журнала «Новый мир». // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 237.

345

Любимцева В. [Воспоминание о Л. Г. Губанове] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 309.

346

Алейников В. Д. СМОГ. // Собрание сочинений в восьми томах. —М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 581.

347

Алексеева Н. Лёнька и мотыльки. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 364–365.

348

Золян С. Т. Леонид Губанов о поэзии (письма Леонида Губанова Араму Алнакяну и Сурену Золяну). // Русская литература. РАН. 2018. № 2. С. 270–271.

349

Подробней см.: Чудаков С. И. Справка по личному делу. Стихотворения, статьи, биография, комментарии. – М.: Культурная революция, 2014. С. 343–344.

350

Прыгунов Л. Г. Сергей Иванович Чудаков и др. – М.: Издательство «Э», 2018. С. 189–190.

351

Левитин-Краснов А. Э. Родной простор. Демократическое движение: Воспоминания. – Франкфурт-на-Майне: Посев, 1981. Часть IV. С. 24.

352

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 58–59.

353

Сенкевич А. Показания свидетелей защиты (русский поэтический авангард 60-х годов). // Поэзия. 1990. № 55. С. 164.

354

Самойлов Д. С. Запись от 30 апреля 1965. // Поденные записи: В 2 т. – М.: Время, 2002. Т. 2. С. 13.

355

Там же. С. 27.

356

Там же.

357

Борис Дубин вспоминал: «Слуцкому особенно понравились стихи одного из нас, моего однокашника по филологическому факультету МГУ Михаила Елизарова, и он пригласил его заходить, показывать новые вещи. В одну из поездок к Слуцкому Миша взял с собой меня, потом мы стали время от времени звонить Борису Абрамовичу, заезжали к нему показать новые стихи, просто поговорить, советовались с ним <…> Слуцкий старался – хотя это было занятием почти безнадежным – как-то помочь нам, Елизарову и мне. Рекомендовал нас в газетах (например, в “Комсомольской правде”), на радио и, среди прочего, направил с запиской в издательство “Художественная литература” к своему старинному знакомцу, редактору Олегу Лозовецкому…» – Подробней см.: Дубин Б. В. Как я стал переводчиком. // Иностранная литература. 2006. № 6.

358

Слуцкий Б. А. «Эта женщина молода. Просто она постарела…» // Юность. 1969. № 4. С. 51.

359

Сенкевич А. Показания свидетелей защиты (русский поэтический авангард 60-х годов). // Поэзия. 1990. № 55. С. 164–165.

360

Аннинский Л. Леонид Губанов: «В таинственном бреду» // Дружба народов. 2009. № 7.

361

Мориц Ю. П. Как погубила я смогистов (комментарии к стихотворению) [02.08.2019].

362

Мориц Ю. П. Как погубила я смогистов (комментарии к стихотворению) [14.09.2015].

363

Интервью Юнны Мориц с Ольгой Кучкиной. // Официальный сайт Ю. П. Мориц. URL: http://owl.ru/morits/inter/ obraz-zhizni.htm

364

Сенкевич А. Показания свидетелей защиты (русский поэтический авангард 60-х годов). – М.: Знание, 1992. С. 30.

365

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 83.

366

Вегин П. В. Опрокинутый Олимп: роман-воспоминание. – М.: Издательство Центрполиграф, 2001. С. 78.

367

Поляков Леонид Михайлович (1906–1965) – архитектор, педагог, профессор. Дважды лауреат Сталинской премии второй степени. Был одним из проектировщиков Дворца Советов. Преподавал в Строгановском училище в 1947–1950 и в 1958–1965 годах. Профессор с 1963 года.

368

«Голос Америки» включён в российский реестр СМИ-иноагентов.

369

Разговор Д. В. Ларионова с Б. А. Кучером (17.06.2020).

370

Арсеньев А. Как войти внутрь картины. [Интервью с Н. Сенкевичем]. // Новая газета. 2006. № 7 (02.02.2006).

371

Алейников В. Д. Чистое время // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 8. С. 140.

372

The New Russian Poets. 1953–1966. An Anthology. Сост. George Reavey. New York: October House, 1966.

373

Кувалдин Ю. Небесного хлеба не бывает [Интервью с С. Мнацаканяном] // Lib.ru: «Современная литература». URL: http://lit.lib.ru/k/kuwaldin_j_a/text_0400.shtml

374

Маргарита и Виктор Тупицыны: Беседа с Г. Кизевальтером // Эти странные семидесятые, или Потеря невинности: Эссе, интервью, воспоминания. – М.: НЛО, 2015.

375

Судьба поэта. // Грани. Франкфурт-на-Майне. 1967. № 63. С.10.

376

Стихотворения В. С. Батшева // РГАЛИ. Ф. 3212. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 66.

377

Письма Вишневской Ю. И. РГАЛИ. Ф. 3212. Оп. 1. Ед. хр. 37.

378

Письма Дубина Б. В. Батшеву В. С. РГАЛИ. Ф. 3212. Оп. 1. Ед. хр. 41.

379

Сам Холин в дневнике писал: «27. 9.66. <…> Целую историю мне рассказала Нина Георгиевна. Звонила ей Аннушка Данцигер. У нее вырвала трубку мамаша и стала поносить меня. Вроде я развратил ее дочь. Это неправда. Я хотел только хорошего. Учил ее писать стихи. Остальное у нее природное. И слава богу, что в этом деле я остался чист. Аннушка вышла замуж за непальца и собирается уезжать из России. Жаль, могла бы писать хорошие стихи. За последнее время я, правда, стал разочаровываться в ее таланте. Теперь, говорят, она беременна. Конечно, со стихами покончено, надо думать. Ей еще нет 17 лет. Замужем и ребенок. Семитская кровь берет свое. Родители у нее отвратительны. Невежественны. В особенности – мамаша. Искалечили собственного ребенка. Аннушка мне рассказывала, что папаша хотел ее изнасиловать. Она может и врать, с нее всего станет. Но на отца едва ли. Он как горилла. Туп, но добродушен. Мать зла». – Подробней см.: Холин И. С. С минусом единица. Повесть, дневник, записки. – Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2020. – Малая серия. – С. 211.

380

Эдмунд Иодковский о Холине. Написано рукой Иодковского в дневнике Холина: «17 окт. Понедельник. <…> С женщинами ему не везет. С женой давно разъехался, его потолок – девицы вроде Евы Уманской. Недавно испытал самое сильное чувство в жизни – любовь к манекенщице, которая, как говорят, его выгнала за безденежье и импотенцию. Светлая страница – Аня Данцигер, к которой он отнесся по-отечески». – Подробней см.: Холин И. С. С минусом единица. Повесть, дневник, записки. – Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2020. – Малая серия. – С. 95.

381

Достаточно подробно о жизненных и поэтических пересечениях пишет Андрей Журбин в статье «В алфавитном порядке: пристрастные рассуждения о Бродском и Губанове» (Знамя. 2020. № 8).

382

Беседа с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

383

Губанов Л. Г. Ночь. // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 50.

384

Бродский И. А. Стихи под эпиграфом. // Избранные стихотворения. 1957–1992. – М.: Панорама, 1994. С. 8.

385

Губанов Л. Г. «Я сослан в сало севера…» // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 87.

386

Лосев Л. В. Иосиф Бродский. Опыт литературной биографии. – М.: Молодая гвардия, 2011. С. 128.

387

Сергеев А. Я. О Бродском. // Omnibus. М.: НЛО, 1997. С. 439.

388

Сергеев А. Я. О Бродском. // Omnibus. М.: НЛО, 1997. С. 438.

389

Фаликов И. Евтушенко. Love story. – М.: Молодая гвардия, 2014.

390

Волков С. М. Диалоги с Иосифом Бродским. – М.: Эксмо, 2012. С. 118.

391

Кублановский Ю. М. На свету и в темнотах лирической самобытности // Новый мир. 2004. № 1.

392

Фаликов И. Евтушенко. Love story. – М.: Молодая гвардия, 2014.

393

Любопытно, что неординарное чтение стихов – тоже является точкой соприкосновения Бродского и Губанова. Виктор Куллэ, поэт и исследователь И.А.Б., как-то заметил: «…люди, которые слышали чтение раннего Бродского, утверждают, что это была какая-то неимоверная псалмодическая вокабула. В те времена было два стихотворца, во время выступления которых женщины буквально впадали в экстаз: это юный Бродский и Губанов. И никакой Евтушенко и прочие шестидесятники рядом не стояли». – Куллэ В. А. «Никакой Евтушенко и прочие шестидесятники рядом не стояли». // Лента. URL: https://lenta.ru/articles/2015/05/24/brodsky/?f bclid=IwAR2jAnm5YJJJufKCVy90I60XOpT0SZ1P2p4WxczZQ AVe09DVqlDUOVRQJAE

394

Алейников В. Д. Без двойников. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 8. С. 133.

395

Стихотворение обращено к Веронике Шильц. Шильц Вероника (1942–2019) – французский историк, востоковед, специалист по истории и цивилизации кочевых народов степи первого тысячелетия до нашей эры, историк скифо-сарматского искусства, экспозиционист, знаток русской культуры и литературы эпохи Серебряного века.

396

Татьяна Полетаева вспоминала о Пахомове: «Разговор зашел о его друзьях-смогистах, и он рассказал, как в 1966 году они встречались с Бродским, молодые ещё: Юра Кублановский, Володя Сергиенко, Слава Лен и он. “Бродский сказал, что больше всех ему понравились мои стихи”, – не без гордости закончил он…» – Подробней см.: Полетаева Т. Н. Жили поэты. // Знамя. 2013. № 3.

397

Кублановский Ю. М. Интервью А. Журбину в редакции журнала «Новый мир». // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 234.

398

Галчинский Константы Ильдефонс (1905–1953) – польский поэт, переводчик и драматург.

399

Беседа с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

400

Сергеев А. Я. О Бродском. // Omnibus. М.: НЛО, 1997. С. 441.

401

Геолокация оттепели: Интервью Людмилы Сергеевой с Олегом Демидовым и Дмитрием Ларионовым. // Textura. 2019. 24 апреля.

402

И мнение Сергеева со временем не изменилось. Смогистов не любил. Было ровно два исключения. Алейников писал: «Сам Андрей Сергеев, представьте, зарубите себе на носу, запишите, для памяти, в книжечку записную, и тот сказал, что из всех смогистов один Саша вышел-таки в писатели, да ещё и Лимонова он страсть как любит, с ним заодно». – Подробней см.: Алейников В. Д. СМОГ. // Собрание сочинений в восьми томах. – М: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 484.

403

Есть и другой вариант: «Смогисты? Ну, одного из них видел <…> Он (имя не называю) читал стихи, там собралась местная интеллигенция, а я помирал от смеха. Вот вижу, как бы футуризм, но так смешно! Даже живот заболел от смеха, потому что нельзя было засмеяться…» – См. подробней: Таруса. В эпицентре искусства [Интервью Георгия Кизевальтера с Виктором Голышевым]. // Время надежд, время иллюзий. Проблемы истории советского неофициального искусства. 1950–1960 годы: Статьи и материалы.

404

Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. – СПб.: Журнал «Звезда», 2006.

405

Якович Е. Прогулки с Бродским и так далее. Иосиф Бродский в фильме Алексея Шишова и Елены Якович. М.: Corpus, 2016.

406

Виноградов Леонид Аркадьевич (1936–2004) – поэт, драматург, один из создателей филологической поэтической школы.

407

Прыгунов Л. Г. Сергей Иванович Чудаков и др. – М.: Издательство «Э», 2018. С. 151.

408

Абдулов Всеволод Осипович (1942–2002) – актёр театра и кино, мастер дубляжа.

409

Ялович Геннадий Михайлович (1937–2002) – актёр театра и кино, театральный режиссёр.

410

Там же. С. 173.

411

Ерёмин Михаил Фёдорович (1936–2022) – поэт и переводчик, один из создателей филологической поэтической школы.

412

Кулаков Михаил Алексеевич (1933–2015) – художник-абстракционист.

413

Богословский Сергей Александрович (1932–2013) – художник.

414

Шнейдерман Лев (псевдоним Пискунов) – сценарист, режиссёр.

415

Горохов Виктор Соломонович (1924–2006) – писатель, журналист, сценарист, телеведущий.

416

Кублановский Ю. М. Письмо О. В. Демидову (17 июня 2020).

417

Алейников В. Д. Присутствие Катаева. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 8. С. 84.

418

Юрий Кублановский рассказывал: «Хорошие отношения были у меня и с Бобышевым, и с Найманом, и с Рейном. Но мы, конечно, очень разные. Нельзя сказать, что петербургская поэзия отличается от московской большим традиционализмом. Нет. В Москве жили такие поэты, как Олег Чухонцев. Который, слава богу, жив и сегодня. Достаточно сильный и интересный поэт традиционной манеры…» – Из беседы с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

419

Соколов М. Некоторые сны о СМОГе. // Новое литературное обозрение. 1996. № 20. С. 259–260.

420

Губанов Л. Г. «Ждите палых колен…» // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 146.

421

Чудаков С. И. Справка по личному делу. Стихотворения, статьи, биография, комментарии. – М.: Культурная революция, 2014. С. 310.

422

Кучер Б. А. Смогист всегда смогист. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 145.

423

Борис Кучер: через тернии к искусству // Gallerix. Картина и художники. URL: https://89519069122.in.gallerix.ru/

424

Стихотворение посвящено Бродскому, но не всё так просто. Андрей Журбин объясняет почему: «Начиная с издания “Я сослан к Музе на галеры…” (2003), это стихотворение Губанова печатается с посвящением Иосифу Бродскому. Между тем в прижизненной и первых посмертных публикациях <…> посвящение отсутствовало. Не располагая автографом “Петербурга”, среди трех доступных машинописных сборников со стихотворением мы обнаружили посвящение лишь в “Волчьих ягодах” (1974). Все это наводит на мысль, что изначально посвящения не было. Но спустя десять лет, составляя сборник “Волчьи ягоды” из наиболее протестных, зачастую посвящавшихся правозащитникам текстов, Губанов, видимо, связал название-топоним с “изгнанным” за стихи поэтом-петербуржцем». – Подробней см.: Журбин А. А. В алфавитном порядке: пристрастные рассуждения о Бродском и Губанове. // Знамя. 2020. № 8.

425

Губанов Л.Г. Петербург. // И пригласил слова на пир. СПб.: Вита Нова, 2012. С. 152.

426

Калугина Т. [Воспоминания о Л. Г. Губанове.] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 257–259.

427

Любимцева В. [Воспоминание о Л. Г. Губанове] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 305–306.

428

Кублановский Ю. М. Интервью А. Журбину в редакции журнала «Новый мир». // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 234.

429

Беседа с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

430

Сорокин Юрий Александрович (1936–2009) – учёный, психолингвист, доктор филологических наук, был главным научным сотрудником сектора психолингвистики и теории коммуникации Института языкознания РАН. Как поэт печатался под псевдонимом Глеб Арсеньев.

431

Сенкевич А. Показания свидетелей защиты (русский поэтический авангард 60-х годов). // Поэзия. 1990. № 55. С. 164.

432

Батшев В. С. Записки тунеядца. Роман-документ. – М.: Голос, 1994. С. 337.

433

Батшев В. С. Записки тунеядца. Роман-документ. – М.: Голос, 1994. С. 108.

434

Там же. С. 156.

435

Письма Губанова Л. Г. Батшеву В. С. РГАЛИ. Ф. 3212. Оп. 1. Ед. хр. 39.

436

Об «Автопортрете на чёрный свист» мы ещё поговорим. В той машинописи, с которой мы имели дело, было чётко напечатано, что это не поэма, а «опыт в прозе».

437

Алейников В. Д. СМОГ. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 376.

438

Лён В. Древо русского стиха (концепция бронзового века). // Митин журнал. № 4.

439

Недгар Георгий (наст. – Юрий Михайлович Виленский; (1944–1989) – неподцензурный поэт. Юношеские стихи печатались в «Литературном альманахе» (№ 1–2) и в самиздатских журналах «Сирены» и «Сфинксы» (видимо, в несохранившемся втором номере).

440

«Chekisms». Tales of the CheKa. A KGB antology. Item 26. P. 1.

441

Губанов Л. Г. «Навязчивая мысль – машина черноволосая…» // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 82.

442

Лён В. Посмертная слава Величанского // Сайт Александра Величанского. URL: http://a-velichansky.ru/articles/about/ slava_len/

443

Миллер Л. Колыбель висит над бездной. – М.: Де’Либри, 2020.

444

Лимонов Э. В. Гипсовый пионер и его команда // Книга мёртвых. – СПб.: Лимбус Пресс, Издательство К. Тублина, 2013. С. 51.

445

Так в книге «Иностранец в смутное время» зовётся привычный нам герой Эдичка.

446

Лимонов Э. В. Иностранец в смутное время. – СПб.: Амфора, 2007.

447

Юпп Михаил Евсеевич (1938) – поэт. Родился в Ленинграде. Вместе с родителями пережил блокаду. Окончил ремесленное училище и курсы поваров. Заочно учился в Литературном институте им. А. М. Горького (семинар Павла Антокольского). Был отчислен. Учился в ленинградской Академии художеств (факультет теории и истории искусств). Был отчислен. Входил в круг неофициальных литераторов «Поэты Малой Садовой». В 1980 году эмигрировал. Вошёл в русскую литературу преимущественно благодаря прозе Сергея Довлатова и шуточным стихотворениям Леонида Аронзона.

448

Мамлеев Ю. В. Воспоминания. – М.: Издательская группа Традиция, 2017. С. 91.

449

Беседа с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

450

Тогда Наталия Дмитриевна ходила с девичьей фамилией – Светлова.

451

Лимонов Э. В. Книжищи. // Русское. Екатеринбург: Ультра. Культура, 2005. С. 28.

452

По воспоминаниям Лимонова – именно дружили и по-хорошему были влюблены друг в друга, в мужскую дружбу, в поэзию, во время: «В однокомнатной квартире на улице Бориса Галушкина мы пили, ели, читали стихи, цепенели от стихов, влюблены были все в его юную жену Наташу Кутузову. Туда приезжала и Басилова, там дневал и ночевал Игорь Ворошилов, перебывало пол-Москвы. Володька пил, и много. Тогда это не было тяжёлое, мутное пьянство, а скорее необходимая приправа к стихам и стилю жизни. <…> Время от времени мы встречали на Курском вокзале очередной эшелон провизии от родителей Володьки, они жили в Кривом Роге, мать была завучем школы, отец – художник-самоучка. Ящики с перцами, помидорами, ящики с салом и фруктами – всё это избавляло нас от расходов на еду, и мы могли тратить наши скромные ресурсы на вино. Пили мы тогда сухое: чаще всего алжирское, оно было самым дешёвым. Однажды мы втроём – Володька, Наташа и я – выпили за ночь 14 бутылок алжирского и две бутылки водки. Впервые могучее Володькино здоровье дало сбой. Пришлось вызывать “скорую”. Сердце забарахлило». – Лимонов Э. В. Гипсовый пионер и его команда. // Книга мёртвых. – СПб.: Лимбус Пресс, Издательство К. Тублина, 2013. С. 66–67.

453

Алейников В. Д. Четверо. // Крещатик. 2010. № 2.

454

Александр Урусов объяснял, отчего возникало такое отношение к «штурмовой сволочи»: «Современным молодым людям очень трудно представить себе все сложносплетенные нюансы и извилины той жизни и того типа мышления. Смогисты были детьми короткой оттепели конца 1950-х – середины 1960-х, но годы тотального террора так или иначе довлели над нашими мыслями и поступками. Любой из твоих знакомых мог оказаться стукачом, это серьезно осложняло общение, особенно с людьми окололитературного мира (например, с “шестидесятниками”, они, кстати, были очень подозрительными). И еще важная деталь: и Губанов, и я, и Батшев, и почти все другие смогисты – москвичи, что в те годы очень многое значило, потому что Москва тогда – это мир, отличный от остальной страны, даже от Питера. И “провинциал” всегда был чуть-чуть под подозрением. Не буду развивать здесь эту мысль, но и обычное дружеское общение в те годы было безмятежным только до тех пор, пока вы не переступали некую черту дозволенного». – Письмо от Александра Урусова. 01.05.2021.

455

Из черновиков «Девяти тетрадей» Э. В. Лимонова (издание готовится к выпуску).

456

Красковец И. [Воспоминание о Л. Г. Губанове.] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 120–122.

457

Лимонов объяснял эту ситуацию: «Он был отвратительный тип, унижал ребят, там все сказано. Вел себя как плохой такой урка где-нибудь в тюрьме, который всех гоняет и унижает. Хороший “смотрящий” действительно наводит в камере порядок – каждому достается по достоинствам, по тому, что он вносит в жизнь. А Губанов был несправедлив и поган…» – Подробней см.: Эдуард Лимонов: «Путин будет править столько, сколько захочет» [интервью Ал. Вознесенскому] // Индекс. 28 октября 2000. URL.: http://www.index.org.ru/mayday/limonov/lim-010724.html

458

Один человек, близко знавший Губанова, но пожелавший остаться неизвестным, рассказывал: «Он вир-ту-оз-но матерился! А я всё возмущался: “Лёнечка, ну ты же великий русский поэт!.. Что ж ты так это…” А он говорил: “Почитай Пушкина”».

459

Сравните с чуть иным лимоновским пассажем: «Влюбленный в своё время в Лёньку Губанова – поэта, я дрался с ним дважды. Один раз в ответ на его злобное замечание, чтоб я убирался в свой Харьков, я ударил его бутылкой по голове, он же позднее набросился на меня со своими дружками и избил. То есть это была любовь-ненависть». – Подробней см.: Лимонов Э. В. Лимонов против Жириновского. – М.: Конец века, 1994. С. 24.

460

Лимонов Э. В. Московская богема. // Антология новейшей русской поэзии «У голубой лагуны» / сост. К. Кузьминский и Г. Ковалев. – Псков: Орлов В.И., 2006. С. 296.

461

Беседа с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

462

Монастырский А. Из воспоминаний. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 219–220.

463

Лимонов Э. В. Гипсовый пионер и его команда // Книга мёртвых. – СПб.: Лимбус Пресс, Издательство К. Тублина, 2013. С. 63.

464

Беседа с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

465

Лимонов Э. В. Саратов. // Стихотворения. Екатеринбург: Ультра. Культура. 2005. С. 128.

466

Лимонов Э. В. Подросток Савенко. // Русское. М.: Ad Marginem, 2005. С. 284.

467

Лимонов Э. В. О русских поэтах (3 июля 2018). // Livejournal. URL: https://limonov-eduard.livejournal.com/1327260.html

468

Губанов Л. Г. «Я подожду и твой октябрь, я подожду…» // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 13.

469

Лимонов Э. В. Дневник неудачника. – СПб.: Амфора, 2007. С. 68.

470

Губанов Л. Г. Откровение псковской колдуньи Марине Мнишек. // «Постигший слово как восторг»: Стихотворения в исполнении автора. – СПб.: Издательство Сергея Ходова; студия современного искусства «АЗиЯ-Плюс», 2017. С. 14–16.

471

Лимонов Э. В. «Когда поджёг блестящий Кремль…» // «Пятый сборник» (архив Александра Шаталова).

472

Лимонов Э. В. Золотой век. // Русское. Екатеринбург: Ультра. Культура, 2005. С. 164–172.

473

Лимонов Э. В. Это я – Эдичка. – М.: Конец века, 1992. С. 190.

474

Лимонов Э. В. Гипсовый пионер и его команда // Книга мёртвых. – СПб.: Лимбус Пресс, Издательство К. Тублина, 2013. С. 64.

475

Виктор Луферов рассказывал на вечере памяти Губанова, который состоялся 20 июля 2001 года в клубе над Театром на Таганке.

476

Есенин С. А. Собаке Качалова. // Полное собрание сочинений в семи томах. – М.: Наука, Голос, 1995. Т. 1. С. 213.

477

Суша С. М. Скарабей. // Журнал «Самиздат». URL.: http:// samlib.ru/s/susha_sergej_mihajlowich/skarabei.shtml

478

Ивнев сыграл эпизодическую роль Керенского в фильме «Великое зарево» (1938).

479

Паркаев Ю. А. О попытке продолжить в 1967 году издание «Гостиницы для путешествующих в прекрасном» // Русский имажинизм: история, теория, практика. – М.: ИМЛИ РАН, 2005. С. 349–351.

480

Когда Губанов пишет про «дикие хвосты», он не лукавит. Рано или поздно рассекретят архивы КГБ-ФСБ – и мы увидим все отчёты «топтунов». Один примечательный случай вспоминал Сергей Мнацаканян: «Однажды, когда я вместе с моим знакомым библиоманом <…> снова собрался в гости к Леониду, нас “замели” кагэбэшники на первом этаже губановского подъезда, где была устроена оперативная квартира. Нас предупредили, что больше сюда приезжать не следует. Правда, опыт мы вскоре повторили – на этот раз дежурного лейтенантика на месте не было». – Подробней см.: Мнацаканян С. Холст 37×37. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 352.

481

Батшев В. С. Записки тунеядца. Роман-документ. – М.: Голос, 1994. С. 304.

482

Холин И. С. С минусом единица. Повесть, дневник, записки. – Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2020. – Малая серия. – С. 97.

483

Воробьёв В. Друг земного шара. // Зеркало. 2001. № 17.

484

Губанов Л. Г. Молитва. 1968-й год. Кунцево. // «Постигший слово как восторг»: Стихотворения в исполнении автора. – СПб.: Издательство Сергея Ходова; студия современного искусства «АЗиЯ-Плюс», 2017. С. 42–44.

485

Андрей Журбин видит ситуацию иначе: «Как и в лермонтовской “Смерти Поэта”, гибель адресата сводится не к конкретному убийце (образ палачей скорее обобщённый), но является следствием противостояния обществу, “веку-волкодаву”, при этом помимо скорби присутствует и обличение». – Подробней см.: Журбин А. А. Отраженья зеркальных осколков: заметки о жизнетворчестве Губанова. – Астрахань: ИПК «Волга», 2013. С. 51.

486

Со схожим настроением ходили многие молодые люди. У Вадима Делоне есть стихотворение «Улыбка в собственную сторону» (тоже, кстати, 1968 года), которое начинается таким катреном: «Я в метро опускаю пятак – / Двое в штатском идут по пятам, / Я за водкой стою в гастроном, / А они сторожат за углом».

487

Губанов Л. Г. Перистый перстень. // «Меня ищут как редкий цветок»: сборник произведений с переводом на итальянский, французский, сербский и хорватский языки. – М.: Пробел-2000, 2018. С. 31.

488

Григ Е. Да, я там работал. Записки офицера КГБ. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. С. 81–82.

489

Сенкевич А. Показания свидетелей защиты (русский поэтический авангард 60-х годов). // Поэзия. 1990. № 55. С. 161.

490

SMOG. Svenska S.M.O.G. kommitten. Malmo, 1966. P. 2–3.

491

SMOG. Svenska S.M.O.G. kommitten. Malmo, 1966. P. 13.

492

Процесс четырёх. Сборник материалов по делу Галанскова, Гинзбурга, Добровольского и Лашковой. / сост. и коммент. Павел Литвинов. – Амстердам: Фонд им. Герцена, 1971. С. 135–136.

493

Там же. С. 176–178.

494

Б. А. Золотухин – адвокат Гинзбурга.

495

Даниэль Александр Юльевич (р. 1951) – исследователь истории инакомыслия в СССР, сын литератора Юлия Даниэля.

496

Павел Литвинов и Александр Даниэль об истории открытого письма «К мировой общественности».

497

Губанов Л. Г. «Благодарю за то, что я сидел в тюрьме…» // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 127–128.

498

Сенкевич А. Показания свидетелей защиты (русский поэтический авангард 60-х годов). // Поэзия. 1990. № 55. С. 159.

499

Губанов Л. Г. Дуэль с Родиной. // «Меня ищут как редкий цветок»: сборник произведений с переводом на итальянский, французский, сербский и хорватский языки. – М.: Пробел-2000, 2018. С. 58–62.

500

Беседа с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

501

Сравните с воспоминаниями ленинградца Владимира Эрля, который посетил Кручёных весной 1965 года: «В Москве мы заявились к Алексею Елисеевичу Кручёных, который сначала нас не пускал и потребовал прочитать по памяти хлебниковские “Трущобы”, которые я благополучно прочёл. В результате Алексей Елисеевич отнёсся к нам вполне благожелательно и даже сводил пообедать в молочный буфет». – Подробней см.: Эрль В. И. С кем вы, мастера той культуры? Книга эстетических фрагментов. – СПб.: Юолукка, 2011. С. 222.

502

Лимонов Э. В. Лиля Брик и Последний футурист. // Книга Мёртвых. – СПб.: Лимбус Пресс, Издательство К. Тублина, 2013. С. 129.

503

Ивнев Р. А. [Запись от 27 сентября 1930 года] // Дневник. 1906–1980. – М.: Эллис Лак, 2012. С. 465.

504

Шелковский И. С. О духе противоречия, живописании «серой грязцой» и о том, как четыре дня просидел в могиле Ивана Грозного. // Устная история. URL: http://oralhistory.ru/talks/ orh-1541/text

505

Ляндо М. Из неопубликованной книги воспоминаний «Звезда над снегами». // Новое литературное обозрение. 1998. № 33. С. 264.

506

Калева Н. Друг мой Лёнька… (встречи с Леонидом Губановым) // Московский комсомолец. 1993, 9 июня. № 108 (14613). С. 4.

507

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 82.

508

Харджиев Н. И. Живой Кручёных (вместо предисловия). // Русский литературный авангард. Материалы и исследования. – Тренто: Университет Тренто, Кафедра истории европейской цивилизации, 1990. С. 148.

509

Чуковский К. И. Дневник в 3 т. – М.: ПРОЗАиК, 2011. Т. 3: 1936–1969. С. 505.

510

Лимонов Э. В. Лилия Брик и Последний футурист. // Книга мёртвых. – СПб.: Лимбус Пресс, Издательство К. Тублина, 2013. С. 128.

511

Лимонов Э. В. Фрагмент. // Синтаксис. № 20, 1987. С. 149.

512

Стихотворение из «Девяти тетрадей» Э. В. Лимонова (издание готовится к выпуску).

513

Алейников о нём писал: «Он помнил наизусть множество моих стихов, цитировал их, ревновал к своим, но очень ценил. Внимателен был к стихам Кублановского и всегда верно говорил о них, кстати, предсказав дальнейший, столь обособившийся и сменивший ориентиры, путь его. Точно предсказал, что к середине семидесятых Саша Соколов станет писать хорошую прозу, – и это сбылось». – Подробней см.: Алейников В. Д. Тадзимас. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 5. С. 402.

514

Крохин Ю. Души высокая свобода. – М.: Аграф, 2001. С. 12.

515

Там же. С. 11.

516

Национал-большевистская партия запрещена 7 августа 2007. Московским городским судом РФ.

517

Вадим Делоне вспоминал одну из встреч с Евтушенко: «Я приехал к нему в Переделкино просить, чтобы он выступил в защиту только что арестованных. Открыто протестовать он отказался, однако обещал связаться с верхами. То же самое несколькими годами позже он ответил, когда его просили хоть что-нибудь сделать для умиравшего в лагерной зоне Галанскова. Может быть, он и связывался, но слишком долго связывался…» – Подробней см.: Делоне В. Интервью «Русской мысли». // Официальный сайт Вадима Делоне. Режим доступа: http:// vadim-delaunay.org/letters#1

518

Там же: «… для большинства существование в доме западных незапрещенных романов было своеобразной вывеской или шиком. Почему-то особенно повезло Хемингуэю. Чуть не в каждой «интеллигентной» квартире был вывешен его портрет. И уж как так получилось, я даже не знаю. Но наличие портрета Хемингуэя указывало на то, что хозяин квартиры из породы людей, что держат себя интеллектуалами, горестно опускают глаза при упоминании о сталинских “несправедливостях”, но тут же объясняют любознательным иностранцам, что теперь у нас иные времена…»

519

Для сравнения приведём воспоминания Андрея Сергеева об Иосифе Бродском: «Американская проза его не увлекала. Не могу себе представить его отпадающим от Хемингуэя, модной фигуры, необходимой в бытовании шестидесятников. Иосиф, не будучи шестидесятником, Хемингуэя видал в гробу». – Подробней см.: Сергеев А. Я. О Бродском. // Omnibus. М.: НЛО, 1997. С. 433.

520

Делоне В. Портреты в колючей раме. – М.: Ад Маргинем, 2013.

521

Климонтович рассказывает, что помимо поэтов и диссидентов, богемы и студенческой молодёжи бывал в квартире Делоне-Иоффе и Григорий Остер: «…туда привели как-то юношу, приехавшего из Симферополя, который читал заумные стихи для детей, составленные одними междометиями, – это был будущий автор “Сорока восьми попугаев” и детской поэзии безобиднейший и лояльный Гриша Остер». – Подробней см.: Климонтович Н. В подполье. // Далее – везде. Записки нестрогого юноши. – М.: Вагриус, 2002. С. 149.

522

Климонтович Н. Ю. В подполье. // Далее – везде. Записки нестрогого юноши. – М.: Вагриус, 2002. С. 149.

523

Сапгир К. Явочная квартира авангарда. // Сноб. 06.05.15.

524

Губанов Л. Г. Зеркальные осколки. // «Меня ищут как редкий цветок»: сборник произведений с переводом на итальянский, французский, сербский и хорватский языки. – М.: Пробел-2000, 2018. С. 71.

525

И, видимо, по тем временам (да, наверное, и по любым другим) это нормальная родительская реакция. Кублановский рассказывал, что после его юношеской поездки в Москву к Вознесенскому дома был натуральный скандал. «Мать говорила: “Юрка, три года тебя не спасут. Но я договорилась с нашим военруком. Пойдёшь на четыре года на подводную лодку. Там из тебя сделают человека”», – из беседы с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

526

Бродский И. А. Собрание сочинений: [в 4-х т.] / под. ред. В. Марамзина. – Л.: Самиздат, 1972. Т. IV. С. 100.

527

Губанов Л. Г. Мечты великой перекресток // Время и мы. 1978. № 26. С. 98.

528

Материалы к биографии Леонида Губанова // Союз литераторов Российской Федерации. URL: http://moljane.narod.ru/ Journal/03_1_mol/03_1_Gubbio.html

529

Там же.

530

Губанов Л. Г. Игровое // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 292.

531

Сергеева Л. Г. Жизнь оказалась длинной. – М.: Редакция Елены Шубиной, 2018. С. 57.

532

Беседа с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

533

Евтушенко Е. А. «О, нашей молодости споры…» // Избранные произведения в двух томах. Т. 1.: 1952–1965. – М.: Художественная литература, 1980. С. 172.

534

Губанов Л. Г. Миры. // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 274.

535

Евтушенко Е. А. «Людей неинтересных в мире нет…» // Избранные произведения в двух томах. Т. 1.: 1952–1965. – М.: Художественная литература, 1980. С. 221–222.

536

Басилова А. Н. Стихи из поэмы «Комедия греха» // Московский BAZAR, 2012, № 3 (5). С. 31.

537

Золян С. Т. Леонид Губанов о поэзии (письма Леонида Губанова Араму Алнакяну и Сурену Золяну). // Русская литература. РАН. 2018. № 2. С. 262–263.

538

Вермишева С. К. [Воспоминание о Л. Г. Губанове] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 287.

539

Губанов Л. Г. «Я здесь один, я здесь один…» // Губанов Л. Г. Серый конь. – М.: Эксмо, 2006. С. 95.

540

Губанов Л. Г. «Я останусь сам собой…» // Губанов Л. Г. Серый конь. – М.: Эксмо, 2006. С. 94.

541

Губанов Л. Г. «Где-нибудь великолепный парус…» // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 57.

542

Губанов Л. Г. «Какую мне мечту повесить…» // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 65.

543

Губанов Л. Г. «Любви последний тихий ужас…» // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 65–66.

544

Губанов Л. Г. Грустная фреска. // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 113–114.

545

Золян С. Т. Леонид Губанов о поэзии (письма Леонида Губанова Араму Алнакяну и Сурену Золяну). // Русская литература. РАН. 2018. № 2. С. 263.

546

Там же.

547

Там же. С. 266–267.

548

Памятники Мандельштаму есть в Москве, Санкт-Петербурге, Воронеже и Владивостоке. В Екатеринбурге недавно установили памятную доску на вокзале, но уже и Мандельштаму, и его жене Надежде Яковлевне. До проспектов дело пока не дошло. И не совсем понятно, дойдёт ли. А о Губанове и говорить не приходится…

549

Там же. С. 267.

550

Губанов Л. Г. Письмо С.С. Гейченко. // Московский комсомолец. 1997. № 56 (26 марта). С. 4.

551

Губанов Л. Г. Письмо Е.А. Евтушенко. // Московский комсомолец. 1997. № 56 (26 марта). С. 4.

552

Губанов Л. Г. «Разворован куст смородины…» // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 56.

553

Губанов Л. Г. «Живу на озере Кучане…» // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 142–143.

554

Губанов Л. Г. Проездом. // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 143–144.

555

Это видно, например, по стихотворению «Желание» (Армения, 17 апреля 1969): «Пригласить бы на завтрак Фауста, / Где салфетки и пыльных рюмок вздор, / Положить бы на рожу паруса / Дальних стран золотое юнкерство». – Подробней см.: Губанов Л. Г. Желание. // Серый конь. – М.: Эксмо, 2006. С. 99.

556

Чуть позже, в 1974–1975 годах, в Михайловском обоснуется в качестве экскурсовода Владимир Герасимов – человек-легенда, энциклопедист, гений (по воспоминаниям многих и многих современников), но абсолютно не умеющий себя поставить в жизни. Что-то общее у него есть с Губановым. Думается, если бы они увиделись, обязательно сошлись бы. В 1977 году в «ссылочке Пушкина» окажется и Сергей Довлатов. Некоторое время спустя он напишет «Заповедник» и выведет Герасимова в качестве персонажа Митрофанова: «Уникальная память и безмерная жажда знаний – в сочетании – творили чудеса. Но тут выявилось поразительное обстоятельство. Этими качествами натура Митрофанова целиком и полностью исчерпывалась. Другими качествами Митрофанов не обладал. Он родился гением чистого познания. <…> Митрофанов вырос фантастическим лентяем, если можно назвать лентяем человека, прочитавшего десять тысяч книг». – Подробней см.: Довлатов С. Д. Заповедник. // Собрание сочинений в 3 т. – М.: Колибри, 2010. Т. 1: «Наши». С. 254.

557

Губанов Л. Г. Вступление к поэме «Фауст». // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 90.

558

Губанов Л. Г. Акварель сердцам невинным. // Ангел в снегу. – М., 1983. С. 40–41.

559

Из разговора с Валерией Любимцевой (4 ноября 2019 года).

560

Из разговора с Валерией Любимцевой (4 ноября 2019 года).

561

Любимцева В. [Воспоминание о Л. Г. Губанове] // // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 307.

562

Из разговора с Валерией Любимцевой (4 ноября 2019 года).

563

Лимонов Э. В. Гипсовый пионер и его команда // Книга мёртвых. – СПб.: Лимбус Пресс, Издательство К. Тублина, 2013. С. 56–57.

564

Губанов Л. Г. Стихотворение о брошенной поэме. // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 56–57.

565

На конверте адрес и Ф.И.О. отправителя: «Москва, Лебяжий пер. д. 1. к. 15. М. Цветаева».

566

Золян С. Т. Леонид Губанов о поэзии (письма Леонида Губанова Араму Алнакяну и Сурену Золяну). // Русская литература. РАН. 2018. № 2. С. 270.

567

Холин И. С. С минусом единица. Повесть, дневник, записки. – Вологда: Библиотека московского концептуализма Германа Титова, 2020. – Малая серия. – С. 228.

568

Есенин С. А. Письмо Вержбицкому Н. К. (26 января 1925). // С. А. Есенин. ПСС: В 7 тт. – М., Т. 6. Письма.

569

Губанов Л. Г. Шуточное объяснение. // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 157.

570

Лимонов Э. В. Фрагмент. // Синтаксис. № 20, 1987. С. 146.

571

Из разговора с Валерией Любимцевой (4 ноября 2019 года).

572

Любимцева В. [Воспоминание о Л. Г. Губанове] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 304.

573

Мамлеев Ю. В. Московский гамбит. – М.: Издательская группа Традиция, 2016. С. 32.

574

Из разговора с Валерией Любимцевой (4 ноября 2019 года).

575

В другой раз поступил схожим образом: «Однажды ушёл в двух пиджаках, с большой иконой под мышкой и с двумя портфелями, один из которых незадолго до этого подарил мне». – Подробней см.: Любимцева В. [Воспоминание о Л. Г. Губанове] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 312.

576

Из разговора Л. Любчиковой и Н. Муравьёвой (начало 2000-х г.) // Архив Н. Муравьёвой.

577

Неизвестное стихотворение Л. Губанова (из литархива Валентина Куклева) // Словесность, 2010. – М.: Библиотека газеты «МОЛ», 2010. С. 80–82.

578

Мариенгоф А. Б. Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги. // Собрание сочинений в 3 тт. Т. 2. Кн. 2. С. 350.

579

Любимцева В. [Воспоминание о Л. Г. Губанове] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 310.

580

Из разговора с Валерией Любимцевой (4 ноября 2019 года).

581

Любимцева В. [Воспоминание о Л. Г. Губанове] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 313.

582

Лимонов Э. В. Три Евтушенки. // Свежеотбывшие на тот свет. – СПб.: Питер, 2019. С. 93.

583

Из разговора с Валерией Любимцевой (4 ноября 2019 года).

584

Климонтович Н. Лёнечка. // Далее – везде. Записки нестрогого юноши. – М.: Вагриус, 2002. С. 184.

585

Алабин Л. Филон бессмертья. // URL: https://proza. ru/2016/07/19/1296

586

Евгений Попов «дарит» жилетку как будто бы другому смогисту, но мы-то знаем, кого он изображает в романе «Душа патриота, или Различные послания к Ферфичкину» (1983): «А СМОГист Е., имени которого я не знаю, но уверен, что это не был Леонид Губанов, валялся в 1964 году вдрызг пьяный на диване у своего товарища Т., который был старше его примерно на 20 лет, и голосил смогист, что ему “Анастасия Ивановна” (по-видимому, А. И. Цветаева) только что подарила вязаный жилетик, который принадлежал “Марине Ивановне” (по-видимому, М. И. Цветаевой). А безумная тогдашняя теща поэта Т. (вторая) уговаривала своего бешеного зятя, чтоб он молодого гения ни в коем случае не оставлял ночевать, ибо, судя по его виду и речам, он вполне способен изнасиловать двенадцатилетнюю девочку, ее внучку, дочку Т. Т. грубо сказал “мамаше”, чтоб она “не болтала глупости”. Теща обиделась, она была старенькая, хроменькая, и обиженно запрыгала в другую комнату. Гений Е., как рассказывают, нынче из эстета стал пролетарием и грузит по ночам булки в булочной…» – Подробней см.: Попов Е. А. Душа патриота, или Различные послания к Ферфичкину. // Волга. 1989. № 2. С. 59–60.

587

Цветаева М. И. «С большою нежностью – потому…» // Собрание сочинений в семи томах. – М.: Эллис Лак, 1994. Т. 1. С. 241.

588

Цветаева М. И. Поэма конца. // Собрание стихотворений, поэм и драматических произведений в 3 томах. – М.: Центр, 1992. Т. 2: Стихотворения и поэмы 1921–1929. С. 460–461.

589

Пяст В. Встречи: Россия в мемуарах. – М.: Новое литературное обозрение, 1997. С. 56.

590

На подрамнике судьбы. Интервью И. С. Губановой. // Русская мысль. 2011. № 44(4867) 25 ноября – 1 декабря. С. 14.

591

Беседа с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

592

Клячко Т. Встречи с Л. Губановым [Впечатления]. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 429.

593

Мамлеев Ю. В. Воспоминания. – М.: Издательская группа Традиция, 2017. С. 106.

594

Письма Гончаровой Н. Н. к Батшеву В. С. // РГАЛИ. Ф. 3212. Оп.1. Ед. хр.38.

595

Климонтович Н. В подполье. // Далее – везде. Записки нестрогого юноши. – М.: Вагриус, 2002. С. 153–154.

596

Чудаков С. И. Справка по личному делу. Стихотворения, статьи, биография, комментарии. – М.: Культурная революция, 2014. С. 343–344.

597

Монастырский А. Из воспоминаний. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 218.

598

Мамлеев Ю. В. Сумасшедший экстаз: о Евгении Головине, творческом подполье и алкоголе // Завтра. URL: http://zavtra.ru/ blogs/sumasshedshij-ekstaz

599

Мамлеев Ю. В. Московский гамбит. – М.: Издательская группа Традиция, 2016. С. 28.

600

«По-небесному пьяный» поэт, то есть устремлённый в Вечность и занятый Творчеством настолько, что забывает про штаны, попадается и у Д. А. Пригова – несколько в другой обстановке, но всё же: «Вот стенами отградился / Понавесил сверху крыш / Заперся, уединился / И позорное творишь // И не видишь, и не слышишь / Что оттуда твой позор / Виден, словно сняли крышу / И глядят тебя в упор // Поднял очи – Боже правый! / Иль преступному бежать / Иль штаны сперва заправить / Или труп сперва убрать».

601

Духовный отец русского пост-упыризма: интервью с Юрием Мамлеевым // Сайт Игоря Шевелёва. URL: http:// newshevelev.narod.ru/genkat/603.htm

602

Губанов Л. Г. «По дорогам-зеркалам…» // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 480.

603

Золян С. Т. Леонид Губанов о поэзии (письма Леонида Губанова Араму Алнакяну и Сурену Золяну). // Русская литература. РАН. 2018. № 2. С. 267–268.

604

Мамлеев Ю. В. Московский гамбит. – М.: Издательская группа Традиция, 2016. С. 34.

605

Свидригайлов делился с Раскольниковым мыслями: «Нам вот всё представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего этого, представьте себе, будет там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность». – Подробней см.: Достоевский Ф. М. Преступление и наказание. // Собрание сочинений в десяти томах. – М.: Государственное издательство художественной литературы, 1957. Т. 5. С. 299–300.

606

Губанов Л. Г. «Что ангел мой родной мне пишет?» // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 455.

607

Алабин Л. Филон бессмертья. // URL: https://proza. ru/2016/07/19/1296

608

Любимцева В. [Воспоминание о Л. Г. Губанове] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 315.

609

Вознесенский А. А. Езда в незнаемое. // Прожилки прозы. – М.: ПРОЗАиК, 2011. С. 592.

610

Мамлеев Ю. В. Московский гамбит. – М.: Издательская группа Традиция, 2016. С. 32.

611

Губанов Л. Г. Накануне. // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 287.

612

Михайловская Т. Четвёртое время (о Дмитрии Пригове). // Арион. 2008. № 4.

613

Возникает забавная рифма с принципиально важной для Губанова «Юностью». Евгений Попов расписывал: «Я, когда с Приговым познакомился в 1980 году, то совершенно не знал, кто он такой. Ибо был он тогда полностью сформировавшимся продуктом андеграунда, где считалось хорошим тоном сказать: “Стихи твои, товарищ, такое говно, что их можно даже и в журнале «Юность» напечатать”». – Подробней см.: Попов Е. Это наш Пригов, это наш Пригов… // Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов (1940–2007). – М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 673.

614

Шатров Николай Владимирович (1929–1977) – поэт, переводчик, муж советской художницы М. Р. Димзе (1920–2015).

615

Горалик Л. Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая. – М.: Новое издательство, 2017. С. 21.

616

Орлов Б. О пассионарности альтернативной культуры семидесятых (из разговора за чашкой чая). // Эти странные семидесятые, или Потеря невинности: Эссе, интервью, воспоминания. – М.: НЛО, 2015.

617

Владимир Сорокин дегустирует 8 видов водки.

618

Козлов Б. Зверев в Италии (под знаком эпистолярности). // Анатолий Зверев в воспоминаниях современников. – М.: Молодая гвардия, 2006. С. 171.

619

Николаев А., Николаева О. Владимир Сорокин: литература есть сражение психических состояний писателя // Информационное агентство «Культура». URL: http://old.guelman.ru/culture/ reviews/2000-09-01/010900mn/

620

Вот те же мысли, но в сорокинском эссе «Между»: «С цунами и хаосом все более-менее ясно: энтропия лишает человека бытовой и экзистенциальной опоры, вызывая у него панику и фрустрацию. Хаос в чистом виде любят очень немногие. Хоть Бродский и написал «Ихь либе жизнь и обожаю хаос», сам он, однако, предпочитал комфортный и упорядоченно-предсказуемый стиль жизни. Хаос богемной жизни предполагает опору в творчестве. Модильяни, Верлен, Бодлер, Есенин, Паунд, Зверев, Губанов отдавались хаосу в промежутках между творческими актами, требующими соблюдения четкой иерархии ценностей, мастерства и абсолютного Порядка. Следовательно, чистыми жрецами Хаоса они уже не были». – Подробней см.: Сорокин В. Г. Между // Сноб. URL: https://snob.ru/selected/ entry/15403/

621

Упоминается некий Миша, но вряд ли речь идёт о Михаиле Соколове или Михаиле Елизарове: раз затрагивается диссидентский круг, значит, должен быть сподвижник Буковского – Михаил Каплан.

622

Сорокин В.Г. Тридцатая любовь Марины. // Собрание сочинений в 3 т. Т. 2. С. 92–94.

623

Сорокин имеет в виду стихотворение «Концерт Мендельсона» Вадима Делоне: «За окном бесконечно и сонно / Дождь осенний шумел монотонно. / Ветер выл и врывался со стоном / В звуки скрипки, в концерт Мендельсона».

624

Сорокин цитирует стихотворение Андрея Монастырского, тесно общавшегося со смогистами, ненадолго увлёкшегося фрамизмом, а после отдавшегося концептуализму: «Реприза, мальчики, реприза, / Давайте снова повторять, / Зальём безводные моря / Слезами девочек капризных. // А скрипачи-то, скрипачи, / На расшатавшихся подмостках, / Плыви, плыви, печальный остров, / Рахит на клавишах, бренчи!».

625

Губанов Л. Г. «Потухая, вытряхали из избы…», Стихотворение о брошенной поэме. // Советский цирк. 1989. 28 января. № 5 (205). С. 14.

626

Сорокин В. Г. День опричника. – М.: Захаров, 2006. С. 29–30.

627

Губанов Л. Г. «Мы идём с тобой низами…» // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 631–632.

628

Губанов Л. Г. «Опять в душе, где сплетни и плетни…» // Серый конь. – М.: Эксмо, 2006. С. 26.

629

Губанов Л. Г. «Я к ногам твоим бросаюсь…» // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 579.

630

Агапкин А. [Воспоминание о Леониде Губанове]. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 322–324.

631

Слава Лён: «Величанский ссорился и мирился с Губановым и Кублановским, познакомил смогистов с Венедиктом Ерофеевым и его гениальными “Петушками…”» – Подробней см.: Лён С. Посмертная слава Величанского // Сайт Александра Величанского. URL: http://a-velichansky.ru/articles/about/slava_len/О ссорах с Величанским писал Алейников: «… как-то не очень ладили (по какой конкретно причине, теперь сказать невозможно) <…> друг с другом Губанов и Величанский. Ревностно и придирчиво, не скрывая своих настроений, относились один к другому. Подмечали, каждый по-своему, всякий раз, у того, другого, какие-нибудь забавные черты, повадки, словечки – и не ленились этого, другого, изображать, среди своих, разумеется, в дружеском, узком кругу. Но, конечно же, оба они прекрасно, давно понимали, что каждый из них, ревнивцев, задир, – настоящий поэт». – Подробней см.: Алейников В. Д. СМОГ. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 226.

632

Ирина Нагишкина писала: «Из последних встреч. Звонок. Дудинский: “Скорее ко мне, на Академическую, у меня Ерофеев”. Мчимся с Полиной. И так было хорошо: мягкий свет, мало народа, Веничка говорил, что любит Губанова, что будет пьеса “Фанни Каплан”». – Подробней см.: Нагишкина И. [Воспоминание о В. В. Ерофееве.] // Про Веничку: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2008. С. 94.

633

Ю. М. Кублановский рассказывает об этом в фильме «Дуэль с Родиной» (реж. Вяч. Лагунов).

634

Из разговора Л. Любчиковой и Н. Муравьёвой (начало 2000-х г.) // Архив Н. Муравьёвой.

635

Ильин В. [Воспоминания о Леониде Губанове] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 332.

636

Из разговора Л. Любчиковой и Н. Муравьёвой (начало 2000-х г.) // Архив Н. Муравьёвой.

637

Дубницкий Л. Обстоятельство места. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 344–345.

638

Василию Белову – ни грамма; Виктору Астафьеву – 15 граммов; Распутину – 150 граммов; Владимиру Войновичу – две или четыре рюмки; Андрею Битову – полстакана; Василю Быкову, Алесю Адамовичу, Белле Ахмадулиной, Владимиру Высоцкому – полный стакан; Юлиану Семенову – воды из унитаза.

639

Из интервью Владислава Лёна с Марией Максимовой. // Новая литературная газета. 1994. № 9. С. 4.

640

Лекманов О.*, Свердлов М., Симановский И. Венедикт Ерофеев: Посторонний. – М.: Редакция Елены Шубиной, 2018. С. 216.

641

Алабин Л. Филон бессмертья. // URL: https://proza. ru/2016/07/19/1296

642

«Полина» Леонида Губанова: поэма, пророчество, манифест / сост., подгот. текста ст. и коммент. А. А. Журбина. – СПб.: Пушкинский Дом, 2021. С. 77.

643

Ерофеев В. В. Москва – Петушки. – М.: Интербук, 1990. С. 26–27.

644

Пастернак Б. Л. Весна (пять стихотворений). // «Сестра моя – жизнь!». Стихотворения, роман в стихах. – М.: Эксмо, 2010. С. 147.

645

Типичные проводы описывает Владимир Батшев: «Забавно, что “советский писатель” Боря Камянов в 1977 году уехал за “бугор”, пышно мы его провожали в лесу, на огромной поляне, человек сто двадцать собралось, пошел дождь, мы шли через ручей, пили водку, промокли <…> Сегодня его зовут Барух Авни и он известный в Израиле поэт и переводчик». – Подробней см.: Батшев В. С. Записки тунеядца. Роман-документ. – М.: Голос, 1994.

646

Алабин Л. Леонид Губанов – художник. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 399.

647

В его дневнике имеется запись: «Из СССР выслан (почти) Иосиф Бродский, единственная мачта поэзии г. Питера. По словам Бориса Ардова он вынужден был оставить здесь все свои рукописи и труды. Довольно печальная картина». – Подробней см.: Журбин А. А. В алфавитном порядке: пристрастные рассуждения о Бродском и Губанове. // Знамя. 2020. № 8.

648

Кублановский Ю. М. Интервью А. Журбину в редакции журнала «Новый мир». // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 233.

649

Аксёнов В. П. Лекции по русской литературе. – М.: ЭКСМО, 2019. С. 159.

650

Губанов Л. Г. «Мне надоели ботфорты сирени…» // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 465.

651

Алейников В. Д. Тадзимас. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 5. С. 405.

652

Томас Рагглз Пинчон (р. 1937) – американский писатель, ведущий представитель постмодернистской литературы второй половины XX века. Известен по книгам «Выкрикивается лот 49» (1966), «Радуга тяготения» (1973) и др.

653

Беседа с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

654

Быков Д. Л.** Сентиментальный марш: шестидесятники. – М.: Молодая гвардия, 2019. С. 105.

655

Алабин Л. Леонид Губанов – художник. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 396–397.

656

Калугина Т. [Воспоминания о Л. Г. Губанове.] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 254.

657

Разговор Д. В. Ларионова с Б. А. Кучером (17.06.2020).

658

Алабин Л. Филон бессмертья. // URL: https://proza. ru/2016/07/19/1296

659

Путов Александр Сергеевич (1940–2008) – живописец, график, скульптор, иллюстратор. Работал в Париже в группе «Арт-Клош» вместе с Алексеем Хвостенко, Валентином Самариным и Владимиром Толстым.

660

Путов А. С. Реализм судьбы. – М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 152.

661

Калева Н. Друг мой Лёнька… (встречи с Леонидом Губановым) // Московский комсомолец. 1993, 9 июня. № 108 (14613). С. 4.

662

Алейников В. Д. Чистое время. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 8. С. 127.

663

Алейников В. Д. Портреты по памяти. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 5. С. 713.

664

Алейников В. Д. СМОГ. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 594.

665

Лимонов Э. В. Московская богема. // Антология новейшей русской поэзии «У голубой лагуны» / сост. К. Кузьминский и Г. Ковалев. – Псков: Орлов В.И., 2006. С. 297.

666

Флора Сыркина, искусствовед и по совместительству жена Тышлера, писала: «Очень часто персонажи картин, рисунков Тышлера – это своеобразные кариатиды, головы которых украшают натюрморты из цветов, плодов, посуды, подсвечников, окошек со ставнями, домиков, кораблей, а иногда целых городов с башнями небоскрёбов. Эти, казалось бы, необычные, неожиданные композиции основаны на подлинных наблюдениях, и в них художник ищет и находит пластическую и смысловую связь между человеком и вещью, находит черты архитектурного синтеза». – Подробней см.: Сыркина Ф. А. Г. Тышлер. – М.: Советский художник, 1966. С. 8.

667

Аделунг Ю. Запись с вечера памяти Л. Г. Губанова в ноябре 1983 года.

668

Калугина Т. [Воспоминания о Л. Г. Губанове.] // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 255.

669

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 50–51.

670

Батшев В. С. Записки тунеядца. Роман-документ. – М.: Голос, 1994. С. 71.

671

Алейников В.Д. И пр. // Знамя. 2005. № 8.

672

Кузнецов рассказывал об этом на вечере памяти Губанова, который состоялся 20 июля 2001 года в клубе над Театром на Таганке. Мероприятие вели Виктор Луферов и Владимир Бережков.

673

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 61.

674

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 82.

675

Лимонов Э. В. Гипсовый пионер и его команда. // Книга мёртвых. – СПб.: Лимбус Пресс, Издательство К. Тублина, 2013. С. 52.

676

А здесь можно вспомнить песню «О поэтах (А. С. Пушкину и другим)» Александра Градского. Она появляется плюс-минус в те же 1970-е годы. И в ней явный диалог с Высоцким и (!) с Губановым (с его «Полиной»): «Не нужна поэтам слава запоздалого вранья. / Лед под ними слишком слабый, что ни шаг – то полынья. / Лишь бы веровать, что где-то, через Лету и гранит, / Стих российского поэта чьё-то сердце сохранит».

677

Об одном из случаев этих магических отношений поведал Евгений Рейн: «В Норинской Бродский снимал пол-избы у человека по фамилии Пестерев. У этого Пестерева была своя, тоже весьма поучительная история. Войну он провёл в плену, но только не в немецком, а в финском. Более того, так как граница между Швецией и Финляндией была в те годы номинальной, да и вообще это было некое двуединое государство, то Пестерев провёл четыре год на шведской стороне в качестве дворника, поддерживая традиционную скандинавскую чистоту». – Подробней см.: Рейн Е. Б. Мне скучно без Довлатова. Новые сцены из жизни московской богемы. – СПб.: Лимбус Пресс, 1997. С. 84.

678

Сергеева Л. Г. Жизнь оказалась длинной. – М.: Редакция Елены Шубиной, 2018. С. 170–171.

679

Лимонов Э. В. Четыре фильма // Русское психо. – М.: Ультра. Культура, 2004. С. 39–40.

680

Там же. С. 40–43.

681

Алейников В. Д. Седая нить. – М.: РИПОЛ Классик, 2016. С. 29.

682

Алейников В. Д. СМОГ // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 739.

683

Михаил Соколов рассказывал, что кандидатуры смогистов рассматривались для съёмок одного из фильмов Марлена Хуциева: «Когда уже – в один из вечеров [на площади Маяковского] – стали расходиться, к нам приблизились какие-то элегантные молодые люди. Мы, решив, что это опять “ангелы”[-гэбисты] – помоложе, свежего призыва, мысленно смирились с необходимостью провести ночь в КПЗ. Но нет – оказалось, что это люди Марлена Хуциева, чья изысканная фигурка мелькнула чуть поодаль, подбирают типажи для его “Июльского дождя”, ознаменовавшего, говоря языком ученого киноведения, “переход от надежд оттепели к унылому карьеризму застоя”. Хуциевские ассистенты придирчиво разглядывали сквозь сумрак наши романтические физиономии, записывали координаты, обещая позвонить. Надежд, правда, особых не оставили. “Нам бы помоложе” (или “постарше”?) – опять размыв памяти. Потом никого на съемочную площадку так и не вызвали. Для киноленты об оттепельно-застойном рубеже мы не подошли». – Подробней см.: Соколов М. Некоторые сны о СМОГе. // Новое литературное обозрение. 1996. № 20. С. 258.

684

На подрамнике судьбы. Интервью И. С. Губановой. // Русская мысль. 2011. № 44 (4867) 25 ноября – 1 декабря. С. 14.

685

Битов А. Г. Вот такое облако прошло… // Московский комсомолец. 1997. № 56 (26 марта). С. 4.

686

Крючков П. М. День звукописи. // Битов, или Новые сведения о человеке. – М.: Эксмо, 2020. С. 113.

687

Губанов Л. Г. Козырь. // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 412.

688

Битов А. Г. Улетающий Монахов. – М.: Молодая гвардия, 1990. С. 80.

689

Там же. С. 82.

690

Там же. С. 81.

691

Там же. С. 98–99.

692

Там же. С. 106.

693

Вознесенский А. А. Муки музы // Литературная газета. 1976. 20 октября (№ 42). С. 5.

694

На одном из поэтических вечеров наш герой оказался по соседству с Винокуровым. Оба сидели в зрительном зале, ждали выхода коллег. И тогда Губанов сказал своей спутнице: «Не дай бог дожить до такого!..»

695

Мариенгоф А. Б. Это вам, потомки! // Собр. соч. в 3 т. Т. 2. Кн. 2. С. 54.

696

Яхонтов А. К нам пришёл Вознесенский. // Московский комсомолец. URL: https://www.mk.ru/culture/arti-cle/2010/06/08/506949-k-nam-prishel-voznesenskiy.html

697

Климонтович Н. Лёнечка. // Далее – везде. Записки нестрогого юноши. – М.: Вагриус, 2002. С. 184–185.

698

Губанов Л. Г. Чёрная открытка. // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 135.

699

Климонтович Н. Лёнечка. // Далее – везде. Записки нестрогого юноши. – М.: Вагриус, 2002. С. 175–183.

700

Губанов Л. Г. Шалая песенка. // Ангел в снегу. – М., 1983. С. 143–144.

701

На самом деле это знаменитая эпиграмма на Саянова.

702

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 80.

703

В передаче «Другая жизнь Натальи Шмельковой» (телеканал «Культура») Наталья Александровна рассказала о Льве Рыжове – художнике, реставраторе, иконописце и поэте (его стихи для детей ценили К. И. Чуковский и С. Я. Маршак). Раз случилось ему продать картину. Дело было на Пасху. Так Рыжов взял и пошёл в церковь (где-то у станции метро «Сокол»), где и раздал все деньги. А гонорар был неплохой – 300 рублей. И всё до копеечки ушло нищим на паперти. На следующий день Рыжов звонил Шмельковой, чтобы одолжить «трёшку» на пиво.

704

Губанов Л. Г. «Автографы мои – по вытрезвителям…» // Ангел в снегу. – М., 1983. С. 144–145.

705

Алабин Л. Филон бессмертья. // URL: https://proza. ru/2016/07/19/1296

706

Алейников В. Д. Чистое время. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 8. С. 294.

707

Губанов Л. Г. Шуточное. // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 127–128.

708

Губанов Л. Г. Попытка к бегству. // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 111.

709

Встреча в Концертной студии Останкино с писателем Э. В. Лимоновым (1992).

710

Губанов Л. Г. «Мы себя похоронили…» // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 478.

711

Алейников В. Д. СМОГ. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 689.

712

Вадим Шалманов отсидел три года за тунеядство.

713

Алабин Л. Филон бессмертья. // URL: https://proza. ru/2016/07/19/1296

714

Плигин А. От издателя. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 8–9.

715

Гандлевский С. М. Безумное былое. – М.: Corpus, 2013.

716

Там же: «Он свел с Александром Величанским, одним из самых страстных и самоотверженных авторов русской поэзии конца ХХ столетия. Сблизил с Юрием Кублановским. Это знакомство оказалось продолжительней и содержательней, чем с его коллегой по СМОГУ – Губановым. В 1975 году мы с Юрой сезон проработали гидами в Кирилло-Белозерском монастыре, а в 2007-м Кублановский сводил меня на кладбище Булонь-Бьянкур на могилу Владислава Ходасевича. После чего мы поехали почти наобум в северном направлении, и Юра внезапно велел своей жене свернуть по дорожному указателю на Бель-Иль. Из его коротких объяснений спутники поняли, что по картине Клода Моне “Скалы в Бель-Иль” Кублановский лет сто назад писал то ли курсовую, то ли диплом. Красиво жить не запретишь».

717

Письмо С. М. Гандлевского от 19.10.2019.

718

Из разговора с Валерией Любимцевой (4 ноября 2019 года).

719

Алабин Л. Филон бессмертья. // URL: https://proza. ru/2016/07/19/1296

720

Лён В. Как всё начиналось. // Дети Ра. 2008. № 6 (44).

721

Письмо А. П. Цветкова от 21.10.2019.

722

Алексей Цветков: Чем менее популярна поэзия, тем благополучнее общество // Новая Сибирь. URL: https://newsib. net/personality/aleksej-cvetkov-chem-menee-populyarna-poezi-ya-tem-blagopoluchnee-obshhestvo.html

723

Кенжеев Б. Ш. «Любому веку нужен свой язык…» // Стихотворения последних лет. – М., 1992. С. 20.

724

Алабин Л. Филон бессмертья. // URL: https://proza. ru/2016/07/19/1296

725

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 85.

726

Кирилишина Н. «Знаю я, что меня берегут на потом…» // Социум. 1994. № 1. С. 72.

727

Кирилишина Н. «Достоинство в твоих плечах». // Вечер памяти Л. Г. Губанова. Ноябрь 1983 года.

728

Кирилишина Н. «Знаю я, что меня берегут на потом…» // Социум. 1994. № 1. С. 72.

729

Шмелькова Н. Из воспоминаний. // Во чреве мачехи, или Жизнь – диктатура красного. – СПб.: Лимбус Пресс, 1999. С. 123–124.

730

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 90.

731

Там же. С. 87–90.

732

Алабин Л. Филон бессмертья. // URL: https://proza. ru/2016/07/19/1296

733

Журбин А. А. Отраженья зеркальных осколков: заметки о жизнетворчестве Губанова. – Астрахань: ИПК «Волга», 2013. С. 33.

734

Губанов Л. Г. Памяти Андрея Белого. // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 373.

735

Есенин С. А. Цветы. // Полное собрание сочинений в семи томах. – М.: Наука, Голос, 1995. Т. 4. С. 203.

736

Клячко Т. Встречи с Л. Губановым [Впечатления]. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 424.

737

Андрей Бильжо стал новым лечащим врачом Губанова в 1980 году: «Поступил Губанов в ужасном состоянии. Лицо было разбито, похмелье тяжёлое. Он был взвинчен, раздражён. Влипал в какие-то дурацкие и сомнительные истории. С драками». – Подробней см.: Бильжо А. Доктор о пациенте. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 412.

738

Клячко Т. Встречи с Л. Губановым [Впечатления]. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 425–426.

739

Губанов Л. Г. «Я пришёл за поцелуем…» // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 580–581.

740

Клячко Т. Встречи с Л. Губановым [Впечатления]. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 430.

741

Губанов Л. Г. «Меня ищут, как редкий цветок…» // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 603–604.

742

Губанов Л. Г. «Мы идём с тобой низами…» // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 631.

743

Губанов Л. Г. «На руках твоих два агата…» // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 568.

744

Шмелькова Н. Из воспоминаний. // Во чреве мачехи, или Жизнь – диктатура красного. – СПб.: Лимбус Пресс, 1999. С. 134.

745

Губанов Л. Г. «В твоих глазах закат последний…» // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 640.

746

Монастырский А. Из воспоминаний. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 217–218.

747

Письмо от Александра Урусова. 01.05.2021.

748

Калева Н. Друг мой Лёнька… (встречи с Леонидом Губановым) // Московский комсомолец. 1993, 9 июня. № 108 (14613). С. 4.

749

Беседа с Ю. М. Кублановским. 10 октября 2019 года.

750

Алабин Л. Филон бессмертья. // URL: https://proza. ru/2016/07/19/1296

751

Вегин П. Из книги «Опрокинутый Олимп: роман-воспоминание» Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 113.

752

Климонтович Н. Лёнечка. // Далее – везде. Записки нестрогого юноши. – М.: Вагриус, 2002. С. 175.

753

Клячко Т. Встречи с Л. Губановым [Впечатления]. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 426.

754

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 32.

755

Губанов Л. Г. Заклинание. // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 629–630.

756

Шохина В. Леонид Губанов: время поэта. // Свободная пресса. URL: https://svpressa.ru/culture/article/152862/

757

Шмелькова Н. Из воспоминаний. // Во чреве мачехи, или Жизнь – диктатура красного. – СПб.: Лимбус Пресс, 1999. С. 132.

758

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 22.

759

Журбин А. А. Отраженья зеркальных осколков: заметки о жизнетворчестве Губанова. – Астрахань: ИПК «Волга», 2013. С. 33.

760

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 64.

761

Кублановский Ю. М. Интервью А. Журбину в редакции журнала «Новый мир». // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 240.

762

Седакова О. А. О погибшем литературном поколении. Памяти Лёни Губанова. // Волга. 1990. № 6. С. 137.

763

Губанов Л. Г. «Меня замолчали…» // И пригласил слова на пир. – СПб.: Вита Нова, 2012. С. 391.

764

Шмелькова Н. Из воспоминаний. // Во чреве мачехи, или Жизнь – диктатура красного. – СПб.: Лимбус Пресс, 1999. С. 131.

765

Мнацаканян С. Письмо от Бога. // Литературная газета. 2016. № 29 (6560). 20 июля.

766

Бильжо А. Доктор о пациенте. // Про Лёню Губанова: книга воспоминаний. – М.: Пробел, 2016. С. 415–416.

767

Дардыкина Н. Уставший вопрошать и бастовать. // Московский комсомолец. 1997. № 56 (26 марта). С. 4.

768

Климонтович Н. Лёнечка. // Далее – везде. Записки нестрогого юноши. – М.: Вагриус, 2002. С. 186.

769

Там же. С. 417.

770

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. М.: Обновление, 1992. С. 111.

771

Калева Н. Друг мой Лёнька… (встречи с Леонидом Губановым) // Московский комсомолец. 1993, 9 июня. № 108 (14613). С. 4.

772

Прилепин З. Пролёты и проруби. // Я пришёл из России: Эссе. – СПб.: Лимбус Пресс, Издательство К. Тублина, 2009. С. 55.

773

Дардыкина Н. Уставший вопрошать и бастовать. // Московский комсомолец. 1997. № 56 (26 марта). С. 4.

774

Крохин Ю. Профили на серебре: Повесть о Леониде Губанове. – М.: Обновление, 1992. С. 49–50.

775

Из разговора с Валерией Любимцевой (4 ноября 2019 года).

776

Седакова О. А. О погибшем литературном поколении. Памяти Лёни Губанова. // Волга. 1990. № 6. С. 137.

777

Полетаева Т. Н. Жили поэты. // Знамя. 2013. № 3.

778

Климонтович Н. Лёнечка. // Далее – везде. Записки нестрогого юноши. – М.: Вагриус, 2002. С. 185–186.

779

Губанов Л. Г. «Вот так положат в гроб, забьют…» // Постигший слово как восторг: Стихотворения в исполнении автора. – СПб.: Издательство Сергея Ходова, студия современного искусства «АЗиЯ-Плюс», 2017. С. 51.

780

Алейников В. Д. СМОГ. // Собрание сочинений в восьми томах. – М.: РИПОЛ классик, 2015. Т. 6. С. 381.

781

Путов А. С. Реализм судьбы. – М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 152.

782

Губанов Л. Г. «Мне бы только лист и свет…» // «Меня ищут как редкий цветок»: сборник произведений с переводом на итальянский, французский, сербский и хорватский языки. – М.: Пробел-2000, 2018. С. 37.

783

Губанов Л. Г. Вести из филиала грусти. // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 308–310.

784

Губанов Л. Г. Гравий на сердце. // «Я сослан к Музе на галеры…» – М.: Время, 2003. С. 484.

785

Алабин Л. Комментарий к фотографии, выложенной Еленой Фроловой [2 декабря 2017 г.].

Content

Олег Владимирович Демидов
Нормальный как яблоко
Биография Леонида Губанова

Предисловие

* * *

* * *

1. Выть стихи (1946–1963)

Детство

Контрасты, каверзы и рифмы

Литературная студия на Ленинских горах

Неофутуризм

Литературная студия М. М. Шур

В прокуренции

Борис Пастернак

2. «Юность»

Феномен

«Художник»

«Чем пахнет граница»

Оден

Без булды

Фельетоны

Переделкино

Андрей Вознесенский

3. Самое молодое общество гениев

Андеграунд

Старая гвардия

Алёна Басилова

Илья Эренбург

Оргия гипербол

Владимир Алейников

4. Литературная буза (1965)

Выступление в библиотеке им. Фурманова

Знакомство с художниками

Поездка в Ленинград

Вечера в Москве

Небольшие происшествия

Сергей Есенин

5. Между литературой и политикой (1965–1966)

Демонстрация

Коммуна в Игнатово

«Сфинксы»

Новый Свет

Дело Синявского и Даниэля

Вялотекущая шизофрения

6. Уход в андеграунд (1966)

Выступление перед Слуцким, Самойловым и Кирсановым

Разгон смогистов

Большой Улуй

Иосиф Бродский

«Дом с аптекой»

Анатолий Найман

В гостях у Бр. и др

Корреспонденции в Сибирь

7. Попытка встряхнуться (1967)

Изумизм

На семинаре Арсения Тарковского

Эдуард Лимонов

В прозе и стихах: от Эдика к «Эдичке»

«Гостиница для путешествующих в прекрасном»

В Сибирь?

8. Дела, дела, дела

О мужестве

Процесс четырёх

Алексей Кручёных

Вадим Делоне

Фюрер смогизма

«Пролетарии всех стран, развлекайтесь!»

9. Конец прекрасной эпохи (1969–1975)

Евгений Евтушенко

Армения

Михайловское

Валерия Любимцева

В отрыве от богемы

Переворачивая столы

Марина Цветаева

Кухня

10. По ту сторону

Ирина Сапо

В Южинском кружке

Эзотерика

В кругу концептуалистов

В романах Сорокина

Венедикт Ерофеев

Величие замысла

11. Надежда на лучшее

Живопись

Александр Тышлер

Барды

Владимир Высоцкий

Кино

Андрей Битов

«Муки музы»

Офелии

12. Распад (1977–1983)

Здесь русский дух, здесь Русью пахнет

«Московское время»

Наталья Кирилишина

Татьяна Клячко

Перед смертью

Приложения

Губанов-пророк

Список книг

Послесловие

Основные даты жизни и творчества Л. Г. Губанова

Краткая библиография

Издания Л. Г. Губанова

Воспоминания о Л. Г. Губанове

Исследования жизни и творчества

Материалы РГАЛИ

Из личного архива

Примечания