Михаил Тарковский

42-й до востребования

© Тарковский М. А., 2024

© ООО «Издательство „Вече“», 2024

Моей матушке

Не оборачивайся, Иванушко, остолбенеешь… Но как не вспомнить детские годы, особенно самые ранние, напитанные ощущением такой необъяснимой значимости происходящего, что всё как в сумерках, но не из-за раннего вечера, а из-за общей густоты происходящего, крепости смыслов. Словно ещё провожает праматеринское, хотя молодой мир уже льётся потоком, и ты весь – как неприморгавшееся око.

Трудно, судорожно подаётся окрестность, и ты неверно идёшь, увязаешь. И от каждого шага охватывает тайной уже секунду спустя, и чем глубже затягивает прошлое сандальку с хлябкими ремешками, тем бездонней зияющий след и родней вереница отпечатков. И чем чаще оборачиваешься, тем непостижимей светлый столбняк…

Из старых записей

Часть первая

Большая часть моих предков пришли из русской старины, и ощущение корня, пожалуй, было главным, что я вынес из детства. Главным же хранителем этого корня была бабушка, сумевшая передать главное, так и не произнеся слов «корень» и «старина».

Я родился и вырос в Замоскворечье, в деревенских почти переулках. Две комнаты были у нас на первом этаже двухэтажного дома с кирпичным низом и бревенчатым верхом. Родители работали, пытались снимать жильё неподалёку, а позже купили «кооперативную» квартиру в другом конце города, в Марьиной Роще. До пятого класса школы я прожил с бабушкой Марией Ивановной. С детства меня окружало целое скопище прекрасных людей, но именно бабушка стала моим самым непостижимым и кровным человеком. Это книга о бабушке и близких её по роду.

День рождения

Дверь нашей общей квартиры отворялась в длинный коридор с дощатым полом. Слева он почти сразу же выходил во внутренний двор к моим окнам, а справа тянулся мимо других дверей к улице. Был он тёмным и бесконечным, а когда кто-то отворял уличную дверь, его даль вспыхивала ослепительно-ярко. И становились видны длинные и узкие половицы, рельсово уходящие в лучистое марево.

По левую руку жили работницы «Гипрожира», приехавшие из деревень. Их квартира звалась Общежитием. Была среди них тётя Надя, сутулая, худющая, скуластая, как кошка, и с чёрно-жгучими глазами. Бегала она в красно-зелёном халате с засученными рукавами.

Первый свой день рождения запомнил так: иду по коридору в сторону улицы. Из общежития выскакивает кошачье-скуластая тётя Надя. Я заявляю:

– Мне три года.

Она отрезает:

– Год.

Почему «год»? Может, она и другое сказала, но близких рядом не было и свериться не с кем. Да и смотрел я на мир, как сквозь цветной холодец. Вздроги, неверность движений, их пробность. Было ли – не было…

Да было: день полёта Гагарина помню отлично, а мне два с половиной года. Идём мимо керосинной лавки, и над городом высоко в небе летит вертолёт, красный Ми-4. Уже отбросал листовки… На улицах по-праздничному пустынно, и отсветом вертолёта сеется из поднебесья ровный розовый свет.

Щипок

Название Щипок происходит от слова «щипать». Бабушка говорила, что здесь, на заставе, щипали купцов, въезжающих в город. Я представлял, как вдоль дома идут обозы и как их останавливают, и хоть и понимал, что щипаньем называлось таможенное обирание, всё равно забавлялся, представляя, как толстого купца щиплют за бока, а он елозит и жмётся. Потом вычитал, что щипком или щупком называли палку, с помощью которой будто щупали контрабанду – протыкивали сено.

Переулка Щиповских было два – один наш, умеренно кривой, а другой – совершенная загогуля – Второй Щиповский. Он был натуральная деревня: земля, избёнки, заборы, колонка с пенной водой.

Удивительные названия окружали меня с раннего детства. Житная, Валовая, Стремянный. Житная – там был житный двор. Валовая – от слова «вал». Мытная и Зацепа: мыт – пошлина за скот, зацепа – от слов «за цепью» – на заставе была натянута цепь, чтобы возы соблюдали очередь перед тем, как их будут щипать на Щипке.

Мытная казалась чем-то стыло-мыльным и требовательным, как помывка. Валовая: что-то мощное, грохочущее не то валунами, не то ядрами. По Зацепе ходили трамваи, и название являло что-то среднее между трамвайным звоном и сцепным кулаком. Был ещё Стремянный, он будто сомневался и щурился.

А на Шаболовке я родился. Бабушка проглатывала гласные, рубила: «крандаши», «универстет», «Шабловка». Я много лет так и говорил «на Шабловке» и с удивлением узнал, что улица эта именно Шаболовка с каким-то болтающимся «о» посерёдке.

Маме в роддом дед прислал телеграмму: «Поздравляю маленьким хорошеньким». Незадолго до родов мать с дедом выбирали мне имя по святцам и решили назвать в честь Михаила-архангела, Кутузова и Лермонтова.

Миванна

Родители переехали в пятиэтажный дом в Марьину Рощу. Грузную и полуслепую мою прабабушку, Бабушку Веру, переселять на пятый этаж без лифта было и в помыслах нельзя, да и бабушка Мария Ивановна хотела жить отдельно. В сад меня не отдавали.

«Мари Ванна, к телефону!» – на всю квартиру кричит соседка тётя Маруся: телефон висит в прихожей между их дверями, чёрный и будто костяной.

Я подхватывал истошно: «Миванна! Миванна!»

Теперь самое сложное. Бабушки у меня три: первая – прабабушка Бабушка Вера. Вторая – отцова мать, бабушка Мария Макаровна, она живёт в Болшеве, под Москвой. И третья – бабушка Мария Ивановна, моя главная бабушка.

Я очень дивился, когда её называли «Маша» или «Маруся». «Маша» ещё как-то шло, а «Маруся» представлялось чем-то розовым, поросёночным, к которому смешно примешивались «трусики», и ещё что-то мокрое, утреннее, какие-то «росы». Соседка тётя Маруся была полная и носила халат в красный горошек. С сухощавой и аскетичной бабушкой это никак не вязалось.

Соседи

В квартире ещё две семьи. Тётя Настя с дядей Лёней, у которых мы смотрим парад по телевизору, огромному, с увеличительным стеклом на лапках. Если заглянуть сбоку за выносной этот иллюминатор – экранчик совсем маленький.

И тётя Маруся с дядей Серёжей. Сергей Анисимович из Сибири родом – худощавый, длинный, прямой. Угловато-локтястый. Лицо суховатое шукшинское, но морщинистей и сердитей: напряжённое, сосудистое, темноватое с красными небольшими глазами. Он работал слесарем и выпивал. Мне напоминал молоток или наш кухонный кран – жёлтый, латунный. Кран ожесточённейше гнал вспененную воду. Когда только начинали откручивать, давал пробный обстрел по кругу, словно внутри заусенец. Наша дверь была точно напротив крана и тоже имела латунную затёртую ручку.

Конфетка

Родители приехали, возбуждённые, вечерние. У мамы блестят глаза. Она ставит на стол красную коробку с оленем – набор шоколадных конфет. Стол овальный, с резными ножками, коричневые завитушки. И конфеты тоже есть овальные и коричневые, есть квадратные, среди них бутылочка – завёрнута в золотую бумажку. Я умудряюсь до неё добраться и съесть. Внутри сладко-терпкая густая жидкость, шершавинка шоколадных стенок.

– Мама, я съел бутылочку.

– Там же ликёр. Ну всё. Теперь ты будешь пьяным.

Рот мой неуправляемо кривится, я с рёвом бегу к бабушке: «Бабушка-а-а! Мама сказала, что я буду пья-я-я-яный!»

Мама бросается за мной. Бабушка накрывает меня рукой и машет маме, мол, иди, разберусь. Когда мама собирается заплакать, её подбородок берётся мелкой ямкой, как персиковая косточка. Вот и сейчас намечается невыносимая косточка, и мама уходит.

Пора спать.

Лежу в кровати, ковыряю стену. Уже давно проковырял здоровую, с мой кулак, дыру с сизой пылью. Обои торчат лохмотьями. Пыль сыплется в кроватку. Нижний лепесток обоев ещё может задержать труху, но я его тереблю, и – всё на простыне. Сколько раз меня ругали, а я ковыряю.

Уже давно должны «полететь сороки»: по чёрному полю стайка чёрно-белых в зелень точек, которые, сдвигаясь вбок, куда-то едут, едут и едут… Так всегда, когда засыпаю. Но сороки не летят, и я зову бабушку:

– Бабушка, я теперь умру?

– Нет. Нет, конечно…

Утешает негромко, но без сюсюканья.

– Ты до-о-олго будешь жить…

И добавляет зачарованно:

– В двадцать первом веке тебе будет сорок два года…

«Двадцать первый век» звучит, как нечто возвышенно-фантастическое… Говорит серьёзно, чуть мечтательно, но без намёка на сожаление, на жалость, что её не будет. Как в дорогу собирает. С тихой радостью оттого, что дойду в такую даль и за неё другой век увижу. А я леденею оттого, насколько буду пересохло-старым, и в слове «сорок» чудится рок.

Плачу, и мне хочется спросить:

– Бабушка, а ты-ы-ы?

И не спрашиваю.

Двор

У нашего дома низ кирпичный, штукатуренный жёлтым, верх бревенчатый, крашен коричневой краской. Сам дом буквой «Г» и в его углу, закутке – внутренний двор, куда выходит моё окно. Если смотреть, то прямо стена «Гипрожира», слева – противопожарная кирпичная стена, а справа – терраска наших соседей – тёти Ксени и дяди Гриши. Всё встык.

«Гипрожир» – институт, где проектируют жиры. Окна «Гипрожира» весной открывались, и оттуда нёсся звук печатных машинок, мягкий, шепчущий, летучий. Я его сам себе изображал, поднося к уху ладонь и шевеля пальцами впритирочку.

Так же задумчиво питала мои ранние времена дверная песня магазина «Напротив», музыкально-заунывная, она раздавалась с другой стороны дома, с улицы. Из магазина «Напротив» по коридору проходили троицами дядечки и стучали в окошко: «Стаканчика не найдётся?» Стаканчик тут же выдавала бабушка, словно между ней и дядечками стоял уговор. Дяденьки в чёрном, в кепках, худощавенькие, маленькие и какие-то предельно измочаленные. Когда их изношенность совмещалась с водочкой, они ещё добрели морщинками.

Выпивали за столиком в углу двора, где была и скамеечка. Дяденьки очень быстро приканчивали бутылочку, возвращали стакан и уходили, и в этой деловитой, закругляющей резкости было что-то особое – будто они не для себя делали, а для дела-порядка. Рассчитывали, что водочка ещё долго будет работать на остаток дня, и просто её проболтать в разговоре – не по-хозяйски.

Окошко моё, око несмыкаемое… Я глядел им бессменно. Как-то соседи, муж с женой, мыли лыковой мочалкой собаку, добермана-пинчера по кличке Эра. На улице было прохладно, начало весны, когда особенно остро воспринимаешь именно холодок. Эра была короткошёрстная и сама по себе вызывала зябкость, а тут и вовсе в мыле стояла, дрожа и встречно упираясь телом, когда её проглаживали мочалкой, и я шкурой чувствовал, как стыло ей на ветерке. Тётя Ксеня вышла и, глянув на собаку, сказала: «Холодно́!»

После Нового года под стену за сугроб кидали старые ёлки. Мы прыгали со стены, как на пружинный матрац, на две-три ёлочки, сквозистые, осыпающиеся, с сиротливой серебряной дождиной на жухлой кронке. Раз после прыжка меня откинуло и шарахнуло затылком о стену, так, что после лежал в кровати час или два с головной болью.

Ещё было наше окно в нише. Заигравшись, я споткнулся и упал на самую её грань – пришлась под рот, меж губой и подбородком. Пробил о зубы, так что, если отвернуть изнанку, белел шрам. Я его всем показывал. Потом о стену «Гипрожира» ссадил руку. Одна тёти-Ксенина терраска меня не тронула.

Фанерка

Дядя Гриша с тётей Ксеней небольшенькие, тётя Ксеня в очочках и рыжем пальтишке – туго набитый воробышек. В платочке сереньком шерстяном: повяз крестьянский – с двумя заломами, на лбу козырёк.

Дядя Гриша маленький, худоватый и всегда в чём-то потёрто-чёрном и в чёрной кепке. Лицом похожий… может быть, на измождённого Бунина. Глаза куда-то вниз смотрят, но не прячутся, а просто под ноги вглядываются. И веки будто большие и в складочках…

Терраску дядя Гриша пристроил сам. Она выцветше-рыжая с переплётами в квадрат и ромбик.

Однажды с Мишкой Кузнецовым, моим другом со второго этажа, мы играли во дворе. За столиком сидели с бутылочкой дяденьки, и тётя Ксеня вынесла им солёные огурчики, угостив заодно и нас. Мишка громко грыз огурец, щурился и так грызанул, что соком попал мне в глаз. Мужички засмеялись, а один сказал: «Ты как снайпер!»

Тётя Ксеня тем временем куда-то ушла с авоськой, заперев дверь на замочек – дяди Гриши не было дома. А мы с Мишкой взялись кидаться камнями. Моя позиция располагалась возле терраски лицом к нашим окнам, Мишкина – метрах в восьми. Кидались некрупным щебнем, жёлтоватым в ржавчинку, и всё шло прекрасно, как вдруг Мишкин камень ушёл к терраске и, не задев переплёта, пробил стеколко и точно попал в трёхлитровую банку с тёти-Ксениными солёными огурцами – банки стояли на столике. Мы глянули в дыру. Огурцы опали кучкой, мешаясь с битым стеклом. Закапал рассол. Дяденьки, уже собравшиеся уходить, покачали головами, а один сказал: «Точно снайпер!»

Я испытывал и восхищение проделкой, и гордость за Мишку, и зависть к его ухарству, но Мишка, побелев, сказал деловито: «Пойду доложу» – и убрался домой.

Штабная оперативность этого «доложу», смелость не скрывать поступок ещё больше вознесли в моих глазах Мишку, и я ждал, пока он разделается с докладом и вернётся доигрывать.

Мишка так и не пришёл, а я томился, пока не воротилась тётя Ксеня – с сумочкой, в очочках и рыжем пальтишке. «А Мишка Кузнецов окно разбил», – сказал я, независимо прогуливаясь.

Понимая, что дело наше общее, я всё ждал расплаты. Вечером, когда я был дома, со стороны терраски раздался скучный и размеренный звук ножовки. Я замер, не доходя окошка: дядя Гриша, согнувшись, пилил фанерку. Допилив, он вставил её на место выбитого стекла и аккуратно закрепил гвоздочками.

В комнату вошла бабушка. Я прижался к бабушке:

– Бабушка, не сердись. Я не буду…

– Что не будешь?

– Кидаться.

– Почему не будешь?

– Потому что кидаться плохо.

– А ещё что плохо?

– Не зна-а-аю… – канючу.

– На Мишку ябедничать. Вот что.

Потом пошёл снег.

Потом дядя Гриша заболел и умер, его несли мимо моего окна. Не то на рассвете, не то в скрипучих зимних сумерках, не то сумрак тёмно-сине стоял в смятенной моей душе. Свернувшись комочком, глядела она в синее оконце, а само оконце сжалось до форточки, до зрачка-хрусталика, и ещё резче выступили в нём чёрные фигуры и то горизонтальное, что они несли.

Больше ничего не помню о дяде Грише. Если тётю Ксеню хоть как-то представляю с её глазами в очочках, с воробышковым видом и авоськой морковки, то что могу сказать о нём? Какую птицу он напоминал рядом с ней? Возможно, маленького грача в чёрной кепке. И очень походил на мужичков, просивших стаканчик. Такой же невысокий, будто ужавшийся окопно – в сине-глаженом пиджачке ли, драповом пальтишке с проступившей ёлочкой, в чёрно-серой измызганной робе… Несгибаемый гвоздок под шляпкою-кепкой. Сколько их тогда во дворах было, при лопате, молотке, ножовке…

Как ни силюсь, не вспомнить лица. Не то детский взгляд не добивал до второстепенных героев моей жизни, не то настолько размыто обобщён его лик, что и доселе множится в глазах послевоенный измученный мужичок.

Кто на вставке?

1

Раз Мишка затеял, будто мы моряки и должны уйти на Северный полюс. Я загорелся, представил льды, пароход со снастями и даже сказал слово «такелаж». Но Мишка решает пойти один. Мишку я люблю и, не скандаля, остаюсь на берегу.

Корабль отходит… Бабушка рассказывала, что моряки говорят «Мурма́нск» и «компа́с», и я кричу: «Компа́с взя-я-я-ял?» Мишка орёт: «Взя-я-ял!» И вдруг смотрит на меня вопросительно, с недоумением. И подостанавливает игру:

– Давай волнуйся!

– Как волнуйся?

– Ну так! За меня волнуйся.

Я, конечно же, сразу представил это «волнование», которое связано с морем и с синей, частой волной. Поэтому оно и выглядит как уподобление качке – качание направо-налево головой, или, как говорит бабушка, головизной. Головизна участвует мягко и расслабленно, почти болтается.

Я это чувствую, но опасаюсь, что Мишка не поймёт, за дурака примет и за маленького. Вместо того, чтобы волноваться, как велит сердце, начинаю причитать: «Ой, да что же это такое? Ой, да как же ты там сможешь один-одинёшнек!» Мишка раздражённо обрывает:

– Да ты не так волнуешься!

– А как? – недоумеваю я и холодею…

– Да ты что, не знаешь, что ли? – возмущается Мишка. – Вот так!

И начинает болтать головизной…

2

Ещё, бывало, приходили с других дворов ребятишки и строили с нами крепости. Я в своей засяду, снежков наготовлю. Играем, кидаемся, и уже синеет и вечер… И вдруг в какой-то неведомый момент притихнут, отодвинутся детские крики, городской шум, и только колкая звёздочка над лепной стенкой крепости дрогнет и словно поплывёт куда-то… А потом замрёт, чудно приблизившись, и – уже словно целую вечность перелистнуло, промакнуло оцепенелыми веками… И ощущение: что всплыл из глубокого сна и не можешь понять, где ты и кто ты? И кажется, уж была такая вселенская заминка и такой же сырой жар под съехавшей шапкой…

Это ощущение у меня называлось: «Мне кажется, что я – не я». Тихое чувство, а столько в него вмещается: почему моя душа всунута именно в меня и почему я зародился на этой улице, в этом городе, на этой планете. И что вообще такое – моё я? Кто меня в меня вставил? И кто… на вставке?

Ручка двери

1

Бабушка Вера была полная, несбитая, крупная и, если взять главное слово, – мягкая. И выражение лица мягкое, и тело в байковом халате, и сам халат безвольно-мягкий на ощупь – бежевый с какими-то не то фасолинами, не то инфузориями.

Сидит на истёртом диване: перед ней палка, одна рука держит рукоятку, другая трёт руку, оглаживает втирающим движением. Бабушка Мария Ивановна раздражается: «Мама, ну что ты всё трёшь?! Перкрати!» «Перкрати» – именно так мне слышится.

Что она приходится Бабушке Вере дочерью, я не понимаю. Слишком сложно – двое пожилых людей, и оба настолько разные и так непосильно уходят вдаль своими жизнями, что постичь ещё и их взаиморасположение не под силу.

Когда полвека спустя я увидел Бабушки-Верину фотографию – коричневую, перечёркнутую складкой, как молнией, – то мне будто глаза вскрыло. Накатило далёким, каждодневным, прикипелым, связанным с тем трудным, что несёт в себе человек и что выражает его лицо, и особенно глаза. Глаза были большие и грустные. И в складке рта упрёк.

Бабушка Вера всё забывает. Родственница привезла из Малоярославца бочонок с огурцами. Огурцы кончились, и Бабушка Вера продала бочонок соседке. Та вынесла его к нам под окна распарить: положила можжевеловый веник, залила кипятком, а потом, когда забух, опростала и оставила сохнуть. Бабушка Вера забыла, что он уже не наш, да и прибрала. А когда пришла соседка – заплакала от стыда.

Я застал Бабушку Веру, когда глаза её совсем ослабли, и один пришлось удалить: как в мороке, помню – ездили с мамой в больницу на операцию. И пронзающее ощущение, что Бабушку Веру – еле ходящую, грузную, с палочкой – повезли на что-то кровавое, где боль и блестящее лезвие.

После операции у Бабушки Веры появилось вставное око. Маленькое, как фасолина, вогнуто-выгнутое – тусклая раковинка. Она его вынимала из-под века, и там зияло красно и страшно, а глаз жалко лежал на столе на блюдечке.

То ли я не слушал, то ли Бабушка Вера мало говорила, но рассказов её не помню. Помню отдельные выражения.

«Бывало…», а дальше что-то про Николая Матвеевича, её второго мужа. «Кадетский корпус» – там учился её отец Николай Васильевич Дубасов. «Подрубила» – подшила себе халат или сарафан бабушке. «Раненый маркитант» – уже обо мне, когда поранюсь и забинтуют палец.

Сижу за столом и мажу по тарелке манную кашу, в ней тает сливочное масло, и мне кажется, топлёное солнце проливается сквозь манное облако. Бабушка Мария Ивановна внимательно смотрит, и, когда загружаю кашу, её рот повторяет движение моего рта. А Бабушка Вера увещевает: ну, давай, «ложка за ложкой», «ложка за ложкой». Что-то невыносимо эпическое в этой «ложка за ложкой» – как детская серия «Книга за книгой».

«Смеётся во всю пасточку». «Белеет парус одинокой». «Инфаркт – трещина в сердце». «Лещ костист». «Я памятник себе воздвиг нерукотворной». «Четверьг». «По улицам слона водили». «Помолилась».

Молилась Бабушка Вера каждое утро и вечер, а в особых случаях и днём. В её углу за зеркальным старинным шкафом висели иконы. Среди них была та, которой родители благословили Веру на брак. Знамение Пресвятой Богородицы – младенец по центру.

Когда-то её родители сидели на берегу Оки неподалёку от своего имения в Лихвинском уезде Калужской губернии. Из каких времён-верховьев… – а плыла по реке икона. Её выловили, и была она настолько стара, истёрта и измыта, что ничего нельзя было на ней разобрать. По просьбе Вериной матери московским мастером икона была перекрыта Знамением Богородицы и забрана в оклад.

Бабушка Вера вставала рано, молилась, заправляла постель, причёсывалась. Жила своим порядком, подрубала себя, как сарафан, заправляла, как кровать, заботливо, хозяйски-твёрдо, кротко. И так же кротко и образцово отчитывается: «Сходила в церьковь», «Слава Богу», «Бох»…

А я представлял, как на облаке сидит невысокий лысый старичок с белой круговой бородкой и добро морщится лицом, а однажды, придя из школы и канонически швырнув ранец, заявил: «А Бога нет!»

А Бабушка Вера рассказала такую историю: «Приходит к отцу Владимиру майор Петуховский, зубоскал такой: „Батюшка, отчего митрополит, а не митростреляет?“ – „А оттого же, сын мой, что ты дурак, а не дурыба“»…

Ещё я мучил Бабушку Веру дверью в наши комнаты из общей кухни – в квартире жили ещё две семьи. В кухне была оббитая эмалированная раковина и латунный кран. Наша дверь была точно напротив крана.

Стою мою руки под злющим краном и вдруг слышу за нашей дверью шарканье, стук резиновой набалдашки. Бросаюсь и, схватив ручку, держу дверь. Бабушка Вера не понимает, что происходит, всё сильней тянет, силится открыть. Бывало, тянет одной рукой, а другой держит палку, или палку отставляет и тянет двумя, и я слышу, как палка падает. Натяну, чтобы Бабушка посильней упёрлась, взвисла всем телом… И отпускаю. Слышу, как она веерно пятится, её топот, грохот палки, оханье, а бывало и паденье.

Под конец жизни у Бабушки Веры открылась тяга к странничеству. Много гуляла, говорила, что хочет в дом инвалидов, просила милостыню на улице и покупала в магазине «Напротив» рассыпные леденечики, которые складывала в железную коробочку. Я её, полуслепую, пугал – соберётся сесть на диван, тотчас подбегу и лягу, подсунусь под неё, садящуюся. Она вскрикнет – а я смеюсь «во всю пасточку»! Она охает и тут же угощает цветными леденечиками: «Бери монпансье».

2

Как-то пошли с бабушкой Марией Ивановной гулять на Ленинский скверик. Идти далеко, и меня одного не пускают, я мал и мне не запомнить дороги. Вот мы и в скверике, в зимней недвижности ёлочек, фонарей, дорожек с ледяными полосками, похожих на вмороженные ножи. Вот деревянная горка, а вдали, в глубине за ёлками, – жёлто-зеленоватая сумрачная стенка, за которой тоже будто деревья и тайна, от которой сосёт под ложечкой и мерещится лес среди города, да странный туман с нездешней подсветкой. Стенка эта мне сто раз снилась, и когда я вижу её сквозь ёлочки, она словно предупреждает: приблизишься – заворожу…

Скверик непривычно пустынен в этот день с мягким морозцем, только гуляет с мамой мальчишка возрастом младше меня и чуть малахольный, Андрюша или Алёша. Лицо у него белое в синеву. Он из наших дворов. Разговорчивый и какой-то книжный – раз стоял, выкрикивал, вылаивал, как в фильме, захлёбываясь: «Там, там! Где играли большие мальчишки!» И так ударяя и на «большие», и на «мальчишки», что всем немного неловко. Рядом мама – вечно над ним склонённая большая женщина с мягким лицом.

Я заставляю Алёшу играть со мной в прятки. Невозможно хочется игры, я готов на любые поблажки Алёше и даже считаю так, чтоб во́да мне выпала: в словах «всё равно тебе водить» «дить» разбиваю пополам, и отрубленное «ть» приходится на меня. Отводив, оттарабаниваю набор присказок, включая «последнюю курицу», которая невозможно смешно «жмурится», и мгновенно нахожу Алёшу – он сидит за ёлочкой и водит палочкой по снегу. Моя очередь прятаться, и я бегу.

Чем ближе зеленоватая стена, тем неотвратимей отдаляется и замирает город. Сажусь за ёлкой, переводя дух, и вдруг на меня как-то особенно задумчиво наваливается тишина: мокрый жар под шерстяной шапкой, съехавшей и оголившей ухо, варежка в царапучих ледяных шариках, я ей шапку поправляю… Рассеянно ложусь в снег на спину и незаметно впадаю в своё извечное «мне кажется, что я не я».

Уже совсем синё вокруг, и я, вздрогнув, встаю, иду и упираюсь в ту самую стену, теперь уже не загадочную, а тёмную и неузнаваемо угрюмую. Бегу в другую сторону, как мне кажется, к керосиновой лавке, и вижу за ёлками огни, яркие, словно протёртые ацетоном, и сияющие незнакомо, холодно и не с той стороны. Наконец выбираюсь к горке, но там никого нет, и меня охватывает двойное отчаяние: что я потерялся и мне всыпят и что мои старания найтись одновременно приближают и всыпку. А ледяное слово «потерялся» я будто хорошо знаю.

Вдоль главной дорожки фонари – огромные тюльпаны с мутными бутонами. Включаются они на самой границе сумерек, долго подрагивают, разгораются малиновыми всполохами и наливаются синевой, которая неряшливо бледнеет к верхушке, а два или три фонаря так и моргают, тлея и тикая.

Жаркий, во льдышках выбираюсь под фонари и вижу идущую навстречу бабушку. Бегу к ней, раскрыв руки и ревя, чувствуя горячую гримасу этого рёва, и как она трясётся отдельно от раскрасневшегося лица, и рёв идёт тоже со стрясом, с подвывкой. Бабушка останавливается под моргающим фонарём, распахнув руки, и я рушусь в них, как в ворота.

Алёша, оказывается, ушёл с мамочкой, и не искав меня. «Ушёл» бабушка сказала с угрозой, мол, даже Алёша малахольный сделал всё вовремя и как положено, из предателя став примером.

Домой я притихше шёл рядом с бабушкой – у неё это называлось «прижав уши». Особенно плотно прижал, когда проходили милицию – тёмно-красный кирпичный домишко с воротами в ёлочку. Милиция была лишь добавкой к тому зияющему чувству, которое меня охватило и не отпускало и от которого не хотелось ни говорить, ни играть, а уж о гулянии и думать было страшно. Так же, как и о выражении загадочной сдержанности, которое бывало у мамы, когда я что-нибудь натворил. И которое меня ожидало после рассказа о моей пропаже – родители жили через город в Марьиной Роще, но мама время от времени работала неподалёку от нас и к нам приходила.

Я понимал, что если бабушка всё выразила своим молчанием, то от мамы всё равно достанется, и что лишь Бабушка Вера ничего не скажет, а погладит меня и угостит «монпансьешками».

Так, в оцепенении, я и добрёл до дому под боком у молчащей бабушки и вдруг обнаружил, что это оцепенение от меня не зависит и само по себе распространется вокруг. Странная пустота обступила, едва я вошёл вслед за бабушкой за наш порог. Бабушка уже, видимо, рассказала о моём подвиге, по крайней мере, я отчётливо слышал её: «Час от часу не легче». А мама держала в руках пальто, а на лице вместо загадочности стояло выражение смятения и растерянности, и тревожно подрагивал подбородок, готовый перейти в состояние абрикосовой косточки. В комнате всё было как обычно – зеркало с завитушками, Бабушки-Верин диван, овальный стол, но чего-то катастрофически не хватало и было непривычно тихо. Я бросился в другую комнату – к Бабушке Вере… Но и там её не оказалось!

Бабушка Вера потерялась. Перед работой мама зашла к нам на Щипок, сварила суп и ждала её с прогулки. Та не возвращалась. Обежав магазин и дворы, мама пошла в красно-кирпичную милицию. Оказалось, что да, приходила старушка с палочкой, сказала, что потерялась, что бездомная и хочет в дом инвалидов. Её отправили в детскую комнату милиции, именно в ту самую Марьину Рощу, откуда мама приехала.

Когда мы вошли, мама собиралась… Пытаясь укрыться сам от себя за новое событие, я заканючил: «Я с тобой!» И мы поехали.

В отделении стоял крепкий запах сапожной кожи и табака, и сидела Бабушка Вера с палочкой, в чёрном драповом пальто, с недвижным искусственным глазом. Покачиваясь, постукивая палкой – руки на рукоятке, одна трёт другую. Мама бросилась: «Бабушка, ну что же ты?» Встала вдруг на колени и обняла её. Та охнула: «Мариночка!» – и заплакала. Я никогда не видел плачущую Бабушку Веру и не знал, что её мёртвый глаз тоже плачет, как живой, а он плакал, и слёзы текли полноводно и поровну. Мама вытирала их платком и тоже плакала: «Бабушка, ну как же ты… ушла от нас?» – «Ну так вот взяла… и пошла, пошла, пошла»…

Дома Бабушка Вера сделалась особенно тихой. Перед сном меня отправили мыть руки. Едва намылив их, я услышал за дверью знакомый шебарток – Бабушка Вера нашаривала потустороннюю рукоять. Я бросился к двери и мыльными руками вцепился в латунную ручку. Упёрся, чуть дал слабины, подсёк Бабушку Веру и ждал, пока она повиснет всей неуклюжей своей тяжестью. Натянув дверь, как тетиву, отпустил, и Бабушка Вера рухнула. К её причитанию примешался металлически гулкий звук. Она несла ночной горшок в уборную.

Если представить рай и ад в самом детском виде, то вижу его в виде двух смежных помещений. Между ними дверь с затёртой ручкой. Я вишу на ней и кричу: «Бога нет!», а Бабушка Вера силится открыть дверь:

– Бох есть!

Котлетка

Ходовыми словами бабушки Марии Ивановны были «не глупи» и «прекрати», произносимое как «перкрати». Я не «перкращал» и глупил, и тогда рот её обретал холодное, отрезающее выражение: сжатые губы и углы рта – вниз. Мне так только виделось: и если что и было – лишь намёк на неприступную складку рта, в которой мне виделось чужое, капризное. «Бабушка, ну, не сердись», – повторял я несколько раз, пока она не говорила: «Ну как же мне не сердиться…», означающее, что оттаяла, и дальше шло на тепло: «Ну, как же мне не сердиться, если ты не слушаешься… если ты делаешь то-то и то-то»…

Из всех на меня управ самой страшной была жалкая. Наподобие Захаровых «жалких слов» из «Обломова», которого бабушка мне читала классе во втором-третьем. «Что-то у Илюшечки сегодня глазки нехорошие, не поедем мы к этому немцу», – так запомнил я гончаровские слова: «Что-то у тебя глаза несвежи сегодня… Посиди-ка недельку дома». Я всё путал, переплавлял на свой лад уже в самый момент запоминания.

Суть же жалкой управы состояла в том, что когда-то, на самой заре нашей с бабушкой дружбы, была у неё ко мне большущая любовь. И любовь-то эта напоминала дорогу, реку ли, полноводную, толстющую и счастливую. Или даже канат, который по мере моих безобразий истоньшался, и вот теперь, после заключительной выходки, обратился в тоненькую ниточку… И ниточка при определённом огорчении бабушки может в один прекрасный день оборваться. Тончание нитки и её обрыв были невыносимы, и мне самому становилось настолько и нитку, и себя, и бабушку жалко, что я готов был разреветься и наверняка ревел не раз, прося спасти ниточку, обещая, что так больше не буду, и городя прочее, всем известное и невыполнимое…

Дело касалось не только моего послушания-непослушания или порчи игрушек и книг, а более тонких и глубоких вещей, касающихся душевного такта. Их суть – история «Котлетка». Бабушка рассказывает, как маленькая сидит за столом, а на ужин блинчики с творогом. Я настолько мрею в своём ведёном детском окоёме, что блинчики с творогом превращаются в котлетку с картошкой. Бабушка откладывает котлетку на край, а сидящий рядом отчим Николай Матвеич обращается в бабушкиного папу Иван-Иваныча, который подкрадывается сзади и с криком: «Эх, Маруська, самого вкусного ты и не ешь!» – соколом хватает котлетку. На самом же деле никто не пикировал, а Николай Матвеич просто сидел рядом и забрал творожок… Маленькая бабушка еле сдерживает слёзы, но виду не подаёт.

– Я ничего не сказала.

– Бабушка, а почему ты не сказала?

– Потому, что он бы расстроился.

Почему творог превратился в котлетку, сложно сказать, зато точно знаю, почему появился вместо Николая Матвеича бабушкин отец Иван Иваныч: чтобы навести порядок в бабушкином детстве, убрать его противоестественное расслоение на отца и отчима.

На границе

Бабушка была курильщицей, хотел сказать – страстной, а правильнее – обречённой. Курила только папиросы и только «Север» и «Прибой» и терпеть не могла сигареты, воспринимая их как нечто едкое и вредное, после чего «в доме воняет табачищем», и, конечно, недопустимо-нынешнее и холодное, навроде фонарного неона. Курила: держала папиросу, как в развилке, указательным и средним пальцами. Затянется, развилку с папиросой отведёт от лица и, подняв подбородок, длинно и пространно выдыхнет.

Спички у бабушки всегда под рукой. Тушит плавным зигзагом – о воздух и никогда не задувает.

Паре «папиросы – сигареты» противостояли у бабушки чай с кофием. Насколько любила чай, настолько не принимала кофий.

Не любила автобусы – «воняют» бензином, и признавала троллейбусы, словно электрическое, природно-небесное было стерильней и праведней. А автобусы выбрасывали синий дым, и это роднило их с сигаретами. Я же больше любил автобусы – троллейбусы так щёлкали и рвали с места, что меня однажды не в шутку замутило, и бабушка попросила водителя нас выпустить.

Однажды шли по улице, и проезжал троллейбус. Вдруг у него сыпуче заискрило меж проводом и кулаком удочки. Удочка, тяжко изогнувшись, бухнулась, как оглобля. Водительша в лиловом халате долго с ней возилась, нацеливала на провод толстенным канатом. Было нечто старинное, вожжевое, кучерское в этом занятии, и толстенный аркан никак не вязался со всем нынешним электрическим.

В троллейбусе бабушка садилась только «по ходу» – если спиной, то её мутило. Метро признавала неглубокое, где нет «лестницы» – эскалатора, на котором тоже мутит.

Терпеть не могла английский язык – холодный, «одно мяуканье». Немцы у неё «лаяли». По сословно-литературной привычке она благоволила лишь французскому. Особо его не знала, но меня приобщала и возила к учительнице. Однажды я увидел в журнале «Крокодил» карикатуру: два злющих длинноносых дядьки в шляпах пытаются запрыгнуть на милую беловолосую женщину в синем костюме. Называлось: «Англия с Германией насели на Францию». Я был за Францию.

Всё так и шло парами: чай – кофе, папиросы – сигареты, троллейбусы – автобусы, Франция – Англия. И до бесконечности. В деревне: керосинка – керогаз. Керосинка, конечно же, бабушкина помощница, а керогаз – злобный вражина, дорогой и вдобавок взрывается.

Москву любила, но если выбирать меж городом и деревней, то, конечно, деревня. С речкой и лесом, полным зверья и птиц. До сих пор не знаю точно, сам ли полюбил природу или бабушка наладила. Скорее всего, совпало: и моё восхищение хищными птицами, грозным их видом, и бабушкин лесной настрой, рассказы об охотничьих собаках её отчима, о видах дичи – боровой, красной. Книги, которые сама читала или давала читать, походы в зоопарк и в зоомузей. И слова: «когда вырастешь, будешь жить в лесу». «Женишься на якутке, и она нарожает тебе якутят» (сдержанный смешочек). «Будешь жить где-нибудь в заповеднике». Заповедник. Заповедное – незаповедное… Снова пара.

В том же противоборстве: книги и телевизор с кинематографом. Мы жили без телевизора, и, хотя внешне это объяснялось нашей бедностью, главное таилось в бабушке. Она понимала, что книга – свидетельство многовековое, а кинематографу без году неделя и полон он суетных представлений нынешних режиссёров. Поэтому для воспитания негоден. Хотя картина картине рознь. (Бабушка никогда не говорила «фильм» – только «картина».) В качестве исключения некоторые из картин тоже «были хорошими», например, «Путёвка в жизнь» и «Пятнадцатилетний капитан». Город же пестрел цветастыми афишами: «Золотой телёнок» и ещё что-то подобное. Даже без бабушкиных поправок мне чуялась в таком названии пошлинка, претензия на остроумие.

Для пошлости и безвкусицы у бабушки было одно слово – «вырви глаз», с кислятиной никак не связанное. Приходим в магазин. За прилавком молодая тётя с тыквой волос в сетке, яркой краской на рту и огромными малиновыми стекляшками в ушах – «классический вырви глаз».

Если представить бабушку на границе фронтов, то по нашу сторону кипятили воду на керосинке и пили чай, курили папиросы, ездили на троллейбусе и читали книги. На вражьей нюхали бензин в автобусах, пили кофе, сине чадили сигаретами и в этом же дыму смотрели телевизор.

При всей нелюбви к телевидению утверждала, будто у неё внутри маленький телевизор, по которому она отслеживает мои безобразия на любом расстоянии. Меня подкупало, что бабушка, не приемлющая современного, сдаёт позиции. Допытывался, что за телевизор, и представлял маленький экранчик, как у дяди Гриши. Про телевизор бабушка говорила с брезжинкой улыбки, и наслаждением был не поиск правды, а замирание на границе: по правде есть экран или дурит.

Ещё чай пила постоянно, и был он и ритуалом, и способом общения, а иногда и выходом: «будем тупо пить чай».

К чаю и меня приучала, не разрешая в жару пить воду: «Никогда не напьёшься. Суворов так солдат учил».

Чай пили всё время. Конфет у нас особо не водилось, ели варенья или изредка мармелад. Я очень любил чай с яблочным мармеладом – мутным, с белесыми затуманенными углами. Мармеладины были двух пород – овальные и квадратные, с рисунком, как от песочной формочки – лепестки веером… Потом появились химически яркие и в шифер волнистые: малиново-зелёные с белой прослойкой. Бабушка их не признавала: «Эссенция!» – «Что за исенцыя?» – «Эссенция!» – и весь сказ. И всё вспоминала белёвскую полосатую пастилу, которую помнила по родовой Калужской области – Белёв был по соседству, в Тульской. Полосатая эта пастила меня очень волновала, и я представлял мармеладно-прозрачный ковёр с белыми полосками. И как вырезаю из него подходящий клин. А ковёр огромный, бескрайний и родня кисельным берегам…

Чай бабушка пила только индийский – «со слоном» или в маленькой красно-зелёной пачке – грузинский не признавала.

Пила только из чашек с блюдцем и любила показывать, как купец пьёт: сидит в открытом окне и дует в блюдце. Величественно и немножко с улыбкой. Была у неё такая улыбка – будто из сторонки на себя смотрит… Расправляла кисть и держала блюдце исподнизу, безымянный палец согнут и упирается в блюдце суставом, как коленкой. Блюдце обязательно либо с каёмочкой золотца, либо рельефное, с чернильно-синим размытым рисунком. В блюдце прозрачный рыжий чай и волны – бабушка дует, и похоже на море из сказки… Сквозь рябь сине просвечивают узоры, травы, лебеди. Мне тоже казалось важным пить, как купцы, и я собирался всегда так чаевать.

Стыдобушка

1

За три дня до моего восьмилетия умерла Бабушка Вера. Дикое в этом глаголе услышалось сразу. Когда убили на войне – кто-то убил. А когда «умерла» – будто сама решила.

Помню тёмное утро, завешенное простынёй зеркало старинного дубасовского шкафа с овальным верхом и резными завитушками. К завитушкам прицеплена простыня, в которую упирается взгляд, привыкший к продленью объёма. Почему завесили зеркало? Так положено. Наверное, чтобы не блестело… не мешало скорби… Но всё равно чересчур странно, старинно. И взрослые так послушно выполняют правило, что ещё пронзительней от этой послушности, растерянности, словно и они пред смертью как дети.

Притушенность, чёрно-белость, полумрак – и окрестный, и душевный. Он поглощает, наступает на мой мир радости и игры. И всё внутри протестует, но потихоньку сдаётся, и в меня входит сумрак, скорбь, и я тише становлюсь и чутче…

Бабушка везёт меня к Крупиным.

2

Крупины – наши родственники по линии бабушкиного брата, дяди Володи. Они живут в Солнечногорске, на станции Подсолнечная. Солнечногорск видится ярким, круглым, как солнце. Подсолнечная же растекается постным маслом, жёлтым солнышком, пролитым сквозь облачка. А «постное» кажется сокращением от «подсолнечного». Слово «пост» мне неведомо, хоть бабушка и объясняла, но я забыл. Я всё забываю.

В Солнечногорске на меня острейшее впечатление произвела Ирочка Вишнякова, дяди-Володина дочка. Ирочка была меня старше всего года на два, но приходилась тётей, и это обсуждалось как парадокс и добавляло остроты.

Впервые Ирочку я увидел, зайдя в ванную: высокий потолок, соединения, патрубки, газовый котёл, и Ирочка, стройненькая в чёрном всём, обтяжно́м – рейтузах, майке, где-то сверху стоит цирково́, перелезает по каким-то трубам. И ротик трубочкой – будто насвистывает. И вся эта верхотура домашняя – её царство, она здесь, как в лесу родном, и обидно, ревниво за это родство.

Ирочка серо-синеглазая. Треугольное личико. Глаза широко расставлены. К Ирочке я испытываю какую-то естественную тягу. Этой естественности я не перечу, но и не страдаю от неё. Не сохну.

Иван Николаич Крупин, хозяин, – главный врач больницы. Живёт в пристроенном к ней доме с террасой. Из классических хирургов. Мощный, с крепкой головой, с басовитым в трещинку голосом. Когда он умер, перекрыли Ленинградское шоссе – город вышел хоронить. Перекрывали его дважды, второй раз – когда умер Брежнев.

Бабушка: «Иван Николаич строгий, смотри». От меня он – будто через прослойку, приёмный покой, словно его мне вдали коридора являют, чтобы не подавить окончательно… Я и смотрю из полумрака гостиной… Просторной, где огромная ёлка с малиновыми шарами, особенными, как и всё в этом доме, – собранные в великолепные гроздья, они горят торжествуще-сдержанно.

Жена Ивана Николаича, Фелицата Евгеньевна, – микробиолог и работает заведующей лабораторией больницы, а в 30-х годах ездила по лесам-болотам и боролась с малярией.

Покоем и ровным сияньем породы пёрло от этих людей, от странноприимного их дома, и неудивительно, что именно здесь и ждали меня самые испытания. Именно здесь рушились все возводимые во мне бабушкой правила обращения с людьми, и я, в десятый раз припозорясь, клялся исправиться и собирал целый список стыдных проделок, или «стыдобушек», как говорила бабушка. По какому-то щедрому правилу выпадали мне у Крупиных и награды – то доброе слово Фелицаты Евгеньевны, то книга, на долгие годы определившая дорогу.

3

Мы приехали с бабушкой к Крупиным. Я смутно чуял, что без меня взрослым проще хоронить Бабушку Веру, что меня берегут от похорон, потому и привезли сюда. Меня действительно очень аккуратно обвели вокруг этой смерти, и я не попрощался с Бабушкой Верой, не видел, как она лежит, и самого главного, страшного не коснулся.

Но до чего странно совместилась смерть Бабушки Веры с гостеванием в крупинским доме, где я всегда замирал в восхищеньи – его объёмами, гулкой наполненностью сложными силами, от которых меня ещё неизбывней охватывало чувством моей ведомости, медлительности происходящего и вечного моего отставания, словно я погружён в какую-то вязкую и очарованную туманность.

У Крупиных гости, какие-то дети, и они гуляют, а мы сидим с Фелицатой Евгеньевной и бабушкой за огромным столом. На столе хрустальные вазочки с вареньями и с ситечком заварочный чайник.

Идёт взрослый разговор. Пробую варенья из вазочек, малиновое, черничное, сливовое, и крупинский крыжовник, мутные в полосочку шарики, словно подсвеченные изнутри. Всё до того замечательно, что я зачем-то говорю Фелицате Евгеньевне: «А это какой у вас чай?» Словно мне мало черники да крыжовника. «Грузинский», – отвечает Фелицата Евгеньевна охотно. Мол, хотите с подробностями, с сортами – пожалуйста, давайте знатоками побудем.

– А мы с бабушкой индийский любим!

Говорю я и даже оборачиваюсь к бабушке: мол, «Да ведь, бабушк? Что, отстоял наше?»

– А у меня грузинский, – разочарованно и виновато повторяет Фелицата Евгеньева.

Сознание, что сморозил, пришло, едва открыл рот, едва вывез: «А мы…» Бабушка пытается выправить картину, «ну нет, грузинский тоже хороший». Это лишь гробит дело, подтверждает недосягаемость индийского. Горю от стыда уже за бабушкину попытку спасти положение. Подвёл дважды: ляпнул бестактность и заставил оправдываться. Стыдобушка… Буду внимательным теперь. Обязательно буду внимательным!

С наказом вести себя «прилично» бабушка оставляет меня у Крупиных и уезжает в Москву хоронить Бабушку Веру. В доме кроме Ирочки ещё два мальчика, Дима и Андрей. Чьи они, понять я не в силах: дяди, тёти, племянники размываются, как ряды комнат крупинского дома, как строй дверных проёмов с туманчиком в самом далёком. Именно в нём Ирочка как-то тягуче, висяче протянулась вдоль косяка и поманила меня рукой: «Иди, я тебе что-то скажу». Я, млея, подошёл, и она приобняла меня, так что от неё чудно нанесло молочком, и сказала негромко, но твёрдо: «У Андрея мама умерла, будь с ним повежливей».

Из этих двух мальчиков, Димы и Андрея, Диму я не помню вовсе – кто-то с расплывчатым лицом и поменьше ростом. Андрей же, наоборот, ясно видится. Он старше меня и интересный – прямое лицо, щёки в рельефную впадину, тёмно-русые волосы, чёлка торчащая, весь и осанистый, и стройный. Видный, одно слово. И кто он Ирочке – двоюродный или обычный брат, не важно, а важно, что он ей нравится. Говорит немного, больше наблюдает, и ясно, что главный.

Спать меня положили в гостиной на диване – в детской всё было занято. Проснувшись, я долго не мог понять, где я, что это за синеющее окно и почему так монументально и недвижно проступают в полутьме буфет и огромный стол… Меня качнуло, как в зыбке, и некоторое время вело по кругу, пока, поймавшись за рассветные окна, я не понял, что это гостиная Фелицаты Евгеньевны.

Тихо, сумрачно было в просторной этой квартире. День разгорался заоконною синью, и я не мог лежать и, встав, долго слонялся по комнатам, пока не вышел на холод в терраску. За окнами белел первый снежок, сквозисто чернела голая яблоня, и сквозь стёкла было слышно, как свистит снегирь – потусторонне и вольно. Припорошенные чёрно-белые репейники стояли оцепенело и задумчиво. Поначалу я взглянул на них вскользь, но, когда задержал взгляд, на них цветной завязью пошевелились щеглы. В окрасе их настолько фантастически сочетались цвета – красный, белый, жёлтый, чёрный и какой-то удивительный рыжевато-коричневый, что я долго смотрел, как они лазят по стволикам, перепархивая и стрясая снежок.

В гостиной я встретил Фелицату Евгеньевну, пришедшую из магазина и разбирающую сумку. Я рассказал про снегиря и щеглов, а она, зная мою любовь к птицам, подвела к дальнему окну, за которым висела кормушка и на ниточке с сальцем качалась вверх ногами синичка.

Насмотревшись на синиц, я попытался читать привезённую с собой книгу «На родине птиц». Я взял её в школе, думая, что она про моих любимых пернатых, но там повествовалось о взрослой поездке на Север, и мне сделалось неинтересно и досадно, словно меня обманули. И я снова начал томиться. Все ещё спали, и глупо, нелепо было от своей неприкаянности, от невыносимости этой проволочки, когда из-за нескольких спящих столько жизни перекрыто… Фелицата Евгеньевна тоже будто разделяла моё неодобрение загвоздкой и отправила будить. Я осторожно зашёл в спальню, где словно поляна снежная раскинулась одеялами. У Ирочки был приоткрыт рот и вытянута шея, как у уточки из сказки. Глупым шепотом я просипел: «Вставайте!» – боясь и громко сказать, и наказ не выполнить. Снова хриплю: «Вставайте». «Эй, вставайте». Никто не шелохнётся. Знаю, что нет ничего глупей этого деланного «эй!», но хриплю: «Э-эй!»

Дима спит, отвернувшись к стенке, лица не видно… Андрей лежит на спине, откинув руку, чёлка на бровях и тень на закрытых глазах… Я ещё сильнее вязну и, еле выбравшись, докладываю Фелицате Евгеньевне: «Не хотят».

Столько сил ушло на то утро, что день не помню. Зато вечер, как на ладони. Уже сумерки, и меня зовут смотреть телевизор в отдельную проходную комнату. Бабушки нет, но я понимаю, что втравливаюсь во что-то взрослое и не очень пригожее. Смотрю со всеми какую-то детскую историю про мальчика и девочку. Им нужно что-то важное спросить у кого-то загадочного, кто живёт в «домике на горке». И там ещё мальчик, который не пошёл в домик, и его назвали «маменькиным сынком». Ничего не понимаю, но Ирочка, и Дима, и Андрей привычно и уверенно смотрят, а потом история кончается, и мы уже просто сидим. И я оказываюсь в серёдке, как брошенный в воду камень, только круги не от меня, а ко мне.

Я самый маленький, и все решают меня приголубить, приветить. Ирочка объявляет, что Миша-то у нас, мол, знает по-французски, представляете? И все сразу: «Мишель! Ну, скажи что-нибудь по-французски!» Я скорее провалюсь, чем скажу, потому что слова эти связаны только с бабушкой, с учительницей и с нашей к ней дорогой на трамвае. А кругом настойчиво галдят: «Ну что? Отвечай!» И тут сам Андрей восстаёт из полусумрака и говорит: «А что значит по-французски бонжур?»

И я улыбаюсь и вывожу медленно и безнадёжно: «Это значит, ты маменькин сынок».

Тону́ постепенно и непоправимо, потому что всплывает главное: у Андрея умерла мама. Поэтому он и здесь.

Побрёл я в своём родном оцепенении в гостиную. За столом сидела с чтением в руках Фелицата Евгеньевна. Взглянув на меня поверх очков, она встала с книгой в руке и, отлистнув страницу, прочитала: «…Дорогой Миша! Пусть эта книга поможет тебе получше узнать наших птиц. – И посмотрела в глаза. – Такое вот напутствие…» Это была книга Александра Николаевича Промптова «Птицы в природе» 1957 года. Обложка серая, на ней большой пёстрый дятел, сидящий вертикально на высоком щелястом пне. На титуле лиловая печать: «Из книг Ивана Николаевича Крупина».

«Послушай меня, Миша, – сказала Фелицата Евгеньевна, наливая чай в две большие чашки с блюдцами, – автор этой книги родился с больным позвоночником и остался инвалидом на всю жизнь. Но у него была сильная и пытливая душа. Однажды он принес домой двух чижей, а потом настолько увлёкся птицами, что исходил, изучая их, много лесов. Болезнь не помешала ему стать хорошим учёным, а птицы помогли вырасти человеком с большой буквы. Всегда помни о таких людях, тем более у тебя, Миша, есть всё. – Фелицата Евгеньевна помолчала. – И замечательная бабушка».

Она пододвинула мне вазочку с крыжовником и сказала: «Пробуй чай – это индийский, как ты любишь».

Ещё в Солнечногорске было много зимы, вечеров, огней, мерцающих на морозе протёрто и колко. Морозных иголочек в носу… Кочегарок и запаха угольного дыма.

Идём с Ирочкой мимо каких-то кочегарок, гаражей. Тихо, только лают собаки и задумчиво перемигиваются звёзды. Звёздочка, а перед ней кто-то стеколки меняет: подержит и сменит, подержит и сменит – алмазно-синее, малиновое, зелёное. И из Ленинграда идёт скорый. Гудок электровоза протяжно-напряжённый и с завитком книзу – будто в омуте тонет.

Ёлка

1

Я снова в Замоскворечье. В предновогодние дни взрослые хлопотали по дому, а я занимался двором. Играл под вечер до жаркого пота, до жгуче-шершавой шапочной сырости на лбу. До слюнной брызги жужжал машиной, нарыв в сугробном склоне серпантинов, капониров для танков, синих отнорков. Норы и тоннели особенно осторожно выбирал ближе к вершине, где вот-вот загорится светлинка в потолке и может просы́паться снег.

Конечно, ничего не успел – побежал домой за Никитками и был схвачен бабушкой. Никитки – близнецы, коричневые резиновые медвежата со свистками. На холоде они деревенели, но от них и не требовалась мягкость – я собирался их поставить на охрану тоннеля, но дело пришлось отложить до завтра. Я еле пережил ночь, поутру быстро съел кашу с рассветным маслом-солнышком и, схватив Никиток, выбежал на улицу.

А там ни следа моей инженерии.

«Чёртов Васька!» Как я ярился, как орал – наверное, самая сильная вспышка за всё детство. Ведь ничего не оставил! Не просто заровнял, а именно порушил, уничтожив и приподножное, равнинное, так сказать, хозяйство. А сугроб ещё выше вывел и аккуратно загладил крахмальное изваяние.

Дядя Вася наш дворник. Внешностью он как дядя Гриша или мужички, что просят стаканчик. Тоже некрупный, не добравший жирка, а в одёже не чёрный, а, включая кепку, коричневый, как лётная вытертая куртка. Если те обобщённые, как путейская бригада, то дядя Вася явный, знакомый. На кого похож? Трудно сказать… Может, на Чапаева, но безусый и ещё более скуластый, со сходом в щёчную впалость. Глаза сильные, большие, и брови, надбровные дуги ярые. И какая-то задиристость, требовательность в лице. Может, и скандальность. А в движениях – развалочка.

Прибирал наш двор, паковал сугробы, и сыпалась синяя крошка по крахмальному боку, и дядя Вася подскребал её, как мучицу, и на сугроб закидывал, и бока гранил, и особенно текучими были именно последние эти струйки, и пустынно подножие сугроба.

Кроме нашего внутреннего двора дядя Вася огребался и на уличной стороне. Часть снега собирал в сугробы в проулке, а часть длинным движением лопаты подавал на дорогу, где её мололи колёса. Дворники были в каждом дворе, и цепочка сугробов тянулась по всему переулку. Их собирала снегоуборочная машина, и я любил на неё смотреть.

Машины эти все называли «автопогрузчиками», а недавно оказалось, что правильное название трудовой этой железяки «лаповый снегопогрузчик С-4». Жаль, что мы с бабушкой не знали тёплого и звериного этого названия. Четырёхколёсный агрегат на основе грузовика с одноместной будочкой, смещённой к боку. И на плече наклонно «балалайка» – жёлоб с лентой, похожий на гриф с ладами. Он ещё и подломлен по корпусу. А сама дека – челюсть-лопата с бортиками. В лопате две локтястые ручищи, крутятся на двух дисках, а диски заподлицо с лопатным дном. Лапы грабастают снег необыкновенно одушевлённо, сзади пятится самосвал, и в кузов с грифа сыпется снег, то кускастый грязный, то, наоборот, чистый до крахмальности. Бабушка терпеливо стоит рядом, а я пожираю глазами погрузчик. Самосвал пятится, то ударяя в погрузчик, то приотставая – ЗИЛ-164, зелёный, но не «болотный», как бабушка называла хаки, а тёмно-зелёный, будто подсинённый. Радиатор у него был укутан стёганой попоной на ремешках.

Завидя погрузчик, я замедлялся, якорно тянул бабушку за руку и вставал, а она ждала, пока насмотрюсь. Очень хорошо помню эту терпеливость – и вынужденную, и признающую важность происходящего. Так ждут, когда ребёнок наестся.

Рука у бабушки худощавая, и я чувствовал её будто древесную силу – и сухую, и тёплую. Рука – вообще витое место, и сучок, и развилка, и точка крепости. В нашем ручном замке вечно шла борьба. Бабушка то поджимала, то приотпускала, а я то вырывался, то пытался в бабушкину ладонь вложиться поудобней. Едва устрою плотвичку ладони и бабушка подладится встречно, найдёт самое ухватистое место, тотчас рыбка извернётся или, сложившись лодочкой, раздаст бабушкину руку и отвоюет свободного хода.

У автопогрузчика я выходил из замка и маячил отдельно.

Снег увозился машинами, и я почему-то думал, что его высыпают за городом. Однажды мы с бабушкой гуляли по набережной между огромным высотным зданием и Москворецким мостом. Дни стояли неморозные, и обвалом шли снегопады. И вода в Москве-реке была чёрная и сизо-пятнистая от шуги.

Вдруг к невысокому каменному парапету, пятясь, подъехал самосвал со снегом. Из кабины, открыв дверь и став на подножку, высунулся водитель и, глядя на кузов, начал его поднимать. Снег поначалу держался, а потом мешаниной кусков и сыпучих прядей ссыпался в воду. Водитель опустил кузов, но ему показалось, что прилипли остатки снега, и он ещё раз откинул его, грохотнув, а потом медленно опуская, отъехал от берега. Пока я, открыв рот, смотрел на него, на набережной появилась вереница одинаковых тёмно-зелёных самосвалов. Друг за другом они пятились и сбрасывали снег с высокого берега. А потом образовалась целая шеренга пятящихся машин, которые почти одновременно остановились у края каменной пропасти и вскинули кузова. Снег могучей лентой сыпался в тёмную реку и оказывался неожиданно плавучим, не пропитывался водой, а только нарастал горами и медленно сплывал по течению. Вместе со снегом из кузова упал камень и плыл черновиной вместе со снежной грядой.

Темнело. Затлев и отдрожав, зажглись синие неоновые фонари, а грузовики всё тянулись по набережной, пятились и, вздымая кузова, сбрасывали груз в речную пропасть. На чёрной воде в сиянии фонарей сыпанина снега ярко светилась рубленым белком.

2

Последний самосвал завершил грозное своё действо, и мы отправились на трамвай. Всё краснее и ярче горели огни на высотном здании со шпилем, чернеющем на фоне подсвеченного неба. Его мглистый силуэт, гнутая линия реки, обросшей домами-утёсами, подчёркивали налитые силой названия: Котельническая набережная, Краснохолмский мост, Большой Каменный. Купола Ивана Великого и Архангельского соборов сияли поразительно зеркально, словно натёртые шлифовальной пастой, зелёной купоросной пылью с чешуи кремлёвских башенок. Внемасштабность циферблата на Спасской, сходство луковок с ёлочными шарами потрясало и обращало город в бескрайнюю детскую. Бабушка сказала, что в войну купола соборов укрывали, чтобы они не светились во время ночных бомбёжек. И мне представились стёганые попоны, вроде тех, которыми укутаны морды у самосвалов.

Предновогодним вечером мы подъехали на троллейбусе к кремлёвским воротам, к Кутафьей башне. Вместе с вереницей детей прошли в Кремль, где бабушка отдала меня устроителям ёлки, на которую у меня был билет. Стоял мороз. Сотни детей, густо дыша паром, столпились вокруг снежной площади с огромной ёлкой. Вышел рослый Дед Мороз в красной шубе и необыкновенно зычно поприветствовал, постучал посохом, а потом заозирался: «Как так – скоро Новый год, а у меня ни мешка, ни котомки. Да-а-а… была у меня волшебная котомка, да вот где она – ума не приложу…» И крикнул: «Ребята, где же котомка?» То ли ему кто-то подсказал из ребятишек, то ли он сам догадался: «У Снегурочки котомка! А где же Снегурочка?» Ну и, конечно, велел её звать. Целая площадь закричала: «Ау, Снегурочка!», – сначала нестройно, а потом слаженно, громко и эхово. Дед Мороз пошёл искать Снегурочку. Рядом с ёлкой стоял снежный домик. Оттуда раздался звонкий крик, и вышла Снегурочка в серебристо-голубой шубке с блестящими звёздами и с волшебной котомкой в руке. В рукавичках, тоже серебристых и в пушистой белой оторочке. Дед Мороз к этому времени незаметно исчез, и теперь вышло, что уже Снегурочка его ищет.

Снегурочка перебегает по снежной площади, озирается, приложив ко лбу козырёк рукавички. Вдруг из снежного домика, вздымая чёрные руки-крылья, вырывается чёрная фигура. Лицо в маске и на голове клюв – это Чёрный Ворон. Самое страшное, что Снегурочка не видит, как он подкрадывается, чтобы вырвать волшебную котомку. Ворон догоняет её, грозно вскидывая чёрные крылья и страшным охлёстывающим движением собираясь её захватить. Вдруг совсем рядом со мной девочка истошно вскрикивает: «Ворон!» – и я, и кто-то ещё, и все мы вместе подхватываем: «Ворон! Ворон!» Ворон вздрагивает, отшатывается. Снегурочка оборачивается, а Ворон, плавно кренясь, взмахивает крыльями, разворачивается и улетает. Снегурочка мгновенно забывает об опасности, Ворон снова её догоняет, и снова несколько сотен детишек кричат: «Ворон! Ворон!» – и Ворон снова улетает. И на третий круг всё повторяется. Ворон идёт на четвёртый, но появляется Дед Мороз и, грозно вздев посох, прогоняет Ворона.

Уже не помню, каким образом волшебная котомка обратилась в бездонный мешок и всем нам роздали подарки – красные пластмассовые шары на верёвочках – внутри конфеты, игрушки. Но ни конфеты, ни весь остальной праздник не поразил меня так, как наше вмешательство, ощущение единящей силы, которую мы испытали, выкрикивая это отчаянное: «Ворон!» И то, что мы смешали, проломили действие, и в этом прорыве жизненного в сказочное был особый разряд правды.

Когда уезжали с бабушкой на троллейбусе по Большому Каменному мосту, купола сияли таинственно-домашне, давая ощущение вхожести, привычной причастности к этим башенкам и елям. Они были одного с нами поля, не игрушечными, не сказочными, а таким же понятными и равными, как и мы с бабушкой.

Дома было по-праздничному чисто. Блестела шарами ёлка, у подножия под ветками стоял Дед Мороз с шапкой и воротом из белоснежной и будто запёкшейся ваты. Корочка с искоркой была особенно хороша. Засыпая, я видел зубчатые стены и протёртые луковки, и несомненность существования протирающей руки усиливалась с каждой предновогодней минутой. Казалось, именно она сеяла белую пыль над городом и укрывала купола, раскладывала подарки под ёлкой, а синим утром будила скрёбом скребка по льду, мерным звуком лопаты, сгребающим снег под рассветным нашим окном.

Альбастра

1

Кирпичная стена, так называемый брандмауэр, отделяла наш двор от округи. И вот событие. Вид с улицы: пустырь, расчищенный под стройку нового дома в двенадцать этажей. Толпа народу. Около стены экскаватор с гусеницами из тускло-белых пластин. К стреле привязана на тросу блестящая клин-баба, которой он бьёт по стене, в клубах пыли с грохотом рушит, выламывает из стены щербатые глыбы. И при всей законности дела в болтании бабы что-то катастрофически разрушительное и хулиганское.

У стены снесли большую верхнюю часть, и она стала намного ниже, а там, где примыкала к «Гипрожиру», появился седловина-лаз, открывавший путь на Тот Двор, по новые земли.

– Не смей шляться на Тот Двор! – сказала бабушка, выпуская меня из дома.

Перед такими походами хоть на парад, хоть в музей, я должен был благопристойно прогуливаться, пока бабушка собиралась, настраивалась, а возможно, и пила чай. Я же стремился на Тот Двор, где шла стройка и каждый день появлялось что-нибудь драгоценное.

Был цементный раствор, который мы называли «альбастрой». На кирпич наносился шлепок альбастры, приглаживался горкой, в неё втыкалась палочка, и получался танк. Откуда-то взялось ведёрко с солидолом, настолько похожим на повидло, что у нас головы вскружились. Звали мы его «силидол». А как-то раз на повороте из грузовой машины выпала плита парафина – целую неделю мы плавили, топили, и он тёк струйками, подёрнутыми плёночкой сажи. Или плавили на руки, чтоб получались перчатки. Так и ввалился я к бабушке – в перчатине и с изгвазданным рукавом.

В предыдущий раз бабушка подзадержалась, настраивая душевные струны на поход в консерваторию. Любила ли она музыку, как любят иные, погружённые, одержимые и сыплющие названиями симфоний и ораторий, – не знаю. Знаю точно, что боготворила, как всё классическое.

Я времени не терял и, перемахнув в проём на Тот Двор, обнаружил там Мишку Кузнецова и компанию «коло» бочки со свежайшим столярным клеем. Похож он был на «силидол», такой же добротный и зовущий к употреблению. До сих пор помню своё бессилие – вижу великолепие материала, понимаю, что пропадёт, и не знаю, куда приткнуть, – хоть ешь.

Выскочил я в единственном «приличном» кительке с большими боковыми карманами, куда бабушка всегда совала носовой платок. Швыркал я без конца, и она говорила: «Выбей нос». Надыбав драгоценную бочку, я, зачерпнув пятернёй клея, засунул его в карман. Клей оказался тягуч и тошнотворно запашист. После я удовлетворённо вернулся на наш двор и ждал бабушку.

Наконец она вышла в чёрном пальто, в чёрно-синем берете с червячком и с «дамской сумочкой» под мышкой. Дамская сумочка – потёртый предмет с металлическим замком-двухлапкой и ремешком, который бабушка складывала на верху сумки, как кнут. Бабушка называла сумку именно «дамской», хотя дамство ей претило и никак не пересекалось с «Севером» и «Прибоем». Вид у бабушки был недовольный: в руках она держала забытое мной пальтишко.

В консерваторию у нас имелся абонемент, и мы туда ходили каждые выходные. В тот раз давали Сороковую симфонию Моцарта. Консерватория объёмно и гулко отзывалась на шорохи, шарканья, голоса. Иконостасно и трубчато сиял орган во всю стену, глядели портреты композиторов со стен, недовольный Бетховен с копной волос и забулдыжно-невыспатый Мусоргский. Мы сели в кресла. Вышел дирижёр, совершенно непонятная для меня фигура, но с поразительными хвостами фрака, похожими на двух пиявок. Началась музыка, требуя от меня немыслимого напряжения, входя трудно, волнами – то ложась на душу, то отдаляясь и предавая посторонним мыслям. Помню, я светлел сердцем от звучания струнного оркестра, чистого, небесно высокого и похожего порыв ветра, склоняющий берёзы… Рояль же со светскими россыпями и капелью наводил тоску…

На волне очередного приближения симфонического смятения в берёзах бабушка спросила громким шёпотом: «Почему так воняет?» Я швыркнул носом и попытался внюхаться в музыкальные запахи консерватории – бабушка говорила, что смычки мажут канифолью. Бабушка рявкнула шёпотом: «Выбей нос! В кармане, невежа…» Я сунул руку в карман и едва не подскочил, потому что рука влипла во что-то холодное, склизкое, а главное, внезапное. Точно так же летом я забыл в кармане подберёзовик, а когда через несколько дней надел куртку – до слёз испугался.

Бабушка побелела и велела сидеть с рукой в кармане «до антракта». Мы пошли в уборную, и там я освободил кисть из клея.

Концерт сопровождался ещё и лекторием, где тётенька в бледно-зелёном длинном платье рассказывала о музыке. Бабушка, напрочь сбитая столярным клеем («карман вырезать придётся!»), особенно раздражилась. Она терпеть не могла умных разговоров о музыке, особенно когда к произведению притягивали образ. Приводила пример, как сыграли некий «Ручеёк», и рядом сидящие дамы извосхищались точностью передачи композитором бега ручья. Потом оказалось, что музыканты перепутали и сыграли вместо «Ручейка» «Шествие гномов».

Зелёная дама вытащила на сцену девчонку моего возраста и одновременно знаменитую пианистку. Девочка долго и очень уверенно отвечала на вопросы зелёной дамы, а когда в завершение та спросила, что, по её мнению, главное в жизни, бросила небрежно: «Эстэвить след в эскээсствэ…» Бабушка фыркнула.

– Бабушка, а важно оставить след? – спросил я после концерта, чтобы хоть как-то выправить своё положение.

– Важно человеком быть! – отрезала бабушка.

Карман засох, и бабушка его вырезала и края дыры сшила. После этого случая я заработал запрет на предпоходные вылазки на Тот Двор и на всю жизнь запомнил сороковую симфонию.

2

У бабушки есть несколько слов, которые её сильнее всего выражают. Одно из них – «башмаки». Не «ботинки», а именно «башмаки». Поначалу я пытался поддаться на блескучую гладь «ботинок». Больно уж выражали «башмаки» какой-то связанный с бабушкой простой и беспощадный жизненный дрызг. Приятие холода, ветра, стыни. Нечто неприглаженное, требовательное, учащее выносливости и неприхотливости телесной и душевной и накрепко связанное с русским духом. Но довольно быстро почувствовал я силу именно башмаков, сначала из товарищества с бабушкой, а потом и нутром поняв их крепящую силу. Ботинки, ботиночки представлялись чем-то приличненьким, маменьки-сыночным, торчащим из-под глаженой штанинки, точнее, брючинки костюмчика. То ли дело башмаки – простое, старинное. Никакие дороги не страшны в башмаках.

– Не смей шляться на Тот Двор, – повторила бабушка, и я послушно кивнул, выбегая на дощатый пол длиннющего нашего коридора.

Был праздник. С самого утра в открытую форточку лилась песня и сеялся небесный розовый свет. Праздник был редчайший, потому что к розовой музыке уготовили мне нежданную добавку – новые башмаки. Именно те, о каких мечтал, с подошвой, как ёлочка на колёсах ЗИЛ-157, который мы звали пятитонкой. «За одним не гонка – человек не пятитонка».

Машины и, конечно, грузовики были для меня живыми – и военные, и послевоенные, в которых я досконально разбирался лет с четырёх. Строки «Шла машина тёмным лесом», «Выходила на берег Катюша» работали на образ, а образ был трудовой: мне нравилось, как газоны, зилы и кразы справлялись с работой, а угловатый вид мазовского самосвального кузова с торчащими стойками напоминал локти с засученными рукавами. Когда я спросил бабушку, почему все грузовики такие однотонно зелёные, она отвечала, что если на нас снова кто-нибудь нападет, то «все грузовики пойдут на фронт». Словно сами решают – идти или нет.

На Тот Двор дорога была закрыта, и я послушно пошёл по длинному нашему коридору на улицу. Дверь выходила на асфальтовую площадку, которая вечно крошилась и разваливалась. По случаю праздника дядя Вася встал пораньше и залил её цементом.

Удивительно в тон розовому утру пришлась эта нежнейшая зеленоватая поверхность, проглаженная дощечкой-гладилкой. Дрожащая, как студень, и резко пахнущая стройкой.

И какой-то огромный голос во мне восхищённо прошептал: «Альба-а-астра…» Как я преодолел альбастру и была ли там доска проброшена на двух кирпичиках, не помню – но вот форсировал я преграду и оказался на улице. Но тот же голос сказал мне: «Развернись» – и вернул к дрожащему болотцу, которое нипочём человеку-пятитонке. Испечатал я ёлочкой всю «альбастру» и изгваздал выше рантов башмаки, а выйдя на сухое, притихше и сглатывая слюну, замер, «прижав уши».

Бабушка появилась, и мы долго шли по Щиповскому переулку, пока она не сказала: «Ну что, оставил след?» Больше ничего не помню из того похода. Как ругали, не помню. Что сказал дядя Вася, не помню. Что сказала ему бабушка… Разбивал ли он ломиком площадку и заливал заново… Или доливал по моим ёлочкам… Разглаживал ли ровнялкой? Копалась ли вообще возле двери невысокая его фигура в кепке…

До сих пор видятся бессмертные те утра. С фабрики «Новая заря» нежно наносит духами. Песня звучит в прозрачно-розовом просторе, в нём дымная примесь синевы, шершавость туманчика, огромность неба. Голоса направлены на самоё себя со смущённой какой-то самосильностью. «Утро красит нежным светом» льётся не из репродуктора, не из радио, не со сцены. Оно растворено, смешано с серебряным небесным песочком и просто живёт в этом благом свет-воздухе.

Кинешма. Первый приезд

1

В Кинешме прошла бабушкина юность, и туда мы не раз ездили на каникулы к бабушкиному сводному брату, дяде Коле Петрову, и жене его – тёте Шуре. Кинешму я воспринимал как продолжение какого-то нашего с бабушкой общего жизнеустройства. Обязательный городок и там двое основательных и образцовых людей, бабушкиных родственников. И старинный буфет и стол, за которым меня потчуют чаем с вареньем из хрустальных блюдечек. Солнечногорск – Иван Николаич и Фелицата Евгеньевна. Кинешма – и там почти то же самое, только для… отвода глаз зовут их дядя Коля и тётя Шура.

И с той лишь разницей, что дядя Коля время от времени приезжал к нам в Замоскворечье – грузный, осанистый и напоминавший старого слона: нос с лёгкой горбинкой, длинное полное лицо. Молодым пройдя германский фронт, когда-то офицер и красавец, говорил он подобно Ивану Николаичу Крупину надтреснутым басом, только ещё более зычным, театральным. Считалось, что в Москву он ездил за нюхательным табаком и зелёным сыром. Но не сыр-табак нужны были, а дорога да поезд. Да четвертинка с резиновой чёрной пробкой, в которую ему возле магазина наливали, когда соображали на троих. Вот он и соберётся и в своём чёрном драповом пальто метнётся по зимней кинешемской ветке.

Зелёный сыр бабушка покупала ему заранее. Он в виде конуса с отрезанной вершинкой – как перевёрнутый стаканчик.

Табак дядя Коля брал сам и пересыпал из кубической бумажной пачечки в круглую табакерку. Дядя Коля же научил ещё молодую бабушку курить. Лежал на диване: «Маруська, прикури мне папиросу!» Видимо, спичек не было лишних, и Маруська шла к печке или лампе.

Отпрашивался я у бабушки гулять, и на дяди-Колин зычный вопрос: «Куда это он?» – она отвечала, что «на лыжах кататься». А дядя Коля презрительно-разочарованно тянул: «Ну-у-о-о…» – и, откашлявшись, декламировал: «В эти годы у него должна быть одна дорога: туда, где Она!»

От дяди Коли сладковато-жарко пахло смесью переработанной водочки и колбасы. Однажды бабушке позвонили с Ярославского, или, как она говорила по-довоенному, с Северного вокзала. Сказали, чтобы приехала. Вдрабадан пьяный дядя Коля сидел у стенки вокзала.

Бабушка крепко дружила с его женой – тётей Шурой, которая жила в Кинешме и в Москву не металась. Она была украинка, урождённая Кисляк, дядя Коля привёз её с Украины. Родители её почитали чтение, и на стене висел портрет Толстого. Говорила тётя Шура без акцента и была небольшого роста, с прозрачно-голубыми глазами.

Однажды, когда она гуляла по Кинешемской набережной, подошёл пароход. Московская туристка спесиво вопросила: «Как живёте вы здесь, в эдаком захолустье?» Тётя Шура отвечала преспокойно, что «для мыслящего человека нет захолустья» и что здесь, включая театр, музей, картинную галерею и прочее, имеется совершенно всё.

У дяди Коли и тёти Шуры был единственный сын, Алька. Трижды с фронта приходила на него похоронка. Две оказались ложными, а третья настоящая: в конце войны в Прибалтике его в спину убили из пулемёта. Алька был красавец несусветнейший, порода ушла и в дочь его, и когда та приехала с Украины, сбежались все кинешемские парни. Дядя Коля её отправил восвояси.

2

Северный вокзал, зима, ночь – всё новое и сильное давало дух той дороги, снежной, вьюжной, с инеем в тамбурах, с заоконной тьмой и огнями. И звёздами, которые неслись куда-то вперёд за мелькающими ёлками, пока я не понял, что бегут-то как раз ёлки, а мы не то летим, не то парим в студёной связке со звёздами.

Из названий запомнился Александров, где нас перецепили на паровоз, и эта незримая паровозная тяга ещё добавила зимнего, клубящегося, свирепо-первозданного. А я всё пытался ощутить новизну этой тяги по изменившейся побежке поезда. Проснулся я от ночной остановки: кто-то входил с сумками, таща морозный воздух. Бабушка сказала с тихим торжеством: «Вичуга». И, не удержавшись, добавила заветный перечень: Вичуга, Нёмда, Решма.

Утром стояли на станции неподалёку от Кинешмы, и я смотрел с верхней полки в окно на паровоз – он был кофейного цвета и, скорее всего, мне привиделся, по крепкому обычаю оставшись картиной навсегда. Другой образ, за него ручаюсь: гуляем по перрону, вдоль него работает маневровый паровоз. Он медленно набирает ход. Нарастает мощная и отрывистая отсечка, словно рубят пар, как тугую капусту. Она на четыре такта, ритмичная и оглушительная. И кажется, участившись, сольётся во что-то катастрофическое.

Особенно грозным было замедление и остановка паровоза. И то, что когда он полз медленно, мог и фыркать, и не фыркать по настроению, что подтверждало его одушевлённость. Пар, валящий из соединений, локтястые привода. Дышла, вращающие колёса с неестественной бешеностью, их головки, описывающие эллипсы, – такого не было ни в одной технике. Другие машины прятали свои потроха под капоты и кожуха, а этот выставлял напоказ, будто кичась.

Ясно помню выход из поезда в Кинешме, умятый снег вокзальчика и обилие лошадей, запряжённых в розвальни, и эти розвальни с колокольным развалом к корме и похожие на расстёгнутый тулуп, в котором, извернувшись, боком сидел мужик. Розвальни были разные – и попроще, и побогаче, и везде с великолепным этим развалом… Морозно-свеже парил пахучий навоз с овсяными шелушинками, валялись клочья сена, и воробьи сновали под ногами. И бабушка шагала победно-счастливо.

3

Дом дяди Коли и тёти Шуры серый, этажа в четыре. Заходим со двора – там лошадь с санями. Конская морда, жующая грызло, лиловатый язык, его выпихивающий. Жуёт так ожесточённо и так закидывая назад голову, будто её за секунду до нас взнуздали.

Квартира сумрачная, с высокими потолками. Обставлена вещами, которые когда-то перевезла в Кинешму моя прабабушка Вера Николаевна Дубасова. В гостиной особенно сложен и огромен буфет, нагромождение уступчиков, граней – сумрак, объём и нутряная даль. Туманчик… Гранёные стеклышки в медной окантовке. «Корабельные стёкла», по выражению Бабушки Веры…

За ними блюдечки для варений – тоже гранёные, но мельче, скрупулёзней шаг огранки… Стулья, стол… Всё знакомо бабушке с детства – она здесь дома, будь то буфет или площадь с розвальнями.

К тёте Шуре обстановка попала из прабабушкиного дома. Он будто был на улице Песчаной, и помнится, мы долго его с бабушкой искали, хотя слово «помню» тут вряд ли подходит: настолько спутанно привидевшееся и виденное взаправду. Искали мы и нашли бледно-синий одноэтажный домишко и долго-долго напротив него стояли. Словно ждали чего-то – не то дом узнает нас и дрогнет стеклами, не то выйдет кто-то далёкий и знакомый до слёз, прижмёт к сердцу, и сольются в один щемящий замок два детства – далёкое и маревное бабушкино и моё – то зоркое, то туманное, но уже уловившее незримую тягу прошлого…

Дядя Коля больше сидит у себя, но иногда выходит и пытается меня развлечь. Однажды нарисовал на листке куски слов, чёрточки:

– Называется ребус. А ну-ка, что это?

Над «я» чёрточка, над чёрточкой написано «бед». Зачёркнутое «за». Я ничего не разгадал, а вся городьба эта означала: «Бед-на-я ко-была по-есть за-была».

– «По» – есть. А «за» – было. Видишь зачёркнуто!

Или расспрашивает меня, что читал, а я говорю: «Последний из могикан». Он в ответ: «Значит, ты Монтигомо Ястребиный Коготь». Я говорю, что нет там такого в книге. А он не отступает и даже здоровается: «О-о-о-о, Монтигомо, Ястребиный Коготь!» А я стесняюсь и остро чувствую опасность цепляния и подгонки меня под его обычаи-повадки.

Дядя Коля уходил в свою комнату и слушал там радио. Однажды оттуда донеслась песня, женский голос пел: «Кто сказал, что Волга впадает в Каспийское море, Волга в сердце впадает моё». И я представлял карту, разбирался, где Волга, где Каспий, где я, и выходило, что область сердца в районе Кинешмы.

Дядя Коля больше сидел у себя. Бабушка же с тётей Шурой пили непрерывный чай в гостиной, а меня усылали в соседнюю комнату читать Чехова. Чаем, конечно, меня тоже поили, но рассиживаться не давали. Бабушка выпроваживала командно, а тётя Шура смягчала дело рассказом о пользе чтения: как в её юности некий приехавший всучал ей «Вешние воды», а она фыркала: «Вот ещё: воды какие-то! У нас тут и свои не хуже! – говорила она с интонацией: „А у моего батюшки и сливочки не едятся“. – Особенно по весне, когда Волга стронется». Я видел забавность её молодого фырканья и не воспринимал пример как наставление к чтению. И выходя, повисал на дверном косяке, а бабушка говорила: «Не отсвечивай».

Комната, куда меня высылали, была, как и вся квартира, с высокими потолками и мрачноватая. Что-то тоскливо гудело в доме, в трубах ли, и я впадал, бывало, в тоску, но чтение побеждало. Сидел я за столом под зелёной лампой и читал прекрасное издание Чехова – большое, в светло-серой обложке с тиснением. Там был и рассказ «Мальчики», где упоминается тот самый Монтигомо. Но мне почему-то особо запомнился рассказ «Злой мальчик», причём розовыми ушами, за которые мальчишку драли молодожёны. Я настолько ясно представил это ярко-розовое на просвет ухо, что жил им долгие годы, пока, перечитав, не нашёл никакого описания розовости. Сказано лишь, что за ухо драли.

«Драму на охоте» я прочитал с упоением и испытал чувство манящей тоски, тайны, связанной с любовью и смертью, которая меня подхватила под самую душу и дала какое-то главное ощущение литературы, её таинственной силы. Перечитав взрослым, я был разочарован – образ главного героя, которого Чехов почти презирает, я принял тогда за чистую монету.

Читал я обычно вечером, а днём мы с бабушкой бродили по городу. Была в Кинешме площадь в волжском духе, звавшаяся в старину Торговой, с купеческими домами, торговыми рядами и угловым магазином, будто вырубленным из неровного крепкого творога. Стояли морозы. На подходе к площади так тянул ветерок, что ломило щёки, сводило выступы скул, и я останавливался и поворачивался спиной. А бабушка заранее мазала мне «морду» гусиным жиром, и я хорошо помню его сытый запах и чувство своих блестящих мазаных щёк. Греться мы заходили как раз в бело-творожный дом, в магазинчик. И в магазинчике звучало волжское оканье, кто-то покупал молоко, и морщинки у бабушкиных глаз весело светились.

Набродившись, мы возвращались домой, к столу с обедом и бесконечным чаем. Когда мне удавалось при нём задержаться, тётя Шура обязательно рассказывала что-то волжское. Как празднично и долгожданно идёт весенний лёд по Волге, а вскоре за ним и первые пароходы. И что есть даже астраханские, огромные и особенно будто белые.

4

Перед отъездом мы пошли к бабушкиной подруге тёте Гале Целевич. К ночи вызвездило, и на вдохе до слёз, до захлёба остро и враспор встала морозная даль, отдавая дымком и ещё чем-то зимним и грозно знакомым.

Морозец не давал мешкать, но то, что я увидел во тьме поодаль, заставило замереть. Это был поворотный круг. На него заехал паровоз, стравливая пар и светя под низ красным туманом. Вот он встал на месте и начал медленно разворачиваться. Я был уверен, что его крутит колесо, чёрный, как ночь, чугунный диск, хотя на самом деле вращалась только ферма с рельсами, а циферблат самого компаса стоял на месте.

Что-то было могучее в этом конце дороги и её же мгновенном возрождении. В том, что, набрав ход и долго летя в связке со звёздами, паровоз вдруг стал в полный разворот и сменил курс с такой мутящей планетарною силою, что, казалось, и звёздное небо теперь должно повернуться вослед.

Паровоз ушёл, а звёзды остались на месте и только придвинулись. Морозец тоже поджал. Протяжней залаяли собаки. И в этом раскатно-задумчивом лае, в угольном дыме и холодном переблеске огней и звёзд было что-то пронзительно бесприютное. Но ближе к тёплому крову всё легче шагалось, объёмно и золотисто манили гостеприимные окна, ещё шаг – и родной до морозной слезы станет эта зимняя звёздная бесприютность.

Кинешма. Второй приезд

1

Астраханские настолько поразили моё воображение, что я пробредил ими до весны. В день нашего второго прибытия в Кинешму висящее в сыром воздухе слово «ледоход» так будоражило и манило, что я, едва сойдя с поезда, уже волок бабушку на берег, совершенно как тот конь с пенным грызлом из первого нашего приезда. Улица упиралась в мутный просвет Волги, в настолько паркое молоко, что никакого того берега видно не было. Город тонул в тумане, который я принял за обязательный признак ледохода, словно, перемешанная со льдом, река обязана превратиться в пелену, взвесь, в смесь кристаллической ледяной пыли с речной влагой. Весенний туман, мягко скользящая каша, мутно-жёлто-зелёная мешанина льда и его шорох так и остались чем-то невиданным, а ледохода в таком тумане я не встречал никогда.

Вдохновенная и вздымающая сила шла от проснувшейся Волги, светлое волнение стояло абсолютно на всех лицах, и всё это означало, что скоро начнётся навигация и я увижу астраханский.

Снова я на кухне у тёти Шуры ем варенья из хрустальных блюдечек и смотрю на Бабушки-Верин буфет. Такие же створки с гранёными стеклышками, та же тётя Шура и та же Кинешма, но… что-то непоправимо изменилось в этом уже родном для меня доме. Нет дяди Коли. Во дворе его, пьяного, придавил к стене пятящийся грузовик. То, что всё произошло не при мне, что всё подметено, до синевы подчищено к моему приезду, усиливает ощущение меня маленького, которого будто щадят, берегут от страшных событий. И дарят праздниками.

Волга расчищалась ото льда, но всё не шли ни астраханские, ни другие пароходы, и длилось бесконечное ожидание, таскание бабушки на берег, мучительное выглядывание речной дали, в которой однажды странно, одиноко и невыносимо долго синела вдали вверху какая-то низкая баржонка. Словно замершая городошная бита, медленно-медленно вращаясь, она сплавлялась по течению, и я изнывал от загадки и тоски: что же это за судно, что с ним случилось и где же наконец настоящий пароход?!

Помню свежайшее утро, ощущение края, который подступает на берегу большой реки, и наконец изменившаяся речная обстановка. Привёл баржи и встал небольшой буксир с угольно-чёрным корпусом и круглыми в деревянной окантовке иллюминаторами. Вид его меня заворожил, особенно иллюминаторы, и такие же круглые кранцы из шин, и то, что звался он «Углич», да ещё тащил баржи с углём. Хотя образ ещё не дополнился самим Угличем, Димитрием-царевичем и Пушкиным. Но и это не за горами…

Нашёл у себя в дневнике старинную и местами выспренную запись: «Виденное и привидевшееся в детстве закреплялось бесчисленными обращениями к этим воспоминаниям и почти сразу наполнялось необъяснимым значением. Но особенно остро и мучительно наваливалось воспоминание по прошествии времени, войдя в полосу особого свечения, которая тащилась за мной с тросовым провисом года в два-три. Столь мучительная сила воспоминания тяготила, пока я не понял, к чему сподвигают эти баржи с углём былого: что нет им лучшего применения, чем стать топливом для книги. И что столь сильному переживанию той или иной жизненной поры нет иного объяснения».

Зимой буксиры вмёрзшими утюгами стояли в затоне Кинешемки, и я бродил меж них, омертвело-сонных, и в чёрно-белом зимнем свете деревянные окантовки иллюминаторов гляделись выцветше-серыми. Но тайны в них было не меньше, чем в их грядущем весеннем собрате «Угличе». И если маленькие буксирчики на меня производили столь сильное впечатление, то что уж говорить о большом пароходе, да ещё загадочно-астраханском!

Уже Волга очистилась ото льда, а я всё таскал бабушку на набережную, по которой мы бродили под её рассказы про буксиры и расшивы – деревянные парусные суда, ходившие когда-то по Волге. И про то, что баржи в составе называются пыжами, и бывает два типа «счала»: когда друг за другом и когда борт к борту, и что когда борт к борту – это «пыжевой счал».

Как-то солнечным днём оказались мы с бабушкой на площади и обнаружили возле творожно-белого дома гнедую лошадь, запряжённую в нечто чёрное, истрёпанно-кожаное и великолепное. «Тарантас», – почти прошептала бабушка. Потом мы пошли с площади к набережной, и бабушка, впившись взглядом во что-то впереди нас, якорно потянула мою руку вниз: нам навстречу нёс мужик на руках огромного глухаря – мощный и рыхлый ворох с тяжко свисающей шеей. А потом…

А потом я вдруг увидел торчащие антенны чего-то восхитительного, что скрывалось за высоким берегом. Настолько необычайна была эта белая мачтовая городьба, за которой свеже и нежно синел волжский простор, настолько она изменила и берег, и город, и меня, что я побежал к Волге с истошным криком: «Бабушка, астраха-а-а-а-анский! Астраханский!»

2

Пароход оказался не астраханский, а обычный двухпалубный. Звался он «Собинов». Приход астраханского как-то размылся, загородился этим «Собиновым», в звучании которого мне слышалось что-то немыслимо пароходное – казалось при этом звуке, кто-то с присвистом продувает огромную трубу…

Сколько мы с бабушкой выходили по Кинешме под негромкий её голос, одному Богу известно. Много рассказывала о заволжских лесах, полных боровой дичи, о Николай Матвеиче и его легавых собаках, делавших стойку на красную дичь, и вообще об охоте. И очень смешно изображала напряжённо замершую собаку с поднятой передней лапой. Рассказывала и о кошке Капе, которая увязывалась за бабушкой в лес и, когда её прогоняли домой, делала вид, что ушла, а потом возвращалась, и бабушка, зайдя в хвощи, по их шевелению видела, как крадучись идёт параллельным ходом кошка.

Была трагическая история: парень катал девушку на лодке и решил подстрелить утку. В секунду, когда он нажимал на спуск револьвера, девушка встала и пуля пришлась ей в голову. Это уже было в послереволюционную пору, когда в Кинешме жил Сашка Гурьянов, шебутной и видный бабушкин двоюродный брат. Сашка был комсомолец, боролся с церквами и звал бабушку в комсомол, а та не шла. Сашку этого я помню в образе дяди Саши Гурьянова, человека необыкновенно породистого, осанистого и с седой, ярко светящейся шевелюрой – с такой яркостью горит боковой свет на пере чайки.

Дядя Саша приходил к нам в Замоскворечье. С расстановкой повествовал: «Э-э-э-э… один полковник купил хромированную „Волгу“ и поставил на зиму под брезент. Весной „Волги“ не оказалось, обнаружилась некая, э-э-э-э… форма из брусочков, и кирпичи, подложенные под ступицы». Бабушка говорила, что Сашка всё сочиняет.

Жил он какое-то время в Иванове, где работал журналистом и позже, со слов старых людей, «оставил добрую память» – там даже выходила о дяде Саше статья в журнале. С дядей Сашей связана важная страница бабушкиной юности. Она очень любила купаться, хорошо плавала и на спор переплывала Волгу напротив Кинешмы. И именно дядя Саша сопровождал её на лодке.

Всё это было невообразимо давно, и казалось, слова-рубежи «до революции», «до войны» где-то в непосильной, книжной дали синеют – настолько отрезки эти превышали мои семь или восемь лет. И жаль было прошлого, особенно бабушкиного, такого отцветшего по сравнению с моим светящимся будущим.

Всё в Кинешме было пропитано бабушкиной школьной юностью и памятью о подругах. Подруги жили себе на Волге, не мечтая о других краях, жили девичьей своей жизнью, настолько лишённой заигрывания с этим самым девичьим, что нынче трудно такое и представить… И сравнить с чем-либо по осмысленности, интересу к жизни, простоте: играли в лапту да городки, купались в Волге, читали и обсуждали книги.

Придумали игру: какой писатель – какое блюдо. Толстой – это такие щи богатые, в них петрушка большущая, и кость с жиром на мясе, и если на холод – то сальцем возьмутся. Гоголь – окрошка, квас, чёрный, как ночь над Днепром… И если сметану положить, то густую, желтоватую, как луна. Чехов – куриный бульон, чуть мутный, и шкурка курицы такая в пупырышках… Тургенев – что-то из боровой дичи, конечно… Тушёный тетерев с брусничным вареньем… Нет! С клюквенным! Спорили со всей серьёзностью, до крика… Спорят, спорят, а потом как расхохочутся.

Всё было по правде, и именно эта вместе добытая правда их и сплотила. Трёх я знал: двух тёть Галь и тётю Муру Раевскую, которая к тому времени уехала в Ленинград.

Тёти-Мурин брат, молодой красавец, был юродивый и в двадцатых годах бродил по Кинешме в веригах, а потом зловеще исчез. Бабушка почему-то произносила «юроди́вый», а я её мучил про вериги: какой в них смысл. Бабушка отвечала: «В том, что никто тебя не неволит». – «Что не неволит?» – «Носить вериги. Спи».

Тётя Галя Молокова худощавая, черноволосая, с чёрными, будто матовыми, глазами. Жила на горе за Кинешемкой на втором этаже двухэтажного дома, высокого и обшитого потемневшим тёсом. Рядом стояла квадратная толпа лип, прозрачных и сквозистых.

И тёмный тёс дома, и липы с оттенком в вишнёвость имели какую-то необъяснимую глубину и значимость, словно чего-то от меня ждали. И манили, но даже не грустным, а давешним, неизбывным, как зимний вечер, – словно кто-то взрослый во мне давно уже знал и липы, и дом на горе, и так приворожился, что его самого навсегда вытянул, принял в себя этот простор, а теперь и меня, маленького, проверял на верность.

3

Тётя Галя разводила на продажу цветы. В один из приездов бабушка, идя по улице, увидела торгующую тётю Галю. Проходила хорошо одетая пара, и она, протягивая букет, бросилась к проходящим с таким беспомощно-заискивающим движением, что бабушке нестерпимо больно стало за близкую подругу.

Дом тёти Гали Целевич не помню, зато саму её вижу, как сейчас: широкоскулую с металлическими зубами. Муж – живейший, небольшой и беззащитно лысый мужичок, похожий на актёра Леонова. Лысость особенно безоружная, горькая. Лысина старательно перекрыта жидкими прядями. Представился: «Владимир Ильич, – и с извиняющейся улыбкой добавил: – Но, ць, не Ленин». И развёл руками.

Оба несказанно нам рады, тётя Галя улыбается железными зубами, ведёт за стол, а там варенья, черничные, сливовые, яблочные – яблоки крупными мутными кусками в хрустальных вазочках. Владимир Ильич возбуждённо улыбается, шумит и налегает на зеленоватую поллитровку. Он шофёр грузовой машины и рассказывает, как весной проваливаются машины на переправе через Волгу. Как сам провалился, вылез уже под водой из кабины и не мог выбраться, тыкался в лёд головой, а я представлял, как он долбится лысой головой, а лёд не пускает. Раскрасневшийся Владимир Ильич говорил со страстью, с интонацией: «от как бывает», «всякое приходилось», и в каждой истории звучало жаркое требование какого-то высшего, последнего объяснения произошедшего, чего-то такого, где не ищут виновных, а лишь дивятся, как откровению.

Рассказывал ещё историю, довоенную. По весне бывают морозцы после оттепели. Таким морозным утром шёл он льдом по конскому санному следу. И будто след оборвался, и он увидел мёрзлую мешанину льда и перед ней оторванные конские уши. «Я как представлю, как он тащил её! – замотав головой, вскрикнул Владимир Ильич и, хлобыстнув ещё рюмку, заел капустой. – Кормилицу!» Тётя Галя, едва он начал рассказывать, толкала в бок, зачем, мол, при ребёнке. А Ильич, закусив, грозно глянул на меня красными округлившимися глазами и, стукнув кулаком, рыкнул: «Пусть знает!» И несколько раз рысканул глазами направо-налево.

А потом вышел и вернулся с гармошкой. Прежде гармошку я слыхал только на улице, а тут обрушилась на меня её непривычная для помещения громкость, напор. И ощущение, что музыка идёт сочным пучком, вкачивая в жизнь если не театральное, то что-то, несомненно, высшее по весу и остро противоположное обыденному, прозаическому…

Пел Ильич мало – больше играл, подстанывая, отклоняясь корпусом, напряжённо доигрывая лицом, которое, как тиком, бралось в особо трудных местах мелодии.

Сидел он рядом со мной, и было два звуковых слоя: где-то шла музыка, а совсем близко пуговично клацали кнопки. Особенно это слышалось, когда, играя плясовую, он набивал по пуговкам кистью и они отзывались сухой чечёткой.

Меха гармошки были не раз помяты, и, когда Ильич тянул, то одно особо измочаленное место мятым треугольничком всасывало внутрь. Запомнилось именно ближнее – жизнь пуговок, мехов. Сама музыка ещё скользом шла, и из глубоких впечатлений осталось, пожалуй, одно: когда зазвучало нечто торжествующее, монументальное, снежно-дорожное… Что это было – «Степь да степь кругом» или и впрямь Свиридов, не знаю. Помню только, что музыка не рекой текла, не потоком. Она ликующе стояла завесой.

Он снова заиграл, но вдруг прислушался, замер и поставил гармонь на табурет. Принёс трёхкопеечную монетку, заточенную с одного бока, отвернул ею шурупы и разобрал гармошку. Открылись бумажная изнанка мехов, деревянные комнатёнки с планочками… Что-то в них вывалилось. Несмотря на несовместимость пересохлого гармошкиного нутра с водочной дрызглостью Ильича, он уверенно и осторожно выудил упавшую рамку, поставил на место и, собрав гармошку, сочно жамкнул мехами. Звук пошёл отличный.

Потом отдал мне гармонь и приложился к хрустальной своей рюмочке. Я потянул меха, и они отозвались расслабленно-нестройно.

– Дело мастера боится! Был в Заволжье… – Ильич махнул вдаль рукой, а тётя Галя покачала головой:

– Ну всё – замахал Ильич руками!

– …Был в Заволжье на два села один гармонист. Заядлейший. Ещё говорил: «Ты неправильно играешь. С подтыром надо»… Гулял в деревне одной – играл-играл, а его ждут в другой. На свадьбе. А он всё играет, потом только пошёл. А меж деревнями овраг и лес кругом. Густой. С черникой. С малинником. А где свадьба – его хватились и пошли вызволять. Слышат – далеко-о-о-о… – пропел Ильич, прикрыв глаза, – в овраге гармошка. Да только играет странновато. В овраг-то спустились, а мимо них медведь ка-а-к повалит. А гармонь играет. Подходят – Михалыч на земле сидит и наяривает. Как заело его. Окоченел весь: пальцы от гармони еле отлепили. Оказывается, медведь на него попёр, тот орать на него по матери – не помогает. В дыбки – и идёт. Тот давай тогда играть: хоть помру с музыкой! И что думаешь: медведь встал, как вкопанный, аж мох взлетел – слушает. А перестанет играть – в рык и к нему. Тот снова играть. И остановил! Остановил. Два часа играл. Прикоченел, как колотушка. Ещё и язык прикусил. Язык-то длинный!

– А ум короткий! – сказала тётя Галя, и все засмеялись.

4

Был на краю города сосновый бор, гора и овраг. С горы я съезжал на лыжах. Нёсся с упоением от свиста ветра и налетающей силы дороги, в которую еле ухитряюсь вживить лыжины, еле успеваю перетаптывать ими, ловя равновесье на буграх и ямах. Лыжину ведёт вбок, и могучая сила подсекает и валит меня. Вспахиваю лицом снег до нашатырной рези в ноздрях. Задыхаясь, успеваю ощутить свирепое великолепие снежной пыли, вставшей облаком. Пыль опадает, отираю мокрое лицо, бессильно облепленное снегом, шевелю запорошенными веками и встаю во всей раскоряке лыжин, выворачивающих ноги. Отстёгиваю резинки, отряхиваюсь, охлопываюсь, подбираю палки… Гляжу на изуродованную лыжню и лезу в гору.

Бабушка любила смотреть, как я несусь с горы, и долго выстаивала на взгорке под соснами. Как-то закатался я до синих сумерек, потерял рукавицу, которую мы долго искали, пока темнело и всё вокруг, и склон горы, и наши поиски ещё сильнее обращались в какое-то застарело-знакомое наваждение… Тот же снег, тот же круг поисков, те же кусты ивы. И чувство, что всё это было, и какое-то вдруг иное ощущение и себя, и времени, и даже найденная тёмная рукавичка – как со дна морского.

Бабушка стоит поодаль как-то особенно недвижно. Я спрашиваю: «Бабушка, это ты?» И вдруг понимаю, насколько стемнело, поднимаю взгляд в морозное небо и замираю – так ясно и близко сияют звёзды. Они поразительно ярки, особенно Млечный Путь, пролёгший объёмно и пыльно во всё небо… Бабушка показывает свою любимую Кассиопею и Волопаса со звездой Арктур, и меня восхищают названия – в Арктуре мне слышится холодное великолепие и тайна, а Волопас смешит. Потом она переходит на Большую Медведицу: «Считай от стенки ковша пять отрезков». Я отсчитываю и попадаю на Малую. Бабушка говорит, что в ручке Малой – Полярная звезда, показывающая, где север. Она на самом приверхе неба, и север еле определишь.

Звёзды поразительны, и я впервые осознаю, что вся эта светящаяся бездна – не просто ночная обстановка Кинешемской окраины, а по правде существующие огромные светила, отстоящие на немыслимом расстоянии не только от меня, но и друг от друга.

Я замечаю маленький хрустальный ковшик. Он настолько прозрачно-прекрасен и будто объёмен, что я удивлён, почему не показала мне бабушка Плеяды в первую очередь.

Пронизанный дышащей бездной, я долго пытаю бабушку о бесконечности Вселенной, но она ничего мне не может сказать, кроме того, что всё это «космос».

При этом слове мне вспоминается приходивший к нам в Замоскворечье дядя Юра Диков, зять моей второй бабушки, Марии Макаровны, негромкий человек с детски синими глазами и залысиной какой-то очень нежной выделки, легко берущейся морщинами. Он был связан с физикой и на мой вопрос, что за космосом, с тихо-загадочной улыбкой отвечал: «Ещё космос». А я спрашивал: «А за ним?» Он снова улыбался: «Ещё космос». Казалось, улыбка связана именно с ожидаемостью и повторением моего вопроса. И моим непониманием – ни этой бесконечности, ни этого перечисления. И убеждённостью, что меж вторым и третьим космосом обязательно должна быть какая-то граница, перепонка.

Фигура появилась внизу. Морозно скрипя валенками, шёл из оврага человек. Им оказался не кто иной, как наш Владимир Ильич, бедовый муж тёти Гали. Помню своё и удивление, и одновременно ощущение, что иначе и быть не может в этом очарованном кинешемском пространстве. И радость, что мы встретили Владимира Ильича, словно это доказывало какую-то справедливость вообще: настолько хотелось всех встречать – близких и дорогих, раскиданных по замоскворечьям, солнечногорскам, кинешмам…

Шёл Владимир Ильич шарящейся, низовой походкой и было что-то в этом нарыске безутешное. Доносило от него водочкой. Под мышкой он держал гармошку, крепко обнимая, прижимал, словно она пыталась рассыпаться… Он остановился: «Голоса потерял!» И долго говорил с бабушкой и махал рукой в сторону оврага, тёмно черневшего в подножьи сумрака, смешавшего ориентиры.

Оказалось, Ильич шёл из гостей и в овраге упал настолько сильно и нескладно, что гармошка, державшаяся на нескольких шурупах, развалилась. Выпали голоса, которые он в темноте не нашёл. Он показал на звёзды:

– Такой яснец! Не засыпет. Найду завтра!

Дома я всё не мог заснуть: громоздились созвездия, и налетала лыжня, множась на копии и бесчисленно сходясь-расходясь.

С ночи засыпал медленный и мелкий тягучий снежок. Я, будучи на пике своей лыжной эры, ободрённый снежком, умягчавшим мой спуск, с утра отправился через Кинешму на гору. Всё тонуло в сероватой пелене, городские звуки словно подбило ватой, а фигуры казались обобщённо-чёрными. И на одной улочке вдруг с внезапным грохотом съехала плита снега с крыши.

Даль, подъём, сосняк тонули в туманчике, снежной крапчатой сыпи. Появилась издали чёрная фигура, она приблизилась, и я различил мешок за плечами. Владимир Ильич в мешке нёс гармошку:

– Пошли голоса искать!

В низине даже под свежим снежком всё было истоптано и изъеложено, и снежок пушисто повторял рисунок. Ильич вытащил гармошку, аккуратно разложил мешок и положил на него гармонь, причём не на середину, а ближе к краю, чтоб осталась свободная часть, которой он прикрыл «струмент». И принялся за дело. На корточках, а то и на коленях медленно снимал снежный пух, вёл терпеливую вскрышу, убирая пудру с окаменелой пропечатки вчерашних поисков. Потом и её, твёрдую, принялся прощупывать, вгрызаясь красными пальцами и меж них просеивая. Я как мог помогал ему, а он приговоривал: «Не затопчи, главное, не затопчи… Должны найти… Грят, и иголку в стогу сена находят… Ведь сидит где-то и над нами смеётся».

Я попробовал чистый снег в стороне от вчерашней копанины, и какова была моя радость, когда, веерно возя рукавицей, я вдруг нашёл металлический блестящий предметик, пластиночку с двумя прорезями, похожую на длинную пряжечку. На последних проходах руки она засинела сквозь пористый снежок. Не веря глазам, я убрал снег. Голос лежал, холодно поблёскивая. Рассеянный свет неба горел на нём ровно и сдержанно, и, казалось, сама музыка, как серебро, пролилась на зимнюю землю и застыла зеркальцем на выстывшем дне оврага.

Ильич тоже вдруг нашёл голос, потом ещё один. Лицо его сияло… «Никуда не денутся…» – сказал он весело и сдунул снежок с последнего голоса.

Ильич откинул мешковину, как полость, достал из кармана монетку и отвинтил резную крышку. Странно было видеть шкатулочную бездонность гармошки на фоне оврага, серых кустов, падающего снега. Аккуратно, как рамку с сотами, он вытащил колодку с щербинами недостающих голосов.

Голоса приклеиваются на нагретый воск с добавкой канифоли. Всё было мёрзлое, и я хоть и ничего не понимал в гармошечном деле, но был уверен, что обрадованный Ильич, убедившись, что все голоса найдены, приберёт их до дома. И было наладился из оврага, но Ильич, не глядя на меня, буркнул загадочно-тихо: «Да подожди ты» – и засунул колодку с голосами за пазуху под пальто, а голоса стал греть дыханием.

Потом достал колодку и положил на мешковину. Пошарил по карманам, зажёг спичку и поднёс к голосу. Блестящее зеркальце мутно взялось копотью, Ильич додержал быстро чернеющую спичку, лоскуток пламени подошёл под пальцы, и он не отпустил, пока спичка не сгорела полностью. Потом разжал пальцы, и она чёрная, худюще кривенькая, упала на снег. Расстегнув пальто, он протёр голос углом рубахи и, поставив на место, прижал. Потом так же прогрел, протёр и поставил второй и третий голоса. Пробормотал, кряхтя и очень тихо, с придыханием: «Пока так… На холодную…» Потом аккуратно взял колодку меж ладоней и, наружу вывернув локти, погрузил её в гармошкино чрево, а на последнем движении, напряжённо взглянув на небо, кивком отметил, что пришлась по месту: «Зато сыграем… на горячую…» И подмигнул: «Да, Михась?»

А мне не верилось, что она заиграет. Но Ильич сработал мехами, и гармошка запела. «Подсачивает», – покривился Ильич, глаза которого неуправляемо сияли. Медленнее и крупнее пошёл снег. «Пошли…» – грозно и чуть дрогнув голосом сказал Ильич и, заиграв, начал медленно, в такт снегу, подниматься в гору. Играл он ту самую кантатную мелодию, которая так мне запомнилась в тот вечер у тёти Гали. Что-то близкое к «Зимней дороге» Свиридова, которая теперь окончательно встала на место.

Ильич так и ушёл под музыку в снежный просвет. Пришла бабушка с проверкой округи – и потерянных голосов, и меня, и погоды. Перестал снег, и мутно пробилось солнышко. На его фоне тёмно гляделись остатки снежной крошки, с разворотом летящие из поднебесья. Под ногами всё рельефней проступали лыжные следы. Я съезжал с горы с громким воем. Бабушка спросила, зачем я вою, и я сказал, что «для грандиозности».

5

Когда я подрос, бабушка устроила нам поездку до Астрахани туда и обратно на трёхпалубном и точно астраханском пароходе. Поход начался в конце мая и длился в оба конца дней двадцать.

Бабушка писала: «На улице солнце, но ветер. Холодно. Ночью несколько раз ходила смотреть шлюзы. Соловьи пели со всех сторон. Сейчас берега интересные, а потом будет очень широко и скучно. Денег хватит. Проедаем не больше 3 р. в день, а то и меньше – порции огромные. Мишка изучил весь пароход и пока больше ничего не делает. Вечером в 7 часов 30-го будем в Кинешме».

А я писал в письме школьному другу Ваське: «Сперва мы 12 часов плыли по каналу. Пожалуй, самое интересное было шлюзы. Мы подплываем ко вторым воротам, тем временем первые ворота закрываются за нами. Мы пришвартовываемся к таким штукам на рельсах в стене. Воду спускают, и мы с этими штуками опускаемся до нужного уровня. Здесь полно чаек, сизая и серебристая. Видел даже крачку. Сейчас на Волге ветер – барашки… Проехали шлюзы. Бабушка дала читать „Годунова“. Письмо отправлю в Угличе».

Храмы, монастыри, памятники казались моими личными заметами, чем-то обычным и должным, и потом только выяснялось, насколько каждая из них единственна и общеизвестна. Запоминалось всё порой в запутанном порядке: знаменитую и многострадальную церковь в Бармине за Нижним я запомнил, будто она чуть ли не на въезде в Волгу. Увидев силуэт церкви с колокольней, я спросил про неё у высокой пожилой женщины с девичьим каким-то пучочком. Она гуляла по палубе и необыкновенно охотно ответила: «Это Бармино», причём тоном, как у бабушки, – когда названием всё объясняется. Меня удивило, что она мгновенно назвала первую попавшуюся церковь, и было непонятно: то ли она всю Волгу так знает, то ли одно это место.

Следующим впечатлением была калязинская затопленная колокольня, стоявшая средь вод мрачно и чуть косо. Дул ветер, и её низ был сумрачно и сыро захлёстан волной.

Дальше был Углич с храмом Димитрия на Крови. Потом помню Кинешму.

Опершись на деревянный брус, я часами простаивал у ограждения палубы в компании молодого ещё человека, казавшегося мне матёрейшим дядей. Он недавно закончил речное училище, и я его мучил судовыми и речными вопросами, на которые он отвечал негромко и наставнически подробно. Я спросил, почему на нашем теплоходе две трубы, и он ответил, что одна настоящая, а другая «фальшивая», сделанная для вида. Говорили мы и про Кинешму, и про площадь, на которую мне обязательно надо попасть… Когда пришли и начали швартоваться, речник негромко сказал: «Ну, иди, иди. Посмотри на свою Кинешму».

Дальше был Горький, который бабушка звала Нижним. В Нижнем я проснулся от странной музыки, хорового пения, льющегося мелодично, ритмично, с медными подголосками. Оказалось, работает земснаряд, а мы стоим на рейде напротив города. В Нижнем бабушка стремилась в два места: к монастырю и в музей Пешкова. Алёша Пешков нравился ей своей мальчишеской тягой к книге. И она повторяла торжественно: «Ну, Лексей, ты – не медаль, на шее у меня – не место тебе, а иди-ка ты в люди». Звучало это и мне в упрёк – мол, у тебя-то, слава Богу, до этого не доходит, так что знай, как бывает! И цени. Музейный домишко выглядел домашне – с деревянным, низеньким подворьем.

Потом был Волгоград с Мамаевым курганом, который мы подробно осмотрели весь, хотя, кроме фигуры Родины-матери и стен-руин, я ничего не запомнил. Чебоксары привиделись мне выше Волгограда и запомнились благодаря зеркально-золотистому значку, купленному бабушкой у пристани. Я собирал значки, которых накопилось с горсть, но этот мне нравился особо. Золотистый фон, коричневые буквы, а сам зеркальный, и когда под небом – с отдачей в синеву. Зеркальная грань с небесной поволокой меня манила, и казалось, что главные Чебоксары – там.

Кругом все окали, и я тоже начал окать, имея врождённую чувствительность к говорам, в которые погружался с головой и которые, воротясь в Москву, берёг в пику столичности.

На пароходе, добавляясь и сменяясь, ехали дети. Царило слоняние по салонам и палубам, выбирание какого-нибудь матроса-кумира и хождение за ним по пятам. В салонах обязательные шашки, в которые я настропалился играть и с такой скоростью обставил глухонемого молодого дядьку, что тот порывисто сгрёб шашки и ушёл. Был он чёрный, усатый и с густой чёрной щетиной.

Была ещё занозистая черноглазая девчонка с хвостиком. Как-то мы, бегая, потерялись с моим товарищем, и она, сползая вниз по поручню трапа и нависая надо мной, выпалила, окая: «Иди, он на третьей палубе, твой соперник!»

Чем ближе к Астрахани, чем больше боялась бабушка холеры и мучила мытьём рук. В Волгограде зазвучал гхакающий говорок, который я немедленно и не в первый раз перенял и, гуляя по Астрахани, говорил бабушке, как здесь много «гхорлиц». Матово-бежевые кольчатые горлицы с тёмной рисочкой на шейке бегали, семеня, под акациями, по раскалённому асфальту. Жёлтый песочный свет был разлит над городом.

На обратном пути был вал на огромном Куйбышевском море. Пароход покачивало, и эту небольшую, но настоящую и первую в жизни качку я и изо всех сил выщупывал, сливаясь с палубой, и будто участвовал в ней, всем телом добавляя размаха. Второе посещение Кинешмы в памяти не отложилось. Зато команды «Отдать швартовы!» и торжественное «Прощание Славянки» на каждом отходе от пристани стали привычно-родными. Так же, как и кормление чаек с кормы, и бесконечные разговоры у поручня с моим другом-речником: про города и пароходы, из которых мне больше всего нравились колёсные: «Станюкович», «Писемский».

Хорошо легли на душу и волжские города – привычно родным стало устройство: набережная, площадь, торговые ряды, монастырь. Хотя музейное, монументальное, историческое до меня не особо доходило и больше запоминалось ближнее, людское.

Ехал благочестивый бородатый дед с подростком послушнического вида, худощавым, узколицым и веснушчатым. Бабушка говорила, что дед, видимо, священник. Обедавший с нами полковник скалозубского обличья назвал деда «поповатым», а бабушка обиделась.

Был ещё парнишка в чём-то чёрном, истрепанном, татарин ли чуваш, веснушчатый, круглолицый, похожий на Мустафу из «Путёвки в жизнь». Он был постарше и, будто отвечая за меня, поучал: «Надо маслы есть, маслы есть». А я не понимал: масло или мослы. Был он разговорчивый, несуразный и совершенно раненый, безденежный, видно, сирота.

У бабушки он так описан: «От Горького едет татарчонок лет 16–17. Был там на операции. Живёт в Куйбышеве, скоро доедет. Мишка с ним подружился. Он знает места и всё показывает. Едет голодный-холодный. Дали ему рубль: он вчера поужинал. Сейчас Мишка послал его завтракать – у него ещё осталось 40 коп. Всё это Мишку волнует. Хорошо. Я не вмешиваюсь».

А у меня так в письме: «До Куйбышева я подружился с одним татарским парнем. Он ехал из Горького из больницы без копейки денег. Я дал ему рубль. Он вышел в Куйбышеве. Он работает на заводе и учится в вечерней школе. Я подарил ему переливающийся значок, купил ему мороженого и сока. Когда наш пароход отчаливал, он стоял на пристани и плакал».

По прошествии лет смотрю на Волгу издали и будто чуть сверху. Город с церквами, Торговая площадь с розовато-творожными домишками, пристань и ещё что-то белое, заветное на реке – не то льды, не то остатки тумана. Не то Стенькины паруса… Сильнее разгоняет клочья крепкий ветер, вздувает ребристую рябь, и вижу: буксир ведёт баржи пыжевым счалом, а за ними то самое белое и несбыточное – длинный пароход с колёсами и коптящей трубой. На палубе капитански стоит бабушка в плаще и с поднятым воротом, щурит глаза и курит «Прибой». Играет «Славянка». А я бегу к Кинешемской набережной с криком: «Астраханский! Астраханский!»

Ленинградское

Ничто не вызывало во мне такую тоску, как вид безголовой колокольни с берёзками, растущими по контуру яруса звона. Или огромного полушарного купола на ротонде, мрачно-пузатого, ржавого и будто распухшего без креста. Особенно страшен вид погибшего железа. Дом без крыши не так жуток, как храм без маковки.

Хорошо помню одну такую церковь на Серпуховке. При всей тоске от разрухи – берёзкам я дивился и умилялся их цепкости и живучести. Хотя вряд ли думал о том, что почвой им стала пыль, принесённая ветром, и что семена эти ветер таинственно носит над городом.

Мимо этой церкви (Вознесения Господня) мы ходили в парикмахерскую и в «амбулаторию» – так бабушка называла поликлинику на Житной, – большое серо-зелёное здание в витиеватом стиле с широкими окнами – думаю, конца того века, а тот век для меня навеки XIX.

Из детских событий память брала лишь по одному событию. Один пуск спички по ручью, одни первые вербы. По одному зубному и одной парикмахерской.

Бабушкина строгость к расхожести, к преходящим ценностям касалась и того, как меня стричь. Всех мальчишек в ту пору корнали «под бокс» или «полубокс»: на лбу пирожок, а остальное и особенно затылок – голый. Бабушка такой фасон звала «куриной попкой». «Знаешь, когда курице сзади ветер дует»… И ещё не любила, когда скобкой затылок: надо постепенно – «лесенкой».

Пришли в парикмахерскую, усадили, укутали. Мне понравилось, что парикмахерша начала стрекотить ножницами ещё издали, словно они стрекоза или косилка.

– О, две макушки – значит, две жены будет! – сказала парикмахерша.

А когда стрижку закончила, с недоумением оглядела работу:

– У него голова пятна́ми.

Драньё зубов тоже одно запомнил. Ехали на троллейбусе мимо всё того же храма с берёзками и шли к серому зданию «амбулатории». Ждали в коридоре, пока наконец не запустили в кабинет. Открыл я рот и всё ждал, когда появятся огромные страшенные щипцы. Тем временем врачиха сказала сестре между прочим: «Дайте, пожалуйста, клювики». Едва я задумался над птичьим этим словечком, как у неё в руках оказалась небольшая безобидная штучка с боковыми губками. Пока я гадал, что эта за кочерёжка, зуб деревянно хрустнул и со стуком упал в ванночку. С разрешения врачихи я прибрал его в карман.

В коридоре от одной крепкой и разговорчивой бабки я услышал, что после дранья зуба очень хорошо «морожено». И вот, щупая языком кислую кровавость ямки, я начал канючить, что хочу мороженого. Понятно, что «не сразу, а вечером дома», но всё равно мороженое, «Ленинградское», в шоколадной обкладке. С плотным, ярко-белым нутром, в несовместимости которого с кровавой лункой было что-то великолепное.

Бабушка страшно не любит ходить со мной в магазин и старается оставить в каком-нибудь скверике, где я, по обыкновению, пытаюсь потеряться. Если скверика не оказывается, то, конечно, «тащит по магазинам», предупреждая, чтоб я ни обо что не «мызгался», «не обтирал» поверхности и «не собирал микробов», ну и ничего не «клянчил». А я клянчу тресковые палочки, мармелад и «Ленинградское» мороженое в шоколадной обкладке. И изредка перочинный ножичек.

И вот зима. Сумерки. Саднит зубная рана.

Ради одного мороженого бабушка в магазин не пойдёт, и я попадаю на поход за продуктами. У нас два магазина – один на Серпуховке, на нашей стороне, другой – на той. Он называется «Под часами» за большие круглые часы, словно будильник, вывешенные над тротуаром. Начинаем с него, поскольку идём от Житной. Я его называл рыбным, потому что там на стенах морские раковины – ребристая лепнина в виде карманов, над которыми горят светильники. Несмотря на океанский рыбный дух, отделы там имелись и мясной, и молочный.

Заходим в пахучий и первозданный дрызг, связанный с полнейшей оптовой натуральностью всего, что там теснится, начиная от свиных и коровьих туш и кончая живыми карпами, которых выуживают сачком. Под ногами мокрые опилки, их сгребает деревянной шваброй уборщица в чернильно-лиловом халате.

С опилками связано ощущение талого снега, который все тащат на ногах, и чего-то густеющего, зимнего, глубинного, что связано с приходом вечера в город… С переходом, который случается в момент загорания фонарей, когда за секунду целая пора сменится, и накопленный день, прежде чем обратиться во что-то блистательно сверкающее, осадит тебя вдруг тяжестью.

В опилках я вязну, и приходится ступать по выпуклой толще, противоестественно мягкой под подошвой. Уборщица истово орудует шваброй, и ручка угрожающе замирает возле боков и животов покупателей.

В зале крепкий и свежий рыбный запах. За стеклом на прилавках белая севрюга горячего копчения, мраморная с прожилками, и чёрная икра в наклонных ванночках – паюсная и зернистая. Икра такая изредка бывает на столе. Зернистая мне не нравится – как всё скользкое, мягкое, противное детскому естеству, а, наоборот, твёрдую и будто подсохлую паюсную в ястыках – я люблю. Икра на столах нечасто – её брали «для ребёнка», а сами не ели.

Бабушка покупает наши любимые тресковые палочки в коробке, но нам нужна ещё колбаса, и мы идём в мясной. Здесь тоже целое царство. На стенах картины разделки туш «на сортовые отрубы» – свиной, коровьей, бараньей. Границы частей жирно прочерчены, и туши будто перетянуты верёвками, а свиная – как толстая бутыль и мордой как кобура. За прилавком широченная колода, измочаленная до такой волокнистой серости, что края её нависают грибом. На ней рубит мясо огромным топором мужик в белом халате и чёрных нарукавниках. Лезвие длиной едва не в полтопорища. Оставляя ровнейший срез мяса, костей и жил, оно с одного удара рассекает оковалок до колоды, глухо в неё ударяя.

В молочном отделе смешанный запах свежего мяса, молока и чего-то сывороточного-сырного. Высокий и узкий ковш, которым разливают молоко из фляг, – в жирной молочной плёнке. На прилавке грубыми пластами – разные сорта масла. На слуху «Вологодское», белое и отборно-добротное. Ещё шоколадное, которое мы никогда не покупали, и оно так несбыточно прошло сквозь раннее детство, как перочинный ножичек.

Продавщица кладёт на весы толстую жёлтую бумагу, на неё кусок масла. Бумага крылато торчит в стороны, а продавщица держит длинный нож на отлёте и смотрит на шкалу. На прилавке штырь, на который надеваются чеки.

Лежат сыры, копченья, буженина, колбасы. Среди них какая-то толстенная языковая, пятнистая, которую однажды купила бабушка. Колбасу и сыр брали понемногу, «грамм» двести-триста, и такую порцию могли по просьбе порезать.

Переходим Серпуховку и идём в самый известный магазин: «У Ильича». При этом названии мне почему-то представлялся чёрный каравай, который держишь под мышкой и отрываешь от него пахучий кусок. Может, из-за созвучия с куличом или кирпичом чёрного хлеба.

Если рыбный сочный, дрызглый, то в «Ильиче» дух сухой и какой-то цветной, сродни конфетной бумажке. В кондитерском конфеты, из которых самыми дорогие и вкусные – «трюфеля». Торты «Сказка» с цукатами… Сливочное полено – плотное в продольную риску и цвета варёной сгущёнки. Постный сахар кубиками с крошечкой на гранях – то розоватый, то белый, а то какой-то бледно-зеленоватый, мутным светом напитанный. Сливочные помадки, мармелады.

У «Ильича» бабушка покупает хлеб – белый батон и чёрный, обязательно «обдирный», пряный с кислинкой.

Был ещё овощной, где картошка с грохотом ссыпалась по дощатому жёлобу в сумку. Ещё «бакалея». Я толком не понимал, что это такое, и, хотя там продавались сухие съестные товары – чаи и приправы, почему-то думал, что это связано с табаком – «табак – бак – бакалея».

От «Ильича» идём мимо табачного ларька. Кроме папирос и сигарет там те самые слоёные перочинные ножички – толстенькие, с кучей лезвий и приспособ.

«Север» и «Прибой» у меня были связаны только с бабушкой, и досадно было, когда я в школе услышал куплет:

Хороши в палатке сигареты,

Ещё лучше «Север» и «Прибой»,

Выкуришь полпачки, встанешь на карачки,

Сразу жизнь покажется иной.

О моём отношении к куреву бабушка писала: «Мишка о папиросах: „Мне скажут „кури“, а я возьму папиросу, будто курю, а курить не буду“. Прочла мораль, подходящую случаю: о храбрости духовной».

Раз уж речь о магазинах, нельзя не вспомнить необыкновенно породистый «Гастроном» на Валовой. Он располагался внизу высокого и запредельно плоского дома, первый этаж которого выложен был гранёной коричневой подушкой, очень роднящий его с бежевыми конфетами-подушечками. На магазине были крупные и косые красные буквы: «Гастроном», и я поначалу читал эту надпись как «Тастроном», принимая «Г» за «Т». В «Тастрономе», как войдёшь, слева здоровенный медведина пил сок – поднимал и опрокидывал в крашеную пасть стакан. Все ребятишки ходили медведя смотреть. Наискось от медведя сок продавался за прилавком в стеклянных конусах, томатный, виноградный, яблочный. Всё это многоцветье было за пределами нашей жизни, угощать меня, поить в магазине бабушка считала дурным тоном и всегда говорила: «Придёшь домой – попьёшь». Да и не особо я зарился за всю эту вкуснятину, она далеко была, там же, где шоколадное масло и слоёные ножички.

За табачным ларьком наша цель – ларёк с мороженым. Про мороженое у бабушки свой рассказ: как приехал иностранец в зверский мороз и дивился, как девчонки идут с мороженым и хохочут на всю Серпуховку.

Ларёк на Серпуховке особенно и хорош в мороз – крашеные неказистые рамы и заросшие льдом окна, сквозь которые не разобрать названия пачек. И продавщица в халате, надетом на что-то огромное, пухлое. И талые кругляши по индевелым окошкам. И тусклый свет. А в кругляши видно продавщицу частями, она то пошевелится, то замрёт и будто живёт там.

Сортов много. Пломбир в вафельном стаканчике, с нежнейшим сливочным вкусом и кремовой розочкой: розовой или жёлтой. «За двадцать восемь» колбаска с шоколадной оболочкой, пупырчато осыпанной орехами. На палочке эскимо – брусочек в шоколадной корочке. И не менее великолепный брусочек в шоколаде – «Ленинградское» за двадцать две копейки. Его мы и купили.

Болела челюсть, но я плёлся, не сдаваясь, зная, что в сумке у бабушки «Ленинградское». Дома бабушка положила мороженое на блюдце – подоттаять. Я не удержался и отвалил шоколадный бортик, и оно дало белую лужицу по блюдцу. Наша кошка Мяка тигрового окраса оживилась, подошла и заинтересованно прогладилась о мои ноги. Когда я уже взялся за ложку, бабушка вдруг задумчиво сказала:

– В войну привезли к нам в Юрьевец в эвакуацию ленинградских детей. Идут они по улице бритые (вши же), худющие, как скелеты. И вдруг кошка перебегает дорогу. И тут они как закричат: «Кошка! Смотри, кошка!»

Я представил всё: и колонну по двое одетых в серое худющих подростков, и юревецкую деревенскую улицу, и как прокатывается это: «Смотри, кошка!» – ветерком по измождённой этой поросли… Всё, как живое, видел. Но не понимал одного – при чём тут кошка:

– Они что – кошек не видели?

– Нет.

– Почему?

– А съели в блокаду.

Хорошо устроена память – ощущение, что всё ладно да гладенько и ты молодец: помесь покладистости с созерцательностью. Однако бабушкин сказ о зубном походе выглядит иначе: «25-го Мишке вырвали ещё один зуб – распухла десна, выросла шишка. Что там было, не знаю. Дома орал, что не пойдёт. Надену башмак – снимает, завяжу – развяжет, насилу натянула пальто. На улице замолк, в троллейбусе – забыл, в очереди был спокоен и без единого звука дал вырвать. Дурак, я чуть инфаркт не заработала, с такой лошадью боролась. Почему-то в острых случаях я абсолютно спокойна, а мелочи – доводят немыслимо».

Горка

1

Вечер, темно, на Втором Щиповском пылает домишко. Мы стоим в толпе, и бабушка говорит: «Костром горит». Я не ощущаю ни страха, ни горя, ни сострадания к погорельцам и вижу только одно – торжествующий огромный костёр, и, как обретение, беру его с собой – в память, в дорогу.

Утро. По радио звучит песня «Солнечный круг», и бабушка кривится: её возмущают слова: «Пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я».

– Опять «я». И солнышко, чтоб грело… Ну и, конечно, мамочка – чтоб кормила. Тоже мне пуп земли… Запомни: «я» – последняя буква алфавита. Всегда говори: «Васька, Серёжка и я».

Я умом понимаю бабушку, но с головой погружён в ощущение, что всё вокруг, включая пожарное зарево, – моё и ради меня, и нет ничего, кроме моего сверкающего окоёма, и что бабушка – его часть и всё на свете управит.

К этому времени стену давно сломали, на пустыре закончилась стройка, и Мишка переехал в новый блочный дом. Тот Двор наполнился целой ватагой, к которой мешалась ребятня из соседних избёнок. Ватага была рыскучей. Лазили везде. Нашли мы в кирпичном сарае, на чердаке, залежи ламп дневного света, длинные мутные трубки. Вытащили их, аккуратно передавая друг другу, слезли и стали кидать в кирпичную стену дома. Стена была без окон – мы высоко целили, и лампы летели, вращаясь, и если попасть всей плоскостью, то разбивались с великолепным хлопком, оставляя на стене белую полосу.

Жизнь Того Двора кипела вкруг горки. Мы не запоминали, не знали, кто её строил, кто заливал… Всё будто само творилось… Светлый сизо-зеленоватый лёд, дощатые бортики – скрипучее единение дерева и льда. Горка поскрипывает, чуть ходит, и лёд будто держит доски.

Однажды я катился с горки на санках, и большой палец попал под полоз. Бабушка кровавый ноготь забинтовала и сказала: «Теперь сойдёт», а я не понял: «Как сойдёт?» (Не снег всё-таки.) – «Так и сойдёт».

Кто поменьше – катились на картонках и санках, постарше – лихо съезжали стоя, балансируя и выправляясь, когда ставит совсем боком. В конце ледяного языка, где он терялся в снегу, полёт обращался в почти комичную побежку.

Бывало, карапуза развернёт в конце ледяной дорожки. Он замешкается, отползая на снег, пытаясь ухватить заледенелой рукавицей картонку, та отскальзывает по льду, он тянется, а тут кто-то большой, истошно крича: «Ээээ! Отход, малой!», сметёт малыша, да и сам завалится, смешно заперебирав ногами.

Обязательно какая-нибудь поперечная карапузная душа ползёт по горке против движения вверх, цепляясь за бортик, не обращая внимания на возмущённые крики и толчки несущихся с горки. Или вдруг все начнут тоже с разбегу залезать на горку по ледяной дорожке, падать и снова лезть. А кто-то не успел съехать, отпустил картонку, и она несётся, пустая.

Здоровые лоботрясы, подгуляв, завалились на горку, и несколько раз скатились с режуще-басовитыми криками: «Жекаааа! Жекааа! Давай!» А долговязый неуклюжий Жека поехал и упал. Встав, деланно застонал и, держась за крестец, матюгнувшись, отковылял с ледяной дороги под дикий хохот. И откуда-то ещё колоссальный, толстый дядька взялся, еле забрался на горку и полетел… Снарядом, глыбой, ядром вынесся по ледяному языку и, вспоров снег, с грохотом врезался в ржавый гараж. С гаража рухнул на него пласт снега. Лёг весь двор.

А девочку звали Наташей. Она каталась на саночках – в белой шапочке и синем пальтишке. И в очередной куче-мале меня прибило к ней, и я шарахнулся лицом в ледяное её личико, в зубки, и потом всё старался рядом с ней забираться на горку и ехать рядом. Как-то вечером мы остались с ней вдвоём, и она сказала: «Хочешь, покажу тайну?»

Обычно девчонки всякими секретиками мучили: «Пойдём секретик смотреть», – землицу раскопает, там стёклышко, а под стёклышком цветные фантики. Да малахольный Алёша всё приставал к нам с Мишкой, будто знает «военную тайну». «Что за такая тайна?» – пытали мы его, а он после долгого упирания и хихиканья сдался: «А Наташка сказала, что вы… вы-ы-ы… эта… что вы дулаки».

Наташа оставила санки и, взяв меня за руку, повлекла на горку. Вечер был ясный, а тайна оказалась в том, чтоб съехать с горки на спине, а потом так и лежать на ледяной дорожке и «смотреть на звёздочки».

Чувствую, как складываются зимние эти девочки в один образ, святой и прекрасный: темнеющая округа, синее пальтишко с белым пушистым воротничком и белая шапочка… Где ты, моя хорошая? Какие звёзды мерцают над твоей головушкой? Помнишь ли детство?

Оно выдалось безгранично счастливым, несмотря на все беды, которое испытывало многострадальное наше государство. Мне даже кажется, что его последующее ослабление случилось именно из-за нас – слишком многое было упущено, чтобы нам взрослелось спокойно. И эти годы – сами как горка: за полвека не было счастливей поры у нашего народа…

2

Из домишки, прилежащего к Тому Двору, был один Чернышёв, года на два меня старше, крепкий, с худощаво-широким ликом и смолёво-смуглый. Есть такие лица – ещё и с пятном где-нибудь на щеке, словно от избытка смоли. На горку пришла Наташа, и я нарочно устроил свалку, чтобы снова к ней притолкнуться. А потом начал толкаться уже на самой дощатой площадке. Между Наташей и мной оказался как раз тот самый малахольный Алёша. Я грубо его толкнул, а Чернышёв на меня прикрикнул. Я ответил, завязалась перепалка, и я крикнул: «Черныш чёртов!» Выражение «чёртов» я перенял от бабушки и им словно продолжал её всевластие.

– А ну, проваливай в свой двор! – рыкнул Чернышёв и прогнал меня в шею. Я попёрся с санками домой и, веря во всесильность бабушки, доложил о несправедливости и заставил навести порядок. Бабушка притащилась со мной через лаз, вернула справедливость и ушла домой.

Довольный, я скатился с горки. За мной следом на ногах слетел Чернышёв, опрокинул меня и, локтем придавив шею, вжал в снег: «Ну что? Бабка-то дома. А ты тут. Так что не выдрыпывайся. Пока я добрый. По-о-онял?» Я действительно понял.

3

Зима постепенно заканчивалась, снег таял и таял. И с моим лиловым ногтем тоже что-то происходило таинственное, он словно задышал. Я проковырял иглой почерневшую, исшорканную корку: под ней нарос молодой и чудный розовый ноготь…

Уже текли ручьи вдоль мостовых. Мы пускали спичку и бежали за ней, и по ребристым треугольникам мутной воды она неслась и исчезала в решётке. На оттаявшей пахучей земле мы играли в ножички. Их было несколько разновидностей, включая сложнейшие «ордена и медали», где участвовала ещё и свинцовая бита-кругляш. Не помню вовсе… И никто, видно, не вспомнит…

Только запах оттаявшей земли, воткнутый треугольный ржавый напильник и жар на лице.

А потом завязался розовый воздух в поднебесье и настала знакомая праздничная пустынность… И когда тишина достигла эховой силы, то стал слышен далёкий и раскатный гул. Это со стороны Чернышевских казарм по Серпуховке и дальше, по Ордынке, шли на парад танки.

Все ходили их смотреть – так и называлось: «пойдём на Ордынку смотреть танки».

На Ордынке вдоль мостовой стояли людские берега, дети сидели на плечах, на пиково острых железных заборах, на деревьях…

– Смоли, «анфибии»!

Несмотря на плотнейший людской барьер, мы с Мишкой обязательно оказывались около мостовой и, дрожа от нетерпенья, вперивались в даль улицы, невидную и будто туманную.

Гул невидимой колонны рос и близился. И наконец они появлялись – зелёные какой-то особой зеленью, с животворной примесью желтизны. Бабушка называла этот цвет болотным, и мне он очень нравился за природные истоки.

Сначала ехала по Ордынке какая-то колёсная мелочовка, потом колёсные же «анфибии» и бронетранспортёры, потом, наконец, танки, потом ракеты. На ракетах мне становилось скучно – по сравнению с танками, они представляли собой лишь нечто транспортно-инженерное, и поддерживало интерес лишь нарастание размеров.

…Сухой лязг гусениц по асфальту. Сильнейший синий дым, звёзды на броне, остроконечные, выточенные, с прямизной линий, лучевых треугольников, обрамлённых жёлтой каёмкой. И кругло, отдельно торчащая голова механика-водителя в шлемофоне – как чёрная фара. Она настолько внизу, что непонятно, куда помещается остальное тело. Башни у танков выпуклые с боков и неровные, словно их ляпали с размаху из огромного зелёного теста и наскоро правили шершавым мастерком.

И вот проходит последняя ракета, огромная зелёная труба, в которой меня волнует только мощнейший тягач… Потом через промежуток проносится какой-то ошалевший газик, и всё…

И шевеление начинается в людских берегах, и нас выносит на площадь, где народ разбредается… И снова простор, и празднично-пустынно, и где-то вдали затихает грохот, и мы идём по отпечаткам гусениц, белёсой крошке. И стоит запах выхлопа, уже слабый, но такой терпкий, что кажется, синий дым ещё висит волокнами над оживающим городом. А розоватая дымка уже до совершенства настоялась на серебряном поднебесье.

Был у бабушки специальный один голос. Он негромкий и чуть ниже обычного. И с торжественной почти шершавинкой, но не перерастающей в явную дрожь. И вот мы идём по пустой улице, и смесь музыки и дымки сеется с неба, и бабушка вдруг говорит, что в 41-м году танки с парада с Красной площади «прямо на фронт пошли». Меня это поражает. Танки, как живые, решили с завода совсем попутно на парад заскочить. Проведать площадь напоследок… И эта решимость – часть какой-то огромной и тягучей силы, завладевшей нашей землёй в те туманно далёкие годы и спасшей её от погибели. И я ещё крепче держу за руку бабушку и не понимаю, какое считанное число лет отделяет меня от Победы.

А бабушка вдруг начинает говорить, что, когда я вырасту, придёт совсем другое время и я стану очень занятый, и мне совсем не до неё будет… А я чувствую, что и в моём голосе вот-вот завяжется шершавинка, что надо успеть до неё, пока совсем не свело скулы, и говорю: «Бабушка, я всегда с тобой буду». И бабушка тоже хочет что-то сказать, но не говорит и только отворачивается и сжимает мне руку…

Потом мы с Мишкой и Чернышёвым лупили битой по чижику, и чижик был обоюдоострый, кто не знает, и острия эти имели необыкновенно чёткие грани. А девчонки играли в «классики» на асфальте, и мы тоже иногда перетекали к этим классам, расчерченными розовыми или белыми мелками. И блажь стояла в воздухе, и мама говорила: «Теплынь».

И бабушка уже говорила о деревне, о том, что меня надо пораньше забрать из школы. И что уже договорилась с Екатериной Фроловной.

И мне снится первый мой сон, который я осознаю и запоминаю: будто огромная и довольная морда электрички оказывается в нашем дворе, как раз в районе лаза. Очень хорошо показаны огромность и круглость морды и уменьшение, сход состава в перспективу, дающее что-то летящее, полное надежды и шири. И я восхищённо повторяю первое в жизни толкование сна: что, оказывается, во сне соединяется то, что волнует тебя в жизни, что тебя окружает, – вот, например, наш двор и моё ожидание дороги. И что вписана дорога в моё окошко, в мой дом и двор, с которым я сросся до самых тополиных корней.

Хутор

1

На Москве-реке в Игнатьеве мы жили два лета.

Долгожданную туда дорогу помню мазками. Ожиданье на Белорусском вокзале на платформе. Теплынь, солнышко и дорожный запах шпал. Круглая морда электрички, которая не стоит, не ждёт нас у перрона, а приходит – с какой-то Каланчёвки. Просторные вагоны с деревянными сиденьями на две стороны… Бабушка обязательно ищет «немоторный вагон, чтоб не рычало». И в самом вагоне тоже поиск – чтоб сидеть «по ходу».

Разлётный вой электрички, полоса несущегося травяного откоса с мазаниной одуванчиков. И вот станция Тучково, площадь и посадка в автобус в какое-то Кулюбякино. И болтанка, и наконец мост через Москву-реку и выход из автобуса. И название – Поречье… Освобождающее, вольное… И уезжающий на гору автобус. И тишина, словно ждущая, пока он скроется. И тогда обступает – огромная, дышащая, живая.

Грачиные гнёзда на липах, ветерок тёплым опахальцем. Предельная какая-то свежесть, острота всего, что вокруг. Грачи не каркают, а издают глубокий, объёмный и ликующий воркоток. Бабушка тащит два узла – «наперевес». Узлы из каких-то покрывал. Идём вдоль речки, вот и деревня, и полоса огорода под капусту и картошку меж рекой и домами. Только вспахали, и вывернутые пласты земли – выпуклы и металлически-лиловы. Из них блестящие скворцы тянут червей, переговариваются жирно и довольно.

И ощущение, что мы опоздали на что-то важное, на весенние события, свеже-студёные, живящие, и ты будто виноват, что не жил здесь всегда, не делил зимы-весны… И все повторяют, что «смыло лавы» – мостки через Москву-реку на столбах. Женщина в огороде распрямляется и сходу начинает разговаривать с бабушкой, маша рукой на реку. Мне кажется, что она говорит очень громко. У неё платок узлом назад, и платок съехал, и видна полоска лба, молочно-белого по сравнению с лицом, нажаренным солнцем в какие-то первые жгучие дни, так что загар уже глубокий, закрепившийся. Я замечаю всё, что вокруг, но бабушку будто не вижу. Я просто при ней, а она рядом, как тёплое дерево.

2

Утро. Просыпаюсь в незнакомой комнате и вижу в окне яркий лучисто-жёлтый свет солнца. И осознаю, что никто меня не будил, а что я сам проснулся от полноты жизни.

Выхожу во двор.

Там дядя Паша Горчаков – наш хозяин, сухощавый, небольшого роста. Ходит без рубахи и в кепке: кисти в перчатках загара, такие же лицо, шея и под ней красно-коричневый клин на груди. Белое в синеву туловище со поперечной складкой под грудиной в районе поддыха и под ней выступающий белый живот. На боку живота внизу гнутый с росчерком малиновый шрам – ударило вылетевшей доской на пилораме. Хромал – ранило на войне.

Когда мы приехали, дядя Паша как раз заканчивал стройку, забирал углы досками и красил тёмно-зелёной краской. Мне очень нравился цвет и то, как дядя Паша работает. Всё, что он делал, я почитал за эталон. В завершение он выпилил и наличники и покрасил зелёным с белыми завитками. Сам сруб тоже был забран дощечкой в ёлочку и крашен той же зелёной краской. Я думал, что тёсом называется как раз ёлочка.

Дядя Паша вытаскивает иголкой занозу – и мне диковинно, что он не ковыряет, а гладит плоско иголкой, задирает её, наклонную, и будто выманивает, а заноза вылезает и топорщится. Пахло от дяди Паши смесью опилок, какой-то заквасочной кислинки и пота.

Что-то мужики делали возле нашего дома во дворе, не то варили, не то раствор месили, и я при них вертелся, тоже что-то излаживал. Был Сева, молодой парень из города в белом свитере с воротом. Он настолько рьяно участвовал, что загваздал свитер, и все его осаживали: «Сева, Сева! Ну что же ты… Эх…» Бывалый один мужичок меня привечал и в работе между трудовым покряхтыванием нет-нет да и обращался ко мне или просто одобряюще подмигивал. Я не то напевал что-то, не то бормотал, и он спросил: что, мол, за бубнёж? С кем говорю? Я отвечал, что сам с собой, а он качал головой: будешь сам с собой разговаривать – «бэ-э-эстро… шарики за ролики зайдут».

3

Иду по двору. Тянет пружинистый ветерок, пахнет дымком и навозцем. Забор, воротца на улицу, на столбе скворцы в скворечнике. Через улицу луговина, поле и лес на пригорке. На луговине стреноженные кони – с путами на передних ногах. Срывают траву с громким и резким хрустом, и я не понимаю, чем они производят такой звук – как полотно рвут. Конь обирает траву перед собой тщательным полукругом, голова двигается то правее, то левее, и хруст гулко меняет тон, отдаляется, приближается. Время от времени то один, то другой конь отрывается от травы и, оглядевшись, перепрыгивает вперёд, высоко поднимая спутанные ноги. Этим движением он напоминает мне детских коников, их бодрое качание на полозьях, и большие живые лошади тоже кажутся частью детства, подтверждением запредельной сказочности происходящего.

Луговина перед домом. И на ней коровьи лепёшки с мухами настолько рыжими, что кажутся вечно подсвеченными солнцем. Сидят друг на друге, и я называю их «двухэтажными мухами», а взрослые смеются и глаза прячут. На лепёшке дождевая лужица – сбоку зеркальцем, а напросвет жёлтая.

Я зазеваюсь на коней и влезу сандалькой в лепёшку, и нутро лепёшки под корочкой окажется ярким, жёлто-зелёным и остро пахучим. Проскольжу, промажу дорожку по траве и чуть не упаду. Подошва противно-скользкая, никак не вытру.

Запах свежего навоза особенно въедлив после дождя, когда ещё и комары повылезут на мокрые голые ноги. И один белёсо-рыжий, злючий вопьётся в коленку, где поверх ссадины зеленеет смазанный травяной след – елозил по траве на коленках.

4

Сегодня сухо и солнышко. Я смотрю на коников. Подходит быстрой походкой бабушка, берёт за руку: «Пойдём на Хутор».

Над деревней сосновый бугор и за ним поле. На бугор колеи в сухой траве. По ним мы и идём. Бабушка наклоняется, показывает: «Тимофеевка, лисохвост». Травы она знает, и ей нравятся названия. Поднимаемся на сосновый бугор. Под ногами шишки. На жаре раскалённая палая хвоя пахнет сильно и терпко. В кронах всегда ровно и отстранённо шумит ветер. Бабушка останавливается: «Видишь, верхушек нет». На некоторых соснах они действительно грубо сбриты, оторваны. Бабушка говорит, что за рекой стояла наша батарея и била по немцам.

Идём дальше – то по опушке, то по полю. Вдоль дороги разорванные гильзы от снарядов, с передней части они расщеперены, изогнуты, как щупальцы. Видимо, рядом рванул боекомплект или склад. Никто не берёт их, не тащит на память, и они лежат, как придорожные камни. В некоторых местах на опушке заросшие ямы от снарядов. Бабушка идёт быстро, и я отстаю, то у снаряда задержусь, то просто канючу.

За бугром поле поднималось к лесу, мы идём по опушке и подходим к хвойному месту – ёлки, сосны сбились как-то особенно семейно. Бабушка останавливается: «Хутор».

5

И тут сквозь слои заворожённости, вечной тягуче-медовой обкладки, в которой я пребываю, до меня доходит: оказывается, бабушка здесь жила раньше, да ещё с детьми! И, выходит, домой пришла!

Во мне, будто глыбы, ворочаются пятна времён, и я понимаю, что здесь, среди леса когда-то давным-давно стоял дом Горчаковых. Тех самых дяди Паши и тёти Дуни, у которого мы сейчас живём, но только молодых. Почему они отсюда переехали – не понимаю, наверное, в Хутор попал снаряд. Почему бабушка жила у Горчаковых, не понимаю, но чувствую одно: что мы все родня, все связаны.

– Вот здесь крыльцо было. Нет, здесь. Там вот сарай. Сеновал. Витька сарай поджёг. Кланькин брат.

Кланька и Витька – горчаковские дети.

– Как поджёг?

– Так поджёг. Со спичками играл. Сарай сенной. Там сено было. Поджёг и в лес убежал со страху. Спрятался. А все думали, он там, в сарае.

– А он?

– А он в лесу. Прятался.

Мне всё не даёт покоя Витька.

– А потом?

– Потом пришёл.

– А сарай?

– Сарай сгорел.

– Его ругали?

Бабушка отворачивается…

Солнышко снижается, густеет, горит на соснах… Всё это неподъёмно… Война, бабушкины дети, мама – одна из них… И так далеко, сложно, но каким-то странным образом… оно уже моё. Рыжим закатным солнцем его в меня впекает. Постепенно, задумчиво.

На Хутор мы с бабушкой ходим постоянно. Место заросшее и почти ровное. Никаких почему-то развалин. По краю земляника. Под соснами кошачьи лапки, и мы там сидим с бабушкой. Она берёт книжки и читает мне вслух. «Как муравьишка домой спешил». И нам особенно нравится, когда муравьишка кричит землемеру: «Стой, а то укушу!» Когда на дороге я устаю, а бабушка уходит, я тоже так кричу, и бабушка смеётся.

Лет в двадцать я приехал на это место зимой и у костра выпил бутылку водки. Снег, солнце, сухое сосновое пламя. Замёрзшая до индевелого просверка колбаса. Бабушки уже не было. От выпивки она всю жизнь оберегала меня, как от огня. Но, думаю, на этот раз простила.

Остальное восстановил позже, хотя так и не узнал, кто познакомил бабушку с Горчаковыми и их хутором, где она с детьми три года жила летом до войны. В 1937 году дом на Хуторе сельские власти перевезли в Игнатьево. В 1941 году в районе Игнатьева шли страшнейшие бои. Снаряд действительно был, но попал он не в Хутор, а в дом Горчаковых уже в Игнатьеве! Дом сгорел, и дядя Паша отстроил глиночурочную избёнку, где они зимогорили до стройки нового дома. Мы жили уже в новой избе, и дядя Паша при нас обшивал её тёсом.

Избёнка-глиночурочка меж тем была замечательна: стены сделаны из чурок-тонкомера и поленьев, положенных поперёк, и стены выглядели как кладка из треугольников и кругляшей на глиняном поле. Вид был очень исконный, и, думаю, дом был теплейший.

Помню, на пороге этой избёнки стоял радиоприёмник дяди-Пашиной молодой родственницы, возможно, той самой Клани, и на фоне глиняной стены с древними глазами-торцами вдруг взгорланило: «Эй, моряк, ты слишком долго плавал…»

6

Никогда не чувствовал я так деревенского умиротворения, как в те годы. Естественное счастье просыпания. Постепенность распаляющегося зноя. Единство и моей, и окрестной услады…

В жару вдруг начнёт блажить корова – с переливом в октаву. Овечки, семеня, перебегут крепким и кудрявым облачком, блея на разные лады и твёрдо сыпля блестящим горошком. Снёсшаяся курица вдруг заорёт, или петух найдёт съестное и закудахчет по-особому дробно, на одной гулкой ноте, сзывая куриц, и они побегут сломя голову. Особенно смешно бегут большие рыжие – размашисто орудуя ляжками и наклонив вперёд головы.

Кину кусочек, чтоб курица видела. Она заметила и осторожно приближается, вот сделала шаг и сыграла взад-вперёд шеей, ещё шаг – и ещё раз туда-сюда сходила любопытная голова, будто приводком соединённая с ногами. Курица на меня косится и поворачивает голову в несколько острых отрывистых движений. Я вижу светло-карий глаз, который смаргивает нижним веком, на долю секунды оказывается затянутым и получается дурашливое дохлое выражение. А потом клюёт хлеб и её гребешок трясётся, свешиваясь набок. А на проводе поёт ласточка-касатка, и бабушка говорит, что она в конце песни завязывает узелок. И надо всем этим вдали безмятежно рокочет трактор.

К вечеру стихает шум, медленно и тягуче проходит по деревне стадо, обдавая молочно-навозным чадом и слепнёвым гудом, звонко брякает ботало на рыжей комолой корове… и снова тихо. Изредка ребятня где-то закричит. Телёнок замычит совсем по-детски. А потом слышно только, как дядя Паша отбивает косу в огороде. Чуть темнеет, стелется туманчик по луговине и кричит вдали коростель. Будто по огромной и пересохшей расчёске дерут гвоздём.

Бабушка уже сварила на керосинке кашу, покормила меня, и я лежу на своей кровати, а она читает вслух «Как муравьишка домой спешил». Насекомых я вообще люблю, и мне хочется превратиться в кузнечика и сидеть в травах, чтобы тимофеевка и лисохвост были высокими, как сосны. Читает бабушка и «Жизнь насекомых» Фабра с фотографиями. Ещё была книга «В стране дремучих трав», на которую я питал большие надежды, но мне, пятилетнему или шестилетнему, она показалась заумной, тем более и героя звали Думчев.

Читали мы «Руслана и Людмилу», «Сказку о царе Салтане». И, конечно, повторялось бесконечно «У Лукоморья дуб зелёный», картины которого, не вмещаясь в детский кругозор, только сильнее поражали: как служит бурый волк царевне? Почему бурый? И почему колдун несёт богатыря? И почему так страшно, что именно перед народом?

Ещё была какая-то бабушкина своя ненаписанная сказка, начало которой она любила повторять – очень задумчиво, грустно и мечтательно: «Далеко-далеко за речкой…»

7

Бабушка никогда не называла в одно слово «Москва́река», «пойдём на Москварику». Нет. Всегда неспешно – Москва-река́.

На Москве-реке вместо смытых лав уже стоят высокие свеже-жёлтые деревянные мостки. С них мы с бабушкой смотрим на воду. Течение несильное, глубина небольшая, желтоватое дно с крошкой известняка, длинные и волнистые водоросли, про которые бабушка говорит, что это волосы русалок. И сама улыбается почти восхищённо…

В оконце меж русалочьих прядей стоят рыбки, поигрывая тельцами. Для меня открытие, что тельца такие узкие, ножевые и что рыбки держат их вертикально, не заваливаясь на бочок.

Бабушка – речная душа. На море она была один раз, в детстве, и никогда не вспоминала. Не любила пляжный зажар, курортный дух, жила среднерусскими речками и детства без них не представляла.

Бабушка хорошо плавала. Обычно детвора и женщины гребли по-собачьи, а бабушка имела свой стиль – что-то среднее между кролем и сажёнками. Сажёнки (её слово) не раз показывала, очень размашисто и как-то тягуче закидывая руку через верх и кладя набок голову, поворачивая, словно собираясь обернуться, но каждый раз передумывая. Волосы у неё были русые и длинные, для купанья она их укручивала вокруг головы, закалывала шпильками. Однажды замочила волосы и очень огорчилась. Став вдруг неожиданно серьёзной, с потусторонней почти решимостью пресекла мои липучие приставания, мол, бабушка, что случилось, волосы намокли, ну что тут такого?

Купалась бабушка в беззащитно розовом купальнике, набранном из мелких мешочков. Очень белая, стройная, в воду шла, напряжённо щурясь и водя по поверхности руками.

Любила утра и вечера, тогда мы и купались, и мылись, и стирались. Хорошо помню стылое намыленное состояние и беспомощную и виноватую сутулость, с какой намыленный входит в воду. И как плохо мылится мыло, и хлопья уносит теченьем. А бабушка говорит, что вода «жёсткая», и я не понимаю, как жидкое может быть жёстким.

Тихими и задумчивыми были речные вечера. Боковое рыжее солнце с сеевом мелких лучиков, с золотыми иглами совсем подле глаз. Комары, подлетающие неверным шатучим табунком. Я их шлёпаю, а бабушка говорит:

– Ты одного убьёшь, а десять тебя укусят.

– Ну я же его убью!

– Убьёшь. А тебя десять укусят.

И я не понимаю, почему, если меня укусят аж десять, то их шлёпать нельзя.

Редкая грусть подступала ко мне в такие вечера. Она будто не во мне рождалась, а в окрестности. Завязывалась и выводилась в особенно сырых, тихих местах, и только когда уляжется ветер, проливалась, стелилась туманом, серебряной росой садясь на подстывшую детскую душу.

Бабушка в то лето, как заворожённая, бродила со мной по Хутору и его окрестностям. Там был тёмный и высокий ельник с запахом прели и грибницы. По нему шла дорога, две лиловые колеи, кое-где присыпанные сухими иголками. Неестественно зелёная и мясистая трава недвижно стояла промеж колей и по обочинам. Было одно растение, похожее на глухую крапиву, с белыми цветами – небольшими, не то башмачками, не то колокольцами. С неряшливым переходом зелени от лепестков к цветам, и дурманно-тошнотворным запахом.

Однажды мы с бабушкой шли по этой дороге, и в тёмном её конце необыкновенно грустно кричала не то птица, не то зверюга. И мне представлялся имеющий ко мне таинственное и мучительное отношение лисёнок, будто выражающий нечто глубинно детское, извечную незрелость детёныша, бессилье пред огромным миром и звериную тоску потеряться.

Ходили мы и в дальние лесные края, к дубовым полянам, где собирали грибы и где на одной, самой большой, была когда-то деревня и звалась Селиба. Мы с бабушкой любили это название и придумали целое повествование о лесном городище, заселённом говорящим зверьём. Начинала его бабушка словами: «И во-о-о-т…» До поворота к полянам мы шли по линии электропередач, с которой сыпался механический мёртвый стрёкот, очень нелюбимый бабушкой. Потом сворачивали направо.

И во-о-о-от, на обратном пути, выйдя на линию электропередач, бабушка закрутилась и двинулась не в ту сторону. Я настоял, что не туда, показал правильно, и мы вышли к нашему полю.

По пути бабушка решила забрать левее, зайти на Хутор – словно настроить размагниченный свой компас… Шли обратно по дороге через поле напротив Хутора, и я всё канючил продолжить рассказ про селибских зверей, среди которых главным и излюбленным героем был медведина. И снова началось – и во-о-от… И вот звери что-то делают страшно интересное, а медведина причём завёл с летописными целями кинокамеру – и всё снимает. А у бабушки старинные представления о кинокамерах – что надо ручку крутить. И ей самой так нравится мясорубочное это крутение, что она ещё несколько раз показывает-пересказывает: «И снимает. И снимает…»

А потом бабушка всем рассказывала, как я её вывел. И что чувствую направление.

8

Что верно, то верно. Направление чувствую.

Не торопясь и поглядывая на бабушку, подхожу к крапиве, намереваясь за неё взяться. Бабушка предупреждает: «Нельзя крапиву, она кусается». Я гляжу нагло бабушке в глаза и, раскрывая пятерню, нацеливаю на крапиву. Бабушка снова: «Нельзя. Она кусается». Я торжествующе смотрю на бабушку и медленно-медленно сгребаю-комкаю шершавый зубчатый лист. По мере комканья глаза мои расширяются, краснеют, но, так же глядя на бабушку, я выдерживаю фасон и не расхныкиваюсь – по словам бабушки, исключительно из вредности и упрямства.

Или вдруг начинаю нудить, въедаться, цепляться к словам, пытать на оттенки. Бабушка по-утреннему бодрая, добродушная спрашивает миролюбиво:

– Мишастый, а ты помнишь, как ночью петухи пели?

– А как они пели?

– Нет, ну ты помнишь, что они пели?

– А что они пели?

Точно знаю, что мало нас драли в детстве. Отец рассказывал для острастки, как его дед, дед Макар, за столом «брал деревянную ложку» и этой ложкой давал «по́ лбу» и что детей будто бы драли по субботам розгами, независимо от того, набедокурили они или нет. Я понимал профилактический резон всыпать оптом и впрок, потому что детвора обязательно что-нибудь нашкодила втиху́ю. Никто мне ложкой в лоб не бил и не драл по субботам ни ремнём, ни розгами. Бабушка, правда, иногда брала «хворостину» (её выражение), но применяла изредка, а более пугала. Или «всыпала полотнецем».

9

Однажды мне сильно вступило в живот. Поднялся жар, замутило-зазнобило, и понесла меня бабушка на закорках в посёлок Техникум в больницу по качающимся мосткам.

В слове «закорки» я ощущал родное жужелицино «прыгай ко мне на закорки» и Машенькино сиденье на медвежьей спине в корзине. Качаются мостки, несёт меня бабушка мимо русалочьих волос, мимо стоящих стойком рыбок, ещё недавно таких ценных, а теперь бессильно далёких, отчего только тошнее становится. Наконец мы сходим на берег, и меня начинает так мутить, что я кричу бабушке «Стой!». Но она идёт, и я снова канючу: «Бабушка, стой!» И тогда я кричу наше любимое: «Стой, а то укушу!» – и бабушка умиляется и спускает меня на землю. Меня тошнит… Я лежу на травке… Потом снова закорки, и наконец больница и полумрак кабинетика, холодная в клеёнке койка, и маленькая пожилая докторша щупает «животик» и говорит, что аппендицита нет.

Обратно я иду сам. Переходим мостик. На берегу подходим к нашему знакомому, Григорию Максимычу, высокому пожилому дяденьке в очках и шляпе. Он рыбачит спиннингом на тюколку (кораблик), и у него сидят в бидоне пойманные голавли. Я хочу подержать его в руке и через бабушку спрашиваю разрешения. Мне разрешают. Григорий Максимыч вынимает из бидона голавлика, даёт мне и наказывает, чтоб обязательно в воде держал.

Я держу. Поначалу голавлик жалко вялый, и я ослабляю хватку. Он будто клонится на сторону, но вдруг мгновенно встаёт вертикально и, вильнув хвостиком, вырываясь, уносится, и меня снова поражает вертикальный постав рыбьего тельца.

И опять никто меня не ругает.

10

И снова вечер, кровать, и солнечное утро. На этой самой кровати я дважды испугался треска: снаружи закоротило контакт на гусаке у стены, и с резчайшим стрёкотом посыпались снопами бело-синие искры. И другой раз: лежал после обеда, и вдруг громкий и сухой треск раздался и тут же сыто перешёл в рокоток – наш хозяин дядя Паша завёл пускачом трактор-колёсник.

Кровать однажды куда-то унесли, и я остался без логова. Бабушка, не моргнув глазом, сшила матрасовку, а потом взяла серп, и мы пошли за заборы в низинку жать траву. Бабушка жала осоку, рассказывала о старинной силе серпа и объясняла, как не порезаться осокой. Покос собрала в мешок, высушила возле дома и набила им матрас. Потом мы сходили в лес и притащили сухих ёлок на жерди, из которых она сделала козлы. Пилила ножовкой, коленом сквозь платье придавив жердину, колотила молотком гвоздь… Он трудно шёл в насквозь сучкастую ёлку. Натянула на козлы мешковину, прошила мешочной иглой. Постелила простынь, положила подушку и сказала: «Вот тебе кровать!»

Сладко спал я в этой холстинной зыбке в запахе сена! Под охраной нешкурёной ёлки, сухой осоки… И бабушка лежала рядом на своей раскладушке и наверняка в полутьме смотрела на меня, спящего в козлах. А когда я заснул, вышла под звёзды.

А меня держали в ладонях высохшие ёлки, пеньковая холстина, трава, а я покачивался во сне, ворочался, и поскрипывали не то козлы, не то мостки, по которым бабушка несла меня на закорках в больницу. Ярче светили зрелые летние звёзды, отражаясь в воде. Сонным табунком подошли к берегу рыбки. И голавлик, которого я выпустил, тоже стоял средь русалочьих прядок.

11

Бабушка оставалась бабушкой, а дружбы мои с ребятишками шли своим чередом. Неспешно и природно перетекали мы из одного куска деревни в другой. То дружу с бельскими ребятишками в нижнем конце. Там навесик на песке, и мы сыпем песок в бутылки, а самый старший мальчишка отлично разбирается, где из-под водки бутылка, где из-под «солнцедара». Ребячьих имён я не запомнил, высыпались они из памяти во время беготни. Но был там точно Андрей, потому что старший бельский кричал:

Андрей-воробей,

Не гоняй голубей,

Не клюй песок,

Не марай носок!

Я не совсем понимал, про какой носок, и думал, что про тот, что на ноге.

Ещё ходил в верхний конец деревни, где перед оврагом царил свой пятачок и жило семейство, видимо, тоже дачники-съёмщики и их мальчишка, худенький, но со своим строем, книжным, лирически-манерным. Печально он поведал, что у него был друг, и повёл к ямке, где лежала птичка. Какая-то будто ненастоящая, похожая на механическую, жёлтая, с синими и красными пятнышками.

Приехала к ним целая компания родственников, и мой знакомый сказал, что надо подойти к его старшему брату и протянуть руку: «Михаил». – «Как это?» – «А так. Дашь руку: Михаил. Понял?» Я сказал: «Понял» – и всё выполнил, но на старшего брата это впечатления не произвело. Бабушка сказала, что самому руку совать невежливо и надо дождаться, пока старший тебе сам протянет, если вообще захочет с тобой здороваться.

Во главе со старшим братом и одной заводилистой и некрасивой девчонкой собралась компанийка, и меня позвали на травку играть в «Акулину – красный нос». Дали карты. Я заворожённо взял их и продул игру, и всё радостно закричали, что я Акулина – красный нос.

Наискосок от нашего дома метров двести-триста жила Галька. Выходила с большущим куском чёрного хлеба, обильно намазанным земляничным вареньем, и несла его аккуратно, выдерживая плоскость и не сводя с него глаз. С Галькой мы то ходим не разлей вода, сидим на лесах соседнего сруба и разговариваем, то вовсе не видимся.

Галька жила с отцом и матерью в небольшой избёнке. Потащился, помню, за Галькой, а она домой и в сенки. Видно, сама в себе замлелась, задумалась или, наоборот, решила: пусть за мной побегает. Ныряет в избу и захлопывает дверь перед самым моим носом. Дверь утеплённая на зиму, пристоявшаяся в косяках до плотнейшей притирки.

Дверь почти закрывается, когда я сую в неё большой палец. Кровища, ноготь с ошмётком, в красном сочащемся окладе… Бегу домой, реву, трясётся челюсть, и рёв тоже трясётся, отзываясь на ямку или кочку. Несу палец, по ноготь заполненный болью, боюсь стрясти, пролить, как будто если сберегу до бабушки, то не так будет горько. Бабушка выходит на вой и идёт навстречу… И говорит про солдат на войне, как им, раненым, больно и как они не плачут, а Суворов учит: «Трудно в ученье – легко в бою». Бинтует и рассказывает, как ходил через Альпы Суворов, и от тёплого этого имени становится легче, и мне кажется, что Суворов – бабушкин дед.

Потом душная настала жара, и будто маревом накрыло нас общедеревенской новостью: Галькин отец напился пьяный и застрелил мать «лосиной пулей». Лосиная эта пуля, конечно, была бабьим измышлением, но особенный смысл имела и будто брала на себя часть вины, несмотря на звучащее в ней лесное, таинственно-охотничье. Отца Гальки я не знал и представлял огромным звероподобным мужиком. Очень хорошо помню чад беды, который, как дым лесного пожара, замутил и приглушил солнце, прижёг листву и, как жаром, охватил голову, и болел я вместе с округой.

Совсем недавно узнал, что девочку звали вовсе не Галька и что, когда мама моя шла к нам с автобуса, маленький мужичок лежал со связанными руками в канаве рядом с их домишком. Были в гостях, он напился и напрасно приревновал жену. Побежал домой за ружьем и застрелил. Его посадили в тюрьму, а девочку взяли родственники.

Дым помаленьку стянуло. И наша ребячья жизнь двинулась дальше: ребята постарше нарыли за огородами в заросших окопах потемневшие пулемётные ленты, в зелень заплесневевшие гильзы, и мы ещё долго жили раскопками, и бабушка еле дозывалась меня на ужин.

12

Бабушка любила керосинки и отвергала керогазы как коварно-взрывоопасные. Керосинки были двух сортов: попроще – двухфитильные, высокие, и подороже, сытого вида, кастрюлеобразные с тремя фитилями и тремя иллюминаторами.

У нас была простая.

Запах керосинного чада и подгоревшего молока. Крик: «Мари Ванна, у вас керосинка коптит!» И в закопчённом оконце мечется чёрный язык. Что оконце из слюды, а слюда – минерал, мне удивительно. Как камень превратился в мягкое стёклышко?

Вечер, ноет комар. Лежу с книжкой и смотрю картинки: синее море с чешуйчатой волной и барашками. Белая лебедь, изогнув шею, смотрит на злого коршуна, пронзённого стрелой…

Бабушка собирается варить кашу. Отщёлкивает зажим, откидывает высокую двойную ногу, под которой две расселины с фитилями. Зажигает фитили. Загораются, чадя, две полосы, бабушка тушит спичку о воздух, закрывает керосинку и ставит кастрюльку – алюминиевую с длинной ручкой и вмятиной.

Кроме манной и овсяной каши бабушка варила на керосинке толокно. И кипятила молоко, чтоб не прокисло. Молоко я пил и парное, и кипячёное, и любил пенки, хотя остальные дети их терпеть не могли.

Простокваша ещё была с розовым сметанным верхом, нежно шершавым и будто плесневелым. Бабушка снимала его в кружку. Взболтанную, ледово-кускастую простоквашу из зеленоватой банки мы пили в жару. Простоквашу бабушка откидывала в марлю и вешала на гвоздик над кастрюлькой. Сыворотка капала в кастрюлю, кулёчек покручивался, и менялся тон капели. Вынутый из марли творог был в мелкую сетку и у верхушки со складочками от марли.

Но любимая моя еда – щавелевый суп с разрезанным яйцом и сметаной. И жареные лисички с картошкой.

За столом бабушка рассказывала про генерала Тучкова. Дескать, его спросили, куда наклонять тарелку, когда доедаешь суп, а он отвечал: если хочешь облить себя, то на себя, а если соседа – то на соседа. И про генерала Горчакова тоже что-то говорила, и я был уверен, что и Тучков, и Горчаков связаны со станцией Тучково и с Горчаковыми, у которых мы живём, и что это не совпадение, а устройство жизни, и одобрял, как всё по-хозяйски подбочно сделано.

Едва не забыл: на керосинке бабушка варила земляничное варенье с пенкой, которую мазала мне на чёрный хлеб, и я бежал с ним по деревне, как Галька.

13

Керосин привозила керосинная лавка – зелёная машина с цистерной. Останавливалась рядом с нашим домом, и если вся деревня собиралась с бидончиками по керосин, то мне нужна была машина сама по себе. Да и неудивительно: ГАЗ-53 тёмной армейской зелени, обвешанный шлангами, и запах: богатейшая смесь бензина и керосина. Во взваленной на спину цистерне, её наклоне назад виделось что-то боевое, одушевлённое, и машина вздымалась надо мной, как Конёк-Горбунок.

Стою рядом с цистерной. Идёт какая-то неотвратимая возня, хлопочет со шлангом шофёр – невысокий, молодой, в чём-то чёрно-сером и серой же кепке. Я настолько верно и заворожённо смотрю на машину, что он меня хватает и, вздымая к небесам, садит на цистерну лицом по ходу перед открытым люком, во мгле которого лилово мерцает керосин. Он суёт мне в руку пистолет со шлангом, который велит опустить в горючее. До сих пор не могу понять, почему я совал пистолет, который должен быть с другой стороны шланга. Не помню. Может, чтобы заполнить шланг, поменять концами и пустить керосин самотёком? Или я, даже просто глядя, умудрялся напутать?

Сижу на бочке и понимаю, что все на меня смотрят. Очень хорошо помню и шланг, и пистолет – алюминиевый, и его ствол, и ручку со спуском. Всё большое, объёмное, из мужицкой жизни, железной, бензинной. Отношусь я к этому восторженно-подчинительно. Всё происходящее сильнее, быстрее меня.

Водитель залезает в кабину и решительно, безнадёжно-обрубающе захлопывает дверь. От этой хлопающей двери я холодею. Закрывшись, водитель заводит двигатель, и тот громко и натужно начинает работать. Я во весь рот взвываю оттого, что через секунду машина рванёт и, промчавшись по нашей улице, разгонится на спуске, взлетит и «через леса, через моря» помчит меня перед народом, и я буду еле держаться за люк, и где-то далеко внизу будет удаляться наша улица, толпичка бабушек, и среди них моя Миванна…

Водитель выскочил и бросился меня снимать. А я, продолжая вопить и деревянно тянуть руки, с первой доли секунды понимаю, каким позором оборачивается эта спасительность и что надо было выдержать, вытерпеть, выдюжить… Что неспроста так натужно зудел мотор, и что шофёр какой-то насос включал. И что я не только подвёл водителя, увидевшего во мне помощника и товарища, а прошляпил поступок.

14

Потихоньку кончалось лето. Ближе к осени обострялись дали и ещё сильнее манила дорога за Хутор на Томшино́, которое я считал Тамшиным. И это Тамшино с очарованным «там» звучало особенно таинственно и несбыточно. А даль потихоньку жухла, и вспомнилось, что рано или поздно ехать в город, где тоже жизнь, и я начинаю канючить:

– Бабушка, когда мы поедем в Москву-у-у?

А бабушка говорит чуть грустно и певуче:

– Когда вот тот дальний лес пожелтеет…

И в том, что пожелтеть должен именно дальний лес, я вижу печаль и тайну. Не то даль имеет лучшую пропитку от осени, чем ближние берёзы. Не то бабушка перевязана с этой далью тонкими и ноющими нитями, и не узнать, для меня оно сказано или впрямь бабушку изъело тоской по тому, далёкому Хутору.

По утрам я выхожу из дома и смотрю, как пожелтел дальний лес, насколько пятнист переход из зелени в желтизну. Лес потихоньку берётся золотом, и всё резче контраст меж светящимися берёзами и тёмными соснами.

Мы наконец уезжаем, но если весеннюю дорогу в Игнатьево я помню прекрасно, то ни штришка не осталось в памяти от нашего возвращения… И уже идём по Щипку – вокруг бензинный чад, грузовые машины шумно набирают ход, и голуби взлетают из-под ног, хлопая крыльями и смыкая их над спинами. Первый день проходит, второй, и я снова не могу заснуть и плачу:

– Бабушка… Хочу в дере-е-е-е-вню…

Дядя Ася

В Москве к нам приходил дядя Ася – сам собой прозвался он у меня таким именем. Без оттенков, просто ли «дядя» либо по родственной области – брат отца матери.

Дядя Ася был всегда в костюме, высокий, худощаво-стройный, с крепким, рельефным и сухим лицом. С палкой, тоже какой-то очень породистой, почти тростью, если б не рукоятка. О возрасте его я не задумывался – дядя да дядя. Не юноша, не дед, а что-то подчёркнуто взрослое.

На дяде Асе печать лоска. Пахло от него каким-то вкуснющим табаком, и табак этот не имел отношения к «северам-прибоям», вообще к «казбекам», «дукатам» и «шипкам» из ларька на Серпуховке. Дяди-Асин табак был из тех, что, если называть ароматным, пахучим, душистым, всё будет бедно да бледно.

Дядя Ася курил трубку, сигары и сигареты, причём обязательно особенные, иностранные. Меня больше привлекали зажигалки. Они пахли бензином и все были разные. Одна брусочком в шиферную волну – высокая, тускло-золотистая и обтёртая: на углах под золотцем серел металл. Сверху она открывалась подобием молоточка… Другая – под красноватое дерево, плоская и похожая на трубу от парохода. И обязательно грязноватая ватка, ребристое колёсико и кремень серенькой колбаской… Кажется, ещё и бутылочка с бензином имелась, из которой дядя Ася при мне, а может, и ради меня заправлял зажигалку. И запах… запах… И ватка, мокрая от бензина. И сушащая летучесть бензина.

Была у дяди Аси трубка, такая же красноватая в разводах, как плоская зажигалка. И такой же мундштук для сигарет. Дядя Ася брал его как трубку – все пальцы снизу, большой сверху. Табачные причиндалы хранились в карманах пиджака.

Той же масти была и палка…

Но главное, дядя Ася был астрономом, разбирался в звёздах и, по рассказам, имел телескоп. Приходил дядя Ася с женой – ухоженной, рослой, хорошо одетой и напудренной дамой, в чьём лице я находил сходство с какаду. Руки ухоженные. Перстень, бирюзовый и длинный, как фасолина, и оправа тёмно-серебряная в завитушках. И длинные ногти. И говорила она медленно, театрально и почти по слогам.

А у нас на Щипке была прабабушкина палка с резиновой набалдашкой, общественные бани на Строченовском, куда водили пешком прабабушку – полную, хромую, безглазую. И я случаем оказался в тех банях: приоткрытая дверь и вдали в пару голые женские фигуры, подсогнутые и будто пожилые. Меня в баню не водили и мыли в эмалированной ванне.

В нашей с бабушкой жизни видел я свой престиж. Как-то приехали родители из Марьиной Рощи, и я сказал отцу с гордостью: «Такая у нас холостяцкая тут обстановка». Отец возмутился.

Что ещё у нас было? Телефон на стене в прихожей – чёрный, блестящий и кремнёво-крепкий. На диске цифры и буквы.

И рядом дверь в уборную. Потолки высокие, уборная – как шахта. Крашена заодно с трубами в два цвета – низ коричневый, верх синий. Краска очень грубая, слой толстенный и капельно бугристый от перекрашивания. Синяя краска покрывала и трубу, которая вела наверх к бачку, и сам бачок. С бачка часовой гирей свисала на цепочке ручка.

Что-то забарахлило в нашей клокочущей уборной. Как раз приехал дядя Ася – в костюме с тонкой полоской по синему. Бабушка пожаловалась на бачок. Он вышел, а минут через десять вернулся и весело сказал:

– С сортирчиками всё благополучно!

Бабушка как-то очень верно и заинтересованно засмеялась, сходила проверить уборную и, вернувшись, подтвердила, что «Арсений всё починил», и как-то тихо добавила, словно в важных скобках или, как писали в пьесах, «в сторону» – «он же рукастый». И в этих словах, и в её смешке по довольно-то грубому поводу я почуял какое-то бабушкино совсем особое отношение к дяде Асе.

В каком возрасте осознал я, что астроном этот дядя Ася – мой дед, бывший бабушкин муж, пишущий стихи – не помню. Возможно, сказалась бабушкина привычка называть его Арсением – никогда не слышал, чтоб она сказала «твой дед» или «когда дедушка был на войне». Да и сухо-лощёный его образ не вязался со словом «дедушка» – ни лавочки, ни седы бороды. К тому же с дедушкой всегда была жена, которая привозила его на «Волге» (решётка «звезда») с оленем, верх жёлтый, низ коричневый. Дико было, что он всегда приезжает с женой, не стесняясь бабушки, и что бабушка с ним спокойно разговаривает.

Сам он говорил несколько дрожаще, но не в смысле слабости голоса, а со своей вибринкой. И выделяя «я». Допустим, у бабушки «рябина» «звучало» почти как «рибина». «Я» произносилось в скользячку. А дядя Ася говорил: «рябина», «прямой».

Особенности говора пришли позже, а сразу обнаружилось, что он хромает и что у него деревянная нога точно такого же коричнево-красноватого цвета, как трубка и палка. Когда он садился, поддёргивая брючины, то одна легко, воздушно как-то поправлялась, задиралась по скользкому лакированному дереву. Заметил я и шарнир на коленке, и чёрные металлические жилины на голени протеза. Бабушка рассказала, что на войне дедушку ранило и ему отрезали ногу и что у него была «газовая гангрена». И что дедушке прострелили ногу автоматной очередью, он то ли пытался ползти, то ли просто лежал, и нога со ступнёй вывернулась в обратную сторону. И что ногу несколько раз отрезали, укорачивали, пока не отступила гангрена. И что у дедушки орден Красной Звезды.

В ордене мне очень нравилась его стеклянность, прозрачная рубиновая глубина лучей. На самом деле он таким мне только казался – лучи звезды на этом ордене не просвечивают насквозь.

Я привык к дедушке в костюме – с палкой или на костылях (костыль с полукругом обхватки в локте – что-то от рукоятки у косы) и вдруг у него дома увидел одноногим с подвёрнутой штаниной. И чуть ли не резинкой на ней. В одноногом домашнем обличье он был намного проворней, чем в костюме и на протезе. Перепрыгивая на костылях, он освобождённо перелетал по комнатам.

Но больше помню его входящим в наш дом. Он наплывал из дверей, ширился фронтом, идя галсами вправо-влево на костылях, с подарком в руке. И всегда с несколько удивлённым видом, словно и сам себе дивился, как явлению. Помню, подарил мне часы с синим циферблатом и в блестящем рубленом корпусе. Он так и нёс их из дверей, надев на кисть металлическим ремешком – набранным из плиток, как гусеница бульдозера.

До появления дяди Аси я не задавался вопросом, почему бабушка одна. Казалось естественным: я один, она одна. Я не особо задумывался о парности жизни. Позже я всё-таки спросил бабушку, почему дедушка ушёл: «Ведь он же любил тебя». Она помолчала, потом сказала «тусклым» голосом: «Любил, а потом разлюбил».

Была у меня любимая поза спать: на полубоку, шея вытянута, одна нога подобрана, согнута в коленке, другая вытянута. Краешком души я даже представлял себя кем-то вроде аиста и, засыпая, тянул линию «рука – нога».

Однажды вечером бабушка долго читала мне Пушкина, а потом, поправляя на мне одеяло и увидев мою аистову полёжку, сказала задумчиво: «Так Арсений спал».

Пока жива

1

Любимым бабушкиным словом было «как следует», а целью жизнью – меня «как следует» образовать. И если музыка стояла особняком в бабушкиной лестнице ценностей, то остальное располагалось по нарастанию так: кинематограф, живопись, литература.

Мустафа дорогу строил,

А Жиган по ней ходил.

Мустафа по ней поехал,

А Жиган его убил.

Так невозмутимо ответил мне Чернышёв, когда я рассказал про фильм «Путёвка в жизнь», на который меня сводила бабушка.

Бабушка никогда не говорила «фильм» – только «картина». Эту картину она любила, как и Антона Семёновича Макаренко, а то обстоятельство, что колония была устроена в бывшем монастыре, она обходила.

В клубе завода «Ильича» на Серпуховке мы смотрели «Детей капитана Гранта» и «Пятнадцатилетнего капитана». Шёл там и «Клуб кинопутешествий» – по правилу первого случая помню единственный фильм: «Они киприоты». Про старинную рознь между греками и турками. Были ещё походы в кино, но большого слова в моём образовании они не сказали, и наше общение с кинематографом оставалось до поры сдержанным.

Живопись же я и теперь понимаю скромно, не умею сказать о картине и дать умную добавку к увиденному. Есть полотна, которые хотел бы видеть рядом, а есть те, что ни за что бы не приблизил.

Берлинская лазурь

Дома у нас лежали масляные краски бабушкиного сына, дяди Андрея, палитра и несколько его пейзажей – на каком-то оргалите или холсте (не помню) – зелёная поляна с одуванчиками. Я не знал, почему краски «масляные», и представлял смесь краски и сливочного масла. Краски лежали в сборчато затянутом мешочке. Мешочек из грубой ткани, с холстинно-крупным рисунком. Всё – и мешочек, и палитра, и кисти – необыкновенно изгвазданное красками и пахучее. Было что-то роскошное в этой неряшливости, поразительно-особенное и специальное, и недостижимое. Но как восхищали и краски, и работа, с ними связанная!.. И крупность мазков, и их толстая крепь, и то, что сам холст мягче, зыбче цветной и толстой его коры. И поражала разъятость мазков при близком рассмотрении, и единство при дальнем.

У нас был знакомый художник – дядя Коля Терпсихоров. Бабушка дружила с его женой по прозвищу тётя Надя Слон. Терпсихоровы жили на Арбате, а я почему-то запомнил, что на Полянке, почти напротив Кремля, и что именно там Слон кормила меня яйцом в мешочек, и я узнал, что яйца бывают крутые, всмятку и в мешочек. Фамилия Терпсихоров меня удивляла, я слышал её как «Трапсихоров», а когда узнал древнегреческую подоплёку, в очередной раз удивился, насколько всё сплетено – сам художник, да ещё и фамилия, связанная с искусствами. Впоследствии я узнал, что подобные фамилии давали помещики крепостным актёрам.

Если допустить, что Терпсихоровы жили на Полянке, то от них недалеко было до Третьяковской галереи.

Зима. Суббота. Идём с бабушкой в Третьяковку.

Погружаюсь в особое, отрешающее ощущение музея… Читаю надписи на табличках под картинами. Какой-нибудь неимоверный год. И скупое: холст, масло. Темпера… гуашь… акварель… Полнейшее замирание суеты… Встающая река… Тишина, и где-то бесконечно далёкая улица, которая всё равно существует, доносится, но как-то особенно, подчёркнуто издали.

При взгляде на тусклый, тёмно-кожаный блеск полотен испытываю чувство сильнейшей заключительности, итоговости того, что перед глазами, и непосильности всего, что за этой плоскостью скрывается, что предшествует.

Вспоминаю праздничное многоцветье дядькиной палитры, каменно засохшие кисти и мятые тюбики с надписями «кадмий жёлтый», «кобальт фиолетовый тёмный»… И снова накатывает ощущением мастерской, где таинство живописи настолько ценно само по себе, что плоская кожура холста с изображением чьего-то лица кажется всего лишь срезом, поверхностью чего-то бездонного и непостижимого. А оно состоит из троящихся карандашных эскизов с волосяными мотками тончайших линий, из мазковой расхристанности, запахов красок, могучего масляного действа, которое художник терпеливо избывает, переживает, прежде чем прийти к заключительной почти скупости. К молчаливому «холст-маслу», к которому никогда не придёт, пока не пересоборует окрестность масляною своею разминкой.

При этом у меня совершенно сливаются Третьяковская галерея с Русским музеем и образуют одну единую галерею детства. И хотя мы идём по Третьяковке, мне кажется, что в следующем зале окажемся возле «Запорожцев» и у бабушки появится её одобрительное и чуть смеющееся выражение, и голос станет немножко ниже и взволнованней. Таким голосом она рассказывает про Суворова и Кутузова. А сейчас скажет про запорожцев.

Мне, маленькому, ещё трудно охватить всё портретное разнообразие полотна, и сам собой выбирается какой-то один персонаж – например, худосочный хохочущий дедок в левой части «Запорожцев». Меня привлекает его ощипанность, тщедушность по сравнению с могучими соседями, шутовская почти дурашливость.

То же касается и мальчика из «Бурлаков на Волге». Он выделяется из общей ватаги, которую объединяет трагически-мощный наклон всех участников. Они буквально висят на лямках и словно не только тянут барку, а противостоят какому-то тяжко-мощному напору. И паренька – самого слабого – задрало, вывернуло этим напором и наверняка погубит.

Мы всё-таки в Третьяковке. Возле «Утра стрелецкой казни», и меня привораживает девчонка в красном платочке по центру. Потом смотрю на «Боярыню Морозову» и запоминаю не грозную боярыню, а юродивого в веригах. А в «Не ждали» привлекает мальчишка-гимназистик в мундирчике за столом – настолько знакомо его заворожённо-радостное лицо!

Образы множатся, дополняются с каждым полотном кем-то новым, таким же требующим сочувствия, участия, словно детская душа не в состоянии проникнуть в картину по всей плоскости и ищет в ней самое беззащитное, тонкое место. Свой родничок…

А дальше Шишкин, в котором мне нравилось всё, начиная от сосновой фамилии. «Рожь», «Корабельная роща», «Полесье», «Лесные дали». Самое дорогое узнавал я в этих картинах – полевые дороги и доведённое до фантастичности сияние вечернего солнца на соснах. А в «Путнике во ржи» мне виделась бабушка в войну.

А Саврасов… С его санным следом по весеннему снегу. Я, маленький, клейко льнущий к каждому вздоху природы, хребтом чувствую этот волглый снег. И неотделимую от его картин фамилию – Саврасов… Родную, как серая лошадка, запряжённая в дровни. Столько жизни прошло, а ничего и не добавилось к этому чуду!

А дальше Айвазовский с восковой прозрачностью изумрудных валов и летучим начёсом туч.

Только «Явление Христа народу» не мог понять, несмотря на особое, общеобразовательное внимание к ней бабушки, которая показательно произносила «Ива́нов», объясняя, что это по-петербуржски.

А дальше совсем сокровенное. Стою у портрета Марии Лопухиной, от чьего имени веет чем-то старинно русским, дворянским, которое хорошо чувствую, хоть и не знаю, кто эта женщина. И оно не главное, потому что важно её лицо, наклон головы и взгляд – чуть в бок, почти надменный и почти лукавый… Полуприкрытые веки, и ротик, и лёгкая синева над губкой… Столько в этом лице мучительно и бессильно женского, что меня буквально пронзает ноющей болью и переживанием, что уже не при чём «темперы» и что похожие девочки, которых я встречал в своей жизни, – лишь попытки портретов с этой одной-единственной.

Садимся с бабушкой на бархатный диванчик. Вдали через зал видна какая-то большая картина, и несмотря на лёгкую будто дымку, она кажется ещё отчётливей. И снова накатывает отрешённостью, тишиной. Недвижностью времени.

Потом идём дальше, и бабушка оставляет меня подле «Трёх богатырей». «Я сейчас приду. Жди меня, если что – встреча у „Трёх богатырей“». Я рассматриваю полотно, и меня, по обыкновению, волнует именно Алёша Попович, который по сравнению с двумя другими богатырями кажется недостаточно могучим и одновременно загадочно-задумчивым, молодым и мне близким. Голова у Алёши чуть наклонена в сторону, лошадь тоже мнительно опустила голову. Я думаю о том, что Илье Муромцу и Добрыне Никитичу Алёша не нравится, а их самих ощущаю почти одинаковыми по грозности…

Из соседнего зала начинает нарастать шум, перетаптывание, перешаркивание, и всё отчётливей слышен чей-то артистический голос, отдающийся эхом. Шум этот постепенно перемещается в мой зал. Зычно вещает экскурсоводша, полная в очках дама. Голос её напоён мечтательным поклонением перед Репиным, Шишкиным, Крамским… Я отхожу от картины, но экскурсия меня притягивает настолько неудержимо, что, когда она передвигается в другой зал, я сам, как примагниченный, туда перетекаю. Через какое-то время мы оказываемся у Марии Лопухиной. Я слышу про «типичный портрет эпохи сентиментализма» и что «окрестный пейзаж гармонирует с портретом молодой женщины»… Выходит, ничего ценного, кроме принадлежности к какому-то плаксивому сентиментализму, в этой живой и вычерпывающей душу женщине нет. И мне скучно.

Потом мы ищем друг друга с бабушкой, а когда находим, идём в зал с иконами и останавливаемся напротив «Троицы» Рублёва. Дерево. Темпера. Тысяча четыреста несметный год. «Вот Троица», – говорит бабушка. Тишина и отрешённость достигают предела…

Когда выходим на улицу, там давно темно, всё в огнях и ярко горят сугробы в холодном неоновом свете. В воздухе висит обложной, но сдержанный гул города, который, пока мы смотрели картины, с монотонной неотвратимостью продолжал свою работу.

Дома перед сном играем с бабушкой в лото. В мешочке с тесёмкой деревянные бочоночки, на каждом цифры. Хорошо помню волнение, с каким запускаю руку в мешочек к бочонкам, и то, что очень громко «выкликаю»: «Двадцать два». Ложусь спать и долго не могу заснуть. Мне хочется быть художником, и я представляю, как посажу Мишку и буду писать с него портрет, а он будет вертеться, а я окажусь и строг, и снисходителен.

Утром в воскресенье просыпаюсь, когда солнце уже встало, оно скрыто за домом, и комната полна синего отсвета – смеси ясного неба и снега, лежащего во дворе. Оттого что я полностью выспался, у меня ощущение тихой силы, которую не хочется растерять, поэтому встаю осторожно и постепенно. Раскачиваюсь. Завтракаю. Слоняюсь. Хожу, потрогаю кошку, подвину стул… Всё делаю медленно и не то чтобы задумчиво, а с чувством какой-то естественной переполненности и собой, и тем, что вокруг. Почему сначала кошку, а не стул? Не знаю. Так… Само собой. И сам собой оказывается в моей руке мешок с красками. Мешочек тяжёлый, прощупываются тюбики, есть совсем худосочные, измятые, а есть сыто налитые.

После вчерашнего дня ещё сильнее чувство недосягаемости живописного дела. Со стыдом вспоминаю вечерний раж, когда представлял, как пишу Мишку, понимаю всю глупость, неприемлемость затеи. И меня откатывает обратно к детскому. Мне достаточно просто поперебирать эти тюбики. И по мудрому детскому закону перебирание становится необыкновенно важным, спокойно-необходимым и отвечающим духу этого тихого, залитого синевой утра. Лезу в мешочек. Закрываю глаза и затаиваю дыхание, беру первый попавшийся тюбик.

«Берлинская лазурь».

Карл Фёдорович

При всём упоре на художественное воспитание бабушка, как заядлая пловчиха, всё мечтала меня научить и «как следует» плавать. Сначала определила в бассейн «Чайка» на углу Садовой и Остоженки, в ту пору Метростроевской. Там был небольшой прямоугольный бассейн, где меня несколько раз пытала на плавучесть худощавая, бодро подкрашенная тренерша с короткой стрижкой. Стояла на кафельной палубе, пока я по её команде плавал по дорожке в хлорных парах и выполнял «поплавок». Не то я не так плавал, не то тягучка завязалась со справкой из-за покраснения на моём локте, но так меня и не взяли.

Бабушкина бурная знакомая по имени Валя, придя в гости и увидя меня, с увлечением рисующего, выпалила: «Маша, какая прелесть! И не подумаешь, что ещё совсем недавно Мишель оплакивал погибшую „Чайку“».

Бабушка не привыкла сдаваться и устроила меня в школьную секцию плавания. Занимались мы в школьном спортзале, а плавали в бассейне «Москва» на любимой бабушкой Волхонке.

Волхонка, да и всё Приволхонье были нами исхожены вдоль и поперёк: там жила бабушкина подруга тётя Нина, стоял Музей изящных искусств, а почти напротив парил бассейн «Москва». Там я и плавал. Сам бассейн был огромен, кругл и поделён на дольки. Дымной лоханью лежал он средь стылой городской округи, резных фасадов, башенок и фонарей. Хлорное варево его, туманно прошитое лучами, было опоясано кольцевым помещением с раздевалками, душевыми, переходами и перегородками из прозрачно-рифлёной зеленоватой плитки. Раздевались, мылись, натягивали на мокрые головы резиновые шапочки, дерущие волосы, и всё сильней ощущали хлорный свербёж в носу.

Два мира: многолюдный и тесный нутряной – и дышащий огнями и паром уличный разделяла грозная грань: подводный лаз в бассейн. Надо спуститься по лестнице в кафельную ванну и нырнуть под перегородку с резиновой кромкой – она стояла, как раздел миров, и в этом подныривании было что-то гиблое. Я пересиливал себя и укреплял верой, что резиновое лезвие не удавит мне спину и что за ним не удушающая западня, а выплыв на простор и светлынь.

Встречал нас тренер Карл Фёдорович, высокий, излучающий положительность, человек с прямым крепким лицом. Словно на капитанском мостике маячил он в дымных парах надёжной тенью. Мы считали его прибалтом. Ходил он всегда в синем, в голубой вязаной шапочке и говорил с лёгким акцентом. А мы комкали его имя, спотыкаясь на согласных.

В бассейне был «лягушатник», куда нас для начала и определили и где мы в безопасности доставали дна. А были взрослые длинные и глубокие дорожки, где долговязые парни проносились дальним курсом, утопив голову и слив руки в одно мерное колесо. Упершись в кафельную стенку, они, извернувшись и особым кувырком оттолкнувшись от стенки, не теряя заряда, неслись в обратную сторону.

Чупахаемся в зеленоватой воде, моя голова в резиновой шапочке на уровне ног Карла Фёдоровича, и он возвышается в зимней одежде и принадлежит стылой обстановке домов, синих фонарей, троллейбусов с замёрзшими окнами. И мы голыми спинами и головами в стынущих шапочках – тоже в городском вечере.

В мороз пар стоял столбами, клонясь, заволакивал улицы, и фонарный свет, холодный и синий, вяз в плотнейшем тумане. Бабушка рассказывала, что на месте бассейна был огромный собор, храм Христа Спасителя, и что его сломали, а потом, когда стали строить новое здание, Дворец Советов, поплыли грунты, не принимая новое сооружение, хотя храм великолепно держали. На самом деле стройка отложилась из-за войны, а потом и вовсе отменилась. Спустя два десятилетия на промысле в тайге я написал стихотворение о московских храмах. Кончалось оно словами:

Но тебе и среди кошмара

Стоит только сказать: «Спаси!..»

Храм Спасителя встанет из пара,

Словно Ангел-Хранитель Руси.

Там неряшливо рифмовалось: «Царь-пушки» и «Пушкин», и стихотворный этот кошмар хватило ума никому не показывать. Несмотря на небезнадёжное начало с двусмысленной, правда, весной:

Здравствуй, город, я что-то болен,

Видно, дело идёт к весне,

Белый лес твоих колоколен

Я сегодня увидел во сне.

Плаванье обязывало ходить на тренировки в школу. Вечерами, широкие окна в квадратных переплётах горели синим дневным светом, и было в этих окнах что-то и холодное, и томительное, особенно когда идёшь по улице вдоль школы или училища, а за светящимися окнами сидит кто-то извечно и вневременно. Занимались мы в отдельном, пристроенном к школе, зале. Бегали, отжимались, махали руками, отрабатывая способы плавания. Что-то было в этой сухой ручной размашке невыносимо скучное и вынужденное. И Карл Фёдорович в чём-то уже чёрном казался скучней и усталей без волхонской туманной и дымно-зелёной завесы.

Почти напротив бассейна был Музей изящных искусств со стеклянным верхом, под которым в большой зале монументально обитал огромный беспортошный Давид и король Артур в доспехах с открытым забралом – в его тени можно рассмотреть резные усики тончайшей отливки.

Бассейные походы привели к хлорному воспалению моих глаз, они чесались и оттого, что тёр, безобразно пухли. Пришлось это на самые морозы, когда бабушкин гусиный жир на моей «морде» особенно нелепо сочетался с сочащейся краснотой век. Тогда я и бросил плаванье и испытал невероятный стыд, прощаясь с Карлом Фёдорычем, очень честно и возмущённо огорчившимся.

Именно в морозы были особенно едкими хлорные пары и, достигая Музея изящных искусств, текли, клубясь, вдоль стеклянных его сводов. Зелень сводов была схожего цвета с парящими водами бассейна. Только недвижно-холодная.

Валя-Контральто

Музей изящных искусств – название прежнее. В пору моего детства он уже звался Музеем изобразительных искусств имени Пушкина. Бабушка название не принимала: для неё оно звучало как библиотека Шаляпина или цирк Мусоргского.

Была средь бабушкиных подруг Валя, лицом напоминающая Меншикова в Берёзове. Притом цветущая и пышная и, как теперь ясно, довольно молодая дама слегка пиратского вида и с очень глубоким и узким декольте, в которое, как в воронку, затягивало мой взгляд. В самом устье выреза сидела бирюзовая брошь, Валею постоянно поправляемая. Моё общение состояло из бесконечного отвода взгляда от броши на потолок, стены и нашу люстру с птичками.

Валю мы встречали то в музеях, то в консерватории. Там она с нами и познакомилась. Сидела впереди нас и весь концерт громовым шёпотом обсуждала с такой же бурной соседкой их знакомую певицу Люсю, очень часто повторяя «сопрано», «меццо-сопрано» и «контральто». Бабушка очень вежливо попросила её не мешать, и в антракте она так напала на нас с извинениями, что бабушке пришлось её успокаивать и кормить валидолом, который всегда имелся у бабушки в «дамской сумочке». Про себя я прозвал Валю Валей-Контральто.

Несмотря на разницу в возрасте, Валя-Контральто звала бабушку Машей и очень интересовалась моим образованием. Говорила чеканно-ораторски, и когда речь зашла о «Войне и мире», рассказала, как, прочитав о кавалергардской атаке, была настолько поражена тем, что от этих «красавцев-людей через несколько минут никого не осталось», что «прорыдала неделю». Узнав, что я читаю про рыцарей, продекламировала: «Когда я в твоём возрасте читала „Айвенго“, то всеми фибрами души обожала Руана де Буагильбэ-э-эра и Ревекку и ненавидела Ровену и Айвенго. Скажите пожалуйста: „Айвенго!“ Голубые сопли!»

«А вообще, бабушка правильно заставляет тебя читать! И обязательно изучать античную культуру. И читай, читай! Только читая, ты научишься отличать красоту от красивости и узнаешь о Геракле, о садах Семирамиды и о том, что амазонки отрезали себе правую грудь, чтоб им было легче стрелять из лука!» – совсем сошла на бас Валя и поправила брошь, что было излишним: мне уже и так стало не по себе.

Идём в Музей изящных искусств. Древнегреческое я знаю по книге «Легенды и мифы Древней Греции», а здесь впервые сталкиваюсь с фигурами голых людей. Богини стоят, изломив животы, и их перси вопиюще не сочетаются с обрубышами рук, и щербатость слома кажется спасительной: душа хватается за неё, чтобы оправдать голость научностью, археологичностью. Ещё большее смятение вызывает скульптура Лаокоона с сыновьями, или, как я его зову, «Лакаона», в которой градус физиологии, видимо, показался мастеру недостаточным, и тот решил усилить его змеями…

Это же касается выклёвывания печёнки у Прометея или истории лисёнка, выжирающего потроха у спартанского мальчишки. Даже бабушка не может объяснить, какая часть детской души должна всем этим восхищаться, а я ничего не испытываю, кроме неловкости за себя, за бабушку и за то, что мы должны это изучать и лицезреть ещё и на пару.

Плотское особенно густо глядит с европейских полотен, и на усекновениях глав граничит с хирургическим уже натурализмом, достигая кровавого апогея в мощных телах с отрубленной головой и с прорисованным срезом шеи – мышц, трахеи и пищевода. Кровавость странно сочетается с предельной стерильностью и торжественностью музейной обстановки. Облик породисто-седой служительницы, сидящей в старинном стуле, как нельзя её дополняет.

Вдруг я вздрагиваю: навстречу бежит очень накрашенная Валя-Контральто в лилово-бархатной юбке и такой же блузке с вырезом и брошью. «Прибежала от французов!» и с жаром интересуется, как проходит моё приобщение к мировой культуре. Бабушка докладывает о моём недовольстве венерами и «лакаонами», а Валя догадливо декламирует: «Его, наверное, смущает, что они обнажённые». «Обнажённые» она произносит с дрожью и подвывом… Я молчу: мне кажется, Валя, просмаковав голость и узаконивая её поэтичность, пренебрегает моим естественным чувством стыда, который я должен преодолеть во имя чьих-то представлений о культуре.

– Маша, сводите его скорее к Ренуару!

Бабушка что-то говорит о моём пристрастии к Шишкину, и Валя, морщась, отвечает:

– Ну Шишкин – это же фотография! Три медведя. Что за берложьи истины?!

– Ну, вообще, медведей Савицкий писал, – примирительно говорит бабушка.

– Это не важно. А важно… Ах… Взять хоть «Лесные дали»: всё равно три медведя!

Бабушка жмёт плечами. Она стоит на перекрестье полевых дорог, в ней борется дворянское представление о святости классического образования и своё сердечное, кровно русское. Она по-женски восхищается воздушной мазковой дымкой и несбыточностью французов, а потом ведёт к Шишкину в Третьяковку, и мы подолгу смотрим на наши закатные сосны. А мне непонятно восхищение французскими импрессионистами, которое обязательно сопровождается руганием Шишкина за простоту и будто бы похожесть. А передвижников за будто бы литературность.

Бабушкина запись в лиловой тетрадке подтверждает мой подход к живописи: «Нереалистические картины он воспринял как карикатуры».

У бабушки самое скользкое положение. У копии рубенсовского «Усекновения» она хоть и говорит об Иоанне Предтече, но не спешит объяснить разницу между язычеством и христианством. Да и вообще в моём детстве рассказы о расправах римлян над первыми христианами звучали только в русле сухой истории, и сомнения в духовной ценности мраморных идолов исключались.

Посещение музеев порождало в душе смятение и кашу. Мадонны под облаками с младенцами, пышнотелые декольтированные дамы или дамы вовсе без платья, развалившиеся посреди складчатых тканей… И вечерами в полусне предавался я воздушным мечтам, в которых цепким привеском взмывал под облака с крылатой и персястою девой…

Тяну бабушку за руку:

– Пойдём к со-оснам.

Но сосны в Третьяковке.

Валя убегает, а мы выходим из музея на улицу, но наш план ещё не выполнен. Я тащу бабушку на заправку. Рядом особая бензоколонка довоенной постройки, в ней заправляются «Чайки» и ЗИЛы, в которых я досконально разбираюсь, так же, как и в грузовиках и обычных легковых машинах, отслеживая каждое изменение решётки или подфарника и огорчаясь появлением переходных моделей, портящих породу. Колонка на небольшом возвышении, что подтверждает её особость. Подъезжает пустая с одним водителем чёрная «Чайка». Меня восхищает торжествующее выражение её «морды», широченной хромированной решётки и что она подкатывает к колонке с великолепным разворотом.

Приближается Валя-Контральто в цигейковой шубке и шапке:

– О! Ты, оказывается, автомобилист!

– Мой Мишка лесной… – задумчиво говорит бабушка, беря за плечо и продолжая, видимо, думать про медведей.

Валя вдруг загорается:

– Да! Да! Я так и представляю! Так его и представляю каким-нибудь… – ищет слово… – каким-нибудь… ботаником!

Мне глупо и стыдно, и я говорю, как в «Почемучке»:

– Я хичников люблю.

Пока жива (Лукоморье)

Идём на остановку к дому Пашкова, но я прошу бабушку, пройти по Большому Каменному мосту. Бабушке почему-то не хочется, хотя обычно она с удовольствием идёт пешком и меня тащит.

Загружаемся в троллейбус с замёрзшими окнами. Когда мало мест, бабушка всегда садится сама, а я стою рядом. Если кто-то рядом сажает ребёнка, а сам стоит, бабушке не нравится – «балуют». Сейчас есть места, и я сижу у окна. Пытаюсь тереть шершавый иней вязаной рукавичкой. Рукавичку снимаю, тру ногтями. Сыплется, разлетается крупный иней, в чёрные полосы еле видны огни. Снежная крошка набивается под ногти, больно распирает их, и я снова надеваю рукавичку и прошу у бабушки монетку. Она даёт две копейки, я её грею дыханием монетку и прикладываю. В несколько приёмов протапливаю чёрно поблёскивающую круговинку. Прижимаю к ней глаз и вижу зеркальные кремлёвские купола – Архангельского собора и собора Василия Блаженного. Они настолько домашне огромны, что я снова испытываю чувство бескрайней детской, где торжествующе-сдержанно сияют с ёлки ёлочные шары.

На остановке входит старушка, московски-дамского вида, я уступаю место, вытискиваюсь, и бабушка пропускает к окну старушку: «Нам выходить скоро». Та говорит: «Вы правильно его воспитываете». Бабушка отвечает что-то скромно-спокойное. Я стою рядом, как-то особенно при бабушке, и чувствую нашу общность, близость и то, что бабушке правильно оттого, что я выполняю её завет всегда уступать. И мне немного стыдно такой своей образцовости и моего такого стояния. Бабушка смотрит на меня взглядом, который я очень хорошо знаю… Он собственнически-оценивающий и проявляется именно на людях. Смотрю на окно, на котором медленно туманятся, седеют полосы от моих ногтей, берётся дымком круглый глазок от монетки. Перевожу глаза на табличку: «Места для пассажиров с детьми и инвалидов». Читаю и почти напеваю в две стихотворные строчки:

Места для пассажиров

С детьми и инвалидов.

В надписи видится нескладуха падежей. Просится «с детьми и инвалидами»…

Покачиваюсь с троллейбусом и бабушкой, моя рука в варежке у неё на коленях, она держит её двумя руками в рукавицах – не давит, не сжимает, просто охватывает родным гнёздышком. Рукавицы – зелёные, крупной вязки и какой-то ковриковой твёрдости. На конце рукавица заостряется, и там торчит хвостиком шерстяная нитка. Бабушка ослабляет тёплую обкладку, отпускает мою руку, снимает рукавицу и достаёт из сумочки алюминиевый длинненький цилиндрик с крышкой на резьбе. Там валидолины – в папиросной бумажке. Она разворачивает и кладёт валидолину в рот, немного беспомощно выпятив нижнюю челюсть. «Бабушка, сердцебиение?» Она в таких случаях не отвечает, просто чуть шевелит ладонью: «Наплевать»…

Снова едем. Снова я стою рядом с бабушкой, и мне спокойней, что не надо следить, кто войдёт и кому уступить. Все окна слепо-заиндевелые, и где едем, можно понять только по объявлениям водителя и по какой-то мышечной связи с троллейбусом, его подхватам и остановкам, по которым я узнаю перекрёстки. Что-то в этом возвращении и томительно-городское, и знакомое и невыразимо наше с бабушкой… Совсем наше.

Вот мы и на Серпуховке. Когда выходим, след монетки уже неразличим на седом окне.

Идём дворами домой на Щипок. Уже к весне дело, но всё стоят прощальные будто морозцы, но над головой уже тало перемигиваются звёзды. Отвесно уходят к ним мёрзлые тополя, и ледяные лужи чернеют в белой оторочке, исшорканные, в полосках от песка, которым посыпают улицы.

Эти длинные льды будто специально для нас вморожены. Бывают волнистые и даже узловатые, с блестящими буграми, как расплавленная бутылка. Но чаще гладкие. Холодная сила идёт от их глубокой, объёмной черноты, словно они лишь верхняя часть глыбы-кристалла, огромной и тяжкой зимней тайны.

Несусь по чёрному лезвию, играя для равновесья руками, чувствуя и свою шаткую массу, и посыл льда развернуть меня вовсе боком. «Бабушка, ты видела, как я проехал?!»

Вечером горит дома зелёная лампа над письменным столом. Мы с бабушкой пьём чай с лимоном. Меня занимает, как светлеет от него чай. Бабушка держит блюдце на трёх пальцах, и когда дует на чай, мне видится море с рядами волн.

Шоколадка. На обёртке Пушкин с задумчиво-одухотворённым лицом, с пером в руке и бумагой. Золотой свет свечи, сверху космически-синее небо с тонким месяцем. Глубокая синева, её плавный переход, звёздочки…

Перед сном бабушка читает: «У Лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе том»… Слово «Лукоморье» в его происхождении, смысле, истоке я не понимаю. Мне в голову не приходит, что речь идёт о береговой прилуке, излучине. Хотя связь с луком, согнутым в дугу, я чую, но только по звуку. Здесь же и зелёный лук, и эта свежая зелень и похожесть на слово «луг» (луг у моря). И тёмная синева «морья»… И образ чего-то предельно выражающего даже не сказочность, а нечто гораздо более могучее, правдивое и одновременно пречудное.

«И днём, и ночью кот учёный всё ходит по цепи кругом». Я не понимаю, как ходит Кот: мне кажется, что туда-сюда, как собака на цепи и что у него ошейник. Или цепь на земле, и он по ней ступает, но это как-то глупо-буквально. Что дуб цепью опоясан, мне не приходит в голову.

Леший представляется кем-то сереньким, штрихово-размытым, потерянного вида: бродит, слоняясь, тыкаясь в деревца. Серость связана с сухими веточками, из который он будто сделан. Голова – словно воронье гнездо.

«Русалка на ветвях сидит» – что-то законно-удивительное и никаких специальных мыслей не вызывает.

Неведомые дорожки со следами «невиданных зверей» – любимые бабушкины строки. Всё это наше – лесные дороги и звери.

«Лес и дол видений полны» – сильнейшее ощущение таинственного течения, потока, сплава музыки и образа, которое настолько мощнее меня, что я как на берегу: войти – не войти в воду? Чтоб подхватило… Это же касается и «о заре прихлынувших волн» с добавкой ощущения старинности от этого туманного «о».

«И тридцать витязей»… Просто ворожит. А морской дядька добавляет непостижимой и убедительной странности и будто один стоит всей тридцатки. В этой добавке что-то от красного словца – я ещё витязей не пережил, а тут ещё и дядька. А дядька крепко связывается с Никитой Козловым. В его образе, даже просто в имени Никита что-то старинно-русское до трезвой какой-то бездонности.

«Чредой из волн…» Златая, чредой – чувствую невыносимую роскошь этого слова, летуче срывающегося без дополнительной, лишней гласной. Полнейшее ощущение несущегося коня. Я даже играю с бабушкой в такие слова. «Клбасу нам бабушка купила, мрмеладом внука угостила…» «Пласату кошку угостила». «Я как бгатырь несу продукты». Бабушке очень нравится…

«Там королевич мимоходом пленяет грозного царя». Поражает, как и всё предыдущее, но с ощущением, что именно здесь самая вершина бессомненности при полнейшей невиданности, невообразимости происходящего. Подхват строки, который этим «мимоходом» только усиливается. И ощущение трагедии: если он грозного царя пленяет таким мимоходом, то к каким же страшным делам несётся?!

Там в облаках перед народом

Через леса, через моря

Колдун несёт богатыря…

Ощущение трагедии ещё сильнее. Это насквозь прошибает, и меня касается – настолько планетарна несправедливость, когда кого-то могучего и прекрасного ещё и принародно волокут и он ничего не может сделать. И всё это Лукоморье.

В темнице там царевна тужит,

А бурый волк ей верно служит…

После дорожек и зверей наши самые любимые с бабушкой строки. Я буквально проживаю слово «тужит», вижу лицо царевны, сумрачно-наморщенное, и встаёт какая-то неведомая история, и ясно, что кто-то её обидел. Но самый поразительный этот волк, который не серый, а бурый. И в этой бурости опять невообразимая какая-то, вещая обоснованность, с которой я восторженно согласен. Я и сейчас так чувствую, независимо от всех историко-литературных изысканий в этой области.

Там ступа с Бабою Ягой

Идёт, бредёт сама собой,

Там царь Кащей над златом чахнет;

Там русский дух… там Русью пахнет!

Ступа идёт-бредёт сама собой, и я представляю какое-то задумчиво неспешное движение-болтание, когда ступа нет да и стукнется, бумкнет гулко об какой-нибудь дуб или колоду. И в её ходе, шаге – свой размер, период, своё тренди-бренди. И ещё ступа главней Бабы-яги или по крайней мере равносильна.

На царе Кащее, чахнущем над златом, не задерживаюсь – чахнет да чахнет. И ладно.

А вот русский дух – наверное, самое и сильное, и загадочное место, которое я понимаю если не подножно, то в каком-то прикладном значении, никак не связанном с понятием русской души или духа нашего народа. Нет. Мне представляется что-то самобытно-крепкое, что нюхает Баба-яга и что её будоражит, несмотря на то что оно, это игристо-духовитое, каким-то зеркальным образом с Бабой же ягой и связано. Представляю даже варево, где колдовски замешано – и конский пот, и редька, и шипучий квас, и кислые щи, и просоленная рубаха мужичков вроде дяди Паши Горчакова… И болота с рясочкой, и туманы, и ещё что-то очень связанное с бабушкой и её телогрейкой.

Там Русью пахнет – пока для меня это поэтический оборот.

И там я был, и мёд я пил;

У моря видел дуб зелёный;

Под ним сидел, и кот учёный

Свои мне сказки говорил.

Эти самые поэтически-поразительные и трезво-закругляющие строки будто и не замечаю… Они для меня бледны по сравнению со всем предыдущим.

Лукоморье до меня и доходит, и не доходит, и я ещё в нём не участвую: на бережку стою. Но вот бабушка начинает читать «Приключения сосновой шишки» – и там всё понятно и здорово. Шишка есть шишка, а клёст – клёст.

– Бабушка, читай…

Но бабушка вдруг встаёт из-за стола, берёт валидол, ложится на кровать, скрестив худые лодыжки у самых ступней так, что мне видится русалочий хвост: «Бабушка, что ты?»

Бабушка никогда не жалуется на здоровье. Один только раз – и то позже, мне, уже подростку, вдруг покажет пальцы, из которых безымянный будет совсем белый… Спокойно, отстранённо: «Смотри…» И мне и жалко станет бабушку, и одновременно как-то внутренне не захочется верить, взбунтуется: нет, она преувеличивает, не может быть, что когда-то и вся бабушка так побелеет…

При мне, маленьком, она однажды легла в больницу, а через несколько дней вернулась и, стоя ко мне спиной, сняла кофту. Я увидел крестом перебинтованный торс, и марлевый квадрат между лопаток. Там у бабушки была похожая на виноградину родинка. Я попытался расспросить бабушку, почему вырезали виноградину, но она отвечала настолько кратко и неохотно, что даже я почувствовал, насколько неприятен ей разговор о её здоровье. Она о нём и не заботилась. Стеснялась ходить к зубному, зубы её были изношенные, коричневые и казались сделанными из того же материала, что и оправа очков. Говорила, что от чая. Их и не лечила, только ходила вырывать и всегда незаметно для других. Ну и слова я от неё слышал: «ревматизм», «радикулит», которые не различал…

Уставала, ложилась на кровать, заложив локоть за голову и, скрестив лодыжки, говорила: «Укатали Сивку крутые горки». В слове «крутые» получалось два ударения, и на именно «кру́тые» более сильное. И я представлял зимний серый денёк, дорогу на заснеженный взлобыш с толпой берёзок и всё ту же саврасовскую лошадку с дровнями. А бабушка пила валидол, и я спрашивал:

– Бабушка, это от чего?

– От сердцебиения, – отвечала она бесцветно.

И писала: «Ходили в аптеку – поехал на большом льду и хлопнулся. Чертыхнулся, потом обругал лёд сквозь слёзы. Ещё у дома сказал какое-то словечко грубое уличное. Оказывается, от Кузнецова.

У Мишки в табеле одни четвёрки, кроме поведения и прилежания: обе пятёрки. Надо учить читать. Читать вообще. Сегодня по старому своему методу читала с ним по очереди по абзацам „Приключения сосновой шишки“ Вл. Брагина. Прочли всю. Такие книги ему нравятся – о природе. Читает не бегло. По-нашему – плохо. Сесть и читать одному потребности нет. Буду вырабатывать. Любит писать. Завёл себе тетрадку и пишет, и приносит поставить отметку. (Даже сейчас, на каникулах.) А книжки понимает только самые несложные: звери, природа, детские стишки. Жать, пока он со мной. Пока жива кое-как».

Резонанс

Длинными были городские зимы, плотными, и в памяти слёживались в пласт. Летние же месяцы богаче и ярче.

Начиная с предшкольного лета жили мы с бабушкой в Калужской области, на Оке, в пяти верстах от Тарусы вверх по течению. Деревня называлась Ладыжино, и первые два года мы снимали полдома у статной старухи по имени Василиса Давыдовна. Она носила фамилию Паращенко, была украинкой, хрипловато-зычно и напевно вещала в пространство, передвигаясь по участку, и я её побаивался.

Дом наш стоял на самом конце деревенской улицы, целящей на Оку. За домом лежало поле пшеницы, а под ним, внизу, за сосновым перелеском, текла в клубах ивняков Ока, домашняя и игрушечно узенькая. Тогда она казалась широкой и полноводной, а когда увидел её годы спустя, то глаза всё искали за зеленью ивняковых куполов главное русло, словно виднелась лишь протока, а истинная Ока протекала где-то там, поодаль, в зелёной клубящейся дали.

Жили мы лицом в поле, которое начиналось сразу за забором. К середине лета за калиткой стояла ровная и словно каменная стена пшеницы. Крыльцо выходило в тень, его окружали липы и яблони, а малина была столь высоченной, что я бродил в ней, как по лесу, собирая огромные, еле держащиеся ягоды.

Неподалёку от дома был выезд в поле с поворотом и дорожной ямой, где в дожди застревали машины. Заслышав натужный вой, я бежал туда со всех ног, в то время как со стороны деревни нёсся Васька, мой уличный товарищ и ровесник, коротко стриженный и белобрысый с переливом. У него было крепкое лицо с большим подбородком, с белёсым пушком по загару, а разрез серых глаз глубокий и узкий.

Грязь мне нравилась. Я даже звал её «грязька». «Бускует, смори, бускует!» – орал Васька, и мы бежали с такой радостью на лицах, что водитель, усадивший машину, косился на нас почти с ненавистью, а бывало, прицыкивал матюжком. Подбегали, словно яма была нашей собственностью, вроде ловушки, которую мы ставили и с чистой совестью проверяем. Обычно шофёр долго и враскачку газовал, машина с воем елозила то взад, то вперёд. Кто-нибудь стоял рядом, крича: «Давай-давай!», шофёр то вылезал, то влезал, подкладывал доски, которые измочаливало до щетины, и в конце концов машина выезжала, а мы разочарованно и осоловело расходились по своим домам.

Сдружил нас случай.

Мы играли на дальнем, высоком и сухом, конце улицы, когда перед нами остановился газик с брезентовым верхом. В нём сидел в очочках дяденька агрономского вида. «Ребята, проеду на Выселки?» – махнул он в сторону нашего своротка. «Да, да! Проедете! Там отлично!» – вдруг заорали мы, не сговариваясь, – настолько опьянил нас внезапный фарт. Возможно, если б один из нас открыл рот на секунду раньше, второй бы, глядишь, и не подхватил, но нас подвёл резонанс. Дядечка сказал: «Спасибо, ребятки» и потарахтел к своротку.

Когда мы подбежали, он, открыв дверцу, сидел в увязшем по подножки газике. Мы подбежали как ни в чём не бывало: «Что, застряли?» Дяденьку я хорошо запомнил. Некоторым очки придают «научность», «культурность», словом, некоторую беспомощность, которая в лесных и полевых условиях только усиливается. На лицах же, огрубелых от ветра и солнца, очки сидят особо. Толстые, затёртые, будто в подгорелой оправе, они придают лицу запредельную и даже грозную простецкость.

Дяденька нам не сказал ничего. Чем больше он молчал и смотрел мимо нас, тем рьянее мы пытались помогать, какие-то палки тащили, подкладывали, кряхтели, лезли на глаза. Пытались буквально нанизаться на его взгляд. Даже кричали: «Газик, он мочный!» Но он нас не видел. Ругнулся бы он или сплюнул, и то легче бы стало. Нет… Нагазовавшись, он сидел в кабине, пока не приехал трактор. А нас настолько подавило случившееся, что мы ещё долго ходили вместе по улице, словно порознь справиться с уроком были не в силах.

Календула

Васька был великий романтик, помешанный на любовном. Именно от него я впервые услышал песню:

А ну-ка, батька, запрягай-ка

Лошадочку косматую.

А я сяду и поеду,

Цыганочку сосватую.

А тятька лошадь запрягает,

А мамка вожжи подаёт,

А папка мамку поцалует,

А мамка козырём пойдёт.

Слово «косматую-у-у-у» он тянул вверх особенно страстно и поводя головой. Мне страшно нравился мотив этой загадочной песни, её забубённость и тоска, и я спросил у бабушки, что значит «сосватую». Бабушка ответила что-то раздражённое, вроде «вырастешь – узнаешь».

Ваську отличали крайняя лиричность и ранняя заворожённость женственностью. Последняя сочеталась со сквернословием, а тема была единственной: женщина и её нежные части. Клоп делился сокровенным нараспев, мечтательным полушёпотом, рассказывая историю, как он с красивейшей «девкой» пошёл гулять и на пути оказался стог сена. Лирику иногда сменяли анекдоты, где действующими лицами также были некоторые человечьи запчасти. Те самые, о которых я в Солнечногорске с доверием поведал Ирочке.

Я Васькин восторг не разделял, но слушал. Подмывало справиться у бабушки, насколько правда всё то, о чём докладывал Васёк, но что-то останавливало. Однажды я не удержался и спросил, что означает одно средней тяжести словечко, украденное из прежнего алфавита и безобразно испошленное. Бабушка перевела его на детский язык, и стало стыдно – от обречённости в её голосе, оттого что объяснила, вместе того чтобы отругать. Скучно зазвучал матюжок, обезоруженный бабушкиной честностью.

При своей грубоватости, всех: «выбей нос», «не дохай», «шут с ним» и «наплевать» бабушка до боли чуралась похабства.

Про скверные слова говорила, что они от татар. Слова эти были для неё преступлением, так же, как и способность врать. Но честность стояла превыше, поэтому, когда потребовался перевод ругательства – перевела покорно и скорбно, словно похоронила изначально светлую, но уже изгвазданную страничку нашей с ней жизни.

«У Мишки заболело горло – перекупался. Заставила полоскать календулой. Вечером спросил, что значит слово … Я пришла в ужас, но виду не показала. Сказала, что значения не знаю, но что это ужасно скверное слово – уверена. Теперь, не дай бог, спросит кого-нибудь из ребят более сведущих – и найдут объяснение. Главный ужас в том, что этот глагол основной во всей „уличной премудрости“. Подумала: „Ещё слово существительное как-то можно объяснить“. Едва подумала – он и спросил. Объяснила. Потом читали „Молитву“ Лермонтова. Сказала, что, если ругнулся, а потом читаешь стихи – частички грязи остаются на языке и пачкают слово. Спросил: „А если календулой прополоскать?“ До чего нерадив!»

По шишки

Прежде нашу половину дома снимал знаменитый пианист Святослав Рихтер, которого Василиса Давыдовна звала Рыхтыром. В комнате стоял расстроенный рояль, который я частенько тыкал пальцем: Рыхтыр его так и не забрал. Василиса Давыдовна всё вспоминала его жену, которую не жаловала – фамилию произносила нарочито хрипло и раздражённо: «Дорлиак». Мол, и фамилия у неё – «Дорлиа-а-ак». Эту Дорлиак я видел проезжающей по полю на старинно-штабного вида открытой машинке.

На Оке выше по течению была рыхтырская дача. Стояла она по-над Окой в лесу, брошенная, недоделанная и странная – два квадратных сруба один над другим. И низ вроде цоколя – каменный, кирпичный ли.

Дом гляделся несуразным и мрачным недостроем, вызывал недоумение, и бабушка проходилась по нему сердитым словом. Был он и как рубеж – до него мы ходили по ягоду и гулять. Оно так и называлось – «к Рыхтыру».

Всё лето прошло в походах – по землянику, по грибы и в соседнюю деревню по яблоки сорта «аркад» – поразительно ароматные, нежно-жёлтые и восковые на просвет. Ещё ходили по шишки, которыми топили самовар. Для шишек я брал рюкзачок.

Один такой поход мне особенно дорог. «Пора, пора, рога трубят», – говорит бабушка, и мы идём к Рыхтыру берегом Оки, чтобы вернуться лесом. Лесной бугор громоздится справа, нависает и кажется мне очень высоким.

Бабушка не любит жару и старается выйти по холодку. Но сегодня мы промешкали, и уже жарко. Мы проходим родник – известковую ванночку с очень отчётливым недвижным нутром, из которого я собираюсь попить, но бабушка не разрешает. Надо перетерпеть, а то всю дорогу будет пить хотеться. И приводит в пример извечного Суворова, который тоже не разрешал солдатам пить. Считал, что только горячий чай по-настоящему утоляет жажду. Вот соберём шишек, разведём самовар и тогда напьёмся.

Я пытаюсь гундеть, но бабушка вдруг начинает читать: «По синим волнам океана, лишь звёзды блеснут в небесах…» Таинственный «тот» океан, синие небеса, сквозь которые проклюнуты звёзды, взгляд с другого берега на наполеоновских генералов, спящих «под снегом холодной России»… – одному Богу известно, что чувствовала бабушка, читая стихи Лермонтова. Я же воспринимал их как часть бабушки – наравне и с этим утром, берегом, и вряд ли понимая их бесценность и поразительность по силе прекрасного.

Бабушке мало, и она вдруг читает «Капитанов». Особенно торжественного биения её голос достигает на словах «из-за пояса рвёт пистолет». Вместо «розоватых брабантских манжет» она говорит «драгоценных». И я представляю крупинки золота в складках кружев и до сих пор не знаю, что за золото сыпалось с манжет – ведь если оно и присутствовало в платье, то в виде вплетённых нитей.

Вдали в повороте виднеется село Егнышёвка, и бабушка в подтверждение «бунта на борту» рассказывает про разбойника Егныша, будто бы грабившего суда на Оке.

Так подходим мы к Рыхтыру и поднимаемся на крутой берег. По густому лесу идёт дорога, по которой нам возвращаться. Мы останавливаемся перевести дух. Бабушка видит на земле сосновый сук, поднимает его и с протяжкой в движении, отлётно вздев руку, прицеливается: «Пххх!» При слове «Пххх» дульный срез пистолета вздёргивается вверх. Бабушка медленно подносит ствол ко рту и продувает. Выражение лица чуть насмешливое и чуть восторженное, и я путаюсь в оттенках. Бабушка рассказывает про дуэльные пистолеты и про то, как в старину офицеры дрались на дуэли. Когда доходит до гибели Пушкина, вместо насмешливости появляется угрожающая трезвинка в голосе, и меня охватывает смятение от чувства страшной несправедливости пушкинской гибели.

Возникает непонятный Дантес, который двоится с Данзасом, это и добавляет путаницы, и подтверждает правило притяжения схожих имён. Но главное, я не понимаю, зачем дуэль, если Наталья Гончарова Пушкина любит. А бабушка не может объяснить или не хочет и переходит к Онегину и Ленскому, а потом ко «Сну Татьяны», и нас обоих смешит полужуравль-полукот.

Едва бабушка прочитала про «людскую молвь и конский топ», как из сумрачной глубины лесной дороги донёсся гулкий конский топот: на нас выбегает чёрный конь с пустым седлом и, заржав, останавливается как вкопанный. Качнувшись, подлетают стремена. Победный огонь пылает в глазах бабушки.

И мы идём домой. По дороге я собираю в рюкзак шишки для самовара. Шишки я люблю: они в холод сжимаются, а в тепло раскрываются.

Подходим к деревне. На откосе у оврага пасутся кони. Ближе к нам – несколько старых, изработанных, мраморно-серых в яблоках, лошадей. Что-то страшное в их чёрных мордах, опалённых старостью, в серых и будто наклеенных овалах каштанов на ногах внутри у сустава, которые я принимаю за натёртости, подтверждающие изношенность.

В траве у дороги лежит конский череп, матовый и белый до светящейся белизны. С пластинчато-тонкой носовой крышкой и дырой в носу. Из дыры торчит стволик цикория. Я хочу пошевелить череп ногой, но у бабушки появляется напряжённейшая прищуринка в лице, и она меня останавливает: боится, что оттуда выползет змея. И, конечно же, читает «Олега»…

Уже совсем жарко, и сильнее хочется пить. Мы приходим домой, и пока греется щавелевый суп на керосинке, заводим самовар. Бабушка ставит его на дощатый настил под липами и растопляет лучиной. На солнце пламя незаметно – видно только, как чёрное жерло проворно сжирает лучину. Бабушка бросает щепки, я начинаю закидывать шишки из рюкзака. Они молочно укрываются медленным дымом, но тяга побеждает, и сквозь шишки пробивается пламя. Валит дым. Бабушка ставит трубу, и плоскость рождения дыма мгновенно переносится на обрез трубы. Есть в этом фокус, и я прошу бабушку убрать трубу и снова поставить… Бабушка словно не слышит.

Потрескивание шишек отдаётся по трубе, обильно идёт дым и заполняет пространство под древесными кронами. В лучах солнца, бьющих сквозь листву, он ярко и богато расцветает жёлтыми полосами. Дым перестаёт, и над обрезом трубы замирает столб дрожащего воздуха. Я смотрю сквозь него на поле и лес. Их плавит, ведёт, заваривает, как кипятком, и я забавляюсь, глядя с разных точек: то ствол яблони попадает в расплав, то сама бабушка.

В самоваре нарастает шум. Потом из клапанка-паровичка начинает бить пар. Ручка краника из толстой резной пластины, сверху деревянная шишечка. Бабушка поворачивает ручку и заваривает чай в чайничке. Снимает трубу. Надевает розетку и ставит туда заварочный чайник.

Мы пьём чай, и я думаю о том, что мои шишки пригодились и что я выполняю завет Суворова – от этого мне вдвойне хорошо. Со стороны улицы раздаются голоса, которые громогласно перекрывает Василиса Давыдовна. К калитке подходит художница Лариса – в ковбойских портках и клетчатой рубахе навыпуск – вкрадчивая, чуть сутулая дева с усиками и длинными тёмными волосами. Она двигается крадучись и тягуче, а говорит низко, таинственно-театрально и словно сдерживая художественную дрожь. Она уже приходила к бабушке – просить то ли бинт, то ли йод. Бабушка дала.

С Ларисой спутник – парень, он не показывается, остаётся у забора поодаль. Лариса открывает калитку, здоровается и пропевает значительно и низко:

– Мария Ивановна, извините меня, пожалуйста. В прошлый раз вы помогли мне… – И дальше совсем трагически: – Теперь помогите моему другу. Ему нужен бинт.

Бабушка идёт за бинтом, а Лариса восхищается застольем:

– Чай чудесный… из самовара…

Я чувствую себя необыкновенно местным, деревенским, и мне неловко за эти слова.

Бабушка возвращается с бинтом.

– Спасибо, Мария Ивановна! – отчётливо проговаривает Лариса бабушкино отчество.

Бабушка предлагает чаю, но Лариса вежливо отказывается («Я не голодна») и кричит спутнику:

– Витя, мы за гуашью пойдём?

Гуашь эта необыкновенно подходит к Ларисе. К её повадке, голосу, лицу, напоминающему перегущенную «Девочку с персиками».

– Спасибо вам! Хозяйка у вас интересная… Простая, конечно, совсем… До свидания!

– До свидания…

«Простая». Не простая… «Простые люди»… Какие они? Несложные? Не умеющие за собой наблюдать? Когда я слышу это словосочетание, вижу простой карандаш, дающий аскетичный и выразительный рисунок, рядом с которым цветовое обилие кажется избыточным. Вот и бабушка была, как простой карандаш, хоть и происходила из высшего сословия.

Графит у этого карандаша был очинен нежно и трепетно и мог сломаться при грубом нажатии. Бывало, и ломался, и крошился, но когда крошку сдувало – оставались картины.

Чёрный бык

Просёлочная дорога, опушка, и обязательно лесная глубь, сырая, с высокими редкими травами и каким-нибудь мясистым и бледным цветком. Под полутёмным кровом флейтово низко и странно поёт таинственно-неизвестная птица, вступая редко и отрешённо…

Полевая дорога. Пышная и нежная пыль, прибитая после дождя. Корка мокрая, копнёшь – там сухая и тёплая толща. Лужи – как какао с молоком и бледной небесной добавкой.

К пыли я относился хорошо, бабушка же её терпеть не могла. «Пылищща» состояла у неё в одном проклятом списке с микробами. Были у бабушки и другие страхи: коровы, гуси и змеи. Коров, казавшихся ей бодучими, обходила. Стадо надвигалось неотвратимо – гудким сопением, молочно-навозным чадом, смесью жаркого воздуха и паутов, колюче врезающихся в лоб. Бабушкино лицо, и так напряжённо усталое, особенно подбиралось, подсыхало. «Смотри, вон та рыжая нехорошая», – прищурясь, говорила бабушка на масластую коровёнку с разно торчащими рогами. Один, точёный, с будто опалённым остриём, грозно целил вперёд. За стадом шёл пастух Андрей, ссохшийся и запёкшийся от солнца и похожий одновременно и на старика, и на подростка. Был он в чём-то выгоревшем до лиловой серости и в кепке. С плеча свисал и волочился длиннющий кнут, сходя в дорогу постепенно и словно сливаясь с ней. Раскатно и в нос Андрей взревает: «Но, пошла-а-а-а-а», а бабушка, повеселев, рассказывает сказку про Быка:

– Для чего ты, старичок, нож точишь?

– Да старуха велела тебя зарезать…

– Не режь меня, лучше засмоли мне спину.

И я представляю, как быка смолят, как лодку, чтоб не сгнил, и удивляюсь, почему ему не больно – смола-то горячая…

Боялась бабушка и гусей, когда начинали шипеть и, наступая, тянуть шеи, будто под что-то подныривая. В гусиных шипении и шеях бабушке виделось змеиное. Я хорошо знал бабушкино прищуренное выражение и быстрый обходной шаг. И худые ноги в коротких резиновых сапогах.

С дороги в чащу она сходила осторожно: боялась гадюк, хотя тех, кто их убивал, осуждала. Страхи эти и на меня пытались перейти, но я постепенно управился, хотя, чтобы взять в руки змею, и теперь сделаю усилие.

Дела тех дней шли самым неспешным чередом. Так выдвинулся из ряда событий деревенский бык, пропоровший бок пастуху Андрею.

То, что жертвой стал именно пастух, было особенно святотатственно. Помню, как бык этот прошёл мимо нашего дома, коротко и под нос роняя низкий, негромкий и леденящий рыко-хрип. Так кряхтит натужно пожилой мужик, получив удар сыгравшей доской или коряча груз.

Дом наш стоял на краю, а внизу лежало, как вытканное, поле с копнами. По нему и нёсся бык спустя несколько минут. Чёрный с пыльным отливом, он поддел копёшку, и сено разлетелось веерно и пыльно. И радостно до озноба было, что бык далеко в поле, а ты за забором, а вот уже и за дверью. А потом перешло дело в грозу, да так естественно, будто оглушительный и грозный гром был продолжением этого длинного бычары, а веерный взрыв сена – предвестником предгрозового порыва ветра, пронёсшегося по полю. Поле казалось огромным и далёким, но этот веер сена я видел отчётливо, настолько странна детская оптика: несмотря на удалённость копёшки, она была будто рядом, словно пространство гуляло, удаляя и приближая предметы по мере моей приворожённости.

Грома я боялся, как и вообще громких звуков, и выходило, что сама молния не так заботила, как этот чугунный, сотрясающий небо раскат. Бабушка начала считать секунды меж молнией и громом, как вдруг оглушительный и одиночный удар с ясным треском шарахнул точно над нами. Затрепетали молнии, будто нежданная бабочка-защитница зависла над нашим домом, в то время как грозный кто-то в блестящей робе, шипя электродом, расшивал небесную арматуру. А бабушка всё считала секунды и всё указывала на увеличение разрыва, мол, видишь, проходит гроза. А в небе гигантскую мебель продолжали ворочать, в то время как с поля дождевая стена шла белёсым войском, и поглотила, зашелестела, загрохотала по крыше обвально, и ливень упрятал нас от быка, молний и грохота.

Потом так же умолкло, рассеянно отдробив по кровле, и я выскочил и увидел синеющую боковину неба, воронки от капель на дороге и вспухший, в ребристую ёлочку, ручей, бегущий по колее. Главную силу он набрал именно по окончании ливня, и было что-то великолепное в том, что чем дальше буря, тем сильнее взбухает поток. Грохотнул гром, уже далёкий, будто всё продолжающий на меня ворчать, требовать какой-то душевной дани, и казалось, чем дальше небосклон, тем круче скат и тем податливей рухались ядра грома – как булыганы с самосвального кузова.

Отмоклым ясным голосом запела кукушка. И по молоко меня послали с бидончиком в дом за оврагом, к тёте Варе. Молоко забрал, но скользь стояла такая, что я поскользнулся и шмякнулся в сверкучую грязь-жижу… И бидончик грохнул, крышка отлетела, молоко разлилось и смешалось с карим следовым месивом. Упал я боком, вонзившись пятерней в жирную толщу, в шёлковую кашу, в которой непременно острый обломыш кирпича найдёт и врежется в руку. До сих пор помню смесь грязи с молоком, дрызглый холод сандалий и как ремешки растягиваются, когда сандаль засосёт. И грязь на штанишках и на голых ногах, и мокрость там, где пропитало одежду и та липнет.

Я брёл к дому по зелёному гребню меж двух колей, внимательно глядя под ноги, чтоб опять не свалиться. Вдруг буря вернулась: гулко и на голоса зашумело впереди, будто в мехах и пазухах пространства очнулся отставший ветрило. Я поднял голову: навстречу шёл бык. С губы свисала тягучая слюнина. В лучах солнца со шкуры летуче парила влага.

Из боковой калитки выскочила бабушка в телогрейке с хворостиной и предельно сощуренным лицом. Закидывая кругово́ худые ноги в коротких сапогах, она побежала быку наперерез. Я вжался в забор, и бык, не меняя шага, прошёл мимо, добавив к утробному сопенью низкий и хриплый рык, относящийся уже к бабушке, которая стояла меж мной и быком и шевелила губами.

Мы вернулись на наше крыльцо, откуда виднелось поле с копнами, освещёнными вечерним солнцем. В эту минуту деревянно-раскатно досы́пался гром в огромный ларь за́ полем, и бабушка, придя в своё восхищённо-эпическое состояние и дрогнув голосом, сказала, что это Илья Пророк на телеге прогромыхал по каменно крепким облакам. И ещё что-то такое старинное и уходящее в громовую даль веков, что и меня самого потянуло туда могуче и ясно, и я дрызглыми ремешками сандалек ощутил эту спасительную глубь, и показалось – чем крепче врасту стопами в отчую древность, тем легче мне будет выглянуть, свеситься в окошко нового дня. И не выпасть.

Глиняное войско

Дожди пошли и лили три дня беспросветно. Холодная влага промыла, остудила даль. Туманно и силуэтно преобразилась округа, и что-то знакомо доисторическое почудилось, казалось, вот-вот огромные хвощи-папоротники выступят из марлевой мглы и древние угли затлеют и укроют суровой и сказочной дымкой взрослеющую окрестность. Неузнаваемо и мощно вздулась река кофейной водой. И чёрные коряги поплыли, как ящеры с бугристыми глазами.

Прибывшая вода изменила берег. Под чёлкой травы я обнаружил подмытый обрывчик, гулко хлюпающий волной. В его влажной стенке открылась голубая глина.

Уж не помню, какие лепные планы вскружили мою головёнку, но, провозившись с чашкой, я посудные потуги отставил и ушёл в глиняные армии. Лепил размером со спичечный коробок танки, бронетранспортёры, «анфибии», вертолёты, самолёты, грузовики и личный состав. Последний был самым тонким местом: солдаты напоминали пятиконечную звезду и были размером с треть танка. Лучи выходили плоскими – так их плющили мои пальцы. В кузов грузовой машины только по трое солдат помещалось, слишком руки-ноги топырились.

Но больше всего мне нравилось лепить танки. По облику они походили на «пятьдесят четвёрку», у них были топливные баки-колбаски и пушки из спички. Обломыш спички был намокрую вживлён в корпус: после застывания на «вал» надевалась мокрая башня, которую я покручивал по мере высыхания, так, что она вращалась. Пушка один раз даже стреляла – подносил горящую спичку, как держатель с фитилём к орудию.

В вертолётном деле тоже шли спички: несущий винт выпускался в трёхлопастном варианте и крутился на спичечном обломыше. А хвостовой винт не крутился. Кажется, была попытка и соосных винтов, но точно утверждать не могу.

Винты получались громоздкими и непропорциональными и в пятилопастном исполнении взаимозаменялись с солдатами. Зато как захватывал дух работы!

Тётя Варя

Василиса Давыдовна сдала нашу половину другим людям, и два лета мы про́жили в том же Ладыжине, но по ту сторону оврага, у тёти Вари – Варвары Андроновны Хоркиной.

Тётя Варя в тёмном платочке, ладная, небольшенькая – брови домиком. Из Серпухова к ней приезжали внуки Серёжка, Татьяна и Ольга. Ольга тихая, темноглазая. Тёмный хвостик, туго натянувший волосы, и большой, всегда открытый лоб. Татьяна светлорусая, волосы вдоль щёк, лицо продолговатое, незагорающее и в веснушечках. По-взрослому рассудительная. «Дуракам закон не писан», – скажет негромко Ольга. А Татьяна добавит: «А если писан, то не читан». Скажут: «Что взять с дурака, кроме анализа?» Таня добавит: «Да и то плохого». А если с чем-нибудь соглашается и говорит: «Да», то после подтвердит ресницами, опустит веки, медленно, плавно, словно бабочка крыльями промокнёт.

А знакомство с Серёжкой началось с его предложения сунуть в рот два пальца и произнести: «Дай, солдат, пороху и шинели». Едва я сказал: «Дай, солдат, по уху и сильнее», получил по уху, а Серёжка покатился со смеху. И вложился в чью-то огромную «Каму», изогнувшись, унёсся «под рамкой»… Весёлый, круглоголовый, шкодливый…

Мы с бабушкой жили в дальней каморке с окном на яблони. К каморке надо было пройти комнату с русской печкой, тётей Варей и словечком «ворить», которое произносилось у неё будто с двумя ударениями.

Колодец

В овраге рядом с прудом стоял и наш колодец, крытый домиком. С откидной дверцей и скамеечкой для вёдер. Мы открывали дверцу и орали – у кого громче отдаст. Отдавал гулко и мощно сам сруб, и подголоском – ведро, висящее на гвозде. А внизу, в колыхающемся прямоугольнике, твоё лицо – неузнаваемо тёмное. Однажды смотрел в колодец, и за моим отражением медленно и потусторонне пролетела ласточка.

Глубже сунешь голову – гулкая глубина, запах мокрой цепи, сырая кислинка. На улице жара, а цепь всегда мокрая и ледяная. И прострел под коленки, как представишь, что оборвёшься туда, и будет не выбраться – скользота стен и недосягаемость неба.

Барабан ворота тёмно отполирован ладонями. Под цепью барабан катушечно сужается, худеет до изъеденности, жёлтой махринки. Грохот цепи, нарастающее и свирепое вращение ворота с угловатой ручкой, если отпустить и не придерживать бок ладонью. А если придерживать, то ладонь ещё приноровить надо, чтоб не сжечь. В глубине сруба стынь, сырость – а меж ладонью и барабаном жар, жогово.

С ведром идёт тяжело, скрипит, и рукоять ворота, которую ты еле крутишь двумя руками, норовит выломать руки и вырваться. Выволочешь ведро на изъеденный брус с выемкой под ведёрное донце. И надо попить. Наклонить и удержать ведро, гуляющее на ребре донца, усмирить болтанку и не окатить лицо и шею.

В пруду возле колодца тётя Варя ставила вершу на карасей, и когда тащила домой с бьющимися карасиками, за ней шли, толкаясь, две кошки, мать и дочь, вечно комкасто-пузатые.

Индейцы

В окрестностях царила липа – дерево крайне податливое и годное для работы. Все мы поголовно подпали под свистковую болезнь, и свисток из липы стал моим первым взрослым изделием. Надрезы, съём коричневой шкурки трубкой, чудные вырезы в сливочно-жёлтой древесине. И отладка звука сдвижной трубкой коры.

Потом какой-то дядька из Серпухова заварил арсенальную эпопею, и старшие парни обрушили на нас оружие из липы с богатейшим использованием развилок и суков – для рукояток, рожков и сошек. Выходило великолепно: часть заготовки остругивалась добела, часть оставалась в тёмной коре. Это было оружие Великой Отечественной войны: ППШ, шмайсеры, наганы, маузеры и парабеллумы. Произносилось: «шмастер» и «парабэлла» («давай сюда парабэллу»). Оружие имело натуральную величину и требовало помощи старших парней – добывать увесистые заготовки было нам с Серёжкой не под силу. Помню, Серёжка присобачил к ППШ на гвоздях магазин: огромный и шершавый отпилыш от чурки. С трещиной-долькой.

Эра свистков и арсенальное сумасшествие не отменяли фантики и плевание из дудки бузиной, рогаток и стрельбы яблоками по проезжающему велосипеду – независимо от того, сам ли едешь или сидишь в засаде.

В плевании бузиной было ценно то, что она вездесущая и сорная, эдакая лжерябина с душным запахом – а тут её изобильные и никчёмные ягоды превращались в боекомплект. Плевание бузиной перерастало в гонку за девчонками под Серёжкины захлёбывающиеся крики: «Щиликотка! Щиликотка идёт!»

Рогатки – отдельная история. В деревне было полно ласточек-касаток. Одна всё пела перед окошком на проводе, и бабушка говорила, что в конце песенки она затягивает скрипучий узелок, а я представлял два кончика песенки и ласточкино старательное усилие. В середине лета вывелись молодые ласточата и залепили провода. Как раз в это время мы взялись делать рогатки. Велосипедные камеры, валяющиеся в грязи или постыло торчащие из нутра дороги, вдруг обратились в драгоценность. Потом Серёжка добыл где-то лентовую жёлтую резину. В рогатке мне особенно нравилась своей старинностью и удобством пятка – кожаная прихватка для камня. А потом Серёжка с гордостью принёс подбитую ласточку. Её жалкий и бесформенный вид с тёмным пятнышком крови на сплющенной головке настолько разнился с точёным обликом живой ласточки, что я поник. Но любое оружие должно выстрелить, иначе в чём его смысл?

Я был главным зачинщиком луков. Духа этого я набрался из книг: картины с изображением тучи летящих по дуге стрел и колчаны с торчащими оперёнными хвостовиками. Луки у индейцев. Князь Гвидон, пронзивший стрелой Коршуна, по размерам тянущего на целого орла. И что Гвидон подручно согнул лук из могучего и первозданного дуба, и что «со креста снурок шелковый» пустил на тетиву! Только потом задумался, куда же он дел крестик?!

Луки я гнул из орешника, который рос в лесу в изобилии – с одного корня целым строем тёмно-коричневых стволиков, в наировнейшим из которых я уж видел будущий лук. Стрелу я не щипал из прямослойного полена, как бы следовало, а строгал из побега или тонкого стволика. Зато большое внимание уделял оперению – расщеплял стрелу с торца, вставлял перо и заматывал ниткой.

Серёжка тут же окунулся со мной в луковое дело и как охотник меня превзошёл, о чём разговор позже. Всё получалось, кроме наконечников – их мы так и не научились делать путём – в торец стрелы забивали гвоздик, и он торчал шляпкой вперёд. Тяжести добавлял, но никуда не годился – ни по виду, ни по остроте… Стрелы выходили разные, одна тоньше, другая толще, третья кривая. Мы им придумывали клички: Беляш, Кривуля. И обязательно была одна самая лучшая, любимая. Какой-нибудь Орёл. Она всегда улетала. Выстрелишь в зенит и смотришь – куда упадёт-вернётся стрела…

Безмятежный деревенский полдень. На улице паркая жара, и я в хозяйской горнице – в холодке, где тишина и только на диванчике посапывает Ольга. Иногда на чудный её лоб садится муха, и Оля дёргает головой, делает во сне кошачье движение рукой. Самое смешное, когда муха садится ей на нос и она его морщит на переносице. Моя задача – поймать муху, оторвать ей крылья и посадить Ольге на нос.

Вообще, меня муха смешит: сидит и сучит задними лапками. Бабушка лупит их мухобойкой – палкой с прибитой овальной резинкой. Часто муха успевает вылететь, но тут же садится рядом – с монотонным и идиотским упорством. Мухи – бесконечная тема… Допустим, залетит здоровенная синяя, ожесточённо-гудкая и начинает дуром колотиться в окно. Или высоко и пронзительно заноет, попав в паутину или одним крылом в липучку…

Именно такая муха заныла в паутине, подчёркивая полную безмятежность обстановки… Но вдруг быстрые раздаются шаги, резко открывается дверь, и в горницу заскакивает Серёжка с заряженным луком. Сделав несколько изготовок по разным направлениям, он видит спящую Ольгу…

Серёжкина рука решила всё вперёд головы: тетива спела, и стрела ударила Олю точно в лоб. Оленька заплакала, не раскрывая глаз, будто ей приснилось что-то горькое, – очень тихо, высоко и протяжно – на одной гласной «и-и-и-и-и». На лобике кроваво налился кругляшок от шляпки.

У печки

Самое плохое, что у меня внутри, наряду с жалостью, какой-то заворожённый паршивец испытывал восхищение проделкой, точно так же, как в истории с Мишкиным камнем и тёти-Ксениными огурцами.

К вечеру нахмурилось небо и подхолодало. Тётя Варя затопила русскую печь, и как-то потихонечку все оказались сидящими в горнице вокруг Оленьки. С марлевым ковриком на лбу она лежала на диване. Тётя Варя сидела на диване у неё в ногах. Из-за хмурого низкого неба в горнице стоял сумрак, и огонь в печи казался особенно ярким и словно выдвинулся нам навстречу.

Печь эта с первого же дня крепко вошла в мою жизнь… Заслонка, загнетка, ухват. Чугуны с томящимися картошкой, щами, гречневой кашей. Точность ухватного объятия. Обнимающая, пронизывающая, томящая сила печного жара. Дымно-съестные запахи. Чудная красота этого ручного костра, который работает языками пламени бесшумно-шёлково и словно замедленно. Догораюшие подушечки углей, то трепетно наливающиеся пламенем, то бессильно и пепельно седеющие… Крынка с кольцевой насечкой, тёмными пятнами и смуглое топлёное молоко с запёкшейся пенкой… И тётя Варя, артиллерийски проворно выкатывающая на почерневшем катке чугун с пшённой кашей.

Вот и сейчас, потрескивая, разгорался огонь и слоями копился под сводом дым. Клубился, вращался, и струи его опускались с боков вдоль стен и обратно тянулись позёмкой по полу к огненному зеву в дровах. Языки пламени подчёркнуто медленно и странно олизывали свод, и вот наконец всё его пространство наполнилось розовым огненном маревом, туманной плазмой, которая начала перетекать через устье в дымоход. Перетекать на тебя, лишь в последний момент уходя вверх жилистым изгибом.

В бархатной тьме печи лоскуты пламени пошатывались и ходили, как водоросли, задумчиво-медленно. Тётя Варя долго смотрела на огонь тягучим взглядом и вдруг сказала: «Дед ложил». Я не понял, какой и чей дед, и вслед за всеми посмотрел на фотографии над диваном – там дядя Лёня, её муж, стоял рядом с лошадью и телегой с коробом – он возил после войны хлеб из Тарусы. Тётя Варя уже для меня пояснила: «Это Лёня мой».

Бабушка моя подошла и, сняв телогрейку, села тихонько подле печи. Тётя Варя как-то окрепла от её присутствия, словно с её появлением восстановилось нечто прерванное, тонкое, труднообъяснимое и незримо важное для них обеих. Знал я это бабушкино сидение с тётей Варей и ощущение тихого равновесия, чего-то очень «ихнего» (тёти-Варино выражение), куда тебя, маленького, не берут – не то, чтоб не лез, не то оберегая от чего-то давнишне огромного, что их и объединяет. И ощущение это было тем сильнее, чем дольше они молчали. Теперь, с появлением бабушки, это самое «ихное» простёрлось и на нас, ребятишек.

С дяди-Лёниной фотографии тётя Варя перешла рассказом на войну: немец захватил левый берег Оки, и Тарусу, и Ладыжино в сорок первом году 24 октября, а выбили их 19 декабря.

– Ой, что тут немцы делали… Конюшню вот знаешь? Здесь, за конюшей, расстреливали. А за Паршином деревня, они там… – Она недоговорила, махнула рукой и отвернулась: – И тут в Ладыжине тоже – стоят, всё тут и офицеры ихные…

И чтоб успокоиться, взяла вдруг топографический тон:

– А Лёнина часть на той стороне, так вот он в бинокль… – начала было тётя Варя и вдруг осеклась, быстро встала и взялась кочерёжкой поправлять поленья. Одно свалилось, взвив искры.

Бабушка с нехорошей шершавинкой в голосе заговорила:

– Андроновна, ну, будет тебе, будет…

Андроновна села и сказала залпом:

– Вот он там сидит, – она решительно и словно нас коря указала в сторону Оки, – и знает, что тут творят они. А они… они… за Паршином-то деревня… – И решилась: – Оне там детями колодец забили! И Лёня в бинокль-то смотрит, а там с горки его отец, – показывает на Серёжку. – Толик мой, на лыжах катится…

Так устроена детская душонка, что сама себя бережёт от потрясений. Серёжка, слушая бабушку, умудрился тыкнуть кошку. Она прижалась ко мне, я, перехихикнувшись с Серёжкой, потрогал ей живот, где, как картофелины, прощупывались котята.

– От так от, – продолжила тётя Варя и ткнула Серёжку: – А ты тут с луком этим… Хоть деда бы постыдился! – рявкнула она так, будто дядя Лёня и теперь с того берега глядел на нас в затёртые окуляры.

Потом встала и пошла к двери, пнув кошек: «Распузатились, как кадушки…»

Тут тихий плач раздался. Бабушка подошла к Оленьке и подняла марлевый прямоугольник: на его внутренней стороне жёлто кровавилась пятнышко. Посреди Олиного лба вспухла круговина с тёмно-красной точкой.

– Ну что ты? Болит?

– Дедушку жалко…

Карибский кризис

Лучное дело после Серёжкиного выстрела пошло на спад, и в один прекрасный день всё поглотили глиняные армии. Синяя глина отошла – рядом с домом мы нашли обычную рыжую. У каждого были свой сходный набор техники, но я увлекался вертолётами, а Серёжка – самоходными артиллерийскими установками и катюшами. Лепка была самой интересной частью дела, да и гонка вооружений нас взвинчивала и вдохновляла. Применение же армий хромало: от настоящих военных действий мы воздерживались – жалко было работы. Поэтому довольствовались манёврами. Перетащим нашу лепнину на край оврага, наделаем дорог и капониров. Жужжим техникой, возьмём ещё и жука какого-нибудь в кузов посадим, а он удерёт. И после манёвров аккуратно ставим вооружения по родам войск на дощечки и фанерки – и заносим в баню.

Как-то влетел я в баню с аэродромом, полным новейших истребителей, ещё настолько сырых, что у них свисали-загибались хвосты и крылья. Влетел и замер: овца со связанными ногами лежала на боку недвижно и бессильно и замерше косила глазом. Тётя Варя стригла её ножницами – рубленым клювом они напоминали ворона, а круглые ручки походили на глаза.

Тётя Варя въедалась клювом в овечкин бок – меж стриженым розоватым полем и пластом руна. Отваливаемый пласт был плотным, как шкура, и загибался трубой. Стриженое пространство походило на небеса: волнистые облачка грядами и сквозь них рассветная розовинка.

Всё шло хорошо, армии росли и усложнялись, но однажды взьярил меня Серёжка. Бабушка при всем своём аскетизме в чём-то держала меня за маленького и на том строила порядок. Вечером рано загоняла домой, в то время как остальная детвора носилась допоздна, а утром дрыхла до одиннадцати. У нас же перед сном обязательным было чтение, а подъём не позже восьми, по холодку.

Однажды я, подходя к дому, услышал, как Серёжка, стоя на нашей дороге меж домом и баней, каким-то новым девчонкам кричал, захлёбываясь от восторга, что, мол, Мишку-то «бабка» едва не пинкарями спать «загоняет» и как «салаге сказочку читает». И ещё что-то безобразное про горшок, который действительно стоял у нас под кроватью. Я бросился за Серёжкой, и тот, удирая, кричал: «Всё равно „бабка“! Бабка! Ме-ме-ме!»

Поравнявшись с баней, я вдруг замер… – до сих пор помню тишину того страшного решения и открытия, поразившего меня своим изуверством. И я бросился в баню, где, хватая по очереди занозистые Серёжкины плацдармы, вытаскивал и шарахал их оземь так, что пыль взвивалась. Серёжка мгновенно подбежал и разбил все мои. Расколошматив глиняное достояние, мы сцепились на дороге. Я повалил Серёжку пузом на дорогу и, усевшись верхом, умудрился так поелозить Серёжкой по дороге, что грудь его в расстёгнутой рубахе оказалась до крови расцарапанной о глинистую дорожную корку. Помирились мы моментально, и целую неделю Серёжка с гордостью мне показывал царапины на груди – напоминание о нашей ратной стычке.

Письмо

Гибель наших глиняных армий, Серёжкина расцарапанная грудь и, главное, история с Оленькиным лобиком сорвали что-то и в бабушке, и она вдруг сказала: «Ну, вот что, индейцы, давайте-ка теперь я́ вас играть научу».

Дальше она умудрилась настолько беспрекословно организовать не только нас с Серёжкой, но и весь цвет окрестного мальчуганства, включая грозу нижнего конца по кличке Куцый, что мы схватили ножи, ножовки и топоры и под бабушкиным руководством заготовили липовых стволиков, и началась главная и заключительная наша игра – городки.

Помню, как пилили маленькие тёплые бревёшки, «рюхи», и как сначала посмеивались над бабушкиным словечком, а потом Куцый какого-то новоявленного насмешника чуть не огрел битой: «„Юуха“, ты чо, не знаешь?!» Он подкартавливал. Бита тоже была из липы – вся в коре, только рукоятка обработана ножиком, и к ней с выгибом сходили гранёные основания срезов.

Бабушка и фигурам нас научила: «пушка», «бабушка в окошке», «змея», «письмо», «колодец». Включаясь в игру, она наполнялась какой-то пространной статью, тягучестью движений. Вот прищуривается дальним прищуром, медленно двумя руками поднимает биту и наводит её конец на вжавшуюся в пыль «змею»… Прицеливается и будто трогает фигуру. Потом очень размашисто отводит руку с битой назад и, сработав всем корпусом, наотмашь кидает биту. Это движение – тягучее, разлётное – сродни её замаху сажёнками, когда плывёт.

Самая трудная фигура – «письмо». Четыре рюхи лежат по углам, одна в середине – это марка, хотя если ещё точнее – печать. Распечатать письмо – это выбить марку, не задев остального. Бабушка снова прицеливается, поддерживая биту второй рукой, как цевьё ружья, отводит для размаха и кидает. Бита летит и вписывается, не задев углов письма и торцом вышибая марку. На лице бабушки спокойное торжество. Голос звучит негромко и чуть с дрожью: «Вот так распечатывать надо». В том, что «письмо» именно «распечатывают», особая сила. Нечто завораживающее и таинственное, недаром это самая сложная фигура и к ней положено три биты.

Для каждой из наших прежних игр была своя компания. В липовую огнестрелку мы играли с большими парнями, в фантики и стрельбу бузиной с Серёжкой и девчонками, в луки и глиняные войска только с Серёжкой. В городки играли все — и дети, и взрослые.

Рядом с нашим домом стоял ещё один – отступом, образуя лужайку с очень плотной, ворсистой травкой – лекарственная ромашка, подорожник, гусиная лапка и манжетка. В звёздах манжетки после дождя рубленым кристаллом стояла вода… Здесь и шла главная игра – квадрат-граница города была вырезана лопатой. Отыграв, взрослые садились на лавочку и рассказывали городошные истории, а после переходили на общие, жизненные. И бабушка сидела в телогреечке – на серенькой скамеечке и будто ни при чём. А перед ней играла в городки детвора, и кто-то всё время добавлялся, включая каких-то мудрёных дачников с верхнего конца.

Художник на «москвиче» с семьёй приехал из Тарусы, спросил, как к даче Рихтера проехать. Полный, с очень светлыми волосами, жена тоже полная, с нажаренным лицом и листиком на носу, и двое мальчишек. Он словно не ожидал попасть на столь шумную лужайку. И, как бывает, когда натыкаются на что-то неожиданно интересное, вдруг сошёл с ходового настроя, замедлился… И попросил попить, и бабушка его послала к колодцу. Поднявшись из оврага, он восторженно присел на лавочку, вытирая пот. Я как раз подбежал к бабушке. Он уже успел с ней познакомиться и узнать, кто мы такие и откуда. Я просто так подбежал, чтоб ткнуться и потом обратно к игре… Есть такое детское – ткнуться магнитиком и дальше помчаться по кругу. Бабушка меня приобняла, придержала, продолжая глядеть на городошную игру.

Бил Куцый. Он умел не только послать биту точно и рассчитывая каждый оборот, но ещё и мощно, чтобы вымести фигуру из города, а не развалить. Не допустить, чтобы рюхи рассыпались бессильно внутри города, для чего Серёжка подобрал точное и грубоватое словечко, словно всю жизнь городошничал. И Куцый всё-таки оплошал и развалил «змею», не выбив, и Серёжка заорал своё словечко, от которого захохотала вся лавочка и даже бабушка улыбнулась глазными морщинками. А дядя художник спросил:

– А что это за фигура была?

Бабушка, доставая «Север» и прищуриваясь, с прохладцей бросила:

– А шут их знает…

А дядя восхищённо сказал жене:

– Вот видишь, а ты не хотела ехать. А ведь надо приезжать. – И обратился к бабушке за поддержкой: – Ведь и нам с вами, городским, есть чему поучиться!

Тут я не выдержал и хотел крикнул: «Это бабушка! Бабушка всех научила!», но почему-то не крикнул или лишь рот открыл, а бабушка, почуяв мой порыв, успела отправить за спичками…

Не крикнул… Не успел… Не прижался… Не поцеловал в прохладный висок… Но хоть запомнил её придерживающее объятие, словно она хотела задержать, остановить биту времени и вместе со мной уже из грядущего взглянуть на городошный тот праздник, сказать: «Ведь для тебя устроено, чтоб помнил».

Сквозящая связь-сила была в городках – с землёй, со срубами, колодцами… В деревянной природе рюх и бит… И моя любимая «бабушка в окошке» тоже говорила о старине, но та бабушка была совсем старенькая, уютненькая, в платочке, и ничего не имела общего с моей – худощавой, пристально глядящей на фигуру и тягуче отводящей биту в замах.

Где мы только ни играли в городки… На утоптанных площадках… На песке пытались… На лужайке… Но при всём удобстве лужайки была своя сила и в игре на пыльной дороге. Бабушка, превозмогая нелюбовь к «пылище», тоже участвовала и иногда, взяв биту двумя руками, как-то особенно длинно и размашисто совершала бросок.

Прицеливается, щурится и наконец, повернувшись корпусом, посылает биту. Бита летит, плоско крутясь, и, снизившись, винтом вметается в квадрат со «змеёй», взбивает пыль и, продолжая вращаться, летит по земле, с костяным грохотом сметая рюхи, и тени их тёмно разлетаются в бежевом облаке.

Оптические ося

Конечно, были у меня в то лето ещё и свои раннеутренние птичьи дела. Сквозь луки, глиняные танки и городки они шли своим чередом. В поощрение моих птичьих пристрастий и в дополнение к книге Промптова «Птицы в природе» родители подарили мне на день рождения двадцатикратную подзорную трубу. Детски-яркая, сине-зелёная, во всём остальном была она абсолютно взрослая, настоящая, с лилово-зелёным отливом огромной торцевой линзы и солнцезащитной ездящей блендой. С глазной стороны её бутылеобразного тела телескопно выдвигался чёрный стволик с окуляром. Был он крашеный, чёрный и словно не металлический, а какой-то костяной, эбеновый – тёпло породистый.

Труба была мне велика и тяжёла и имела большое увеличение, поэтому уловить без тряски птичку, можно было лишь приложив трубу к дереву. Я выбирал кочку или деревце и, докравшись до упора, пристраивал трубу на сучок или просто прижимал к стволу, или опирал на забор. Потом искал птицу: одним глазом глядел в трубу, а другим, держа птицу на воле, совмещал её с центром круговины в окуляре. Но вот птичка оказывалась в кругу – во всей крупности и чистоте плотнейшего пера. Спинка и крыло объединялись в настолько нежную отливку, что казались сделанными из матового камня, но никак не из пера, легко задираемого ветерком. Птичку надо было узнать по картинке или, запомнив, найти на рисунке в книге. Промптова я, бывало, таскал и с собой, но в резком утреннем солнце страницы казались слепяще белыми, и мне редко удавалось, сдержав разгорячённое дыхание, сосредоточиться и узнать нужную пеночку или коноплянку.

Очень хорошо помню дятлов, зелёного и большого пёстрого, которые казались мне непостижимыми во всём: в пресловуто-шёлковом звуке крыл при подлёте и мгновенном прилипании к стволу. В сиденье с опорой на хвост, будто тот не из пера, а из сосновой щепки. В ожесточённой колотьбе клюва по стволу. В карикатурно-цепком хватковом перепрыгивании по спирали и в вызывающе упрямом, молоточно-бодром поставе тела. И при этом абсолютно неуклюжем и нелепом полёте, состоящем из нырков-провисов, как у бельевой верёвки.

В трубе птица была чуть искажённой, ведёной, и при неплотном примыкании глаза рождались радужные блики, наводки, дивные свечения контура.

Однажды с Серёжкой шарились мы с трубой за огородами. Пьяных в ту пору было мало, но вдруг мы увидели дядю Гошу, который шёл из гостей в Выселки и, споткнувшись в очень пышной пыли, долго вставал и искал кепку. Мы стояли над пучком татарника и издали глядели на него в трубу, наслаждаясь своей безопасностью. Почти до дрожи переживая её и особенно волнуясь, когда он, вставая, поднимал голову и ось его взгляда могла случайно на нас наткнуться. Мы надеялись, что взгляд прошарит по нам, вскользячку, но не тут-то было. По тому, как он вдруг приостановился и даже подзамер, наведя на нас голову, мы поняли, что пропали. С цепкостью хмельного взгляда он буквально всверлился в нас, вздрогнув и приосанившись, и показав кулак, крикнул:

– Э-э-э… Чё уставились?

– Оптические ося отлаживаем! – находчиво кричит Серёжка.

– А ну, валите отсюда, а то устрою вам ося!

Однажды я несколько секунд держал в трубе довольно крупную, с дрозда, птицу, тропически-изумрудную в синеву, с нежно-рыжей спинкой. Райскую эту пичугу, которую почти не успел рассмотреть, я прозвал синей птицей, без всякой связи с образом «синей птицы» из европейской литературы, о котором я и не подозревал.

Моя синяя птица была сама по себе, из русского леса. И я даже отправил в «Юный натуралист» описание с просьбой помочь с определением – почему не справился Промптов, сказать не могу. Какова была моя радость, когда из главного журнала страны мне ответил некий дяденька-орнитолог – с заботой, обстоятельно и как младшему другу по общему делу. Изумрудная птица с райским переливом сине-зелёного пера звалась сизоворонкой.

Странное чувство. Вроде как прячешься взглядом в трубу, в тоннель. Но это шторно узкое продолжение хрусталика, сгусток, ужавший в кристалл расстояние, как в ладони захватит птичку, привяжет, не даст улететь – лишь бы найти деревце, столбик и добежать, и опереть трубу на сучок! Тогда узнаешь имя птицы, а значит, и её заслугу перед пернатой роднёй. Или вину. Её место в птичьей семье. Словно, если я не знаю, как звать эту пичужку с рыжим и смазанным от тряски хвостиком, то что-то расшатается в мире, а если узнаю, то соединится с именем образ, и прозрею ещё на рисочку окуляра.

Но даже если и найдёшь деревце, прильнёшь к трубе, то дальний конец взгляда нет-нет да и будет подрагивать, искать опору.

Виделся ли мне другой берег – зимний, серо-белый в чёрно-серой опалубке окопов, в мёрзло-комкастых снарядных воронках? Где наждачно сизый от усталости человек достаёт из кобуры фронтовой бинокль шесть на тридцать, наводит его на противоположный берег, изученный с детства до каждой береговой изрезинки. Лёд, засыпанный снегом, под ним живая плоть воды, сонные рыбы на знакомых ямах. А дальше и выше за лесочком деревня, захваченная врагом.

И Толька на лыжонках катится с горы к речке и не знает, что отец его видит! Это самое главное – не знает! И не крикнуть. Вот он зазевался, шмякнулся, вспахал носом, и лыжа отлетела вместе с валенком… На вдохе снег в глотку, в нос, до перехвата дыханья… Но вот встал, постоял… Пошёл к лыжине, ковыляя… Молодец, Толька!

Убрать бинокль в кобур. Бессонную ночь долго маять, подстывая, и наконец, озираясь, выбраться из расположения и перейти лёд. Оставляя следы, стынущие, выдающие, твердеющие на морозце. Подняться на берег, проколевше изъезженный Толькиными лыжами, веерными заходами в гору, и, слыша запах дымка, подкрасться к деревне и пробраться меж изб, стараясь не задеть длиннющей «мосинкой» за угол сараюшки, за телегу, за ограду. Пройти с тылу, через дверь двора, скрипнуть давно несмазанным навесом и, вдыхая родной избяной запах, броситься к кровати навстречу тянущимся сонным губам, ручонкам…

Вздрогнув, очнуться в сереющем утре, собранном и тихом до звона, когда докатывается с того берега даже скрип валенок в километре на взгорке. Припасть к ледяным окулярам и, подкрутив колёсико, озирать спрессованные оптикой кустики берега, ограды, избы. Слышать вой собак и звук топора с оттяжечкой эха, шарить двумя стеклянными столбиками, линзами, набранными в стопку. В них, в этих стопариках, весь мир сейчас: и глазная надсада, и слеза, и полтинник фронтовой…

Дядя Лёня, я здесь! Я смотрю на тебя из своего солнечно-зелёного 66-го года сквозь светящееся перо изумрудной сизоворонки. Лечу лучом навстречу. Ещё секунда, и над серединой Оки встанут в замок две оси, соединив берега.

Перепела

Середина лета. Вечер. Сквозь белёсую марлю призрачно просвечивают яблони, и сетчатый строй марли даёт саду особое дымное свечение. Яблони почти тонут в молоке, и только ближняя ветка, наоборот, проступает отчётливо и графично. Она качается, как рука, и, кажется, что-то ищет. Свежий ветерок вдруг наполнит, выгнет марлю, и засочится сквозь неё, как сыворотка, ночной свежеющий воздух. Но чаще ветра нет. И только слышны перепела: я на свой лад повторяю их бой: «Пыть-пыпыть, пыть-пыпыть». Бабушка по-своему поворачивает: «Спать пора». Но какое спать! Я ни в одном глазу.

Пшеница недвижно стоит строем колосьев. Манит тревожная ночь, зовёт в дорогу. Бабушкины советы считать тигров или медведей давно в прошлом. Есть только приказно́е: «Спи». А я весь в этом окне, в перепелином безумии, в бое жизни, обострившемся к вечеру…

О чём били перепела? О каком таинственном и сильном будущем звучал этот вековечный и страстный жизнеток, манящий, тревожный, обнажающий слух душевный до звона. Куда манил – в какую даль любви и дороги?

К перепелам присоединялся коростель с какой-нибудь дальней луговины и начинал, как закройщик, рвать крепчайшую ткань вечера. С силой, несоизмеримой его крохотному веретённо-юркому тельцу, с требовательным напором и назиданием простираясь над километрами ночного простора и роднясь мерностью с шорком бруска по косе.

Но бабушка словно берегла от таких томительно-одиноких засыпаний и в то лето заполняла вечера чтением «Войны и мира» вслух. Уж не помню, была ли у нас лампа и как бабушка ухитрялась читать в синих гаснущих сумерках.

Чтение «Войны и мира» совпало ещё с одним событием.

Ещё в пору, когда мы, живя у Василисы Давыдовны, ходили к тёте Варе за молоком, расположилась бабушка к тёти-Вариной дочке Верочке, негромкой и милой молодой женщине, жившей где-то далеко, может быть, на Урале. У неё было двое детей, и она должна была приехать этим летом. Взяв билеты, Верочка отправила телеграмму. Всё её ждали. Бабушка то и дело повторяла: «Верочка, Верочка» и тоже очень ждала её. «Война и мир» шли своим чередом.

Читала бабушка негромко и иногда эпически растягивая предложение. В описательных местах, которые ей особо нравились, восклицала: «Какой язык!», а когда шли рассуждения, например, о «дубине народной войны», которая пошла «гвоздить французов», говорила: «Ну, это философия», – и словно пыталась оправдать Толстого в «скучных» местах. Для меня повествование было одного тону, я равно не чувствовал ни особости языка, ни скучности отрывков про «пушечное мясо» или «дубину» и, только, ярко и на всю жизнь запоминал эти образы. Делала ли бабушка правки на возраст? Скорее, да, потому что в описании влечения Пьера к Элен и их общения она несколько раз сбилась, думая, как обойти взрослое место. Я прекрасно всё чуял.

Бабушка шла честно всеми толстовскими тропками и особенно послушно и восторженно повторяла, что Элен «холодная красавица и что у княжны Марьи „тяжёлая походка“, но „прекрасные глаза“».

Элен, на холод и пустоту которой бабушка то и дело обращала моё внимание, представлялась мне льдистой красавицей, светло-русой с серыми глазами. Я так и думал, пока не перечитал книгу и не открыл, что Элен – кареглазая брюнетка одной колодки с Карениной. Дворяне стыдились крестьянской сероглазости и русоголовости…

Все толстовские оценки бабушка повторяла и свято разделяла. Особенно это касалось слабых героев, которых хотелось защитить от Толстого и бабушки. Маленькая княжна с беличьей губкой казалась милой и обижаемой, и я не понимал, почему князь Андрей так морщится, когда его вызывают на разговор о жене. Его раздражение казалось надуманным и необъяснённым.

Бабушке очень нравился князь Андрей, и мне он тоже гляделся главным человеком и был особенно дорог: он напоминал бабушкиного сына дядю Андрея, который тоже был небольшого роста, сухощавый и очень характерно морщился лицом, глазами и окрестными морщинками. Точь-в-точь князь Андрей, когда спрашивали про жену, и только если тот морщился на маленькую княгиню, то бабушкин сын – на всё вокруг.

Пьер же напоминал Винни-Пуха и казался несерьёзным, а описание его походов к непонятным масонам – редкой нудятиной.

Странным виделось снисходительное отношение бабушки к Николаю Ростову – мне он очень нравился, и я не понимал, почему «посредственность» так отлично охотится. Так же обидно было за убитого Петю Ростова, который всех по-доброму угощал сладким, а бабушке казался слабачком. Не понимал я и бабушкино почти брезгливое отношение к недалёким Соням и Борисам, пытался их защитить, отстоять и вообще хотел, чтобы все были «хорошими».

Чем больше бабушке нравился герой, тем выразительней она про него читала и чаще прерывалась на восхищённые комментарии. К самым дорогим людям относились капитан Тушин и Кутузов. «В Тарутино, к этой старой лисе!» – всё повторяла бабушка. А я возмущался полусонностью Кутузова и тем, как ему не жалко Москвы. Платон Каратаев бабушке тоже нравился, но, по-моему, она видела в его круглости слишком явную литературную волю Толстого.

Аустерлицкое сражение было для бабушки важнейшим событием. Её голос, описание князя Андрея, лежащего под ясным и бездонным небом, вкупе с напыщенной тирадой Наполеона о красивой смерти произвело на меня столь сильное впечатление, что я решил, будто князь умер. В тот вечер, когда бабушка закрыла книгу, я долго смотрел в синее окно, где еле видная ветка продолжала судорожно искать что-то в густеющем воздухе.

Я запомнил тот вечер: буквально на следующий день горючий туман затянул душу – как когда Галькин отец убил её маму лосиной пулей. Обрушилась новость: Верочкин поезд сошёл с рельсов. Беда пришла в дом Хоркиных, да и на всю улицу.

Но вскоре пришла счастливая поправка: Верочка жива и села не в тот поезд, что указала в телеграмме. Или телеграфист ошибся: набил 27 вместо 29. И вот Верочка приехала.

В Верочке что-то от ягнёнка было, тихая, приветливая, бледненькая. Не знаю, о чём уж они говорили с бабушкой, что та в ней находила, но верю бабушкиному чутью – в людях она не ошибалась. А Верочка ещё и в городки играла с нами, да только оказались городки последней её игрой. Верочка захворала – закружилась голова, пятна пошли по телу.

Пила родную воду из колодца, из чистой глубины… Отлёживалась на печке. Разгребя слежалые телогрейки, прижималась к тёплым истёртым кирпичам, гладила, щекой втиралась и верила, натянет от них спасительной силы, нальёт глубинным теплом…

Конечно, она ещё дома почувствовала, что неладно, и ехала к маме с надеждой. Ладыжино… Да здесь от самого названия всё наладится. Как бывает, когда немного болен и надо совсем чуток здоровья, и вот кажется, дорожные хлопоты подхватят и вернут недостачу. И что всё от беспокойства – у мамы в Ладыжине и внимания не обратила бы, что голова потяжелела. Место, где был счастлив, не может не вылечить. Печка не может не вынести из беды на тёплых плечах.

Не спасли ни водица, ни печь, ни родные стены. И повели Верочку под руки в Тарусу. Там в больнице и обнаружилось белокровье.

В эти дни дошли мы с бабушкой до предсмертного свидания Наташи Ростовой с князем Андреем в Мытищах. Горящая свеча, Наташино лицо, светящиеся глаза князя Андрея. И дрогнувший голос бабушки на словах: «И князь Андрей умер». На всю жизнь запомнил.

В тот же вечер в Тарусе умерла Верочка. Я это точно помню, потому что князь Андрей ушёл при яблонях в нашем окне, а дальше чтение прервалось и перенеслось к знакомым на другой конец деревни, куда мы временно съехали, чтобы дать тёте Варе похоронить Верочку.

А я всё думал про белокровие и представлял снежноягодник, росший здесь в изобилии. И его белые ягоды, снежные шарики, которые завелись у Верочки в сосудах. Словно снег пошёл в Верочке и остудил её до смерти. И печка не выручила.

Так Верочка и запомнилась в семейной легенде: «поиграла с бабушкой в городки и умерла». И звучало оно как сказочная приговорка… Вильнула хвостиком, да и уплыла в синее море. На ту сторону Оки к дяде Лёне.

В головах не укладывалось. Кто-то ворчал, что врачи уморили, «пошла-то на своих ногах». Кто-то повторял обычное, деревенское: как говорят про утопшего, которого уже раз спасли из реки, а всё равно «вода позвала», всё равно «не отпустила». И про Верочку говорили: «От судьбы не уйдёшь», «Как написано на роду, так и будет». Бабушка возмущалась и бунтовала: Россия христианская спорила с древле-языческой.

Илюша

Кроме Серёжки, я особо ни с кем не водился, хотя, когда мы съехали от тёти Вари, подружился я с одним Илюшей. Была семья, тоже дачники. Мальчик, мой ровесник, Илюша, смуглый, с обильными и крупными веснушками и глазами, чёрными до синего отлива. Отец крепко-рослый, тоже смуглый, с угольными глазами и низкой, рано седеющей чёлкой. Он без веснушек, зато Илюшина мама – маленькая, рыжеватая тётя Инна, в веснушках вся, включая обгорелые до красноты плечи. От солнца она не смуглеет, а только немыслимо краснеет по границе рыжих завитушек на шее. Илюшиного отца зовут дядя Века. Вектор Семёнович, физик по профессии. Тётя Варя зовёт его Виктором.

Илюша очень складно и не по возрасту книжно говорит, ещё и с независимой интонацией, эдаким напевчиком. Допустим, я спрашиваю: «Знаешь ли ты Любку, у неё глаза раскосые». Илюша отвечает: «Дэ, приятное лицо», и меня это удивляет и даже поражает, сидит во мне, требует выхода. В разговоре с Серёжкой на его слова про «зэкенскую девку» я вворачиваю это «приятное лицо»… а Серёжка замирает, выпучивает глаза, подпрыгивает и, тыча в меня пальцем, жесточайше просмеивает за двойную эту фальшивость: и слово деланое, и я этого не почуял. И мне стыдно и глупо – а поздно.

Но зато с дядей Векой мы ходим купаться – бабушке нравится его организованность и спортивность, и что я с ним не утопну. Идём на пляж, пересекаем целую полосу коровьих лепёшек, настолько сухих и воздушных, что кажется, лёгкий ветерок – и понесёт их перекати-полем над песками. Шагаю, проваливаюсь в скрипучий песок, чувствую его жар кольцом на щиколотках и щекочущую сухость коровьих корок. Над кудрявыми кустами окских берегов катится позывной «Маяка» из невидимого приёмника. Илюша кидается песком, тётя Инна лежит на полотенце в соломенной шляпе и с листом на носу.

У дяди Веки очень мощные, выпуклые и волосатые икры, он велосипедист, и в Москве у него велосипед «Турист» со «скоростями». Дядя Века – весельчак. На берегу в соснах стоит детский лагерь в палатках. Утром, в обед и вечером к отбою раздаётся горн. Конечно, мы наизусть знаем утреннее: «Вставай, вставай, порточки надевай». И вечернее, утихомиривающее:

Спать-спать по пала-там – пионерам и вожа-тым

Пионеры спать не хо-чут, над вожатыми хохо-чут.

Дядя Века осуждает безграмотное «хочут» и предлагает своё:

Пионеры спать не хотят, над вожатыми хохотят.

Дядя Века – физик. Начитавшись книги «Голубая бусинка», я всё мечтал стать невидимкой и пытаю дядю Веку. Тот вроде и поддерживает моё желание, но осаживает непоправимо, мол, да, можно стать невидимкой, но, к примеру, с помощью «системы зеркал». У него манера отрезвить и разложить всё по полочкам. Моторную лодку я называю «моторкой», а он проводит целое логическое назидание, что такого слова нет, что бывает моторный катер, а бывает лодка и мотор и что правильнее называть «лодка с мотором».

У Илюши тоже всё волнами. Пришёл я к нему на верхний конец: он сидит с незнакомым мальчишкой и трёт кирпич в формочку, там уже шершаво-красная горка. Увидев меня, он говорит:

– А, привет… Мы теперь в индейцев играем. Это для боевой раскраски племени делаваров. А вот это мой новый друг Вова. Ты мне больше не друг.

Тут друг Вова заиграл вдруг в обычную войну: «Вот, смори, тут такой американец летит на самолёте… уя-я-я-яу-у-у-у…» А сидевшие на лавочке старушки забубнили: «Раньше немцы были, теперь мериканцы».

Потом вдруг Илюша с дядей Векой приходят к нам и приглашают в лес ставить палатку и пить чай с печеньем. Пока идём по полю по дороге, Илюша меня невыносимо смешит стишком:

Дядя Стёпа – великан, золотые усики

Летом шубу надевал, а зимою – трусики.

В лесу мы долго ставим палатку, и дядя Века с Илюшей заговорчески напевают: «Понимаешь, это странно, это странно». Илюша – первую строчку, а дядя Века – вторую: «Но такой уж я законченный чудак». И оба почти «хохотят», и всё время чувствуется нечто их особое, внутрисемейное, куда другие не вхожи и от чего мне неловко. Они очень похожи друг на друга – несмотря на твёрдую полуседую чёлку дяди Веки, рядом с которой глаза и брови кажутся будто мазанными углём. У обоих какое-то густо заросшее длинное темя и мощные икры. Ещё почему-то дядя Века никогда не садится на землю. И не разрешает Илюше: «И мне родители не разрешали».

Илюша вдруг перестаёт помогать, и дядя Века говорит: «А Илья сачка давит! Илья, ты сачок?», и я сначала не понимаю словечка и представляю сачок для бабочек.

На обратном пути по полю на проводах сидят коноплянки, Илья спрашивает, почему их не бьёт током, и дядя Века начинает обстоятельно объяснять про разность потенциалов, и Илюша кивает. Я не понимаю ничего, но очень воодушевляюсь дяди-Векиной научностью. В его присутствии я почему-то всегда ощущаю обязанность вести с ним такие разговоры и задавать вопросы. И сам становлюсь необыкновенно пытливым и всё думаю, что же мне такое спросить. И спрашиваю:

– Дядя Века, а почему дети на пап тоже похожи?

Дядя Века неожиданно расслабленным голосом отвечает:

– Да, э-э-э, ты очень наблюдательный. Ты, наверное, хочешь сказать, что Серёжа, который рядом с нами купается, похож и на маму, и на папу, да?.. – Интонация дяди Веки мечтательно-расследовательская, будто я помогаю подтвердить его же догадки и мы вместе нащупываем истину.

– Которые все толстые?

– Да, полные… «Толстые» не надо говорить… Но вопрос не в этом… А в том, что и я замечал: когда люди живут вместе, они постепенно становятся похожими друг на друга. Я тебе больше скажу: я знаю их собаку, она такая же, как хозяева, – её даже зовут Шарик.

Мне становится невыносимо скучно, я чувствую, что меня дурят, уводят этим Шариком совсем в другую сторону… Я иду, дёргаю и собираю в ладонь соцветия пижмы, рассматриваю птиц на проводах, а потом снова возвращаюсь к загадочному сходству моих попутчиков и ничего не пойму, и только бормочу про себя: «Понимаешь, это странно, очень странно»…

Сандалики

1

Были ещё в деревне Любка и Андрей, её отец. Дружной балагуристой парой они образовывали поле, звенящее красотой, породой и опасностью. Андрей мне напоминал Анатоля Курагина или Александра Первого. Чуть продолговатое крупное лицо, нос с горбинкой. А Любке было лет четырнадцать. Невысокая, скуластая, раскосо-синеглазая и со сверкающей улыбкой. По смуглоте густо-красные щёки. На висках позёмочкой нежнейший пушок. Волосы недлинные, по шею – русые с отливом. Голос с хрипотцой. Пахло от неё избой.

У тёти Вари была верандочка со столом. Я шарился за птицами и ввалился с дождя, – мокрые трусы и штаны. У стола по бокам, как львы у ворот усадьбы, сидели Андрей и Любка. Оба сияли, глядя на меня весело и внимательно, будто я видом подтверждал нечто обсуждавшееся перед моим приходом. Предосенний порыв ветра хлестанул дождём по оконцам терраски. Я почти прошёл к двери в горницу, когда Любка сказала: «У тебя фонари на заднице!» Андрей налил в стакан что-то бруснично-красное и добавил: «Ай да Михря!» А тётя Варя спасительно подытожила: «Ничего, на попе высохнут!» И все засмеялись.

2

Раз лазил на ёлку, где было пустое гнездо. Подломилась ветка, и под коленки как молнией ударило. Я было повис на руках, но, судорожно взяв лесину в замок, заминая и ломая ветки, прижимаясь к ней ближе некуда, сполз до земли.

Тогда же я открыл, что и с землёй можно слиться, и с полем. И вдруг понял партизан: они-то свой лес знают, а французы и немцы – нет! И главное – никому в голову не придёт, что мы тут сидим и за ними смотрим! Вот в чём сила! Прилечь, припасть к земле и замереть… Пробовал спрятаться в пшенице у дороги, когда кто-то проходит, и выдержать, высидеть: казалось, что, поравнявшись со мной, проходящие обязательно посмотрят в мою сторону или, страшно замерев, бросятся и найдут.

Помню свою засидку на высоком берегу Оки возле Рыхтыра, у гнезда кого-то из небольших соколов, кажется, чеглоков. Вывелся молодняк, без конца орущие огромные недоросли. За счёт неряшливой распушённости они казались крупнее родителей. Мать кормила с клюва, а они разевали рты и лезли наперебой.

Но никакое слияние с окрестностью не помогало мне подобраться к перепелу и тем более к коростелю, как бы будоражуще близко ни разрывал он тишину возле ушей. Всегда он умудрялся при моём приближении замолкнуть и утечь меж осоки, чтобы потом с независимой свежестью разразиться новым треском метрах в ста в стороне.

Отрабатывал я засидку в поле, в надежде увидеть переход перепелов. Место я выбрал, чтоб быть защищённым с дороги, если кто-то вдруг захочет зайти в пшеницу: меж полем и дорогой пролегала пологая канава с нежной «грязькой». Она уже взялась трещинками и образовала прекрасную такырообразную сетку многоугольников, напоминавшую мне черепаший панцирь. В некоторых местах по ней шла лёгкая зеленца.

Сидел я, сидел, и поскольку ни перепелов, ни французов не было, уже решил выбраться из своего скрадка, как вдруг раздались шаги и хрипловатый девичий голосок. Я замер. Любка шла с каким-то приезжим парнем. Был он совсем взрослый, в белой рубахе и в чём-то великолепно чёрном и глаженом. Пыль на просохшей дороге лежала пышнейшая, и как раз напротив меня Любка запнулась о скрытый в пыли комок глины и порвала ремешок сандальки. Она согнула ногу, и я видел смуглую голень и почти различал незагорелый след ремешка… Любка стояла на одной ноге и разглядывала рваную оплётку. Парень подошёл к ней и сказал леденяще-бархатно: «Как вы представляете сегодняшний вечер?» Или что-то подобное, главным в котором было «вы», кричаще чужое и несовместимое с Любкой, на которую я вдруг ощутил огромнейшие права. Одновременно с ненавистью к этому глаженому гоголю. Любка ничего не сказала, и тогда он попытался обнять её за талию, а она сбросила руку: «Ром, ну перестань!» Тогда он схватил её за руку выше кисти, и тут её улыбающееся лицо гневно покраснело, и она стала руку вырывать…

Я выскочил из засады с криком: «Отстань, ты, дурак!» – и, ломанувшись через черепаховый панцирь, с такой силой проехал по нему ногой и растянулся, что и на моём сандале порвался ремешок. Грязнющий, схватив в руку отяжелевший изгвазданный сандаль, я бросился с Роме, держа его наготове, как гранату.

Оба вздрогнули от неожиданности, Рома отпустил Любку и отошёл, а Любка стояла, потирая руку и широко открыв глаза. Загорелая и раскосая… И побледневшая, так, что только тёмными яблоками горели щёки сквозь загар. Видя грозный пласт грязи на сандалии, Рома покряхтел, развернулся и зашагал прочь. Сорвавшись решительно и споро, он тут же осадил себя и пошёл в показную развалочку. Любка, продолжая держать за ремешок рваный сандаль, метнулась Роме вслед и сделала враскорячку два карикатурных шага, от которых мы оба закатились от смеха. Потом сказала: «Ну что, пойдём, защитничек!» – и протянула мне руку.

Не было в тот миг на Земле счастливей меня человека. Никогда я не испытывал такой ровной и сияющей сладости, такой гордости и такого переполненного ощущения причастности к девушке-красавице, которое не зависит от её чувств, а в том и сила…

Там мы и шли с сандаликами в руках, она в правой, я – в левой, пока Любка вдруг не сказала:

– Обожди… Да стой ты…

И приблизив ко мне прекрасное своё лицо, счистила мизинцем с моего глаза глиняный ошмёток.

Дневник

Пилили с бабушкой большой дубовый сук ножовкой – в нашей комнате отдельная печка, мы всё чаще её топим. Бабушка устанет, я пилю, я устану – бабушка. Почему дуб такой крепкий? «Пили. Дольше пилится – дольше горит». Потом тащили, и бабушка говорила, чтоб я брал «наперевес». Любит дуб за крепость и жар, а я пытаюсь представить, как жар в нём помещается и как он связан с тяжестью и костяной его крепостью.

Потом похолодало, и мы ходили по грибы и соревновались, кто больше наберёт. Оба набрали по сто белых. Я всё не мог остановиться и на обратном пути ещё и подосиновик красивейший ухватил. Чтоб не портить картину белых в корзинке, положил его в карман.

Потом снова настала жара, правда, уже предосенняя, с горчинкой в солнышке. Мы ходили на верхний конец за красной смородиной. Какая-то гусеница в сито изъела лист, и висели только веточки с ягодами. Когда шли назад, задержались у чьей-то калитки. Она открылась, и вышел пасечник в сетке и с дымарём в руке и протянул мне сотину с мёдом. Мутный воск, сочащийся яснейшим мёдом.

Я зашёл в ограду… Шла от медового дела какая-то дымно шершавая сила. Туманно-мохнатые пчёлы и их тускло-стеклянные крылышки. Запах горелой гнилушки. Прокопчённый дымарь с кожаным мехом, сетка, сумрачно скрывающая лицо пасечника, и в шляпе своё будто франтовство. Я спросил, чем жалит пчела – концом брюшка или мордой, и пасечник сказал, что брюшком.

Утром прохладно, надел куртку, сунул в карман руку и подскочил от испуга – там слизь, бывший подосиновик…

Овчарку дачников на Выселках укусила гадюка, и все говорили, что ей делали в Тарусе «блокаду», как-то будто обкалывали…

Пчела меня ужалила в щёку, налетев и ткнувшись твёрдо, с щелчком. Бабушка сказала, что пчела умирает после того, как укусит, потому что жало из брюшка выдирается и что это она ради других пчёл делает – чтоб их не трогали. Мне странно – укусить, чтоб умереть. И что я пострадавший, а погибла пчела.

А потом вдруг лагерь стал уезжать… И бабушка писала:

«Август 1966. „Кровать – это машина для перевозки в другой день“, – придумал в лесу вместо того, чтобы собирать ягоды.

„Бабушка, а где время живёт?“ – это про лето и зиму: что лучше?

Предпочитать – это значит перед тем, как почитать? – Оптическая ось – о птичках? Мишкины шутки.

Уезжал лагерь. Солнце было совсем жёлтое, почти вечернее, и сосны горели, как медные. Мишка не уходил, пока не погрузились и не уехали 2 автобуса и грузовик с вещами. Сидел на брёвнышке и смотрел. Долго, неподвижно. Вчера сказал, что ему уже хочется в школу и жаль уезжать отсюда. „Вот была бы здесь школа“.

И ещё сказал, что хорошие сны видеть плохо – проснёшься, и нет хорошего. Спит уже. Извозил все штаны в глине. Скоро туманы пойдут.

Вектор Семёныч никогда не садится на землю и Илюше не велит. Говорит, что и ему родители не разрешали. Сидим с Мишкой на лужайке – они стоят. Очень неловко. Получила комплимент у реки от его жены: „Издали не могли понять, кто такая изящная фигура в розовом купальнике…“ Так… Из Мишкиного дневника получается дневник вообще. Прекратить».

Прощальная

Туманы начали завязываться к концу августа. И я хорошо почувствовал крепчающую тягу осени, когда в похолодавшем воздухе особенно отчётливо слышится звук катера, на котором нам уезжать. Раздавался он откуда-то из молочной дали, был прерывистым, и сиплая эта морзяночка казалась мучительно необъяснимой.

В деревне подросли молодые петушки и пели смешно и скрипуче, и бабушка всё хотела, чтобы и я умилился неспелыми, но настоящими их голосами. То один, то другой запоёт, и вот пошла перекличка, а я стою будто в серёдке меж ними и не пойму, много ли их или один петушок туманным огородом перебегает и тревожит меня своим голоском.

К осени молодые дрозды-рябинники в стаи собирались и где-то в поднебесье перекликались, совсем новыми позывками, поднебесными, перелётными. Полетят-полетят и вдруг часто и словно вхолостую замашут крыльями, словно упёршись в невидимый выступ. И рассеянно взмоют ввысь.

И, поддаваясь осенней стайности, на краю оврага стали собираться на спевки деревенские бабы. Начинали резко, без проб, так, что песня вдруг громко и страстно взрывалась. Помню только одну – «Златыя горы». Они её и пели каждый раз. По-фабричному, по-слободски. Режущим выкриком, рыданьем летела она над вечерним оврагом. Никто из дачников на эти спевки не ходил, а бабушку манило туда неудержимо, и она стояла в своей телогрейке с краешку толпы и иногда в такт приоткрывала рот.

А с утра густели туманы, сеясь у лица и задумчиво плывя сквозящей рябью. Однажды с ночи был сильный ветер с дождём, и настало утро – солнечное, сырое и обострённо ясное, с резкими тенями. С колеями, наполненными бледно-коричневыми лужами настолько ровно, что казалось, зеркальный горизонт проступил вдруг в осеннем поле, таинственно прорезая нестройные ухабы дороги.

А мы уже шли по нашей лесной дорожке – лиловой с отливом, что в жару так холодит босые пятки. Теперь на ногах брякали сапоги, и на дорожке валялись оборванные ветви сосен, а в повороте лежал огромный, с картинным изгибом, золотисто-рыжий сук. Бабушка остановилась и, подняв его, прицелилась в небо и сказала: «А ты любишь бурю?»

В эти же дни необыкновенно странно и не ко времени пел в лесу певчий дрозд – таинственно разносились его горловые флейтовые рулады, и то, что самая весенняя птица запела к осени, было особенно необъяснимо.

Настало наконец утро, когда мы шагали по той же лесной дорожке гружёные: бабушка – с двумя узлами, бугристо связанными и перекинутыми через плечо, а я с рюкзачком. Когда вышли к Оке, вся противоположная сторона была в тумане. Мы долго стояли на её берегу, пока издали, со стороны Егнышёвки, не начал завязываться прерывистый гул – даль и туман настолько его поглощали, что он еле пробивался, и особенно непостижимо было само рождение звука. Первый проклёв морзяночки… Наконец катерок подошёл, сердито и сине бурля боковым выхлопом у закопчённого борта. Он мягко врезался носом в берег, матрос бросил трап, и мы поднялись на палубу, вдрызг мокрую от тумана.

Бабушка облегчённо снимает узлы. Какое-то время мы мешкаем, а потом спускаемся в гудящее и полупустое нутро судна, садимся на коричневые автобусные сиденья, смотрим через стекло на приблизившуюся бегущую воду и отдалившуюся округу. Полсантиметра стекла мгновенно делит жизнь на прошлое и грядущее.

Вокруг только мощный и ровный звук, наполняющий дрожью корпус, переборки, окна, будто смазанные возле рам этой неистовой дрожью. Ничего не осталось от прерывистой морзяночки, и я понимаю, что мы внутри неё и что она звучит теперь для кого-то другого, кто остался на берегу или бредёт по траве, блестяще собирая на сапоги росу с семенами травы.

Гудит корпус. Я прижимаюсь лбом к стеклу, и у меня невыносимо щекочет в ушах и возле глаз. Едут мутные очертания берегов в кучевых ивняках, и кажется, что мы одни с бабушкой в каком-то подчёркнуто туманном безбрежье. О том, увижу ли я ещё когда-нибудь эти берега, я не задумываюсь.

Спустя долгие годы зимой на несколько дней вернулся я в тёплые те места и нашёл тёти-Варин дом. Серая и облачная стояла погода. Я долго ехал по дороге, по смеси грязи и снега, по безлико-голому полю, неузнаваемой местности, опутанной дорогами, олепленной посёлками, дачными скоплениями. Поле с дорогой выпукло стояло над местностью, над жизнью и памятью, а река и деревни таились где-то по краю.

В начале деревни стояли огромные липы. Потом с изгибом потянулась маленькая тесная уличка, утлая, в коридоре разросшихся яблонек, вишен, кустарников, в мелкосеточнике, свешивающемся через заборы, прошивающем штакетники. Всё если и жилое, живое, то временным дачным духом. Изредка попадался среди серого яркий домишко, приткнувшийся автомобильчик… Пастельное, лёгкое. От старых кирпичных кладок оттенок то розоватый, то желтоватый – от пересохшей охры верандочек. Всё чуть присыпанное снежком и непоправимо заросшее.

Я упираюсь наконец в невзрачный овражек, серо-снежную ложбинку. Вот то место, на котором должен стоять тёти-Варин дом и которое я сейчас лишь назначаю тем местом, потому что быть ему больше негде. Сжавшееся, оно еле помещается в насевшей округе: со всех сторон жмёт такое же выцветшее, чужое, незнакомое. Я едва разворачиваюсь на пятачке. Выхожу из машины. Никчёмно-громко всквакивает сигналка. Справа по-над овражком в плетении ветвей, цепкой вязи кустарников, яблонь и вишен – дом. Мёртвый, маленький, не то серый, не то розовато-жухлый. Окна где заколочены, где выбиты. Крыша провалена… Труба упала. Всё как съёженный сон заболевшего человека. Человек этот я – такой же тусклый, никчёмный, налитой тленом. Не верится, что где-то за границей этого протравленного забвением уголка ещё недавно так ярко и объёмно жила моя память… Что в версте от этого места и на пятьдесят лет раньше мы стоим с бабушкой с узлами на палубе.

А мы стоим. На бабушке выцветший сине-зелёный плащ и голубая косынка. Матрос убирает трап. Катер взрабатывает дизелем. В несколько дымных попыток, гоня вспененную воду и веерно работая корпусом, катер вырывает из глины залипший нос и облегчённо отходит. Взрычавший было двигатель смолкает. Наступает бесшумная пауза. Низко и быстро проносит к берегу клочья синего дыма. В почти полной тишине катер выносится в реку. Корму уже подхватывает течением. Медленно удаляется берег с клиновым следом нашего форштевня.

Не огорчайся

Я вернулся в Замоскворечье на учёбу, и на первом же уроке разговор зашёл о лете и о предстоящем сочинении, кто и как его провёл. И я поразился, что почти без команды учительницы девчонки табунком запели, про «вкусное парное с лёгкой пенкой молоко». Девчонки эти удивительные дружным образом знали все песни, включая эстрадные самого расхожего толка.

Поехали мы классом на троллейбусе на экскурсию, и только сели, как девчонки снова сбились в гурток и запели: «А эта свадьба, свадьба, свадьба…» И снова дивился я их причастности к эстрадно-телевизионному, к каким-то непонятным свадьбам и понимал, что мы с бабушкой совсем из другого мира.

И извечная бабушкина приговорка «далеко-далеко за речкой», и Серёжка, и Верочка, и спевки у оврага настолько не вмещались ни в какое сочинение, что лето с ещё большей силой обращалось в нечто заповедно-приснившееся, единственным доказательством которого был шрам от ножовки на большом пальце да ушиб на голени, оттого что я грохнулся на велосипеде. И я лелеял эту длинную опухоль, похожую на рыбину, и всем показывал. И настырно напевал: «А ну-ка, батька, запрягай-ка!»

Продлила моё лето оса, укусившая в губу на Полянке, по которой мы шли с бабушкой осенним перегорело-погожим деньком. Опухоль была меньше летних – и я решил, что произошла привычка. И оса показалась родной.

В школе я рассказывал про Серёжкин выстрел, про разгром армий, и впадал во враньё, взахлёб сочиняя, как выворотил в Оке огромного налима или как на меня посреди деревни напал коршун. Спикировал, набросился и взялся клевать голову до крови. Да так сильно: «Что я орал на всю деревню!» – доказывал я силу хищника. Тут же устыдившись ора, исправляюсь: «Только бесшумно! Бесшумно». А тот, кому рассказываю, – смеётся: «Как это так, на всю деревню – и бесшумно? А не врёшь ты?» И я смущаюсь и больше про коршуна молчу.

Мне вечно не хватало общения, и любые гости были как праздник. Как-то в знак, что лето не кончилось, пригласил нас дядя Века в гости к Илюше. Ехали на автобусе куда-то на край города в новостройки, пили чай, а потом с Ильёй и дядей Векой долго играли в их любимую игру, которая называлась «Не огорчайся». Я ничего не понял в этой большой, лежащей посреди стола картонке с нарисованной круговой дорогой и ещё чем-то сложным и важным. Мы кидали кубик с точками, и число точек отмеряло степень продвижения по карте. Я тоже кидал, мне нравилась кость-кубик – такая крепкая, сбитенькая, тёмно-коричневая. Илюша с папой играли очень спокойно и хорошо, и всё время не проходило ощущение, что это какая-то очень своя, очень ихняя игра, и я в ней никогда не успею.

Когда гости закончились и мы одевались в прихожей, я, взбудораженный общением, взял в виде фокуса да и засунул костяшку-кубик себе за шиворот, чтоб она с грохотом выпала из штанины, когда буду прыгать. Прыгнул раз, два. Десять раз. А она… не сыпется. Я уже изгибаюсь, щупаю себя со спины, еложу плечами. Начинаю краснеть. Не сыпется. Хозяева молчат, и особенно дядя Века: стоит, прислонившись к косяку, – одна нога подсогнута в колене, руки крест-накрест. Стоит и смотрит на меня изучающе, ждёт, чем всё кончится. Я это хорошо помню, потому что, извиваясь и покрываясь от стыда потом, гляжу на дядю Веку, прошу помощи: остановите меня, скажите, да ладно, не волнуйся, бог с ним, с этим кубиком. Найдётся.

Самое странное, ничего и дома не вытряслось и не обнаружилось – даже перед сном.

До сих пор не знаю, где кубик, и иногда думаю: а вдруг он где-то есть. Ждёт. И в неведомое мгновение выкатится из прорехи времени, замрёт каким-нибудь прекрасным числом к небу, а за ним и бабушка войдёт и обнимет меня. А я обниму её и понесу на руках – далеко-далеко за речку.

Вечор

Первой моей учительницей была женщина чудная, добрейшая и глубоко чувствующая родное, а поскольку от учителя ничего более и не требуется, особо любимая бабушкой. Не скажу, чтобы она как-то особенно нас учила, говорила что-то напутственно-чеканное, что помнишь всю жизнь… Нет… «Мы писали мы писали, наши пальчики устали». «Ну, вот же промокашка!»… Но именно от неё светлым потоком шло всё то прекрасное, щемящее и святое, что связано со словом «школа». Имя её поразило меня на всю жизнь, и в одной книге я так и назвал учительницу. Теперь хотел наречь Елизаветой Ниловной, но не вынес вынужденности и оставил как есть: Екатериной Фроловной.

От Екатерины Фроловны терпко пахло чернилами, и она носила телескопически толстые очки, делавшие её глаза совсем маленькими и будто вклеенными в стёкла. Когда однажды их сняла, до слёз тронутая наивным словечком ученицы, то лицо её с мокрыми от слёз щеками оказалось поразительно босым, беззащитным и молодым. А глаза огромными и зеленоватыми.

На горе бабушке, пришла на замену Екатерины Фроловны Нелли Григорьевна, круглолицая и крупная молодая женщина в тёмно-коричневой паре цвета медведя: кителе и короткой юбке. Причёска – бурый волосяной шар в сетке. Высокие каблуки. На них она ходила неуклюже, враскачку, и, по бабушкиному делению, была совершеннейший «вырви глаз».

Впрочем, и я гусь был. В посленовогоднем сочинении описал праздничные приготовления подчёркнуто домашним языком. «В комнате по серёдке поставили ёлку» и «нажарили картошки». Нелли Григорьевна исправила «серёдку» на «середину», «картошку» на «картофель» и поставила тройку.

Однажды Нелли Григорьевна вызвала меня читать «Зимнее утро». Стою у её стола и читаю: «Вечор, ты помнишь, вьюга злилась…» Нелли Григорьевна останавливает: «Постой, постой!..» Стою… Что такое? Выясняется, что слово «вечор» надо отделять паузой: «Вечор – это имя собственное, ты разве не видишь, что оно даже запятой выделено?! Вот и читай: „Вечор, (пауза) ты помнишь, вьюга злилась…“» Стихотворение я дочитал, а дома доложил бабушке. Она сказала задумчиво: «А ты бы прочитал ей: „И, кажется, вечор ещё бродил я в этих рощах…“» «А что это?» – спросил я на свою голову. «Нельзя быть таким „серым“ и так мало читать! Это тоже Пушкин».

Урок чистописания

1

В первый класс я пошёл как раз после первого ладыжинского лета. Началась школа с линейки на улице и чувства чего-то необыкновенно важного, праздничного и такого, отчего взрослые волнуются больше нас и вот-вот заплачут.

И сама линейка, и Екатерина Фроловна невозможно пахли чернилами. Этот запах буквально стоял и над двором, и над классом и всеми теми днями.

У меня в руке перо с деревянным череном, его надо окунать в чернильницу. Идёт урок чистописания. Екатерина Фроловна наклоняется ко мне, кладёт руку на плечо. Пишу замедленно, зачарованно, понимая, что выходит плохо, и всё равно будто мрею в своём неумении. При этом мне очень нравится, как выходит, когда пишешь с нажимом в «толстых» частях букв, например, на боковинах «О», а на верхней части нажим уменьшаешь, и линия получается тонкой – «Совсем как волосиночка», – говорит Екатерина Фроловна. Вывожу пером прописи, перо пружинит, царапая бумагу, чернила кончаются, я макаю перо в чернильницу, несу с огромной дрожащей каплей. Она срывается, и по тетрадной странице разливается звездастая клякса. Медленно и неуклюже промакиваю её промокашкой. Наконец Екатерина Фроловна нас поднимает – встаём и разминаем пальцы: «Мы писали, мы писали, наши пальчики устали».

Перья с древком и вставным копьецом я захватил на самом излёте. Уже начались заправляющиеся поршневые ручки – фюзеляжистые и всё равно сочащиеся чернилами, от которых у меня всегда заляпаны тетради, парта и руки, особенно между пальцами. Хорошо помню такую первую свою ручку – торчащее копьём перо и под ним ребристое брюшко – в насечку, как у пчелы или слепня. И стеклянный поясок посередине – наподобие оконца на строительном уровне, только кольцевое. В нём видно, сколько чернил. Чтобы заправить, надо отвинтить заднюю часть ручки, и там прозрачный поршенёк, как в шприце.

Была ещё с пером, уже укрытым обтекателем заодно с корпусом, толстенькая, с замечательным сходом корпуса к острию и крепко нащёлкивающимся колпачком.

Однажды к нам в класс пришли несколько молодых людей. «Это практиканты, будущие учителя», – представила их нам Екатерина Фроловна и попросила быть с ними внимательней, помогать им – ведь они «тоже волнуются». Помню, как они старались, а мы видели их неопытность и сравнивали с Екатериной Фроловной.

Была молодая тётенька в ярко-зелёном костюме – кительке и юбочке, и с воспалённой розовинкой у ноздрей. Должны были писать «поддиктовку»: я так и не понимал, что это за штука: писание под диктовку или некая лиховатая поддиктовка, прыгающая мячиком на двойном «д».

У моей ручки колпачок защёлкивался с отличным звуком – на её тельце кольцевой ободок. Вместо того чтобы слушать практикантку, я колпачок то снимал, то надевал, наслаждаясь звуком, настолько громким, что практикантка заметила и покачала головой. Когда началась «поддиктовка», все взялись писать, а я стал снимать колпачок, но он перестал сниматься. Практикантка подошла ко мне очень заботливо, положив руку на плечо, наклонилась, и от неё беспомощно нанесло яишенкой.

«Давай, я тебе помогу, – и пытается сдёрнуть колпачок, говорит: – Держи, а я буду тянуть», – но ничего не получается. Я зачем-то откручиваю заднюю часть и случайно нажимаю на поршенёк: из-под колпачка на руку практикантке льются чернила.

2

У Екатерины Фроловны на столе стояла деревянная промокашка, качающаяся, с полукруглым низом и ручкой грибком. Поразительно добротная и основательная.

И что-то необыкновенно породистое и основательное было во всей школе. Директор – Иннокентий Александрович, высокий осанистый худощавый человек с большим рельефным и длинным лицом. Завуч, или, как мне слышилось, «зауч» Елизавета Васильевна – полная и невысокая пожилая женщина, с глазами, всегда будто чуть улыбающимися. Она почему-то двоилась, и мне казалось, что есть второй «зауч» – тоже Елизавета, только полнее и грознее, она будто старшая сестра Елизаветы Васильевны.

Класс у нас состоял из добротнейших людей, мне очень нравился Мишка Трифонов – рослый, худощавый, с прямой шеей, бодро прямым поставом затылка и лицом какой-то трудовой породы, – он отлично учился, особенно по арифметике. Сидел всегда сзади, словно возвышаясь.

Чудная была Оля Кроткова – напоминала мне крольчоночка. Личико беленькое и синяя на виске жилка… Очень хорошо и ладно училась и тем поражала меня. Как-то Екатерина Фроловна рассказывала про отчества и спрашивала, как прозвучит в виде отчества то или иное имя. Ну вот, например, Иван? Тянем руки – «Иваныч!» Правильно, Иванович. А Владимир? Владимирович. А Кузьма? «Кузмич», – мгновенно и образцово отвечает вдруг Оля, и чуден мне этот «Кузмич» краткостью и странностью – ведь я-то думал Кузьминович!

Оля отличается безобидностью от остальных девочек, которых угораздило оказаться отличницами: они словно изведены свой образцовостью, лезут и пытаются на тебе её выместить и подчеркнуть, что ты разгильдяй и неряха.

А такой, кстати, есть обязательно. Был у нас в параллельном классе Пыжин, бедовый, и двоечник, и путальник, и шкодник. В веснушках по круглому неряшливо-загорелому лицу. Без зуба и с небесно синими глазами. Вида бывалого, у которого главное выражение: набедокурил и еле вырвался.

С этим видом он раскорячисто носился по коридору, таща расхлябанный кофейный ранец с какими-то вожжами, который, держа за них, он пинал с криком: «Но, пошёл!» От Пыжина шёл объёмистый избяной запах – смесь прели, керосина, картошки в мундирах и ещё чего-то тряпичного.

Пыжин обломал половинку острия у пера, чтоб лучше втыкалось, расщепил задок у деревянного древка и вставил туда бумажку наподобие оперения у стрелы. Копьецо это он метал во всё живое и неживое, пока его не отобрал Иннокентий Александрович.

Я тоже пошаливал, учился невнимательно и мне без конца подсаживали девочек-отличниц, чтоб заразить образцовостью. Была тихая Марина, говорившая «Екатерина Флоровна» и колотившая меня линейкой, и беленькая Наташа, худощавая и милая, которой я говорил, что на ней женюсь, не питая специальных чувств, но в знак доверия.

В один прекрасный день ко мне подсадили и Олю.

Начинался урок чистописания – ещё завершалась эра допоршневых перьевых ручек. Я сидел слева от Оленьки. Дверь же в коридор оказывалась справа. Мы раскрыли тетрадки и начали писать прописи.

Тетрадка у Оленьки была особенно чистенькая, и странички совсем снежные. И писала она в чёрных нарукавничках – с резиночками на входе и выходе.

Я тыкнул в чернильницу перо. Чернила набрались увесистым блестящим подбрюшьем. Оно пружинисто ходило ходуном и часть его следовало убирать о бортик чернильницы, но я этим не озадачивался. Вот и сейчас понёс к тетради перо с нависающей каплей. В эту секунду по коридору прокатилось разлапистое топанье и затихло у нашей двери. Она рывком отворилась, и в класс влетел ранец с вихляющимися вожжами, за ним взвисла нога в драной сандалии и за ним ввалился и замер хозяин ноги – расхристанный Пыжин. Он не только опоздал, но и перепутал классы. Широчайше лыбясь, он вывез: «Кто разменяет три копейки целикомые?..»

Оленька ахнула и, повернувшись к Пыжину, локотком подвинула ко мне снежную свою тетрадку. Я, раскрыв рот, подался в сторону Пыжину так, что моё гружёное перо оказалось точно над Оленькиными прописями. Капля набухла и, походив вверх-вниз, рухнула.

Как плакала Оленька! До чего обильно, выпукло стояли слёзы в её глазах! Как же мгновенно переполнялись веки, огромно нарождались и буквально выкатывались капли – чистейшие, родниково-прозрачные.

Екатерина Фроловна подходит, гладит Олю по плечикам, Оля склоняет к ней голову, прижимается и, закрыв глаза и прикусив губку, трясётся…

Я хватаю Олину тетрадку и начинаю резинкой тереть кляксу до катышков и продираю дыру в странице, так, что в безобразном окне вылазит какая-то прошлая буква и чуть ли не Оленькина пятёрка. Оля сотрясается вовсе неистово, а Екатерина Фроловна забирает у меня тетрадь.

В дневнике она пишет «Безобразно вёл себя на уроке чистописания». А нас с Пыжиным вызывают к заучу. Пока Лизавета Васильна делает внушение, неудержимо посмеиваются её глаза.

Но вот я и дома.

– Бабушка, я плохо вёл…

– Плохо себя вёл. Писать будем…

Садимся писать. Тетрадный лист в косую диагональ… Перо… Давлю так, что раздваивается остриё… Макаю… Вывожу буквы… Заглавные никак не удаётся прислонить к диагонали… Они отклоняются, и моя писанина напоминает разваливающийся забор…

Но я стараюсь, и кое-какой наклон удаётся. Из-за наклона мне кажется, что буквы куда-то идут. Большая буква «А», рядом под бочком у неё «а». Большая «Б» и рядом маленькая «б». Соединяю их хвостиком: играю, что большая ведёт маленькую. Как меня бабушка.

Ложусь спать. Бабушка дочитала «Чука и Гека» и собирается уходить в другую комнату. Я закрываю глаза, бабушка выжидает, а потом тихо подымается и собирается уйти, но я всё слышу, открываю глаза и говорю: «Ну, посиди». Бабушка сидит…

Ночью просыпаюсь и вижу рыжеватую полоску света под дверью в другую комнату. Выхожу: бабушка за столом что-то пишет в тетрадку. Увидев меня, откладывает перо и закрывает тетрадку, подвигает к себе, кладёт сверху руку. «Бабушка, что ты пишешь? Покажи». – «Потом. Иди спать».

«Потом» – это через полвека. Общая тетрадь с лиловой обложкой. На обложке университет на Воробьёвых горах. Почерк очень наклонный, сильный и ровный. У «Д» загогулина сверху, «т» и «ш» подчёркнуты, чтоб не путать. И никаких завитушек на заглавных буквах:

«Вёл себя плохо в школе – болтал, не слушал и ещё с чернилами делов натворил. Ек. Фрол. мне жаловалась. „За какие грехи мне теперь сидеть с ними после уроков“. Дома заставила писать. Схватил две ручки и стал играть в рыцарей. В каждой руке по копью. Уронил чернильницу – налил до краёв. Надо самой всё делать. Ужасен был, руки мыла несколько раз. Поймал Мяку и макнул ей лапу в чернильную лужу. Тетрадь в следах. Стыдобушка… Ещё и Пушкина приплёл: следы невиданных зверей…»

Скворечник (часть первая)

1

В конце зимы к нашей кошке Мяке повадился ходить через форточку уличный кот. Мяка у нас тигровая с белыми носочками, гладкая и до родного близкая каждой полоской. Когда лежит на боку, становится необыкновенно плоской, а когда гладишь, перед ладонью набегает шёлковая складочка.

Мокрый нос и две круглые ворсистые подушки с точечками, из которых растут усы. Нужность усов я понимал, но пухлые подушки существовали исключительно для красоты и забавы. Любил задрать их слоёную мякоть, вывернуть до розовой изнанки, так чтобы у Мякиной морды вышло клыкастое и свирепое выражение, которое я называл «мышиный король». Если раскрыть рот настежь, то можно потрогать нёбо с аккуратнейшей ребристой насечкой. А можно и сам язык в игольчатом ворсе, но Мяка начнёт делать им отчаянное выталкивающее движение и раздражённо мести хвостом. А я умудряюсь ещё и уловить хвост в самом основании, где ощущаю крепкое и непобедимо-сильное зарождение движения. Кошка взмявкивает и убегает, задрав хулигански хвост.

Любил смотреть, как Мяка лакает молоко и как, взбивая молочный столбик, двигается шершавый её язычок, и его биение образует розовый туманчик. А молоко стоит столбиком.

И тут кот. Как порыв ветра с сухим снегом и цементной пылью: дикий, с пепельной, как на офицерской ушанке, шерстью, плотной и будто пыльной, короткой, а шрамы на морде и голове, как выбоины на шапочном ворсе. Морда широкая и бакенбарды объёмисто-крепкие, будто пустые, и весь кот грубый, боевой, насквозь пропитанный улицей.

Едва я вошёл в комнату, как он метнулся к форточке и был таков. Мяка лежала как ни в чём не бывало – расслабленным калачиком. Я испытал сильнейшую ревность: как так – её, такую домашнюю, мягкую, нашу, не возмутил грубый облик кота, шарящегося неизвестно где и с кем. На следующий день котяра снова порскнул от меня в фортку, и я нащупал рядом с Мякой тёплую лёжку. Мяка так же невозмутимо лежала и живо на меня поглядывала.

В очередной раз я подкрался к двери и, бесшумно её открыв, влетел в комнату. Кот, прилежавшийся к Мяке, метнулся к окну, но я успел захлопнуть форточку и повернул вертушку, похожую на грибок в разрезе.

«Кот в ловушке! Кот в ловушке!» – бросился я к бабушке в соседнюю комнату. Кот заметался и жалко забился под кровать. Мяка метнулась вдоль стены, подавленно опустив хвост. Вместо охотничьей радости я испытал разочарование и чувство, что нарушил важнейшее равновесье. Дальше не помню: скорей всего, мы отворили форточку и вышли. А бабушке очень понравился крик «Кот в ловушке!», и она рассказывала знакомым о моей охоте.

Главное же, что я запомнил, – это ощущение вмешательства и пропасть между упоением победой и той беспомощностью, в которой оказались Мяка и её знакомый. Эту атмосферу вторжения в чужую тайну я вспомнил через несколько лет, читая «Тамань» Лермонтова.

2

Меня отдали в школу, когда мне не хватало двух месяцев до семи лет. Многих первоклассников с такой нехваткой родители передерживали до следующей осени. Им было уже по восемь лет, и я оказывался на год моложе.

По росту я стоял ближе к концу, но об этом не задумывался, будучи покладист и вечно заворожён чем-то посторонним. Первым стоял Колька Лианозов, очень видный и крупный малый и всеобщий любимец. Лицо у него классическое мужское, значительное, сбитое, с подбородком, но больше всего выражал взгляд: пытающий мир на прочность, спокойный – и сонный, и вызывающий одновременно. Не помню, чтоб он как-то особо отличился, сказал что-то яркое – и так был хорош, хоть и успевал плохо.

Бабушка про него написала в тетрадке: «Ещё Лианозов – он у них командир. Кто родители, не знаю. Учится в музыкальной школе – рояль. Самый большой ростом, видимо, взрослее по уму. Мишка стал подворачивать козырёк у серой ушанки. Вчера говорит: „Знаешь, почему Лианозов подворачивает козырёк? Ему ушанка велика“. Лианозов собирает марки. Мишка спросил, много ли у нас галльских петухов. Хочет, видимо, для Лианозова. Спрошу у Нелли Григорьевны, что это за мальчик».

У девочек первой стояла на физкультуре Люда Чистякова. У Люды несколько длинное лицо, вытянутый нос и породный, надменный постав головы, роднящей её с борзой. Капризный рот, свинцово-синие непрозрачные глаза. И лёгкая врождённая даже не смуглость, а вечная загорелость, на фоне которой особенно светлыми гляделись почти белые с отливом волосы. Она заплетала их в косу, утягивая пряди с висков, со лба, и лоб оказывался особенно открыт. Часть волос, не попавшая в затяг, золотисто и неухоженно завивалась по границе, образуя лохматое сияньице. Главные волосы длинные, протяжные, жилистые, а вокруг лба тончайшая солнечная стружка. На конце косы, тяжёлой и будто влажной, кисть с бантом.

Красавицей словно не была, но излучала нечто, гораздо более могучее и не связанное с правильностью черт: сильнейшую врождённую женственность, которая буквально звенела в каждом её движении. В том, как отложив ручку, смыкала кисти в замок и, вывернув наружу, медленно ими тянулась или как, промакнув страницу, дула на неё, длинно вытянув губы. В груди, выпукло выступающей из выреза физкультурной майки и взятой пупырышками. В самом вырезе майки, который у неё был глубже, чем у остальных девочек. В медленном грудном смехе.

Новый учитель физкультуры, бывший военный, служил с её отцом и однажды ей выговорил, что, мол, отца-то твоего я знал, а вот посмотрим, как ты себя покажешь: «А то я иногда гляжу… и вижу… В общем, есть у тебя такое: „Я Чистякова!“» Мы вроде и захихикали, но для порядка, потому что сказанное звучало как признание её высшего пошиба. И потом всё повторяли краткий приговор: «Я Чистякова!»

Если я был всех младше на год, то Люда – будто старше всего класса и даже Кольки, которого девочки любили с абсолютной силой, а Люда эту любовь олицетворяла и ею распоряжалась.

Я попытался за Людой поухаживать, цапнуть, притереться, но она толкнула меня и замахнулась учебником: «Сиди и не рыпайся!» Однажды оставил в её парте скомканную записку, что люблю. Она решительно подошла, шарахнула книгой по голове и сказала: «Нечего писать всякие глупости», мол, учился бы лучше, и в этой нотке педагогической заботы я нашёл и свою сладость.

Уже будучи старшеклассником, живя в другом районе и учась в другой школе, я испытывал сильнейший зов взглянуть на наш прежний дом, по которому тосковал с первой минуты отъезда. Несмотря на его существование в одном со мной городе, возвращение к нему равносильно было переходу во времени. В конце концов я в него и пустился, с каждым шагом поражаясь непоправимости изменений домов, деревьев и даже голубей, до хлёста смыкающих крылья за спинами. Только дом наш стоял незыблемо родной и извечный, но уже с забитыми окнами, и казалось, именно забитые окна и не давали излёту прошлому. По всем правилам, я должен был встретить на улице Люду, и я её и встретил. Опустив глаза, она медленно шла навстречу с мороженым. Лицо её было потяжелевшим, усталым и прекрасным. Я не посмел её окликнуть, и она так и прошла мимо. Мраморно-выпуклые веки были особенно крупны, и глаза прикрыты.

3

Люду отличала обострённая тяга ко всяким выступления, всему общественному, узаконенному. Спевки, наряды, стремление быть на виду. У неё был сильный голос, и ей пророчили оперное будущее. Девочки всё время умудрялись петь – выстроятся в актовом зале в рядок, Люда главная – и поют, раскачиваются, как берёзки, то в одну, то в другую сторону. «Понятно, что учительница их настроила, – недоумевал я, – Но отчего же они не стесняются? Откуда знают столько песен, как умудряются запомнить и, главное, с такой готовностью воспроизвести? Когда они успели – услышать, выучить, спеться?»

Раскачиваются деревцами и поют: «То берёзка, то рябина, куст ракиты над рекой. Край родной, навек любимый, где найдёшь ещё такой?» Симфоническое покачивание березняка и нравилось, и навевало сильнейшую грусть-тоску, хотя я и понимал, что склонение берёз и песни важная штука. И что Люда – главная берёзка, а все остальные – подлесок, и на неё смотрят. Нравилось и само движение музыки, перелив. И смысл тоже был понятен, кроме слов «куст ракиты над рекой», в которых мне слышалась «строка» – «у строки ты над рекой».

Было и чувство глубочайшей, какой-то донной погружённости в жизнь, зимней грусти, обостряющейся в актовом зале или столовой – столик, чёрный хлеб на тарелочке, котлетка и жёлтое пюре плюшечкой. И чувство целой эпохи – вкус пюре и клонящиеся берёзки.

На новогоднее выступление Люда приготовила номер и вышла в пачке, кокошнике и балетных тапочках, в которых переступала на носочках, а мне казалось, что в носочки вставлены пробки от винных бутылок.

Колю и Люду роднило нечто важное. Такие люди, как отборная плоть мира сего, есть в каждом классе, как подмеченный писателями обязательный толстый мальчик или малахольный очкарик. За них и боязно. Бывало, такие видные, уважаемые люди взрослеют и, поперебирав покалиберно себе друзей-подруг, обязательно в конце концов находят и друг друга, и всем будто легче, безопасней становится. Ходят вместе, а потом и свадьбу сыграют роскошно, а потом годы спустя их встретишь порознь, изношенных жизнью, его – грузного, пропитого, её – истерически подсохшую, и обоих с выражением усталости и тяжести: тоже особой, сильнейшей породы. Высшего пошиба.

Никогда не посвящал я бабушку в свои душевные мытарства, но однажды поддался вечерней душевной слабости. Понимая, что надо сдержаться, стал подмучивать бабушку, мол, угадай, кто мне нравится из класса? И пролепетал словечко «влюбился». Оно претило, как чужой словарь, но я кое-как вылепил его бастующими губами, чувствуя весь «вырви глаз» и что зря полез.

Бабушка тоже чуяла лишнесть разговора и стала с показательной вынужденностью перебирать фамилии девочек, мол, раз дошло, то, конечно, пожалуйста, но между естественным разговором и этим будет такая же разница, как между словечком «влюбился» и словом «люблю». И пошло мерно-задумчивое перебирание: «Ну конечно, не Лоскутова, не Миронова, не Баукова, не Рыбина». Я помалкиваю, поддакиваю, а сам весь извожусь оттого, что при чём тут Рыбина, если есть Люда Чистякова… А бабушка гнёт свой перечень, в котором «не» нарастает и достигает вершины в слове «не Чистякова». А я, поёживаясь от ликованья, выпаливаю, что да, как раз Чистякова. Как раз она. Бабушка морщится, а я не могу понять, чем Люда-то не по ней? Пристаю. Бабушка долго ищет слово, мнётся:

– Ну, она… она, как тебе объяснить…

– Ну, какая?

Повисает, что называется, трудная пауза.

– Громоздкая.

– Как громоздкая?

– Ну, громоздкая… – Бабушка говорит прохладным голосом, в котором ничего нет, кроме недоумения: как можно не понимать, что Люда Чистякова – громоздкая девочка.

Больше всего мне обидно за свою несдержанность, ведь знал, не следует такие разговоры вести, а повёл:

– Бабушка, ну как громоздкая-то?

– Ну так… Все дети, как дети, пришли. А эта – в пачке!

То, что я не всё путал и запоминал по-своему, подтверждается бабушкиной записью: «Вчера их отпустили после трёх уроков и он ушёл с Сашкой Васильевым в их двор. Я два раза бегала в школу. Прихожу – он дома. Руки в мазутной грязной воде с желтизной. Пробрала, и весь день был какой-то другой, как-то открылся, говорил о других ребятах, о секретах. Да ещё Димка с соседнего двора – говорят с ним секреты. „Я ему сказал секрет“. Я не спрашиваю, какой. „Только я тебе не скажу“. Молчу. „Я тебе на ушко потом“. – „Скажи сейчас“. И он мне шепнул: „В какую девочку я влюбился?“ – „Какую же?“ Стала перечислять. Оказалось, Чистякову. Вкус неважный».

4

В конце февраля Нелли Григорьевна таинственным и торжественным голосом сказала, что ближе к весне мы пойдём в «подшефный детский сад вешать скворечники». Детский сад этот был неподалёку от нас во дворе дома, который я проходил по дороге в школу. В арку виднелись тополя, огромные, зимние, предвесенние: стволина понизу в морщину, а дальше гладкий и холодный до дрожи. Если задрать голову – шершавые бугорки, голые ветки и синее небо с бегущими облаками.

К весне я заболел. Не слушался бабушку, набрав полные валенки снега, лазил по сугробам, проваливался, валенки застряли с носками, я умудрился ещё и побегать босой, выпендриваясь перед Мишкой Кузнецовым. Бабушка безобразие записала подробно, хоть и не знала про снятие валенок. «Был скандал с ушанкой (серой, на пуговке уши). Не хочет застёгивать. Я застегну, он расстегнёт. Так и сидели минут 15 в вестибюле, а потом по дороге продолжалось. Наконец – не расстёгивается, видимо, руки замёрзли, идёт, ковыряет застёжку, злится, ревёт со зла. Ветер, метель… Возле дома: „Не пойду домой, пока не расстегну!“ – „Ну и не ходи!“ Пришёл минут через двадцать со двора – полные валенки снегу, шапка расстёгнута… Вот злыдня!»

И вот болею, голова в жару, и жар то тяжёлый, то сладостный, и, конечно же, малиновое варенье, и морская зыбь чая в блюдце, и бабушкин голос, особый тон, который она будто специально держит для меня, больного, говоря коротко и немного торжественно. И мне будто и разрешается много, но и интерес ко мне особый, внимательный. И особое чувство заоконной жизни – она как сквозь ватный подбой доходит, и взрослые несут её с улицы мне в упрёк.

И вот сильней озноб, и вместе с жаром начинают клубиться шершавые бездны, наваливаются адские вереницы несметных чисел, меня мутит, и я рушусь в серые пупырчатые жернова, которые всё вращаются и вращаются, пока вращение не становится спиральным и не выносит меня отдышаться. И я ворочаюсь в потном облаке жара уже с наслаждением, и если начинаю о чём-то думать, то картины сами растут, наслаиваются и обретают необыкновенную горячечную притягательность. И я, конечно, представляю своих любимых хищных птиц, которых обожаю рисовать и которые мне нравятся своим грозным взглядом из-за нависающего надглазного козырька. И я тоже хмурюсь и очень хочу быть похожим на орла, особенно при Люде. Представляю и Люду, и как она бессознательно улыбается и поворачивает голову в сторону Кольки, когда он городит какую-то смешную грубятину.

Орёл садится на тополь. Я и в обычной-то жизни прекрасно чувствую тополя, а тут они буквально выдвигаются навстречу – утренние, ледяные, гладкие, как железная труба или промёрзшая кожа. Появятся и исчезнут, и снова вскипает варево жара, а когда малиново-чёрные клубы расступаются, вижу картину, по края наполненную спасительной крепостью, потому что в неё перешли чугунные ядра, катавшиеся в моей голове. В ней всё просто и прекрасно: два великолепно мёрзлых, прямых, как стрела, тополиных ствола.

Ствола два, а нас трое: Люда, Колька и я. Люда в синем пальто и в кружевном кокошнике. За тополями у забора остатки снега, у нас под ногами тополиные корни взламывают асфальт, и на них лежат два скворечника. Кто первый повесит скворечник, того и поцелует Люда Чистякова. Будучи первейшей руки знатоком птиц, я лучше всякого Кольки знаю, как лезть и вешать.

Утро ясное, к обеду пригреет, и клейкие, похожие на ос в меду, почки вот-вот набухнут на ветках, и я чувствую их острый горьковатый запах. Но пока рано и морозец. А по мёрзлому стволу особенно опасно лезть.

Неизвестно откуда появляется Нелли Григорьевна с остальным классом, болеющим, ясно, за Кольку. Нелли Григорьевна не разрешает мне лезть, но я рассказываю ей про мои летние залазы, и она сдаётся. Да и Колька рвётся, а он настолько влиятелен, что Нелли Григорьевна не может отказать. Удивительно, насколько она считается с его видностью, завораживается им. Таким никто ни замечаний не делает, ни к директору не вызывает, хотя Колька и троечник, как и я.

Я опережаю Кольку и лезу на тополь, и чувствую, как простреливает под коленками, когда нога соскальзывает с бугорка. Ствол гладкий, и на бугорки вся надежда. Главное – долезть до толстой ветки. Ярко вижу голый бледно-зелёный ствол, и опиленный отвилок на фоне синего неба.

Знаю, что Люда смотрит, и когда у меня снова соскальзывает нога, у неё вырывается нежное и испуганное: «Ахх!» Но я долезаю, сажусь верхом на развилку и победно поднимаю на верёвке скворечник… Колька с красным от злобы лицом карабкается по соседнему стволу и который раз бессильно сползает.

В разные залазы я то прибивал скворечник гвоздями, то привязывал за сук. И всегда труднее потом было слезть. Но я обнимаю мой тополь что есть силы, прижимаясь щекой к его промороженной шкуре – и небрежно сползаю на землю… спасибо тебе, брат-дерево.

5

Лет тридцать спустя я крепко заболел в тайге, и тогда особенно часто заприходила ко мне во сне бабушка, поя малиной и читая: «У Лукоморья дуб зелёный». Я всё спрашивал, помнит ли она те тополя и запах их клейких листочков, а она говорила держать ноги в тепле, а голову в холоде. И что я не выздоровлю, если буду «так мало читать и так тужить по ней и по детству»…

Оптина пустынь

– Для умиления нашего, для очищения сердец наших и как некое указание нам…

Ф. М. Достоевский. Братья Карамазовы.

Для чего дети даны…

1

Каждый год по весне бабушка искала мне на лето место поглуше, попервозданней и однажды ездила на разведку к моему другу Василию Филиппову в Киржач. Годы спустя я попросил рассказать Василия о той разведке. Вспомнил он мало: приехала, вязаная кофта с очень большими пуговицами… Шла очень быстро… пила чай, немногословная, деловая, сразу стала спрашивать, далеко ли речка, не теряя времени обежала окрестности и сказала: «Нет. Речка далеко: Мишке не понравится. И железная дорога близко, на голове».

Василий так написал потом: «Приехала сухонька не бабушка, а пожилая женщина. Юбка простенькая колышется на ветру вокруг ног-щепочек. Губы тонкие поперёк и взгляд добрый и изучающий: что-то вы тут задумали? Сошла с поезда. Наклонилась от поясницы и быстро пошла мелкими шагами. Мы за ней еле успевали. Жаркий день был. Коротко сказала: „Чаю…“. Сели на терраске в холодке. Налила в блюдце, щипчиками откусила кусочек сахара, не закинула, аккуратно положила в рот и пить начала помалу. Без прихлёба. Нежно так, аккуратно. Потом малиновое варенье. И ещё чашечка из блюдца. Говорили мало. Сказала: „Спасибо“. Встала рывком, вышла на улицу, закурила „гвоздик“ „Севера“. Постояла молча и… побежала себя догонять до речки. Я не побежал, всё равно не догонишь. Потом ещё в лес, потом по соседям, потом как-то незаметно на электричку – и в Москву. Внука к нам не привезла, повезла в Оптину пустынь».

2

За четыре версты отстоит от Козельска знаменитая Оптина пустынь.

Когда ещё одну страницу перелистнула городская зима, именно сюда привезла меня бабушка на лето, и я, не ничего не знавший о святом этом месте, принял: Оптина – значит Оптина, по-другому и быть не может.

Как решилась она на Оптину и как нашла там жильё? Ничего не знаю, кроме того, что заранее съездила и всё устроила. Походы наши и добирания настолько слились в одну бесконечную дорогу, что помню лишь электричку до Калуги и автобус до Козельска. И что в Калуге бабушка показала из автобуса музей Циолковского (космонавтики, если точно) – нечто космически-ракетное с серебристым куполом. И что книжку про Циолковского везла с собой.

Бабушка сняла комнатку в домишке на краю соснового бора у бывшей почтальонки Веры Ивановны, маленькой, сероглазой и загорелой до смуглости старушки, похожей на добрую Ягу – лицо морщинистое, длинноватое, чуть носатое.

Оптина пустынь тогда звалась просто – Оптино. На реке с ярким и животворным названием Жиздра, притоке Оки. Места, благодатные немыслимо. Юг, но леса в самой силе и не перешли в лесостепь. Ни тебе северных ельников, ни стальных вод, всё нежнейшее, ласковое – дубы, липы, яблони в садах. Такая и есть она… колыбелюшка.

Приезд в Оптину был подпорчен: бабушка забыла в Москве «Братьев Карамазовых». С поисками книги и связан наш поход в Козельск в первые же дни. Кроме книги мы, по обыкновению, искали бабушкин дом – она и здесь умудрилась пожить. Отец, Иван Иваныч Вишняков, работал в Козельске мировым судьёй.

В Козельск идти по дороге вдоль Жиздры до шоссе, где автобусная остановка, а потом через мост в Козельск. Как раз у моста бабушка сказала, что хан Батый прозвал Козельск «Злым городом».

«Козельск впервые упоминается в летописи 1146 года». 1146 же годом датируется, между прочим, и Елец, а Москва только на год позже. Слово какое – упоминание… Не то упокой души предков, не то поминание. Тайна, древность. Замереть только… В 1238 году хан Батый не мог взять Козельск два месяца, город стоял насмерть, и враг вошёл, только когда все погибли. Убит был даже двухлетний князь Василий.

В 1941 году немец захватил Козельск в начале октября, а выбит был в конце декабря. Освобождал город генерал Белов со своим кавалерийским корпусом. 1238-й и 1941-й. Семь веков. И всё то же самое – белая даль и чёрные фигуры конников. И кровь на снегу.

В Козельске мы «Карамазовых» не нашли и поехали в другой какой-то посёлок. Стояли на остановке автобуса перед Козельском. На проезжающем автобусе было написано «Сухиничи». Сухиничи, Белёв для бабушки так же привычны, как Вичуга, Решма. Дорога шла на Белёв, где в бабушкином детстве делали полосатую пастилу из антоновки.

На автобусе мы добрались до какого-то посёлка, попали в нём в краеведческий музей, и там была фотография на стене: убитая немцами русская девушка. Снята по пояс. Красивая и статная. Волосы раскиданы, размётаны. Грудь обнажена и исколота штыком.

Назад идём вдоль Жиздры, кусты укрывают берега резными шарами. Бабушка рассказывает, что Оптину пустынь основал раскаявшийся разбойник Опта. А название Жиздры объясняет так: когда-то давным-давно росистым утром просыпался на левом берегу речки мужик, не то рыбак, не то плотогон, и кричал: «Жи-и-и-ив?» А с другого берега другой – не то рыбак, не плотогон: «Здра-а-а-ав!»

Счастливая пора

У бабушки забота найти «Карамазовых». У меня своя – не знаю зачем, но мне страшно надо добыть бензину. И у меня приготовлен для него лекарственный бутылёк.

Но сначала я должен принести воды. Ведро большое, двенадцатилитровое. Ручка режет ладонь, и плечо тянет до ломоты. Ведро нескладно вбок бьёт по ноге в колене, вгибая против естества вовнутрь. Штанина становится всё мокрее и всё противней липнет холодком.

Подхожу к дому, но совсем отнимается рука, и я ставлю ведро на передых. Брякает его ручка. Мою освобождённую руку как вздымает – настолько ей легко после тяжёлого ведра. Перевожу дух. Оглядываюсь. У соседки складывает дрова странный парень, похожий на индейца из кинокартины: узко-посаженные глаза, длинное лицо, длинные волосы. Глаза серые – и пристальные, и рассеянные одновременно. Одет в брюки и пиджак. Вера Ивановна сказала, что соседка ему заплатит рубль за работу.

Дома ставлю ведро на лавку, говорю бабушке, что иду гулять, а сам собираюсь на разведку. Бабушка тоже собирается идти: в посёлок в магазин. Проходим под остовом надвратной церкви – голыми кирпичами без штукатурки. Встречаем двух «михеев». Михеями зовут механизаторов – в монастыре техникум. У михеев, как у семинаристов, свой устав: патлатость, крашенные хной до красно-рыжести волосы и штаны клёш. Волосы по шею, очень плотные, с боков пышные, объёмные, вся причёска квадратом.

Заходим в магазинчик – бабушка берёт мутный яблочный мармеладец и пряники, мятные и словно пыльные. Я прихватываю пряник, и мы расходимся, бабушка домой, а я по своим делам.

Попадаю на могучее игрище – на футбольном поле и взрослые, и детвора играют в лапту. Стою, смотрю, и меня впечатляет повальность игры и деревянная бита, похожая на весло с коротким череном.

В Оптине прорва мотоциклов. Их два сорта. Старые чёрные с будто кирзовыми седлами. У них задние фонари с железным корпусом и стеклянным кругляшком. И есть мотоциклы новых образцов – бежевые, светло-зелёные, синие – с цельно прозрачными задними фонарями. На солнце они горят на просвет, и непонятно, работает ли лампочка.

Вокруг мотоциклов мальчишья жизнь – взрослый хозяин, за ним двое-трое особо приближённых мальчишек постарше, под ними основная ватажка и дальше совсем козявки, сами ковыряющие «козявок», но уже лезущие: «Это газ, а это сталтёл. Не тлогай, сказано!»

Вера Ивановна говорила: «Ты не дружи с этими мальчиками. Они нехорошие… Они… Они… курицу могут убить». Я особо не лез, но дружил.

Иду – на лужайке разобранный мотоцикл и кучка народу. Рослого парня в чёрном и с очень белыми волосами я знаю и прошу бензину. Не спрашивает, зачем: будто хотеть бензина – само собой разумеется. Мне наливают из крантика в баке мотоцикла. Льётся бензин, струйка пенно продолжается в растущем золотом объёмчике. Из горлышка плывёт плавленое марево и острый, пьянящий запах.

Парень прощается со мной, размашисто заведя руку и крепко пожав пятерню. Он уносится на мотоцикле, и его расстёгнутая рубаха развивается пузырём. Я очень хорошо чувствую силу рубахи, расстёгнутой на груди, грудную загорелость и крепость.

Иду обратно с бутыльком. Навстречу едет на велосипеде дядечка в очочках и шляпе. Он останавливается и начинает щупать колесо – оно пропорото. Я тоже останавливаюсь.

Дяденька приехал из Козельска, и колесо надо ремонтировать. Он так и говорит «ремонтировать», и слово звучит пугающе основательно. У дяденьки «принадлежность» – коричневый подсумок на раме с запорным колечком, и в нём абсолютно всё – и резиновый клей, и заплатки, и даже наждачная бумага. Дядька переворачивает велосипед на руль, снимает колесо и вытаскивает камеру. И я тоже словно участвую, и чем дольше стою, тем труднее уйти, хотя до этого был совершенно свободен. И мне чудно – вроде и не обещал помогать, а всё равно как обязан.

Дяде нужен бензин обработать резину: «Обязательно надо обезжирить поверхностя». И я с радостью протягиваю свой бутылёчек. Дядечка заклеивает камеру и на прощанье жмёт руку. И смотрит на меня особым и новым для меня взглядом – говорящим, что мы с ним почти на равных, что он оценил мою запасливость и готовность к выручке. Ему хочется сказать что-то приятное кроме «спасибо, молодец», и он смотрит внимательно, немножко мимо и говорит задумчиво: «А у тебя сейчас самая счастливая пора!»

Я бреду по Оптину и думаю: «Да что за чепуха! Какая же это счастливая, когда Валерка унёсся на мотоцикле в развевающейся рубахе, а я стою, открыв рот… И незнамо сколько ещё стоять…»

А дома хорошо, прохладно… Бабушка наливает молока, и я пью с пряниками.

Вечер у нас тихий. Лежим в кроватях. Работает радио – жёлто-костяной корпус с репродуктором из золотистой ткани. В его воркотке что-то особенное, бо́льшее, чем знакомство с новостями или песней. И что-то и грустное, умиротворяющее и очень наше с бабушкой. Спрашиваю, что такое «телетайпное агентство», и бабушка объясняет очень приблизительно, что какая-то лента…

Засыпая, вспоминаю жаркий день и свой поход. И как бензин прячу в лопухах, а из них выбегает, отряхаясь, ржаво-рыжая курица.

Дон Кихот и Достоевский (девичья кровь)

Лес начинался почти от нашего дома и казался необыкновенно высоким – в сложном пересечении стволов, золотистых сосновых ветвей, чёрных дубов и лип и обязательно с косо навалившейся лесиной.

Чернота липовых развилок и свет солнца дополнялись видом иволги-самца в вышине – нежно-жёлтого с чёрными крыльями. Лодочкой, чёрно-жёлтым веретеном он перепрыгивал, перебирался по ветвям, время от времени разражаясь флейтовым «фитиу-лиу», слышным за версту. Огромный и объёмный крик этот птица издавала абсолютно легко. Сочетание гладкой желтизны с матовой чернотой, чёрная полоска через глаз и верховой посвист давали целый образ, нечто близкое Соловью-разбойнику. И пусть иволга рода женского, а это был некий «он», невидимый, переменчивый до грозности и способный в уплату за свистовое великолепие изойти вдруг хриплым и сорным кошачьим мявом. Этот некто стоял над лесом, над далью, а жёлтое веретёнышко с чёрными крыльями было только видимой частью, уловкой, обманом.

Иволги здесь водилось в изобилии. Из дому хорошо был слышен и пересвист, и вяжущий кошачий взвяк, который так же отличался от роскошного свиста, как грязно-зелёная самка иволги от сливочно-золотого самца.

Лес казался бесконечным, хотя если взглянуть на карту – как островок. Внутри островка Скит. Туда мы и пошли с бабушкой погожим деньком.

Поперечные корни на тропинке. Тыкаю носками сандалий, бабушка говорит: «Не бей – развалятся». Про старца Зосиму, Алёшу Карамазова и Достоевского она заговорила, не представив их. Так, проходя пасеку, скажут: «Титов мёд любил…» Какой Титов? Такой и Титов. «Старец Зосима», «Алёша». Раз скажет, два, три, и вот они будто рядом. Идут этой дорожкой. О корни тыкаются… Алёша у бабушки, как солнышко, могла бы сказать: смотри – Алёша вокруг. И никакого просветительства, что, мол, Амвросий Оптинский такой был, прообраз Зосимы, а Зосима – это только герой произведения… Нет: «Идём в Скит. Там Зосима жил». Я уже чувствую, что Алёша не только сюда ходил, а Зосима не только жил, а оба они настолько согласно сосуществуют здесь с иволгами, что сам Фёдор Михайлович по сравнению с ними лишь книжная прибавка.

В Скиту музей литературы. Сейчас его нет, хотя следовало бы оставить – и Гоголь, и Достоевский, и Толстой бывали в Оптиной.

Мы в Скиту. Солнце. Зной. Прорва кошек. Бабочки. Чёрная траурница, привставая на крыльях, летит зигзагами, вся в пыльце, в чёрной замше с лиловым отливом… Её кидает вверх, вбок и последним броском куда-то вовсе уносит. Тут и там кошки валяются разомлевшие, развязно-недвижные, жаркие. Сам музей – что-то домашнее, с деревянной церковкой. Жара, безмятежность… Всё крашеное, пересохлое и тонущее в цветах, среди которых множество георгинов.

В палисадничке меж георгинов пожилая женщина. Бабушка здоровается с достоинством и спокойно:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте. – И женщина поднимает глаза. Незагорелая, в белом платке. Овальное правильное лицо. Не старушка, а словно усталая. Елена Васильевна.

Бабушка:

– А скажите, что это за сорт георгинов?

– Это чёрные георгины…

– Апухтин про них писал… – говорит бабушка немножко мне и немножко Елене Васильевне – задумчиво и с той же интонацией, что про Титова, которого все знают. «Апухтин» звучит воздушно.

Бабушка спросила про музей, и пока я трогал раскалённых кошек, разговорилась с новой знакомой. Кошку мне хотелось отделить от земли, подклинив ладонью. А она изо всех сил тяжелела и пыталась с ладони не съехать.

Елена Васильевна крикнула:

– Миша, оставь её… Пойдём чай пить с сушками!

Музей в тот день не работал.

Для приличия я ещё помучил кошку, сыпя на неё струйкой пыли, а потом пошёл на зов, и вот мы сидим в комнатке. На окнах герани. По стенам полки, плотно заставленные книгами и всякой всячиной, из которой мне сразу приглянулся чугунный Дон Кихот, тоже читающий книгу.

Меня напоили чаем и отправили смотреть полки. Я и толокся, и слонялся, трогая книги. Краем уха слушал про девочку Сашу, которая в войну пошла вместо девятого класса в госпиталь за ранеными ходить. И что в марте туда некоего Рокоссовского привезли… И что кровь ему нужна, а Сашина как раз «подошла по группе». Рокоссовский уже на поправку идёт, в палате лежит и говорит: «Посмотри, мартовское солнце играет в окне. А во мне-то девичья кровь!»

– Во мне-то девичья кровь! – повторяет Елена Васильевна.

– Арсений у Рокоссовского служил… – вдруг как-то вневременно и предельно задумчиво говорит бабушка, протяжно ударяя на «Арсений». И спохватывается: – А у вас случаем Достоевского нет?

– Есть, конечно. Вон там, на полках. Миша, стул возьми. Заодно Толстого поставь на место.

Я взял Толстого. Полки были перегружены, и бабушка покачала головой, глядя, как я, громоздясь на стул, чуть не своротил Дон Кихота – машинально в поисках опоры попытавшись за него схватиться. «Машинально» – бабушкино словечко… На полке меж книг зазор – там косо стояли «Братья Карамазовы». Я стал их вынимать, но начали заваливаться соседние книги, придавленные амбарной книгой и какими-то папками. Наконец я выудил Достоевского – в простецкой, будто из картонки, обложке и с какой-то лиловой пометкой. Я его держал в левой руке, а правой начал вставлять Толстого, который оказался выше остальных писателей и упёрся в амбарную книгу. Папки над ним оживились, поползли друг по другу и посыпались на меня вместе с амбарной книгой. Прикрыв голову «Карамазовыми», я спрыгнул вниз и замер, продолжая прикрываться Достоевским. И был прав, так как через мгновение на меня спикировал Дон Кихот.

Чтение

Читал я вечерами, страница за страницей, не перескакивая и не пропуская ни строчки – в ту пору любая книга умудрялась пролиться сквозь самые незрелые и непроточные места моего сознания и пойти в немудрёный зачёт.

Что же запомнилось? То же знакомое ощущение смутной тоски, тяги неведомого, тревожного, которое я испытал при чтении «Драмы на охоте» и долго принимал за главное в литературе. Запомнил пестик, в котором словно отлилось, набрякло это чувство назревающей беды, её неминуемости и бесконечности ожидания. И Смердякова сразу ясно себе представил и помню, как бабушка, произнося это имя, прищуривалась и подёргивалась, как при разговоре о змеях. И невозможно насмешила в письме Фёдора Карамазова Грушеньке приписка «и цыплёночку» («Ангелу моему Грушеньке, если изволит прийти»).

Запомнилось выражение «клейкие листочки» и гулянка в Мокром. Диалог Дмитрия и Грушеньки перед его арестом и ощущение какой-то труднейшей дороги к пониманию меж людьми, брезжащей, текучей правды, в которой Божье побеждало плотское…

Остального – как не бывало, но вдруг спустя годы оказалось, что многие строки и образы, заронясь, лишь лежали молча, ожидая часа. И стоило их тронуть перечтением, ожили во всей силе.

Ещё я долго считал, что Скотопригоньевск – это Козельск и что Достоевский жил в Козельске и ходил в Скит по нашей с Алёшей дорожке. Обнаружив, что прообраз Скотопригоньевска – Старая Русса, был разочарован и почти оскорблён. Тем более Козельск – козы и Скотопригоньевск – скот…

Читаю за столом у окна, пока бабушка не «закругляет» меня ко сну. «Бабушка, а кто такое старцы?» Бабушка вдруг рассказывает, как Толстой ушёл из дому и поехал в Оптину. Как он подходил к воротам и не то вошёл, не то не вошёл… Так вошёл всё-таки? И что такое «отлучили»? Бабушка, Толстой же хороший, он «Войну и мир» написал.

– Спи.

И мне кажется, что слово «отлучить» связано с лучиной. И что Толстой сидит с лучиной, а Достоевский – со свечкой…

Ай, заблудился…

Ещё по приезде в Оптину я по своему обычаю немедленно сделал лук из орешника, который здесь рос богаче и многоствольней, чем в Ладыжине. Со стрелами я уже научился управляться: срезал в полдерева стволик у наконечника, протачивал продольную канавку и вживлял туда гвоздь остриём вперёд, накрепко примотав ниткой.

Утром вовсю поют иволги, и я, схватив подзорную трубу, бегу в лес, где уже облюбовал заповедную одну полянку. Думаю, каждый мечтал в детстве о такой полянке в лесу, где ты, как дома, и солнечная-зелёная эта горница с каждым днём становится родней и привычней. Появилась полянка так.

Пустил я стрелу в небо вдоль высокой сосны. Стрела попала исподнизу в ветку возле вершины, впилась гвоздём и, упёршись хвостом в другую ветку, встала враспор. Я попытался её выстрелить, но не мог попасть, да и боялся засадить вторую стрелу. Пришёл на следующий день, сел на брёвнышко и стал смотреть на стрелу. Так место и обжил. Зажатая стрела чуть играла, ходила, когда дул ветер, а со временем усохла и выгнулась.

Лето уже перевалило за середину, но стояла жара. Я наконец осилил «Братьев Карамазовых», и как-то поутру бабушка отправила меня к Елене Васильевне отдать книгу. Таскался я везде с трубой, поэтому книгу положил в рюкзачок. Идти недалеко, «шагов четыреста от монастыря через лесок, через лесок!», как говаривал помещик Максимов. Однако не всё так близко, к чему путь короток.

Удивительными законами живёт детство. То тебе нестерпимо нужен бутылёк с бензином, а то он день за днём лежит в лопухах, и ты о нём не вспоминаешь. А то как ни в чём ни бывало возникает во всей нужности и сам кладётся в рюкзачок вместе с «Карамазовыми» и спичками.

И вот, как говаривала бабушка, жарким утром надел я рюкзачок и первым делом пошёл под стрелу, где, собрав кучку из веточек, облил их бензином и поджёг. Первая спичка потухла, не долетев. Вторая, со шлаково-корявой головкой, загорелась, искря, но тут же тоже потухла. А третья попала, и бензин гулко пыхнул, шарахнув жаром. В ярком солнце незримо пошёл огонь, затрещала подстилка. Рыжеватая полёвка прокатилась, выскочив из скоростного своего тоннельчика – склеенных травяных арочек, и так же не сбавляя хода, исчезла в его продолжении.

Травинки скручивались кольцами, извивались и мгновенно чернели, и ширилось чёрное поле, только по границе которого и было понятно, куда идёт пламя. Оно окрепло, обрело яркую плоть на сухой коряжке с рыжими муравьями и пошло с хрустом пластать полянку.

Я пытался его топтать, но огонь разрастался с неимоверной скоростью и в разные стороны. Дичайшая паника придала прыти, и я то яростно топтал, то хлестал веткой. Линия огня оживала, пока я бежал на другую сторону. Так и метался, пока каким-то чудом, силой испуга не забил пламя.

Сунув в карман пустой бутылёк-улику, пошёл я с трубой дальше, причём этим пожаром меня, как дугой, отбросило – хотелось подальше уйти от палёной полянки. Бойко шагал по промежуточной тропке, пока не оказался на песчаной дороге меж сосен. Шёл я споренько, когда навстречу вывалил квадратнейший и синеглазый молодой мужик с широким поставом озорных глаз. «Вдруг трубу отберёт!» – подумал я и ломанулся в лес, а мужик закричал: «Куда побёг, а ну, вернись!» Проказа звенела в раскатном его голосе. Но главное, он словно знал о моей проделке.

Дорога вывела не то на деляну, не то на подсочку – песчаная площадка со старыми тракторами, рамами и двигателями. Именно в жару вся эта замасленная смесь лесного дела и техники была особенно притягательна – и своим духом масла и солярки, перегретых на солнце, и запахом раскалённой хвои, ковром лежащей на песке. Хороши были коробки, шестерни в слое солидола с замшево-пыльным налётом, под которым, если ковырнуть, открывался прозрачный мармелад с синим отливом. Я поковырял палочкой, а потом залез в кабину от колёсного трактора – с пучком рычагов и замшелой землёй по полу. И ахнул: под тряпкой стояло ведро с солидолом. Я достал бутылочку и долго набивал, упихивал туда палочкой солидол. Он звездастым комком вставал в отверстии, я уминал, и снаружи на горлышке оставалось больше, чем попадало внутрь. Солидол прилипал к палочке, тянулся, и солнце горело в его жилистых волокнах. И всё как-то медленно тянулось, задумчиво… Палочка с солидолом, изгвазданная в песке… Перекочёвка этой смеси на мои штаны и рубаху…

В небе тем временем потемнело, и стала наползать из-за сосен матово-тёмная туча с белой оторочкой. Ветер пошевелил посеревшую листву и погнал вместе с жаром какую-то не то пыльцу, не то мелкий древесный мусор. Время обеда давно прошло, и я заторопился домой.

Бабушка и Вера Иванна сидели на лавочке у крыльца с тем особенным и молчаливым видом, какой бывает, когда ты провинился и по этому поводу уже всё давно решено и готова расплата. Взбучки я почти жаждал, надеясь, что под мои видимые злокозни спишется и чудом потушенный пожар.

Бабушка что-то рявкнула и молчала, поджав губы, а Вера Иванна была за меня. И всё повторяла: «А мы смотрим, туча́ заходит, не знаем, что и думать: „Ай заблудился“». И ещё несколько раз повторила: «Ай заблудился».

Вечером

К осени всё раньше темнеет. Иду из лесу. Поёживаясь от холодка, подхожу к дому, пересекаю внезапную волну тёплого воздуха, напитанного молочным запахом стада и чего-то домашнего, избяного. Дома бабушка ждёт с ужином, и я ужинаю, мешкаю и вдруг, набравшись сил, снова иду к лесу.

Стемнело, и его стена кажется особенно чёрной и непреодолимой. Но обязательно надо победить объёмную черноту и пройти хотя бы пятьдесят шагов. На следующий вечер сто… Потом сто пятьдесят. Тьма, но я иду… и впервые ощущаю, сколько силы в преодолении. Правда, обратно несусь стрелой, меня буквально накачивает какой-то летучей и вздымающей силой, и мне кажется, что ночью бежать быстрее. В эти же дни бабушка читает мне книгу про Циолковского, а там говорится, что ночью сильнее лунное притяжение. И от этого легче бежится…

Выношусь из лесу. Шаря лучом фары по траве, проносится мотоцикл – паренёк везёт девчонку, слышно, как встряхивает их на кочке и как девчонка взвизгивает. Уносится во тьму горящий задний фонарь и удаляется рокоток, затихает раскатно и одиноко. И в воздухе ещё долго стоит тревожащий, зовущий запах дороги – смесь пыли и сгоревшего бензина.

Наконец и нас забрала дорога, из которой не помню ничего, кроме заезда в Калугу к бабушкиной тётке, сестре Ивана Иваныча, когда-то гостившей в Козельске. Большой дом на краю трассы. Огромное, какое-то обострённо пустынное высокое крыльцо – с боковой лестницей вдоль сруба. И крупная, ширящаяся к низу старуха, в каких-то чёрных юбках, с продолговатым лицом, очень добрая, спокойная и монументальная. Тетя Лёна…

И вот я в городе, хожу в школу, гуляю, занимаюсь какими-то делами. А сердцем в Оптиной, которая уже обрела мучительную притягательность прошлого и только крепнет и осваивается в памяти. И особенно безвозвратными кажутся последние наши вечера. Они мучат меня, не отпускают и объединяются в один-единственный вечер.

Набродившись по лесным окрестностям, возвращаюсь домой. Уже давно не поют иволги, только в полумраке подлеска слышится монотонная позывка незнакомой какой-то пичуги. Сквозь переплёты ветвей чуть теплится закатное небо. В сумраке оно кажется частью леса, его тусклой задней стенкой, но когда выходишь на прогал и видишь рыжий закат со светящейся облачной кромкой, то небо становится вновь просторным и недосягаемо далёким.

Часть вторая

Уголёк

Оптинское лето – последнее из как чудом поведённых и детски-ясных. Ясность эта уже и в Оптиной терялась, доходя просветами, а дальше и вовсе пошло мутнеть наше с бабушкой небушко, и дрогнул казавшийся вековечным уклад. Бабушка старела, а главное – я взрослел, и всё реже моя крепнущая пятерня искала её сухую и можжевелово-тёплую ладонь.

Пошла череда летних житий, настолько сумбурных, что не могу в точности выстроить их порядок. Бабушка каждую весну искала новое место, где обязаны быть и лес, и речка, и даже ходила легенда: встречали то на пароходе, идущем по Волге, то в поезде немного странную и «такую интересную» пожилую женщину, которая ищет для внука деревню на лето. В синей косынке она и курит «Север».

Одно из таких лет прошло в деревеньке под Новым Иерусалимом. Именно Новым Иерусалимом называла бабушка ту станцию, то место, через которое попадали мы в деревню, и таковым оно и запомнилось, хотя в жизни было городом Истрой. Деревеньку, понятно, открыла бабушка, чему предшествовал весенний поход в Ново-Иерусалим, который я запомнил на всю жизнь – настолько переполнил душу вид сияющих куполов, сочнейший, ликующий воробьиный перечвик и талый снег: ярко-белый снаружи, а внутри, как промнёшь и взмесишь ботинком, – таинственно синий, зелёный, зернисто пропитанный солнцем…

Так рьяно загребал я снежную жижу, что ботинки промокли насквозь, и бабушка вдруг заговорила о лаптях, в которые если и попадёт вода, то так же и вытечет. «Так ведь они мокнут!» – «Так из них и вытекает!» – «Так зато и мокнут!» Так и перекидывались мы этим весёлым «зато», шли по уличке, пока не поравнялись с зияюще-чёрным прямоугольником. Остов печи с трубой возвышался над свежим пожарищем.

Бабушка остановилась пред извечной этой картиной, словно сюда и вела и, медленно достав пачку «Севера», вытрясла о ладонь и продула папиросину. Пахло гарью, из-за сырости особенно остро, отчётливо, крупно. С краю пожарище будто еле курилось, но уже было не разобрать, дым ли это или туман от воды, которой пытались тушить. Или весенняя сырость, стоявшая над округой.

Помешкав и о чём-то задумавшись, бабушка вдруг заискала рукой за пазухой, охлопала карманы и сказала растерянно:

– Спички потеряла…

– Ща, бабушк! – Я был настолько уверен в своей полевой находчивости, настолько упивался ею и искал случай применить и показать бабушке, что немедленно ступил на тёплое поле и, разрыв чёрную груду, нашёл тлеющий уголёк. Он был остывающий, но тёплый, и с одного края дымился. Я подул на него, и он расцвёл пятнышком, я подул сильнее, наблюдая, как разрастается яркий островок. Наконец радостно запылала вся серёдка, и только боковины чернели отдельно, кристаллически отсечённые трещинками.

– А теперь положи на место, – услышал я бабушкин голос.

– Как?

– Так. Брось.

– Почему?

– Ты не понимаешь?

Я бросил уголёк на пепелище, пришлёпнув горстью снега.

– Я тебе не рассказывала? – успокоенно и чуть протяжно, почти бессильно спросила бабушка и, не дождавшись ответа, продолжила: – Однажды пошла менять… Далеко-о-о, километров за двадцать…

«Далеко» прозвучало гулко-холодно и одновременно с каким-то глубинным и неискоренимым одобрением этой далёкости.

– Как менять?

– Ну, менять, – сказала бабушка уже с недоумением: как можно не понимать, что значит «менять» в войну – ходить по деревням и обменивать вещи на еду…

– Андрюшка и мама маленькие были. А меняешь на масло там или картошку подмороженную… Кольцо, часы какие-нибудь, бабушка Вера одежду шила из старых занавесок. Иду, санки тащу… И курить страшно хочется, а спичек нет. И вот думаю, – вздохнула бабушка эпически, – дойду до деревни, хоть уголька спрошу. Вхожу в деревню, стучу в дом: «Дайте уголька». Ну и не́ дали.

– Почему… не́ дали? – повторил я.

– Не знаю, почему. Такие люди попались. – Бабушка сказала тем скучноватым голосом, который звучал, когда за кого-то неловко. – Ну вот… А мне так обидно стало – неужели жалко? И знаешь… – она задумалась, – слова будто… Я прямо услышала… Как будто голос: «Ведь столько огня будет, а вы не дали… Столько огня».

Было что-то дикое в том, что показательно трезвая во многих суждениях бабушка здесь помимо воли оказалась втянута в какую-то ворожбу. Бабушка помолчала:

– Ну и пошла дальше, там знакомые были в другой деревне. Переночевала у них, на другой день иду обратно, подхожу к той самой деревне и слышу… – бабушка прислушалась, прищурилась, подняв лицо, обратясь вдаль, – гарью пахнет… Знаешь, по морозу всегда сильно так…

Эти слова она сказала чуть распевно, а главное – не сомневаясь, что не имею права не знать, как наносит дымком в мороз – от всех этих деревень, кочегарок, пожарищ.

– Подхожу – и обмерла: на месте избы такой же вот квадрат… Труба только торчит.

Бабушка помолчала и добавила негромко:

– Никому, конечно, не рассказывала, а то, знаешь, люди… ещё скажут, что… сглазила. И пошла с санками…

– Бабушка!

– А?

– А эти тоже не́ дали? – сказал я и запнулся о кусок кирпича.

– Ничего не понял… – раздражённо сказала бабушка. – Смотри, куда идёшь!

Я посмотрел вперёд. Светился солнечными крупинками мокрый икряный снег, парил летуче и дымно, и его сияние ширилось и переходило в дымку в конце улицы, в синеву мреющих полей и перелесков. И меня окончательно подхватило чувство светящейся этой дороги, ликующей бесконечности, которая, имея отношение только ко мне, оставалось и частью бабушки, ею организованной, устроенной ради меня.

Эта бесконечность не соприкасалась с бабушкиным прошлым, при всей его святости казавшимся утлым, отболевшим и пронизанным тоской от того, что бабушкина жизнь безвозвратно проходит. И я был абсолютно уверен, что у меня будет совершенно по-другому и что конец моей дороги настолько неразличимо далёк, что его проще вовсе отменить, сбросить с прицела, чем высмотреть в этой сверкающей дали.

Деревенский (Портрет друга)

Больше ничего не помню из той поездки и не знаю, как именно нашла бабушка нашу деревеньку. И чего было больше в бабушкином метанье по средней полосе – жажды открыть ещё один разворот всё той же книги или неспособности прикипеть к одной странице. Обнадёживает единственное – в тяге к лесному, речному, заповедному я оказался верным продолжателем бабушкиного дела.

Мама моя словно решила продлить времена, когда они «с Андрюшкой» были неразлучимы и ждали бабушку с едой не меньше, чем дедушкиных писем с фронта. Так в деревеньку по Ново-Иерусалимом были поселены сын моего дядьки Андрея, Арсений, и его бабушка, дядина тёща из Казани. Невысокая, широкая, в очках и похожая на Сову из Винни-Пуха.

Братца Арсения звали Сенькой. Сенька был моложе меня на четыре года. Котлеты он называл «таклетами», трактор «траткором». Ел макароны с сахаром и всё время давал понять, что немаленький: «Не люблю младенцев – они ору-у-ут! Нелюзга!».

Сказано было не обижать Сеньку, и меня злило, что он это знает и пользуется, безнаказанно меня поддразнивая. С Сенькой обстояло бы всё поправимо, если б не дядина тёща, оказавшаяся совой довольно склочной и попортившей немало нервов моей бабушке. Она всё подшучивала, поддёргивала и давала всем прозвища. Меня звала Ушастым, а Сенькиного отца – «князем татарским», видимо, из-за скуластости, страшно мне, кстати, нравившейся.

Сенька Сенькой, а я дружил с одним серьёзным и сдержанным парнишкой, приезжавшим сюда с родителями к бабушке и деду. Звали его Василием. Познакомились так. Был влиятельный парень по кличке Сашка-Масяга. В вечно расстёгнутой рубахе навыпуск, малиновой в клетку и с длинным овалом на спине, который великолепно развевался, когда тот ехал на велосипеде. Когда Масяга нёсся, рубаха трепетала и выглядела флагово-твёрдо. Масяга этот попросил у меня насос подкачать велосипед. Вернул его Васька, когда я проходил мимо их ватажки, стоявшей в отдалении. Взяв насос, я, поддавшись фальшивому порыву показать, какой я хозяйственный, зачем-то внимательно оглядел и качнул насос. И тут же услышал Васин голос: «Проверяешь, не сломали?!»

Потом я встретил его с удочкой на речке.

Речушка была райская… Дно в жёлтом камешке. Прозрачная водица. И вот бродим в ней по колено. Тень. Недвижно зависшие стрекозы – синие, с зелёным отливом. Стрекозка висит, как прибитая, аж подрагивает в пласте воздуха, а подойдёшь – сорвётся, метнётся вбок и снова зависнет, шатнувшись. Словно кто-то не только вставил её на место, а ещё и покачал – прочно ли пришлась. Хороши стрекозы, и в названии – большое коромысло – столько равновесья, совершенства…

Был омуток, где все купались – к нему шла тропинка из деревни. Куча ребятни, хозяйские дочки. Дядя Валя, полный и со шрамом от операции на сердце – буквально располосованный донизу. Как-то забрёл Колюня, шатучий межпоселковый слепой. Ходил он с палкой и в слесарных очках, как у старинных мотоциклистов или лётчиков – с боковинами. Палка была жёлтая и словно речным песком отшлифованная.

Колюня мог прийти в клуб, в детский сад и чуть ли не в школу на урок, бухнуться на стул или на пол и, длинно выпростав ноги, с полчаса сидеть, нервно ощупывая пол или лавку с изнанки, а потом сам уходил. Этой повадкой он очень «докорял» (Васькино словечко) молодую новую завклубом. Она пыталась его выставить, но он злился, цеплялся за косяки и дрался палкой – не уходил, пока не выберёт одному ему ведомые часы средь детворы.

Так и на берегу сидел он, слушал ребячий визг… В жарищу… Среди голышни нелепо одетый в чёрное…

А мы с Васькой любили место за речкой, напротив омутка, где купались. Крутой лесной берег, в лесу площадочка, засыпаннная прошлогодней берёзовой листвой, а за ней густейшие большие ёлки, в которых попискивали корольки.

Наловив пескарей, жгли на нём костёр и жарили на палочках. Мокрые, набродившиеся по воде… Тучка найдёт на солнце, и ветерок потянет. Бывало, и Сенька с нами, и кто-нибудь из совсем «нелюзги» увяжется и сидит, весь в мурашках – на руках волоски «дыбарем» и обязательная сопля.

С Василием интересно. Я вовлёк его в птичью науку, и он по врождённой готовности к хорошей затее предложил устроить в большой ёлке засидку: «Настил сделаем, замаскируемся и будем себе наблюдать за птицами».

Васька спокойно говорит, с уверенностью, с каким-то даже требованием, мол, раз так – то пожалте и настил, только давай что-то делать. И вроде под меня подстраивается, но настолько свободно, что сила-то как раз от него идёт.

Послали нас в большую деревню за хлебом. В тот день я заболел и, пока ехали, у меня поднялась температура. Вася наладился в магазин, а я сказал, что, пожалуй, не пойду с ним, а посижу «на травке». Вася, выросший в деревне, задумчиво сказал: «На травке… Всё-таки ты городской…» Я же, считавший себя деревенским, запомнил эти слова навсегда и ещё больше потянулся к образу полевого паренька, неприхотливого и выносливого.

Когда с Васей убирали хлеб по рюкзачкам, остановилась грузовая машина с мужиком в кузове. Он весело выпучил на нас глаза и, достав за рога коровью голову, поставил на борт и, несколько раз ею качнув, погрозил нам. Мы было заулыбались, а он почему-то сказал: «А ну, не бузить, а то посажу в кузово!»

Зимой нам задали сочинение «Портрет моего друга». Я написал так:

«Я подружился с Васькой Макаровым в деревне. Он типичный (зачёркнуто учительницей) по месту рождения городской, а по убеждениям деревенский, как и я. Я дружил со многими ребятами, но он был (почему был? – учительница) самый подходящий. Например, мы с ним презираем городских „дачников“, которые не понимают Леса. Они ходят только с родителями. Они нарушают гармонию Природы: рвут бессмысленно цветы, а через пять минут выбрасывают. Они ходят по лесу и орут во весь голос, и так далее. Сейчас Васька учится в пятом классе. Он такого же роста, как и я, крепкий. У него высокий прямой лоб, светлые каштановые волосы. Карие глаза. Он всё умеет хорошо делать: ловить рыбу, лазать по деревьям, ездить на велосипеде. Он не любит нежностей.

Теперь о товариществе. Несколько дней подряд я плохо себя чувствовал. Я, конечно, об этом никому не говорил. И получилось так, что в один очень жаркий день в соседнюю деревню привезли хлеб. И меня послали за ним на велосипеде с рюкзаком. Васька тоже поехал.

В магазине было страшно душно, и стояла огромная очередь. Я почти всё время сидел около магазина на траве. Васька один простоял всю очередь и взял за меня хлеб. Мы взвалили на себя всю тяжесть шести буханок и, обливаясь потом, поехали по пыльной дороге. Васька всё время подбадривал меня. Он хотел даже переложить часть моего хлеба в свой рюкзак. Наконец я выдохся, и мы прилегли в роще. Когда я добрался до дому, оказалось, что у меня температура 39. Васька мне очень помог. У нас были тайны, но раз они тайны, я не буду здесь писать. Он, как и я, интересуется животными, и мы с ним целыми днями наблюдали за птицами.

Я считаю, что он очень хороший парень, и собираюсь писать ему письмо».

Иголка

В середине лета приехала проведать нас целая экспедиция родителей: Сенькины и мои. Помню хорошо запах, который они привезли из города: смесь черешни и чего-то современно-химического, исходящего от перегретых на солнце сумок. Помню загорелых после юга родителей и дядю Андрея с тётей Ирой, почему-то беспомощно белых.

В том, что дядя Андрей звал бабушку «мамой», для меня было что-то сотрясающее. Какое-то сокращение расстояний, насильное искривление мироустройства.

Утром по приезду мои родители с тётей Ирой ушли на речку, а мы с бабушкой сидели на лавочке. Долго спавший дядя Андрей вышел с тем видом, какой бывает у недавно приехавшего на новом нравящемся месте. Не торопясь, он сошёл с крыльца, рассеянно-благожелательно оглядывая округу. На нём была рубаха – крупная синяя клетка по белому полю. И настолько добротная, что пуговицы по сравнению с толстой тканью казались скорлупчато тонкими и ненадёжными. Одна была треснута пополам. Дядя Андрей потянулся, и она с щелчком отлетела от рукава.

– Давай пришью, снимай рубаху, – сказала бабушка.

– А так нельзя пришить? – спросил я, чтоб хоть как-то проявить себя при дяде, которого и боялся, и старался, чтоб заметил.

– Да сниму-сниму… Мама, ты же не хочешь мне память зашить… – сказал дядя Андрей, растягивая «а» в слове «память» и чуть улыбаясь ранними морщинками у глаз, так что непонятно было, верит ли он в примету или её вышучивает.

А меня снова ошеломило слово «мама», применённое к бабушке.

Бабушка сходила за иголкой и ниткой. Сидим. Дядя Андрей – с широким торсом, крепкий. Бабушка – в очках, с рубахой на коленях. Зубами она откусила нитку и, глядя на меня исподлобья поверх очков, протянула иголку:

– Мишка, вдень.

Я рад, что участвую в пришитии дядиной пуговицы. Прошла хозяйка и поставила литровку молока. Дядя отпил, и, хотя мне не разрешалось («слюней напустишь, и прокиснет»), дяде Андрею бабушка ни слова не сказала. Дядя Андрей выпил и кивнул сам себе:

– Хорошее молоко. Что значит корова…

А мне пришлось сбегать за кружкой. Я попытался налить, но дядя, видя, что лью мимо, сказал:

– Кто так льёт? Надо твёрдо и быстро – так вот. И уверенно.

И налил тем трудным и смелым движением, которое мне не давалось. Потом дядя очень смешно рассказал, как спит Сенька, как он за ним наблюдал и тот всё время раскрывался:

– Я его укрою одеялом, а он сбрасывает. Укрою – он сбрасывает.

«Л» он говорил, оттягивая угол рта, гласные произносил артистично и медленно, но тем смешнее представала картина. Сенька как раз пробегал мимо и, взглянув на отца, приложил палец ко рту: с хозяйской дочкой Галькой они играли в прятки, и он бежал прятаться.

Проводив Сеньку взглядом, бабушка отвечала, что «они всегда раскрываются». Не «дети», а именно «они». Это «они» всегда звучало у бабушки и моей мамы по-особенному: о детском племени говорилось как о чём-то опасно-странном и почти нечеловеческом.

Тут дядя Андрей пошёл с толстым рифлёным полотенцем на речку, а у бабушки кончилась нитка, и я уже был готов вдеть новую, как вдруг со стороны хлева раздался Сенькин вой. Бабушка рванулась туда, я следом, сгорая от лицемерного любопытства – во что ещё вляпался Сенька. Оказалось, что Сенька спрятался в хлеву, и тёлка наступила ему на ногу. Тут появились остальные родители и дяди-Андреева тёща, обвинившая в случившемся нас с бабушкой. Бабушка никогда не оправдывалась и с подобранным и напряжённым лицом всё искала возле у лавочки иголку, потерявшуюся в суматохе.

А потом захворала хозяйская корова. Хозяева решили, что она объелась клевера, стали «водить», а дядя возмущённо морщился, считая, что это не клевер: «Её же и не раздуло!» И качал головой: «Да о чём вы говорите… Не была она на клеверах ни на каких!» И снова невероятно морщился – даже не с превосходством, а с каким-то правом породы, будто всю жизнь держал скотину и считал эту сторону жизни такой же неотъемлемой, как и свои киношные достижения. Про вываживанье Зорьки он поворчал, что у неё ещё и нога болела, и зря мучили. И что раньше такого и в заводе быть не могло. И это раньше было совершенно бабушкино, но приправленное уже новым, нынешним, критиканским.

Павшая Зорька чернела посреди деревни недвижной и страшной глыбой. Мы шли с бабушкой и дядей по улице, когда в её в конце появилась сухенькая фигура с палкой. Брёл Колюня в своих слесарных очках. На подходе к корове он замедлил поступь, судорожно и коротко заработал ноздрями. И палка заработала, описывая полукруг. А сам Колюня как-то особенно напрягся и глядел вверх. Наконец палка наткнулась на Зорьку. Колюня на секунду замер, а потом, отрагивая, остукивая корову палкой, обошёл.

По улице навстречу брела наша хозяйка Наталья – уверенная и видная баба. Неожиданно и беспомощно она ткнулась лицом бабушке в плечо и заплакала. А дядя Андрей беззвучно хлестанул углом рта – уже без всякой буквы «л». От этого ещё сильнее сгустилась мгла деревенской беды, знакомой с раннего детства и мучительно-близкой. А в Зорькином сердце нашли иголку. Попала она через ногу – не зря Зорька хромала.

Узнав, бабушка, охлопала карманы на предмет спичек, встала и ушла по полевой дороге. За ней пошёл дядя Андрей, и я потянулся – тревожным хвостиком. Мы догнали бабушку в начале пшеничного поля. Я слышал из отдаления:

– Мама, да при чём тут ты? – возмущённо говорил дядя, снова нелепо употребляя слово «мама». И морщась невозможно и с протяжечкой, почти пропевая: – Мама, прекрати!

Потом вдруг отрешённо остановился и стал смотреть в поле, где плотная и ещё зелёная пшеница ответила седым переливом на порыв ветра. Посреди пшеницы стоял телеграфный столб с перекладиной. Дядя долго смотрел, а потом сказал задумчиво:

– На крест похоже.

Бабушка сбавила шаг. Дядя Андрей пошёл за ней, что-то сказал, тронув за плечо, а потом махнул рукой и быстро пошёл обратно. Попавшийся мне навстречу по дороге мальчишка кивнул на дядю: «Он плавда делизол?»

Я вернулся домой, где собаки таскали отрывок коровьего лёгкого, и ребятня тоже что-то таскала и продолжала обсуждать Зорькину гибель. А на меня нахлынули забытые истории про иголки, которые я слышал в раннем детстве от мамы и бабушки. Даже в школе нам учительница рассказывала, как кто-то зашивал, укололся и иголку утянуло в сосуды и протащило до сердца. А Лианозов спрашивал, была ли иголка с ниткой, и если да, то почему за неё нельзя было поймать.

Воспринимались эти истории как назидания, шитые этими самыми белыми нитками, – чтоб с иголками осторожней были. И каждый на свой лад представлял картину – как иголка плывёт по сосудам, словно по речкам. Входит в повороты и почему-то не протыкает сосуды и словно напитывается от них гибкого, телесного.

Смерть живой коровы, которая поила нас молоком и умиротворённо мычала, подходя к дому, совсем по-другому открыла эту иголку. Пиявочную её силу, с какой та старается проткнуть сосуд и устремиться внутрь тела, и полная непонятность: не то она сама рвётся туда упрямо и одушевлённо, не то изнутри ей помогают – и стоит ей хоть немного войти в копыто, ногу, палец, её мгновенно затянет и отправит до сердца.

Перед отъездом родителей была посиделка у костра, которую по нашей просьбе устроили на той стороне речушки, на нашей с Васькой площадке, возле ёлок с корольками. Густой лес рос на высоком берегу, и среди еловой чащи был кусочек с несколькими берёзами. Там взрослые и развели костёр посреди прошлогодних листьев, и мы сидели вокруг него на брёвнышках и пекли картошку в углях.

Догорал костёр в той поре, когда угли ещё пылают жаром, а сверху чернеют непрогоревшие стволики с утолщениями на сучках. Вокруг было много жухлых берёзовых листьев, и дядя Андрей сгрёб их в костер. Прикрытый костёр приглох, а потом пласт листвы тягуче задымил с краёв. Потянулись молочные ленты, необыкновенно плотные, скульптурные, в цементную зелень. Медленно изогнувшись и сединой напоминая осенний туман, дым поднялся вверх и окутал еловые кроны, объёмно, просторно и отстранённо. Листва в костре потрескивала и съёживалась, а потом взялась из-под низу красными оконцами и вспыхнула. Дядя Андрей невозможно наморщился и сказал: «Так ведь всё сгорит».

Наутро собирались, толклись на лужайке у лавочки. Какое-то случилось прощальное скопление, где собрались хозяйка, хозяин, ребятишки. Обе бабушки, будто сблизившиеся временно и объединившиеся прощанием. Родители уже городские, собранные, нацеленные на город и дорожно пахнущие синтетическими сумками. И тут замаячил на деревенской улице Колюня. Он приблизился и уже должен был пройти мимо, как вдруг поравнявшись с нашей лужайкой, замер и повернул к нам. Ребятня прыснула – и от страха, и комичности одновременно. Колюня подошёл, остукивая перед собой палкой, бухнулся на лавочку и сидел как ни в чём не бывало, нервно ошаривая лавочку изнутри. Вдруг рука его замерла, сделала несколько прихватов и вернулась на свет с бабушкиной иголкой.

«Ну вот, мама, что я говорил!» – сказал дядя Андрей и обнял посветлевшую бабушку. Бабушка сказала, что воткнула «машинально». А тёща из Казани съязвила: «А ещё говорите, что несуеверная». Это было поддых – бабушка не любила суеверия.

Тёща докоряла бабушку постоянно, а бабушка в таком ключе не жила, отвечать не умела и другим не советовала, называя «вставанием на одну доску».

Однажды мы повздорили с Сенькой, и я пхнул его кулаком в пузо. Сенька показательно заорал, прибежала его бабушка и, широкая, встала меж нами, героически надвинувшись. Меня же возмутила показательность Сенькиного воя и бессовестное преувеличение силы моего тычка. Какова же была досада, когда я услышал, как о моём преступлении тёща уже рассказывает хозяйке на дворе. С капитальной расстановочкой и возмущением: «И он – с такой силой – у-да-рил его в жи-вот!» Получалось, я дохлый, и даже «всей моей силы» не хватило свалить Сеньку.

Наутро бабушка собрала вещи, и мы ушли в другую деревню верстах в восьми. Я вёл велосипед, навьюченный двумя узлами наперевес. А бабушка бодро и привычно шагала рядом со своим узлом на плече. На новом месте прожили недолго – близился сентябрь. По возвращении в Москву мы навсегда покинули Щипок и переехали, соединившись с родителями, на окраину города, в строящийся район, в новый девятиэтажный дом, где у нас с бабушкой была своя комната и где бабушка прожила до конца своих дней.

Задаток

Следующее лето было в нашей с бабушкой истории не менее нескладным, чем предыдущее и оставило наибольшее ощущение мытарств и нашего с бабушкой сбоя. Всё дальше и безвозвратней уходило всё детское, очарованно-цветное, дивящее – и сменялось подростковым, серо-стальным, как новый район, куда мы переехали и где главная улица была печатно выложена бетонными шестигранниками. Гранёно стеклилась новая высотная гостиница, серели новые многоэтажки, и сами события словно взрослели, обретая биографическую трезвинку.

Началось лето с разведочной поездки в Юхнов, городок с грозной военной историей, где мы провели несколько дней, показавшихся долгими и томительно трудными, и где бабушка не то пытала нас на возможность житья в городке, не то готовилась к новому походу по деревням. Уж не знаю, как списалась она с некоей Анастасией Ивановной Плехановой, жившей в одноэтажном домишке с сыном, взрослым уже парнем лет семнадцати. У него были боксёрские перчатки, и он учил меня биться, а в виде передышки показывал выкопанные в окрестностях военные предметы – пулемётные ленты и патроны.

Генерал Ефремов, бывший родом из Тарусы, попал здесь в окружение и, раненый, отказался от самолёта, который за ним отправлял Сталин. При прорыве из окружения, будучи тяжко ранен, он застрелился, чтоб не сдаться в плен.

В Юхнове мы будто ждали чего-то… Что вот-вот сойдутся молодые летние звёзды и под ними окончательно выстоится и вызреет неведомая деревенька на берегу Угры, где мы заживём с бабушкой по нашим старинным правилам, лесным, полевым, речным. А пока… тянулась проволочка, скрипучая, как раскладушка на терраске, где попавший мне в руки американский детектив я читал, убивая время и скрывая от бабушки то, что творится в холодной и плотской этой книжонке. И чувствуя, как она разобщает нас, и бабушка с этим мирится – с бессильной почти покорностью.

Ходили мы с бабушкой на картину про революционера Камо, обладавшего нечеловеческим мужеством. Когда в Берлине его арестовала полиция, он притворился сумасшедшим, не чувствующим боли, и на допросах с пытками сохранял полное хладнокровье: его выдали лишь расширяющиеся зрачки.

Тяжко и неловко было смотреть такое вместе, и я переживал за бабушку больше, чем за Камо, и думал, что она, зная точно, о чём картина, вряд ли бы меня повела.

Наконец мы отправились в поход на пухлом пазике с круглым, мурлыкающим звуком мотора. Тряско потянулись, поплыли среднерусские пейзажи, давая ощущение бескрайнести средней полосы России и одновременно какого-то единого её устройства. Всё те же неразрывные пары – город на речке – Таруса и Ока, Козельск и Жиздра… А вот теперь Юхнов и Угра в той же связке… И вроде бы расширяю границы, а потеря: уходит чувство обжитых мест, их единственности, по сравнению с которой всё последующее бледнее, необязательнее.

Выходим в посёлочке перед Угрой, которую я всё пытаюсь назвать Жиздрой. Вроде и солнышко. А магазинчик кажется убогим, пыльным по сравнению с оптинским. И грузовичок ГАЗ-51 потрёпанней. А тут ещё и мужичок на пассажирском месте с шиком выкидывает пустую бутылку от водки, и бабушка возмущается. «Ведь ещё поедут теперь!»

Идём через мост и, по нашему обычаю, останавливаемся и смотрим на воду. Шевелятся, змеятся на течении русалочьи болотно-зелёные волосы, в окнах меж ними стойким рядком подрагивают рыбки. Длинные, стройные, прекрасные, они лишь травят душу – слишком тяготит этот поиск ушедшего, нерешённость жилья и то, что с каждым днём, часом лето уходит, уходит, уходит.

Долго идём полевым просёлком, и вот сухая деревенька стоит на длинном взгорке по-над речкой. Бабушка стучится в избы и спрашивает: «У вас комнатка не сдаётся?» Спрашивает вынужденно одинаковым голосом, и мне жалко бабушку и больно оттого, что она будто извиняется… Подходим к избёнке, голубая терраска, краска пересохлая… Худенькая старушка открывает дверь. Она хорошо и умно говорит, добрая и чуть недоверчивая… Нам всё нравится, и уже обсудился какой-то «задаток», который бабушка оставляет, потому что это была разведка и нам надо в Москву за вещами.

Ещё у меня сильно болит зуб, и мы едем в Москву, таскаемся по жаре в поликлинику, какую-то несуразно далёкую. У бормашины заедает педаль, и врачиха с досадой цокает языком. Меняет буры, и ставит особенно крупнозубый, от которого щекотно и тошнотворно сотрясает голову, и кажется, её выедают изнутри. Врачиха рассказывает другой врачихе, как лечила ребёнка, а тот перед приёмом так натрескался красной рыбы, что она «чуть не задохлась». И кладёт мышьяк, который мне представляется какой-то серой мышиной отравой. Через несколько дней его вынимать, а мне охота в сухую деревеньку, где якорьком оставлен наш задаток, который нас обязательно притянет обратно…

Едем вытаскивать мышьяк. Бабушка пытается меня развеселить нашим, звериным: мол, «мышь» и «як», а вместе «мышьяк». Вокруг духота, огромный город, где я впервые летом. Холодок метро и застоялый запах шпальной пропитки. И ветер от поезда, что унёсся в тоннель.

Но наконец зуб починен.

И вдруг бабушка внезапно изменяет своей любви к лесным речкам и хочет везти меня на море – в Литву в Палангу. Почему? Бабушка же не курортная, не морская. На Чёрном море была раз в жизни, в детстве, до революции. И как же сухая деревенька, от которой меня как тетивой оттягивает? Не иначе чтобы с большей силой вернуть на берег Угры…

Едем. В Вильнюсе надо пересесть в другой поезд, который нескоро. Бабушка остаётся на вокзале, а я иду исследовать город, искать его старинное ядро, которое, как мне кажется, хорошо чувствую. Всё жду, когда же начнутся узкие улочки в брусчатке и городьба домишек с островерхими черепичными крышами. Люблю местное, географическое, а может, и попросту по-чистоплюйски ищу что-то приглядное, сразу отличая ухоженное и породистое от грязного и расхристанного.

Так и брёл я от вокзала по Вильнюсу, и всё не начинался старинный город, а шло нечто разномастно-привокзальное, казавшееся неуютным и неприветливым. В конце концов вышел я к православной церкви, о которой не раз писал, – храму Александра Невского. Возле него сидел одноногий русский инвалид. Был он лысым, с беспомощной редкой прядью. Сидел, спиной отвалясь на кирпич ограды… – в одном пласту с проходящими подошвами. Выпростав ногу, с этой свойственной только инвалидам разлётной припластанностью к земле, когда вылет ноги и откинутость спины – почти гордую создают вольность. И одновременно напряжённость, будто за рычагами.

Кепка с мелочью. И газета – то ли под кепкой, то ли он сам на газете.

Мне всегда пронзали душу люди раненые, убогие, вызывающие сочувствие. Поражался, жалел до содрогания, стыдясь своего здравия и сытости. Однажды, уже в студенческую пору, зимним вечером приехал из лесу и шёл с рюкзаком от метро к остановке автобуса вдоль скверика. Вдруг дымным клочком вьюги метнулась, подкатилась маленькая старушка в пальтишке-крылышке. Ринулась исподнизу – с воплем: «Сынок, сломи мне палочку!» Я сначала и не понял, что ей нужно, а она потеряла палку и просила добыть ей новую. Была ли она полуслепая, не знаю… Помню только отчаянный её подлёт, несколько раз выкрикнутое: «Сынок, сломи мне палочку!», и мой собственный отклик помощи, такой же вьюжный, слёзный, порывистый. И ошеломление, сотрясение, открытие – как свято и счастливо помочь.

В порыве ветра, в холодном свете неона, в несущемся этом снегу ринулся я к серым и пружинно-твёрдым кустам скверика и выломал палочку. И побежал назад… к снежной старушке, которая всё продолжала метаться под стать позёмке… А она кинулась навстречу с криком настолько невыносимо-пронзительно, что сам я, потрясённый случившимся, обхватил, прижал куда-то под мышку её маленькое ледяное и мокрое лицо в платочке, губами ткнулся в платок с запахом снега.

Был я прокопчён костровым дымом, синим, едким, еловым, и в глазах стояла деревенька, через которую шёл из лесу от своего костра к морозному полустанку. И вот сломив эту палочку и вернув её вьюжной страннице, окреп я безмерно в своём переживании этих просторов и судеб, а старушка-знамение стала воплощением этих лесов и дорог, без которого мои брождения по лесам-деревням были бы лишь походно-туристическим бодрячеством.

Одноногий нищий у храма в Вильне был из этого же полка. Я дал ему монетку и говорил с ним, очень хорошо и точно ощущая силу происходящего… Что я в католическом городе искал средневековую экзотику, а нашёл своего, бедового, раненого… Родного.

До узких уличек я не дошёл, и мы отправились в Палангу с пересадкой в Клайпеде. В Клайпеде сели на автобус, и по пути я впервые в жизни увидел дорожную смерть. Стояла серенькая погода, и местность тоже была сельски скромная, а деревенька убогая, неряшливая. На узкой дороге косо стоящий «москвич-каблучок» и перед ним недвижно лежащая женщина в чём-то тоже сером и беспомощно грязном.

В Паланге мы сразу попали на берег. То, что увидели, было необыкновенно рельефным – и очень узкий пляж, ярко освещённый солнцем, и малюсенькие домики, а главное – необыкновенно высокая, задиристая и частая волна с барашками. И водяная пыль, дымкой несущаяся на сушу, и всё плотное, тесное, а волна и песок – необыкновенно густые по цвету.

Бабушка и здесь спрашивала, где «снять комнатку», но все домики оказались заняты, а снять поблизости не получалось. Мы постучались ещё в один домик на пляже, и вышел русский милиционер – рослый, белёсый, с простым и сильным лицом. В сером кителе спина его казалась особенно длинной. Он поговорил с нами, как с роднёй, и, морщась от раздражения, сказал, что ничего мы здесь не найдём. И уже негромко совсем добавил: «У них тут чуть не восстание было». Мол, уезжайте отсюда, ничего доброго не будет. Сухая горечь и досада была в его лице с морщинками. И впервые столкнулся я с интонацией: человек остаётся, где трудно, а других отправляет.

В тот же день поехали мы обратно, и была пересадка на небольшой станции. По обыкновению, оставив бабушку, бродил я по перрону, когда подошёл парнишка с волнистыми волосами и в чёрно-синей бархатной курточке. Сказал что-то по-литовски. Я ответил, что не понимаю. «Почему не понимаешь?» – спросил он требовательно. Я сказал, что не отсюда, не здешний. «Живи, где живёшь!» – отрезал паренёк. А потом долго рассказывал, как было «раньше» много масла, колбасы и, кажется, ещё лука и как ничего не стало, как начали приезжать русские. Выговорившись, он попрощался со мной за руку, мол, ладно, давай, и едва ли не извини. Бабушке я разговор передал, а она покачала головой и сказала, что его, видно, «взрослые накрутили».

Такие вот две встречи остались на память – с нищим русским и с литовцем в бархатной курточке. Бабушке я рассказал о литовце, но ни слова про храм и про разговор с нищим…

Стыдился, стеснялся делиться переживаниями, боялся растрогать и, зная беспредельную бабушкину сердечность, боялся уличённым быть в подобном же, вызвать ответные переживания, что растрогаются, себя узнают… Заплачут…

Сторонился подобного неимоверно, как и разговоров со взрослыми на темы любви, красоты… Как и всякого смешения миров. И, конечно, присутствия близких на школьных мероприятиях, поражаясь, с какой охотой тащили девчонки родителей во всякие актовые залы… на спектакли, репетиции.

Не знаю, насколько ограбил я наши отношения такой утайкой. И смог ли бы говорить с нищим у храма, если бы бабушка стояла рядом…

Но самое главное, что два десятка лет спустя именно в этом храме меня покрестил отец Дионисий, молодой литовский батюшка, русый, с узким лицом и слабой бородкой. В Вильнюс я поехал в гости к своему другу – старообрядцу Василию Дегтярёву. А покреститься собирался давно, да всё хотел сделать это в далёкой захолустной церкви у незнакомого батюшки, держа в образце церковку из «Метели»… И сказал о своей мечте Василию. Он загадочно улыбнулся и сказал, что такое место есть. И привёл в Александра Невского.

Так вот что означал бабушкин литовский бросок и где лежал настоящий задаток.

Бредень

Не помню, чем закончилось скомканное то лето, но последующие два выдались более ладные, и бабушка добыла для меня, что хотела, – лес и речку.

Для начала был поход в Астрахань, после которого бабушка с новой силой воодушевилась Волгой и нашла Юхоть – лесную речку в Ярославской области, впадающую напротив городка Мышкина. Там, в верхнем течении Юхоти, стояла деревенька Медведково.

В Мышкин мы ехали на двухпалубном колёсном пароходе «Помяловский», идущем до Уфы. По сравнению с туристическим «Комарно», на котором мы сходили до Астрахани, «Помяловский» был старее, проще, расхристанней. В натруженном его нутре стоял парной запах, смесь банного с камбузным и ещё с чем-то сытейшим, настоянном на горячем масле от машины. Бабушка любила эти слова: «машина», «машинное отделение».

Через дверь с окошком была видна работа машины, абсолютно невообразимая по многообразию и разнонаправленности движения. Блестящие штоки тяг толкали огромные кривошипы с рублеными, промасленными щеками, что-то складывалось и раскладывалось, словно кто-то грузный буксовал на костылях. Какой-то ползун длинно елозил туда-сюда, и всё ходило с необыкновенной размашистостью и отсутствием какой бы то ни было заскорузлости и замедлений, необходимых при таких размерах. И едва узел доходил до мёртвой точки, то тут же безостановочно, мягко и стремительно срывался назад. Грохот стоял общий, пространный, сосредоточенный. На его фоне ещё что-то жило-стучало своими ритмами, и когда механик открывал дверь, обрушивалось на тебя с такой оглушительностью, словно многолюдный цех колотил, пилил, продувал могучее дыхало и праздновал неистовый свой трудодень.

В качестве передышки можно было посмотреть на гребное колесо через специальное оконце – на брызговое вращение ободов и спиц, через которое проливается, наматывается и снопами опадает вода, забрасываемая плицами. И прочувствовать особую замкнутость этого проливного барабана и воды, мечущейся в неволе.

В Кимрах сошли на берег. Был базарчик на набережной и породистый цыган с крепким суховатым лицом, квадратными скулами, усами и проседью. В лакированных остроносых ботинках с трещинками, чёрном костюме и галстуке с серебристой надписью «Туапсе». В Мышкине мы пересели на катерок и ехали уже до нашей деревни.

Было привычное приглядывание, привыкание к деревне, к взаиморасположению речки и леса… Когда почти со страхом смотришь, будет ли по-бабушкиному, по-нашему, заповедному… Такие ли настоящие деревенька, лес, речка?

И оказались, да, живые, лес, речка с баньками… Зажил я обычной мальчишеской жизнью: играл, купался, торчал на реке, корабли делал из деревяшек – с мачтами и бумажными парусами, с килем и рулём из консервной банки. На рыбалке пропадал – плотвичек ловил, окуней. Правда, с щукой никак не случалось, хоть и ставили с ребятами жерлицы…

Открыл мир болот, которые всегда нравились и манили туманным своим свечением, потусторонней окраинностью. Было там верховое одно болото, большое, с дымкой и чахлыми сосенками. С острым и дурманящим запахом багульника, завораживающей пустынностью и особыми своими птицами. Едва выходил я из лесу на его край, как за спиной что-то перекрывалось, а впереди дышало зачарованное поле, тянул отрешающий ветерок и перекликались какие-то особенные не то овсянки, не то коньки. Особенно таинственными виделись болотные кулики, а слова «кроншнеп» и «веретенник» казались воплощением болотной жизни, и от их нездешних и странно-протяжных криков бежали мурашки.

Надо сказать, что птицами я интересовался уже серьёзно. Бабушка определила меня в биологический кружок в самом центре Москвы при Зоомузее. Отдала по совету кинешемской подруги – туда ходил сын её знакомых. Занимались по четвергам, а на выходные ездили на «выезды» под тот самый знакомый с детства Солнечногорск, подтверждая моё любимое правило притяжения места. Хорошо было ощущать себя полевиком в телогрейке, с биноклем и полевой сумкой, бродить по лесам и полям, видя, как с каждым разом глубже уходит под снег жнивьё, наблюдать от выходных к выходным перемены пейзажа, аскетический и трудный его переход к зиме… А костёр да звёзды? Эх…

В кружке получил я задание по изучению птиц на лето и, относясь к своим изысканиям со всем упорством, рьяно бродил по лесам с биноклем.

Ближе к осени с новой силой ощутил я предполётное гуртование пернатых. Туманные утра с позывками куличиной братии, блестящий бережник в крестиках следов. И старица, особенно богатая на куличьё. Полоска грязи меж ивняками и водой. И русла, то засыхающие, трескающиеся многоугольниками, то влажные, пузырящиеся крошечными порами, над которыми вечно вьётся особая мелкая мошка.

Сама же старица была полноводной, и ещё в разгар лета мужики позвали нас с бабушкой пройти по ней с бреднем. Мужиков было трое. Мы тащили сам бредень, а мужики загоняли рыбу. Бабушка в сарафане, зайдя в воду, зажала сарафан меж колен, чтобы он не вздулся пузырём. Потом взялась за жердину. Я тоже тащил свою жердину, быстро привыкнув к тёплой воде и чувствуя через палку вес бредня, идущего трудно и пружинисто. Брели мы медленно и как-то неотвратимо, и так же медленно подступала вода к груди, шее. Мерность была всеобъемлющая, и при всём рыбацком желании добыть рыбы я умудрился на несколько секунд забыться и впасть в хорошо мне известное состояние: когда переживание момента усугубляется неимоверно и ты оказываешься словно в некоем вневременном ядре. И ядро это по края наполнено своей единственной правдой, в случае с бреднем выражаемой так: мы с бабушкой всегда тут идём.

Поймали мы только одну щуку, и мужики отдали её нам.

Разделывали мы её с бабушкой на берегу Юхоти. Вечерело, и день стоял погожий с любимой бабушкиной толчеёй мошки – когда стоит облачком и на просвет золотится. Сначала бабушка точила нож о брусок своим фехтующим движением – то одну сторону, то другую. Потом вместе чистили, и появлялось чищеное поле с серой рябью, как на ножке подосиновика. Разрезали на звенья, и когда косое солнце осветило срез, он неожиданно и дивно перелился розовым перламутром. Этим светом и нас с бабушкой озарило – поровну лёг этот свет, который мы с бабушкой пережили уже на равных. Как и сам бредень…

Ещё была деревня Дор, и мы с бабушкой шли по лесной дороге вслед за двумя пожилыми женщинами, приехавшими на катерке. Одна была очень рослая, в чёрной кофте и юбке, крупно облегающей стан. Привычно-дорожной походкой и одеянием она напоминала странницу или монашку, если бы не нарочито грубоватая повадка, низкий голос и манера быть в центре внимания. Она всех звала на «ты», запросто заговаривала с чужими, и что-то необыкновенно знакомое было в старинном и требовательном её командирстве.

Прощальный же катерок подошёл хорошо мне знакомым туманным утром. Стояла на берегу дачница из Москвы – с рюкзачком, полная, с короткой седоватой причёской и похожая лицом на ёжика. Поёживается в курточке, а командир-баба и тут взялась царить и громогласно цепляется: «Что мешок не снимашь? Не укра́дут поди…» А дачница с тихой улыбкой отвечала о рюкзачке за плечами: «Я греюсь». Подходит катерок, и мы наконец садимся и едем, но не в трюме, а на палубе, и на полдороги к Мышкину возле большой деревни перед нами оказывается «казаночка», полная народу. За румпелем парнишка, у которого заглох «ветерок», и он его судорожно дёргает, а мы приближаемся, надвигаемся, и я хорошо ощущаю неотвратимую силу этого надвижения… Вот уже в нескольких метрах побелевшее лицо паренька и его полные страха глаза – он уже не дёргает, а беспомощно стоит с заводилкой в руке, всей фигурой отшатнувшись от надвигающейся громады. И все, кто в лодке, три или четыре женщины – тоже замерли, отшатнулись, отклонились от нас, как от порыва ветра. В это время капитан уже включил реверс, и катер, задрожав, остановился в метре от лодки.

Наша командирша кричит: «А чё весла не брал, моторист? Тя заводилкой по …опе!» И все смеются.

Потом ждали парохода в Мышкине, шли в гору мимо каменного дома, и нёсся из репродуктора заливистый мужской голос: «Синий-синий иней…» И предельно загорелая девчонка в шапочке соломенно-белых волос и с треугольным личиком стояла, повиснув на деревянном косяке магазина, и смотрела на меня синими глазами.

Возвращались через Дубну – сели на электричку до Москвы. О Дубне бабушка говорила с подёргиванием, как про змей, мол, в Дубне что-то связанное с атомным делом. И ещё физики, какие-то будто приближённые к «сферам», особенные люди. Едва мы сели в просторный вагон электрички, напротив нас оказалась девушка – очень московская, тонко ухоженная, одетая так же тонко и по высшему роду неброско – в узкое дымчатое пальто. Лицо у неё было очень овальное и в веснушках, а глаза большие, выпуклые, тоже дымчатые и с игрой в зеленцу… А на коленях пачкой листов переснятая и, по-видимому, за границей изданная книга – на каждом листе разворот с тёмной тенью у корешка. Глаза опущены к рукописи, веки большие и тоже с веснушками…

Едва тронулись, прошла по вагону полупьяная тётка-побирушка, красная, лохматая и дерзко цеплючая. Она что-то спеть хотела и, начав припляс, зацепилась за боковину сиденья и грохнулась. Девушка уже не смотрела в рукопись. Большие её глаза ещё больше расширились, налились слезами, лицо мгновенно и трепетно покраснело сквозь веснушки, и, беспомощно оглядев соседей, она полезла в серую сумочку и протянула нищенке массивный медно-никелевый рубль.

Коростель

1

Бабушкина душа так сжилась с Волгой, что на следующий год бабушка разыскала ещё одну деревеньку выше Юхоти по течению.

Было это предпоследнее моё школьное лето и последнее в средней полосе России – следующее, заключительное и совершенно фантастическое, прошло в верховьях Енисея в десяти верстах от Монголии, где я работал в противочумной экспедиции и где сроднился с ружьём, конём и поразительной природой Сибири. Бабушке я оттуда писал, но писем не сохранилось.

Новая бабушкина деревня располагалась на правом берегу Волги меж Кимрами и Калязином. Ехали мы туда сложным поездом с Савёловского, кажется, вокзала. Поезд окольно пробирался к Ленинграду. Пассажиров было немного, вагоны простецкие с фасолевой обивкой, и дух стоял развозной. Перронов на большинстве станций не было – сходили на щебёнку.

Юхоть закончилась девушкой в электричке, а Скнятино с девушки началось, но только девушка, оказавшаяся с нами в соседнем плацкартном отсеке, рода была другого. Лицо сильное, резкое и низ лица как вперёд вынесен. Зовут Галей. Рыжим крашенные тяжёлые волосы – от густой чёлки уступом и вниз вдоль щёк. Рослая… Ярко-зелёная юбка и кителёк, сумочка через плечо, туфли на каблуках. Что-то от неё исходило, отчего я испытывал дичайшую и жгучую неловкость, особенно сильную в присутствии бабушки. Ехала она тоже в Скнятино.

И вот проводница неженским ухватистым движением подняла плиту, прикрывающую трап, и Галя сходит бочком и будто пританцовывает, оберегая каблуки. Рука, согнутая в локте, на ремешке сумочки.

В деревне Галя, как и в поезде, оказалась нашей соседкой. «Всё пыршится. Артисткой хочет стать», – негромко, как по секрету, говорила бабушке наша хозяйка – некрупная женщина с застывшим выражением сощуренности на лице и руками, которые, даже вися вдоль тела, будто хотели сойтись в круг. То, что Галя ещё и «пыршилась в сферы», бабушке было катастрофически чуждо и во сто крат неприемлемей серёжек из гранёного стекла. Это уже был не «вырви глаз», а что-то другое, связанное с животным стремлением к блеску и эффекту, с выпячиванием себя, стоящим на художественно оправданном желании сиять и быть на виду.

2

Волгу ниже по течению перегораживала Угличская гидроэлектростанция, и Скнятино стояло на полуострове, меж разлившимися устьями двух рек. Если выйти на низкий сырой берег разлива – то Волгу не видать, она отгорожена лесами на остатках суши. Кругом – плоскотина мысов и разливов. Сосняки, но тоже сыроватые и изобилующие чёрными гадюками. Места своеобразные… Простор… Поразительная низинность. И Волга, к которой раз дошёл по заболоченному лесу, – речная гладь за низким… даже не бережком – зелёным барьерчиком. Далёкий пароходишка – всё в той же плоскости, что лес, мысы и луговины.

В Скнятине особенно не хватало мне товарища, да и был я уже почти взрослый, тяжести, железяки какие-то поднимал, подтягивался на турнике, смотрел, как прирастают мышцы. Из лука стрелял и к стрелам научился делать наконечники, расплющивая напильник.

Увидев меня с голым торсом и гантелями, зашедшая к хозяйке Галя, ухмыльнувшись, сказала: «О! Пан спортсмен!» Что-то она заносила хозяйке перед отъездом и, выходя, продолжала громко заканчивать какую-то свою мысль: «Во-во-во… и ещё коростели эти, до того орут нудно!» – и отстраняюще проблеяла: «Не-е-е-е».

Однажды жарким днём я выстрелил из лука в зенит, и стрела упала во двор к Галиным родителям. С луком в руке я пошёл за стрелой. Галя, медленно покачиваясь, полулежала в подвесном кресле в пятнистом, под гепарда, купальнике. Увидев меня, она потянулась, загорелая, великолепно сложенная, и, продолжая покачиваться, сказала медленно:

– Ты думал, тут Царевна-лягушка? А если бы ты меня подстрелил? Нехорошо.

Я пробормотал что-то извинительное.

– Прощу, если… – Она снова потянулась и зевнула: – Если скажешь своему дяде, чтоб прислал за мной… Гонца…

Я жил настолько другим измерением, что напоминание о какой-то далёкой дядиной жизни прозвучало как предельно запрещённый приём, как нарушение договора между мною и этими низинными сосняками, сводящее на нет весь наш с бабушкой затвор…

Пошли ливни, и Галя уехала.

Деревня свеже оправлялась от дождя. Вышло солнышко, и парила дымками влага с травы. Лужи блестели коричнево и ново, и нежно желтела жижица на коровьих лепёхах. Натужно буксовала где-то на размытой дороге грузовая машина.

Накрашенная, в зелёном костюмчике Галя очень быстро шла через деревню с чемоданчиком, лавируя меж коровьих пирогов и так дробно частя ногами в резиновых сапогах, словно это были туфли на каблуках. Она опаздывала на поезд. Семенила между луж, поглядывая на часики и взволнованно-расстроенно качая головой. Наконец её догнала грузовая машина – очень разбитый и неимоверно грязный «газон» с изгвазданным навозом кузовом. На кабине вмятины, как на яйце в мешочек. Галя бросилась к машине, маша рукой, и с необыкновенной прытью и рьяностью вскарабкалась, вложилась в кабину – со своим чемоданом, ногами, голыми коленями, ремешками сумочки. И освобождённо, победно шарахнула мятой дверью.

Даль вздохнула с облегчением.

А я целыми днями бродил с биноклем по лугам, полным коростелей и погонышей. Мне страстно хотелось испытать себя ночёвкой в лесу. Уже и спальный мешок был, который мы с бабушкой купили в военторге, и двухместная палатка – мама принесла её с работы. Списанная, она имела великолепно выцветший верх, а на стенках темнела разводами.

Для ночёвки и повод был: захватить ранее утро на луговине и скрасть коростеля, изводившего меня с трёхлетнего возраста своей почти мистической невидимостью. Здесь же царение коростелей выходило за все рамки, и птицы эти не давали покоя ни днём, ни ночью.

Место для ночёвки я выбрал в молодом соснячке неподалёку от огромного луга, за которым маячил очередной разлив с нитью суши на горизонте. Бабушка отнеслась к моей затее и спокойно, и покорно, хотя что творилась у неё на душе, неведомо – думаю, и беспокоилась, и гордилась моей решимостью, и через меня тоже решала свои отношения с коростелями.

Ночёвка в лесу была для меня делом предельно важным. Как некоторые обязательно хотят загореть и до одури нажариться на пляже, так я хотел ночевать в лесу. Словно только доверив лесу свой сон и будто без руля оставшись, можно с ним по-настоящему сродниться. Потому и волнение было сильнейшим. И не оттого, что кто-то на меня «нападёт», а из-за этого планетарного препоручения.

И вот настал вечер, когда, обострённо чуткий и собранный, я взвалил рюкзак с палаткой, спальным мешком и лёгкой едой и попрощался с бабушкой, отправился в лес, до которого было не более чем полверсты. Пройдя ещё с версту до своего места, я поставил палатку, расстелил спальник, перекусил и, когда настал мною назначенный час отбоя, лёг и всем телом ощутил долгожданное прикосновение… Могучее прилегание матери-земли, бугристой и сыроватой сквозь спальник… И настолько незыблемо распростёртой, что тебя всё разворачивает на лопатках, размётывает твёрдо и плоско, и особенно пространственна закинутость головы, под которую суёшь сапоги, куртку, и всё низко.

А земля тянет, и я чувствую сквозь спальник полнейшее прилегание, ровный холод живой этой твердыни, а когда отчётливо проступил под лопаткой еловый сучочек, я понял, что совершенно не хочу спать.

А за тканью, дышащей холодком, живёт лес, налегает, испытывает шорохом, звуками, которые будто специально стягиваются к твоей палатке – то пробежала мышь, то ёж оглушительно зафыркал рядом с твоим ухом. Птичка вдруг неожиданно громко простонала совсем рядом, а потом стончик переместился в сторону, потом ещё в сторону, и ты ощущаешь сквозную эту силу звука – словно птичка сквозь тебя прошла, не заметив твоего колотящегося сердца. А совсем сверху вдруг небо вздохнёт, просвистит пером уточки, её таинственной бессонной позывкой.

Так и не мог заснуть, ворочался, прислушиваясь то к отдалённому крику коростеля, то к шороху лесной подстилки. И так в полудрёме, в борьбе с какими-то мучительными картинами, мощно нарастающими вокруг елового сучка под спиной, я дожил до рассвета. Песок недосыпа в глазах, бледная зелено-жёлтость палаточных скатов, напитавшихся рассвета и дававших большую яркость, чем само утро.

Ещё пытался заснуть, но уже завязались сонно-отстранённые крики чаек над далёкой водой, то пробно и жалобно редкие, то вдруг частые до истошности. И полные речного неуюта, открытой и широкой воды с утренним ветерком и стальной рябью. И какой-то требовательной силы, упрёка к тебе, мурашечно угретому, оплетённому дремотными виденьями.

Но вот-вот перевесит день, и кажется, проще встать, чем продолжать эту муку… И вдруг неожиданно рядом оглушительно затрещал коростель, а через некоторое время дальше и правее откликнулся ещё один, потом ещё один, и вскоре вся прибрежная луговина перекликалась скрипуче и сочно, словно кто-то огромной сечкой насекал её на необъятный салат.

Просыпаюсь окончательно, всем нутром ощущая то непостижимое, что являет собой переход от ночи ко дню, к медленному разгоранию и пробуждению.

Наматываю портянки, купленные с бабушкой, натягиваю яловые сапоги – бабушка не признаёт резины. Каждое движение ещё трудно, и на него будто решаешься. Но вот ступни досланы в сапоги окончательным движением, и уже чувствуешь в ногах летучую плотную силу, которая понесёт тебя по чавкающей луговине.

Солнце всё сильнее наливало рассветной рыжиной осоку, таволожник, тростник, и росистая округа принимала привычный облик. Я шёл с биноклем на крик коростеля. Чем ближе был коростель, тем сильнее стучало сердце и медленней я ступал. Вот он совсем рядом. Стараешься шагнуть на его «крэк» и замираешь в стойке, как легавая. Вот ещё ближе – кажется, уже в ухе дерёт… Ты сделал ещё шаг. И он вдруг замолчал. И полная тишина. Только орут более далёкие и боковые коростели. Стоишь, пока он не закричал правее, и ты узнал, именно его узнал! Настолько изучил его крик…

В конце концов я подобрался к коростелю так близко, что воздух от его крика сотрясался оглушительно и трепетно. Не в силах терпеть, я бросился к нему, хлопая в ладоши. Маленькая коричневая птичка вылетела и, пролетев расстояние, ткнулась в траву, растворившись… Остроносая тушка с суетливым трепетом крыльев, неряшливой мазаниной…

Я увидел коростеля.

Как шёл к палатке, как собирал её, не помню. Помню, что возвращался с победой. А главное – уже продумывал следующую ночёвку и усложнял мечту: надо настолько близко подойти к коростелю, чтобы увидеть его кричащего. Поход я наметил на послезавтра.

Подходил к дому по пыльной дороге ещё по утреннему холодку, когда особенно остра разница меж пылью и предельно росистой травой. Солнце уже чуть припекало, и я шёл, наполненный тайной утра, своей к ней причастностью, и надвигающийся день с его шумом казался мирским, расхожим. Я навсегда был там – в своём труднейшем пробуждении, вместе со стонущей птичкой и кричащими чайками, которые теперь казались прекрасными и дорогими собратьями по пережитому.

Подходя к дому, я увидел пыль на дороге. Ехал мотоцикл, как сейчас помню, «ИЖ Планета» с коляской. Он остановился возле нашего дома. Из коляски вылез человек – в джинсовом костюме, загорелый, с плотными длинными волосами, пластами закинутыми назад, и большим, как клюв, носом. Он протянул руку:

– Валерий.

Гонец

Валерий приехал уговорить и забрать бабушку сниматься в фильме её сына, дяди Андрея. День или полдня он пробыл с нами. Бодрый, обходительный-настойчивый. С породистыми купальными причиндалами, которые не поленился привезти, – ходили с ним купаться, а он по дороге расспрашивал, читаю ли я, и что. Я отвечал, что Толстого, Достоевского и Чехова.

Потом Валерий уехал, и мы засобирались на съёмки в то самое наше Игнатьево, где бабушка серпом жала осоку, делая мне козлы, и где прыгали по лужайке спутанные коники.

Согласилась бабушка безропотно и лишь ради сына. И что-то странное, неурочное, неправильное виделось – и в этой безропотности, и в нашем бросании Скнятина, вырывании от коростелей, только привыкших, поверивших в меня…

Игнатьево оказалось поджавшимся, осовремененным, обензиненным, с новой буднично-сокращённой геометрией. И какой-то разбавленностью, словно кто-то решил снять халтурный фильм о моём детстве. Поселили нас в конце деревни, ближе к оврагу, казавшемуся за тридевять земель… Я писал Василию в Киржач (не Макарову, а Филиппову, школьному другу):

«Я уехал на съёмки новой картины моего дядюшки. Это фильм о его детстве. Моё раннее детство тоже прошло там. Приехал я туда по Минскому шоссе потом на УАЗе с передним мостом по размытой дороге. Дорога такая жуткая по глиняным горам. Так вот, приехал я туда, и всё кажется таким маленьким – и дом, где я жил, и деревня, и всё вокруг. Я встретил там одного парня моего возраста, с которым я играл в 3–4 года, а он меня не узнал.

А на хуторе, вернее, там, где в 36-м году был хутор (где они жили), построили такой же дом (декорацию). В деревне у дядюшки дом, и там живёт мой брательник (ему почти 3 года), то есть дядюшкин сын с бабушкой (у него бабка клёвая) и со сводной сестрицей моих лет.

Всё время лил и льёт дождь. Съёмки прекратились. (А снимать должны были мою бабушку (!) только ты это никому не говори!)

…А Андрюха, братец, мне понравился. Очень твёрдо заявляет в минуты гнева: „Покъятая (ый, ые), уходи!“ „Уходи на уйицу и там живи!“ „Уходи в яму (болото)!“ „Хочу в йужу!“ – „Зачем?“ – „Пйосто так!“»

Несмотря на бодрый отчёт об игнатьевском житье, чувствовал я себя здесь довольно никчёмным. Глядеть, как бабушку снимают, меня не пускали. Какого-то осознанно-исторического интереса повидаться с дорогими местами у меня тогда не было. Вот и валялся на койке, читал, маялся, а за стеной или в сараюхе кто-то учился на шестиструнной гитаре. Монотонно боем ля минор, ре минор, ми септ. И так до бесконечности. И всё не музыкой, а аккордами.

Дядька снимал избу по диагонали от нас. Заходим с бабушкой. Меня сразу кормят с очень серьёзным и даже преувеличенным усердием – так мне кажется. И будто в уплату за то, что меня никуда не берут – хоть и знаю, что неправда. Дядька сидит в кресле, заложив одну ногу на другую: голень параллельна полу. Штаны особенные: бледно-зелёные, вельветовые, в очень крупную полоску, как гофрированные. Каждая вельветина широкая, двойная.

Такие же штаны, только в мелкую насечку, были у актрисы, которая играла в дядином фильме бабушку в молодости – Маргариты Борисовны, приветливой, очень статной и стройной женщины, трепещущей своей красотой, как на вечном ветру. В упомянутых штанах она приходила изучать бабушку.

Сама бабушка сниматься приехала в моей куртке, коричневой, синтетической, из тех, что только входили в обиход. Новая, она ещё имела вид, а от стирок стала мягкой, потеряла шуршучее покрытие и сидела на бабушке бесформенно-плоско. И вроде минутная победа: надела бабушка что-то современное, но и тут же потеря, измена старинному. А ещё и грустинка: от нужды надела, от безвыходности.

Конечно, в Игнатьеве я не только валялся на раскладушке: время от времени меня отправляли гулять с братцем Андрюшей. Вот идём вместе второй раз в жизни, а он как скажет: «Я тебя люблю». Такая же история случилась со мной спустя четыре огромных года: на экспедиционной подбазе в Бодайбо. Подбаза стояла рядом с «тубиком» (тубдиспансером) и тюрьмой. Мы ждали самолёта на Иркутск, и я частенько прогуливался по соседнему проулку, где со мной и сдружился трёхлетний карапузина. Он стоял на перекрёстке (смесь гравия со шлаком) и диспетчерски оглядывал дороги. После второго разговора он взял меня за руку и заявил: «Я тебя люблю».

Гуляли мы по Игнатьеву и с Лялей (Олей), старшей сестрой Андрюши. Шли вдоль Москвы-реки по берегу, и я куб за кубом вываливал на Олю тайгу, горные системы и болота и даже умудрился спеть что-то про пихты и дожди. Больше ничего не помню из того Игнатьева.

Бабушка осталась ждать погоды для съёмок, а в Скнятино закрыть лето мы съездили с мамой.

Погоды бабушка ждала долго, что подтверждает один стыднейший случай. Ещё одна «стыдобушка».

Жрать давайте!

В ту пору я уже почитал себя несусветным лесовиком, настолько бывалым и матёрым, что нёс уже целое мировоззрение, которое ощущал единственно правильным и которое считал своим долгом навязывать встречным и поперечным. А так как именно бабушка наставила меня на полевой путь, то и любое его проявление я ставил себе в заслугу, расценивая как службу бабушкиному делу.

Родственников я умудрился охватить своими заботами, и они, охваченные, меня баловали. Отцов отчим дедушка Серёжа Ерошенко меня очень любил. С бабушкой Мари Макаровной (бабушкой-Манюшкой) они жили между Болшевом и Подлипками, в военном городке. Дед Серёжа работал на королёвском заводе, а я мечтал о металлической поняге, станковом рюкзаке, удобно лежащем на пояснице и правильно распределяющем груз. Каркас имеет полку, на которую опирается мешок. Такую конструкцию я пытался делать то из раскладушки, то из толстенной алюминиевой трубы, дуга которой торчала на полметра над головой…

Зашёл к нам дядя Андрей, а я немедленно вытащил к нему своё страхолюдство, рассчитывая на восхищение и одобрение и одновременно понимая, что нет ничего глупее, чем впереться к дяде с этим станчиной. Дядя Андрей очень снисходительно и сдержанно наблюдал за мной и улыбался – не то вынужденно, не то насмешливо.

Я знал, что каркасы варятся из титана в «атмосфере аргона», и попросил дедушку Серёжу, чтобы он на военно-космическом своём заводе такую атмосферу нагнал и сварил станок. Он сказал, что сделает, но только не из титана, а из алюминия, потому что титан – дело слишком военное и секретное. «Давай чертёж». Я дал, и он всё сварил, но, что самое великолепное, вывозить изделие за заводские ворота пришлось в мусорной машине.

Жена дяди Андрея – тётя Ира – в свой черёд привезла с Донбасса и подарила мне шахтёрский аккумуляторный фонарь. Такие фонари очень ценились спелеологическим людом, с которым мы смежничали по походным делам и от которых я нахватался словечек вроде «штрек» и «шкуродёр».

И вот с этим фонарём поехал я с товарищами в сентябре 1973 года в карстовые пещеры на берегу Москвы-реки. К пещере этой идти от станции Санаторной, а это один перегон до Тучкова – нашего, игнатьевского.

Пришли к пещере в сумерках, развели костёр, а потом долго лежали рядком в спальниках на высоком берегу по-над речкой… Тихо было. На той стороне, откуда мы пришли по подвесному мостику, горели огоньки, при виде которых во мне горчайше всколыхнулись строки из дедушкиного стихотворения про белое платье на том берегу, про «шатучий мост и женщину в платке». К ним добавилось ещё что-то уже мною напутанное и напридуманное, связанное с бабушкой, нашими игнатьевскими мостиками и купаниями, до которых отсюда было вёрст пять… То есть почти так же, как и до хутора, где ещё шли съёмки фильма и где до сих пор находилась моя бабушка. Поэтому, отлазив пещеру, я предложил своему товарищу туда и сходить. Не то с годами картина осеребрилась, то ли и вправду легчайший снежок упал к утру на притихшую округу, но так и остался в памяти облетелый лес с голым седым полом, тёмные ветви и общее, задумчивое и аскетически-строгое состояние природы.

Думал ли я о том, что ушло в осень моё последнее с бабушкой лето? Навряд ли…

Зато метил именно к месту съёмок, понимая их важность, даже исключительность и желая щегольнуть перед товарищем своей к ним причастностью. Направление и местность я чувствовал прекрасно, и мы довольно быстро выбрели на хутор. Среди леса на опушке стоял макет бабушкиного дома, вокруг которого стянулся, навис целый свод людей, проводов, ослепительных фонарей, туманно дымящий графитом. Зрелище абсолютно странное и фантастическое по несметной концентрации сил, притяжению к сияющему эпицентру действия, отчего казалось: ещё минута – и даже ёлки с соснами магнитно склонятся к заповедной этой избёнке с бабушкиным прошлым.

Среди плотнейшего этого пространства бегал дядя Андрей, крича резким голосом, растягивая слова и ругаясь. При всей своей будто тёртости одет я был в брезентовый защитного цвета костюмчик с клёпками, а на поясе висел в чехольчике туристический топорик с резиновой ручкой. Так ходят только начинающие, и всё это выглядело довольно позорно и совершенно не матёро, с точки зрения меня, даже год спустя, но в тот момент казалось прекрасным. С этим чувством и вломился я в светящийся круг.

Дядя, словно подстраивая окуляр, с недоумением и удивлением взглянул на меня и протянул руку. И про бабушку сказал, что она в Техникуме.

Мы пошли в Техникум, где через Москву-реку был натянут тросовый мостик вместо нашего с бабушкой, деревянного.

Бабушка жила в общежитии техникума вместе с семьёй дяди Андрея, его женой и тёщей. Все были на месте – угретые и по-домашнему расслабленные. А я чувствовал, что образ лесовика, провонявшего костром и проползшего сквозь «шкуродёр» полушкинской пещеры, прошёлся по дяде и его свите слишком вскользячку. А главное, настолько верил в свою роль первопроходца, изыскателя и помеси Арсеньева с Федосеевым, что, едва войдя в дом и поздоровавшись, уселся за стол и, обратясь к бабушке, бодро воскликнул:

– Жрать давайте!

Стыд и глупость картины в таких случаях я чувствовал сразу, но уже ничего не смог поделать. До сих пор вижу ошарашенные лица Ларисы Павловны и Анны Семёновны. Тарелку с пряным каким-то супом. И бабушкины глаза…

«Зеркало»

«Зеркало» я посмотрел впервые сразу по выходу картины, когда бабушка ещё была жива. Запомнил кусками, скорее, общим впечатлением чего-то пронзительного, странного и требующего привычки. Сильнее всего пробрал порыв ветра с потусторонней замедленностью мнущихся кустов. И как заклинание был его повтор, попытка растопить душу, довести до молитвенной почти плавкости. Поразило и начало, когда мальчишку лечат от заиканья. Как песня в «Калине красной», где документальность глядится вершиной, перевешивая все потуги художества.

Второй просмотр случился после бабушкиного ухода. Я уже повзрослел и хватил Сибири, куда-то уже повмерзав и попилив зубной мост напильником. Едва я увидел бабушку в моей куртке… – с тревожным лицом она шла по полю с двумя ребятишками… – как меня поймал такой рёв, что я еле дожил до «занавеса».

Бабушкин сын

Я точно знаю, на свете два великих режиссёра – Василий Макарович Шукшин и бабушкин сын. Картины последнего нередко подкупали и зрителя, который мне глубоко чужд, но обсуждать здесь причины не буду. Дядю Андрея я боготворю и считаю великим и единственным в своём роде, так как стоит он на фанатичном и бескомпромиссном служении духу. С Шукшиным они как две полусферы русского сознания, две защитные половинки. Внутри же мантия, нежный расплав – душа наша.

Никак не уйти от вопроса о дядиной православности. Почему он не считал себя вправе быть напрямую религиозным в фильмах? Почему считал, что одно дело – слово Божье, а другое – язык искусства, и намеренно их не смешивал? Хотя Достоевский, которого он боготворил, замеса этого не боялся. И что это было: вид гордыни, выражаемый словом «не посмею»? Или страх, что не получится? Или дух времени и невовлечённость в церковную жизнь?

В «Сталкере» комната желаний, на первый взгляд, Бог. Но комната исполняет именно сокровенное желание, то есть желание, которое выражает твою суть, независимо от того, насколько она низка или высока. Дикобраз пришёл просить вернуть жизнь брату, в смерти которого повинен, а комната-Зона даёт ему мешок денег, поступая жестоко, мстительно, отвергая покаяние и отнимая надежду на прощение и исправление. Значит, комната желаний не храм Божий. В картине свой строй и логика, без которых не будет драматургии.

Дядя был на пути к вере, на подступах, на рубеже, как боевой заслон на подступах к монастырю, и для мира энергия этого рубежа, этого отчаянного стана сильней, чем энергия монаха, сидящего в келье. То же можно сказать и о бабушке, которая не носила креста, но у врат стояла.

Но откуда у дядьки такая смелость? Я бы никогда не посмел пустить мать по полю своего детства, да ещё с ребятишками. Да ещё чтоб на заднем плане крест стоял из телеграфного столба… Это так же невозможно, нещадно для сердца, как у Шукшина, когда Егор ходит в чёрных очках по комнате, пока за перегородкой мать (настоящая, не актриса, русская бабка!) рассказывает Любе об исчезнувшем сыне.

Это как писатель по молодости говорит лишь о ему понятном, а когда спросят: «Почему вы не напишете о том-то и том-то?» – замнётся: «Ну, вы знаете, это сложный вопрос… неоднозначный…» Не полезем туда, обидим, не дай бог, кого или не справимся, а то и себя со слабой стороны покажем… А художник – тот, кто не боится копать, где больно и сложно. Кто лишь туда и роет. Смотрит, где потрудней взять. Где душа рвётся.

Вот и заставил маму-бабушку вернуться в себя, брошенную мужем с двумя детьми, в предвоенный год, в место, которое ей всю жизнь потом снилось. Куда при мне ходила, как на пепелище. Раненная былым так, что места живого не найти. И вот эту раненую решил ещё доковырять, дорезать, камерой дострелить… И она смертельный этот заряд приняла со всей простотой и доверием. Шла хоть в поле. Но с ним.

Как раз в то поле, где, по её сказке, медведь крутил ручку кинокамеры…

А на съёмках трудно ей было. И обстановка не своя. И люди. И сердце после барахлило.

Дядька говорил, что, когда хочет сказать близким хорошее, на него как столбняк нападает. Мне это знакомо с ранних лет, и связано оно с боязнью, что мама расплачется, растрогается, и я этого не выдержу. Так и не смел, боялся тронуть сокровенное, от чего дрогнет голос матушки и подбородок возьмётся мелкой ямкой – точь-в-точь как на персиковой косточке.

В студенческие годы был случай. Я к тому времени вовсю молотил по гитаре и даже сочинял песенки, одну из которых спел девушке по телефону. У нас было два телефонных аппарата, и бабушка во время моих разговоров, бывало, и поднимала вторую трубку.

Песня была разлётно-лирическая и, как водится, про осень да журавлей. По окончании я с эффектом грохотнул по струнам, а девушка прошептала: «Спасибо, мужик». Именно так… «Мужик», по-лесному, костровому… Через несколько минут вошла бабушка. Глаза её странно сияли. Редким, особо дрогнувшим голосом она сказала, что «хорошо» я сочинил… «про журавлей». Тут и меня столбняк прошиб.

А дядька, выходит, только в жизни боялся ямок на подбородке. А в картинах – нет. И брал выше себя, и мать тащил туда, где образ сильнее времени и где сам только и был человеком.

Снова зеркало

В 73-м же году случился аврал: дед Арсений, будучи в квартире один, сломал два ребра. Жил он в огромном доме на Садово-Триумфальной над знаменитой актрисой и, так и хочется добавить, под прославленным генералом. Пусть так и будет.

Татьяна Алексеевна была в отъезде. Дед умудрился позвонить бабушке, а когда мы с ней приехали, дополз и открыл дверь.

Он лежал на полу – одноногий в чёрных трусах. Бабушка велела тащить табуретку – я притащил. Подняли, усадили и замотали полотенцем вокруг груди. Сломанные рёбра – пребольнейшая штука, и у деда в какой-то момент аж слеза сверкнула. Но не в боли дело было, а в переживании беспомощности, жалкости, а может, и ещё чего-то, более глубинного.

Он сидел на табуретке. Оковалком теста торчала из трусов белая культя. И бабушка, как-то особенно обострившись обликом, переговаривалась с ним коротко и негромко.

Я думал о бабушке и её прошлом, казавшемся доисторически далёким. На молодых фотографиях меня поражала смоляная чернота дедушки, его молнийные черты и бабушкина светлость, мягкость. Дедова кровь казалась сильнее. И я был, конечно же, за бабушку. Но и о деде думал: что при всём его внешнем благополучии была в нём невыносимая какая-то горечь, за которую близкие, казалось, и прощали ему его предательства.

А рёбра сломал так. В гостиной над дедушкиным диваном висело большое горизонтальное зеркало в деревянной оправе. Резная тяжеленная рама роднила его с зеркалом дубасовского зеркального шкафа. Дед лежал на диване с книжкой. Оборвалась верёвка, и зеркало на него обрушилось.

Дядюшкин сон

Любила бабушка дядьку безоговорочно. Детство моё с самых туманных дней прошло под её рассказы «об Андрее». Шли по Щипку к Жукову проезду, где всегда наносило чем-то угольным, и бабушка говорила, что у Андрея был абсолютный слух и что он с первого раза запоминал мелодию. Шли к Люсиновской – говорила, как привела в консерваторию и он при первых звуках вытянулся вперёд да так и просидел до конца. Шли по Мытной – рассказывала, какой у него прекрасный был голос и как учительница пения из Юрьевецкой школы, готовя к празднику, взяла аккомпанемент не то слишком высоко, не то сам аккомпанемент изначально оказался не под голос, а голос ломался, и дядя Андрей его и сорвал.

А когда я разбирал его краски – рассказывала, каким он был отличным художником и как рисовал этюды без рубахи и ему «солнцем нажгло затемнение лёгкого» – поэтому она не любит, когда я без рубахи хожу.

И когда шли мимо клуба – бывшего храма на Ляпинке, и там стоял на костылях спившийся одноногий мужик с опухшим лицом, говорила о том, как много было у него друзей – «с ним интересно было». И показывала на одноногого – бывшего его друга и заводилу… – с мешками под глазами и белёсыми глазами навыкате.

Бабушка, как огня, боялась компаний и, когда он бросил Институт восточных языков, отправила дядьку на Енисей в экспедицию.

Без конца твердила она про Енисей, с которого «Андрей приехал вот с такой мордой», которую будто до размера хорошего глобуса «нажрала мошка́». И про «торс» (в косую сажень), который дядька наработал, долбя шурфы. Слово «мошка́» она произносила по-сибирски, с любовью к этому говору, поясняя, что именно так говорят: «мошка́», а не «мо́шка». («Это как „компа́с“ и Мурма́нск»).

Слова «Курейка» и «Игарка» произносила так же свойски, как «Жиздра». Почему Игарка? Ну, вот кто-то кричал на берегу: «Его-о-о-рка!» Как «жив-здрав». При этом ни я, ни бабушка понятия не имели о том, что, например, Курейка – это закуреинка, маленькая курья, то есть заливчик на Енисее или притоке.

Всё-то на Енисее было удивительным. Берега отвесные и какие-то… брыкучие. Волна, допустим, ударится в берег и настолько сильно откатится к противоположному, что при ударе пойдёт обратно с ещё большей силой. И так и бьёт от берега к берегу, набирая ход и делая шторм. «Да, на Енисее шторм называется». И сладу с ним нет в таких берегах. И выходило, вечный двигатель придумала.

А дядька ходил по тайге с геологическим молотком и вроде бы даже и с кайлом, и однажды начальница отправила его на лошади в дальний маршрут. Я так и представлял, что едет он вверх по Курейке, по высокому и почему-то правому (как подниматься) берегу. Метров семьдесят от края, который невидными утёсами нависает над Курейкой. Утёсы чёрные. И кедры чёрные, и вообще всё грозно таёжное… Уже вечереет, особенно быстро и угрюмо, потому что небо заволакивает тучей. Это разыгрывается буря. Хорошо, что на пути оказывается избушка. Слева от тропы. Дверью на запад – откуда приехал дядя. Дядя привязывает коня. И затопляет печку в зимовье́. Печка слева у двери, нары одни, справа.

Гудит ветер, клонятся лохматые кедры. Уютно потрескивает и гудит печка, пламя рыже выглядывает из поддувальца.

…Это я так представляю, поёживаясь от удовольствия.

Но вообще не слышно печки, потому что дерёт ураганный ветер. Кстати, запад, судя по внезапности, силе и кратковременности. В общем, лёг Андрей спать. И уже было заснул после трудового маршрута, как вдруг могучий голос раздаётся: «Уходи отсюда». Бабушка повторяет это «уходи», и оно мне напоминает многократно усиленное «ведь столько огня будет!». «Уходи отсюда!» Дядька переворачивается на другой бок, засыпает, и снова раздаётся голос: «Уходи отсюда!» Бабушка повторяет эти слова ещё грозней. А дядя переворачивается на обратный бок. Наконец голос врывается в дядюшкин сон в третий раз, и дядюшка выходит, а может, даже и бросается из зимовья́ наружу… И мгновение спустя на тот угол, где он спал, где была его голова, валится огромный кедр и ломает половину избушки. «Прямо на тот самый угол!» Огромный, извилисто-ветвистый кедр. «В два обхвата. Знаешь, что такое обхват?»

Так складывался образ Енисея – из бабушкиных рассказов и гравюр к книгам Астафьева – очень картинных и условных. В жизни Енисей оказался и строже, и изобильней свежей таёжной зеленью.

Мальчишкой я не раз пересказывал эту историю товарищам, повторяя со страшной интонацией: «Уходи отсюда!», но с годами всё больше сомневался в правдивости сказа про кедр и понимал, что это не более чем таёжная байка для стращанья или, наоборот, ублажения горожан. Да и на полярном круге не может быть таких «огромных» кедров, что проламывают избушки… Ещё если б листвяк рухнул… Хотя можно допустить и исключительную хилость избушенция, что не вяжется с былинностью рассказа (конь, изба, кедрище). А главное – сама отправка коллектора, да ещё совсем молодого, в многодневный маршрут была сомнительна – в геологических партиях с середины 50-х годов по технике безопасности по одному не пускали.

По своему духу этот случай напомнил историю, рассказанную мне моим будущим другом и наставником по промыслу Геннадием Соловьёвым. Ей он ответил на «сказ о кедре». Один охотник, допустим, Прокопий, пошёл охотиться на участок, принадлежавший промысловику, который погиб при странных обстоятельствах. И вот зима, ночь. Спит Прокопий в зимовье́ и вдруг… слышит скрип лыж и голос. Просыпается, пытается встать с нар, но будто свинцовая сила не даёт ему подняться. А снаружи голос: «Уходи отсюда!» и тоже троекратно, а потом скрип лыж удаляется. Когда Прокопий выходит – то следов нет, и самое поразительное – собаки так же сопят в будках и носом не ведут.

В среде охотников такие байки не рассказываются, это больше для поражения воображения приезжих любителей мистики.

Ещё бабушка рассказывала, что дядька нашёл муху в окаменелой смоле. И что обратный путь в Красноярск был долгим и трудным. Ехали на барже, которую тащил буксиришко. Баржа, по рассказу бабушки, была настолько низкая, что когда меж берегов завязывался саморазгоняющийся бабушкин шторм, вода перекатывалась через баржонку и как раз смыла рюкзак с окаменелой мухой. Это к тому, что и муха в янтаре напоминает легенду. Енисей не Рижское взморье. Хотя чего не бывает.

С янтарной мухи бабушка переходила на спальный мешок, и я представлял этот загадочный и желанный мешок, овальный, толстый и с сосборенным горлом – в точь как у мешка для сменной обуви.

– Бабушка, а у меня будет спальный мешок?

– Будет обязательно!

После Курейки дядя Андрей поступил во ВГИК, но ещё долго не отпускал его батюшка Енисей… Однажды на лекции произошла такая переписка с Шукшиным: «Вася, как по-сибирски залив? Я что-то забыл» – «Затон?» – «Нет… По-другому как-то»… Несмотря на то, что в Алтайском крае есть посёлок Курья, сам этот термин (поморского, кстати, происхождения) на Алтае не распространён так повсеместно, как на Енисее, и в обиход Шукшина не входил. Поэтому Вася не ответил… А Андрей забыл. Эх…

Крылатый лев

Одно из первых воспоминаний о дяде – наш с бабушкой поход на квартиру, которую дядя будто снимал с женой. Мне не больше пяти лет, помню смутно, и тот день почему-то как сквозь тёмно-синее стеколко. Будто комнатёнка совсем тёмная и синими шторами завешена. А мы смотрим статую крылатого льва, которую дали дяде Андрею в Венеции за «Иваново детство».

Мы в притемнённой комнатёнке, и кто-то невидимый нам показывает этого льва. Это и есть дядя Андрей, но он существует лишь в виде рук, открывающих футляр, стоящий на полке. Лев в сумерках тускло-золотистый и в мелкой рисочке. Он тяжеленный и с крыльями. Несмотря на сумрак, ярко видятся эти острые крылья, их стремительный излом, срыв назад, как у оперённого ветром лоскута пламени. Нутро футляра из синего тоже бархата, и оно очень подробно и фигурно выполнено с бархатными же прорезями под крылья, ножнами под эти тяжёлые, острые, горящие золотом крылья. Которыми страшно порезать синий подклад…

Про этого льва и про «Иваново детство» бабушка повторяла с неподкупной какой-то преданностью. Так же, как после «Андрея Рублёва» повторяла «Коля Бурляев», как будто он родственник.

У дяди Андрея появилась квартира напротив Курского вокзала. Бабушка ходила туда к Сеньке и меня таскала – ей либо ключ давали, либо клали под коврик. А с Сенькой, бывало, и оставалась, когда родители уезжали на съёмки.

В квартире пахло кофием и ещё чем-то остро-прихотливым. Печатная машинка была, небольшая, плоская, тяжёлая, с синеватым отливом. Я печатал на ней. Восхищал веерный набор лапок и то, как послушно лапка поднимается и что у каждой – свой угол изгиба. Казалось, такая сложность и красота заслуживают большего, чем серый рядок букв.

Попадали мы туда двумя путями. Один – через Садовую, а другой самый заповедный – через Покровский бульвар, на который добирались на трамвае. К Садовой выходили по улице Обуха. Там был музей восточных искусств с костяными изделиями, вроде резного шара, в котором внутри корабль, тоже мельчайше резной.

Долго считал, что этот музей – одновременно и институт восточных языков, где пытался учиться дядька до того, как пошёл на режиссёра.

Однажды мы пришли на Курский, и никого не было дома. Вдруг раздался звонок в дверь. Бабушка открыла: там стоял худощавый человек с открытым лбом. Он спросил, дома ли Андрей, и, узнав, что нет, – ушёл. Бабушка сказала, что это, наверное, Солоницын. Сказала негромко, словно разгадывая тайну и боясь спугнуть. Это и был Солоницын.

Имя Андрея Рублёва я тоже услышал от бабушки и тоже в её манере: просто называть город, реку или имя, не объясняя. Я воспринял Рублёва в цепной связи с дядей – дядя Андрей, князь Андрей, Андрей Рублёв. Бабушка пересказывала два наиболее поразивших её места: как Рублёв не смог писать Страшный суд и шарахнул глиной в чистую стену. И показывала – размашисто и медленно. Скорее всего, шарахнул он не глину, а чёрную краску, да и вряд ли в старину художник-монах допустил бы такое шараханье, но бабушку это не волновало.

Второе бабушкино любимое место – как Дурочка в осквернённом татарами храме заплетает косу убитой девушке. Про колокол молчала, видимо, тоже не понимала, как так можно такое придумать…

«Ты – колокола лить, я – иконы писать…» И пусть вершины кино лишь едва касаются стоп литературы – знаю, Фёдору Михалычу тепло от этих слов…

Уже подросшим ездил на праздник в Юрьевец. Во Владимире вышли из автобуса, и Терехова показывала собор и место на угоре, где колокол отливали. Потом мы все куда-то пошли, а Терехова сказала: «Голова так болит», – и бросилась обратно, на место, где отливали колокол. Я вернулся за ней на высокий тот яр: она стояла, трепеща волосами на ветру – великолепная и опасная…

И ещё было ощущение, что колокол и по сей день под нашими ногами – навсегда зарыт. Я был уверен, что лили его взаправду, и лишь недавно узнал, что из цемента.

Дядя приходит к нам

Не сказать, что дядя редко приходил к бабушке. Приходил. Как-то мы слушали пластинку «Бременские музыканты», а он пришёл и с нами сидел, и странно было, как он после «Рублёва» такое слушает и не фыркает.

Он не фыркал, а потом взялся очень смешно рассказывать, как собирался на работу, а Сенька спрашивал, куда он, и ходил по комнате. И показывал, как ходит Сенька – длинно и размашисто, при растяжке ног проседая, как на шпагате: «Папа! Папа!» Чувствовалось, что ему нравится, что его зовут «папа», и он опробовал, обкатывал это слово. «Папа, не уходи!» – «Надо идти. На работу, денюжки зарабатывать…» Дядя Андрей весь сиял…

Про Цветаеву заговорили, и дядя со своей растяжечкой протянул, улыбаясь рисочками у глаз: «Претенциозная была дамочка…» Потом о Маяковском жёстко. За наступание на горло песне и союз с властью… Ну да, мол, конечно, казнил себя за это… Но после…

Обаяние у бабушкиного сына было нечеловеческое. Облик неповторимый. Резок был и мягок одновременно. Крайне графичен на портретах, а в жизни поражая подвижностью черт. Улыбался глазами, собирая и распуская морщинки. Глаза – серые в зелень и необыкновенно живые, искристые, и вокруг них своё трепетное поле. На бабушку не похож. Очень широкие выдающиеся скулы, переходящие в торчащие углы челюстей. Кожа какая-то будто тонкая – такая должна плохо жизнь держать. Волосы объёмно-плотные и как матовые, крылом лежащие. Весь быстрый, но при всей быстроте движений необыкновенно и даже вызывающе спокойный – словно двойной: рядом с живой, трепетной жилой – ещё одна протяжка, почти надменная. Обожал сидеть ногу на колене и всегда одевался с щегольством, никак не вяжущимся с духовной высотой его картин.

Разные люди, разная притягательность. Есть поразительно обаятельные, совершенно ничего не создавшие и просто проживающие свою жизнь по высшему разряду. Бывают большие созидатели и художники, на вид совершенно заурядные и внешней статью не дотягивающие до своих детищ. А дядя Андрей сам был как произведение, и заслуга его пред культурой шла как добавка. Это было и поразительно, и опасно: с детства казалось, что по-другому и быть не до́лжно. И что остальные – сплошная недотяжка. Из художников такой сборной силой владел лишь Шукшин.

Дядя Андрей говорил странным, резким тембром, и мне страшно нравился этот голос. Несколько манерно и с прохладцей растягивал гласные, на букве «л» оттягивая угол рта и им хлопая. «Очень сло-о-ожно…» «Суо-о-о-жно». С небольшим подвывом, изгибом на «о» – после хлопка углом рта. И сам в себе поддразнивал эту неисправность: «Лебедь уплыл в полумглу».

Рассказывал кому-то о задумке «Ностальгии», несколько раз повторяя: «И вот этот конфли-и-икт!» Тоже с подвывом, снизу вверх. Я спросил маму, всегда ли он говорил с такой капризной растяжкой и таким подчёркнуто независимым менторским тоном? Она сказала, что когда стал знаменитым. «А до этого нормально говорил?» – «До этого – да».

Труднейший выпендрёжник. Безапелляционная манера, если не высокомерная, то самоуверенная, как будто он всё время на интервью у недоброжелателя-недоучки. А главное, всё время осаживал твой пыл. У нас утонул товарищ. Говорю: «Большая беда. Очень хороший человек утонул, работал в экспедиции…» – «Как утонул?» – «Ну, я там не был… Вроде выпил. И упал на берегу. Захлебнулся». Пожимая плечами и почти с возмущением: «Ну, он же пья-я-яный был»…

Бесконечно возвращал собеседника на землю, и это являло поразительный, а может, и закономерный контраст с той высотой, с какой открывался в фильмах и на выступлениях. И казалось, право на высь завоёвано именно земной этой остудой.

Кобеля вязали?

В новую дядину семью бабушку приглашали, и она хаживала, но как-то крадучись. Прихватывала и меня раз или два.

Дом на Мосфильмовской. Пришли. В прихожей встретили дядя Андрей, сын Андрюша и собака по кличке Дак, здоровый псина, про которого бабушка говорила – тоже с интонацией данности и без объяснений: «У них Дак». Сразу в прихожей зашла речь обо мне и моих планах-пристрастиях. С чего началось, не помню. То ли дядя из вежливости спросил, то ли бабушка решила мною хвастнуть, что, мол, после школы нацел на тайгу. И дядя негромко сказал Андрюше, словно в продолжение какого-то очень ихнего разговора, мол, видишь, человек уже знает, чем хочет заниматься.

Тут Дак ко мне подошёл обнюхать, и я от смущения, решив блеснуть бывалостью и открыться ещё и собачником, спросил: «Кобеля-то вязали?» Ожгло ощущением глупости, пошлости, того, что дядя уже прорезал меня искристым своим взглядом вместе с моими мыслишками и резонишками. И всё при том, что с Андрюшей у них чувствовалась теснейшая, вызревшая какая-то перевязь, и в его присутствии у дяди наверняка обострялся нюх на фальшинку. Андрюша вопросительно глянул на отца и негромко спросил, что значит «вязали». Дядя, что-то ему камерно ответил, а мне сказал, что нет, не было такого дела вязального. А потом для всех с улыбкой и растяжечкой продекламировал: «Он вообще спокойно относится к женщинам». И добавил совсем навынос и с иронией над особо падкими: «Как всякий настоящий мужчина».

Как-то ходили с мамой на его день рождения. Снова прихожая с большим зеркалом. И у зеркала сёстры Чугуновы, близняшки. Брюнетки-красавицы… Обе в чёрном. Одна перед зеркалом очень старательно и показательно мажет помадой губы, сильно орудуя ртом, кругля его и пристально в него вглядываясь. У неё чёрные брюки в обтяжку, а выше кителёк или ещё что-то, тоже обтяжное, короткое и открывающее на спине полосу смуглой спины с ложбиной позвоночника и гладкими мышцами. Кто-то произнёс слово «Реквием». Она как со сцены неожиданно низко восклицает: «Я же пела его! Я пела!»

В гостиной-кухне приготовительная возня, и дядя нас приглашает в комнату, где мы садимся втроём и разговариваем. Кто-то звонит, входит. Дядя срывается, выходит и возвращается с чем-то коньячным в матовой бумаге и морщится, кулуарно и с прохладцей: «Что за манера с бутылками приходить». И спохватившись хлебосольно: «Хотите арманьяк?» И угощает нас арманьяком поразительной мягкости. Мама, любую каплю употреблённого мною спиртного обращающая в катастрофу, ни слова не говорит, а я и рад и солидно пригубливаю. Дядя к этому времени в преддверии «Ностальгии» побывал в Европе, в Париже, кажется. Речь зашла о лечении зубов, и он рассказал, как ему лечили зуб и как там всё организовано – делают укол и работают двое – врачиха и помощница, и что это страшно дорого, но ему сделали «естественно, бесплатно».

Дядя спрашивает про Енисей. Я говорю, что «вот, в экспедицию туда езжу». Невозможно хочется услышать что-то восторженное о Енисее, и я спрашиваю: «Как тебе места?», а он отвечает, что места действительно великолепные. Спрашиваю, помнит ли он Мирное и Бахту, которые проезжал на барже? Он не помнит, помнит Туруханск.

Я говорю что-то восхищённое про енисейских мужиков, выводя на народ вообще. Он морщится, совершенно как князь Андрей при слове «жена», и тянет: «Дорого-о-ой Ми-и-иша, о чём ты говоришь, русский народ давным-давно-о-о кончился». На меня веет чем-то дворянски-эмигрантским и одновременно убийственным, связанным с отнятием права на будущее.

Мне страшно хочется звать его не «дядя Андрей», а как все, Андреем, но на такое панибратство я не решаюсь. Даже обращение «ты» – для меня почти усилие. Спрашиваю: «А вот мне бабушка рассказывала историю, как ты ночевал в тайге, и кедра́ (специально говорю „кедра́“, а не „кедр“, небрежно так) упала». «Да, – как-то сразу, не напрягая память, отвечает дядя, – было такое дело». Я лезу дальше: мол, а ты не придумал, случаем? И он говорит, что придумал. Или подслушал – не помню…

Наконец всех пригласили за стол, за которым дядя Андрей с женой вдруг заназывали друг друга на «вы». Через какое-то время дядя Андрей уже совсем застольным вещающим голосом предложил выпить за Ларису Павловну, и угол рта хлёстко отыграл на звуках «л». А потом образовался между ними диалог, смысл которого состоял в том, что ей трудно быть женой такого вот человека. И он несколько раз повторил: «Я понимаю, как вам трудно!» А она, понимающе кивая, каждый раз опускала глаза и говорила отрывисто: «Да. Да!»

Больше ничего не помню, и, кажется, мы рано ушли.

В этой же квартире оказались мы с мамой на дне рождения дяди Андрея, когда он уже был за границей и, видимо, ждал разрешения на выезд семьи. Народу было немного, и смотрели по видеомагнитофону «Ностальгию». Картина показалась придуманней «Рублёва» и «Сталкера», словно в тех были события, а здесь зашифровка идей.

Присутствовал и друг родственника дяди Андрея по молодёжно-музыкальной линии – прядисто длинноволосый человек в коричневых очках и с висячим подбородком. Волосы у него были крайне артистично откинуты назад. Мама потом вспомнила, что это «какой-то певец»…

Он смотрел молча, а перед проходом Янковского со свечой необыкновенно значительно и бархатно проконстатировал: «Это важное место». Когда фильм закончился, всё как-то перешло на видеомагнитофон, и мы с женой спросили, сколько он стоит, а человек с бархатным голосом сказал, что две с половиной тысячи. И мы, чтобы не показаться бедными, зачем-то переглянулись и сказали, что надо будет «обязательно такой купить».

Потом был сеанс связи с дядей Андреем по телефону. Всех по очереди приглашали, и настал мой черёд. Я пролепетал: «Здравствуй!», поздравил с днём рождения, спросив что-то вроде «Как ты?», в который раз поражаясь этому «ты» и не зная, что говорить. В ту пору из собиравшегося жить на Енисее я превращался в живущего, и енисейская тема упрощала общение со мной, избавляя от придумывания вопросов, и дядька спросил: «Ты всё так же интересуешься птицами? И ездишь на Енисей?» С чувством слова, подтверждённого делом, я сказал: «Я живу на Енисее». – «Это очень хорошо. Там надо жить», – сказал дядя Андрей совсем издалека. И было непонятно, почему он в том далеке, если надо жить на Енисее.

В 1986 году под Новый год вернулся я в Бахту со своего первого промыслового сезона, точнее, до новогодней его части. У меня ещё не было жилья, я жил то у своего друга Толи, то у наставника Геннадия. Под Новый год освободилась старая промхозная контора, и я туда заселился. Поставил стол, купленный когда-то бабушкой, на него дедовскую подставку под перья – мельхиоровую с литьём. Морозы стояли под пятьдесят, а я подцепил гуляющий по деревне грипп и валялся с температурой сорок. Встанешь подтурить печку, аж кидает…

Оклемался кое-как к 29-му числу. Слышу, прогремел и остановился «Буран», подкатив по гипсово-твёрдому снегу на уровень окна. Перекатываются хрусткие шаги, отдаются по всей избе – снег так плотно и твёрдо примыкает к срубу, что образует единый короб. Всплывая из сорокаградусного жара, слышу здоровые и сильные эти звуки, как через вату. Раздаются несколько глухих через рукавицу ударов, и, не дожидаясь ответа, вваливается в клубах пара Геннадий Соловьёв в длинном, до пят, азяме (суконной куртке). Заиндевелые полы, как две плиты. Он с ведром, которое не стал оставлять, чтобы кобели не испакостили, и понятно, едет по́ воду. Войдя, рубит своим глуховатым голосом: «Здоро́во! В общем, плохо дело – дядька твой умер!»

И уехал, но не трусливо, а понимающе – оставив меня наедине с известием.

Что-то перевернулось в душе в те минуты, и кроме чувства дикой потери возникло новое чувство – что шутки кончились: ноши добавилось.

На девять дней меня отпустили в Москву, промхоз чуть ли билеты не оплатил, и был сбор у нас дома, было горе, ещё и двойное, оттого, что он где-то там умер, а мы тут… И были люди, разные, каждый со своей судьбой, самостью… Все говорили… Тётя Ира, первая жена дяди, сказала, что, когда увидела его в коридоре ВГИКА, её как током пронзило – когда она увидела «его глаза, горящие и беспомощные».

Я вернулся в Бахту, и в январе шли по телевизору дядины картины, а в тайге по рации обсуждения. Мужики никак не могли подобрать оборот, чтобы выразить впечатление необидно и для себя, и для дядьки: фильмы были настолько странны и непривычны, что непонимания было больше. Хотя что можно увидеть на чёрно-белом телевизоре с прыгающим светом… Один возмущался: «Смотрел этот „Скалт…“, „Стак…“, „Скалкер“…» Он так и не прожевал стекла, но этим ломанием языка всё было сказано. Потом Саня Устинов (позывной Черемшаный ру́чей) сказал: «Не для средних умов», – и всех эта формулировка устроила. А Вася Слабодинский, наоборот, сказал: «Да чё вы, мужики, – по мне дак всё понятно».

Так и сидел я на по́дслухе, слушал отзывы и был меж двух огней: понимал и мужиков, и то, почему им картины чужды. И погибал от страстного желания, чтобы кто-то заразился ими, требующими погружения, безоглядного доверия и сердечного мужества и грозящими потерей всего остального кино – в лучшем случае штукарского, а в остальных пустого и как разбавленного.

Задолго до этого в Москве, в кинотеатре «Витязь», мы ходили на просмотр «Соляриса». Сзади сидел с двумя девицами молодой хлыщок артистической повадки. Маленький, круглобошкий, лысоватый. Весь фильм он пошлейшим образом комментировал происходящее на экране, а девы прыскали со смеху. Когда по коридору космической станции проходила под звон колокольцев бывшая гибаряновская возлюбленная – в чём-то коротком, голубом и невыносимо прозрачном, – он сказал, что он обязательно бы «такой девочкой» воспользовался. Подружки снова прыснули… А хлыщок ещё долго пытался пошлить, а потом сказал, сам от себя устав и словно остывая: «Он, конечно, сумасшедший…»

Кастет

От бабушкиного сына мне достались кастет, шапка и ремень. Кастет – времён его молодости и дворово-уличных боёв. Очень грамотно сделанный, небольшой, грозного вида – с колючими вперёд зубьями. Шапка – ушанка с ржавым твёрдым мехом и кожаным верхом – коричневым и исшорканным. Верх круглый, как шлем, и сшит из долек. Ремень – офицерский, редкий – с разрезной бляхой и шпинёчком на ремне, на который ремённый охвосток надевался дырочкой. И шапку, и ремень я износил по лесам… Мало меня драли в детстве, а ещё меньше в юности. Ремнём-то в аккурат было бы…

Кастет я нашёл завёрнутым в тряпку в шкафу. С ним вышла история.

От Стремянного к школе вёл земляной проулок. И в нём рыли траншею, и туда провалился задним колесом грузовик, вековечный тёмно-зелёный ГАЗ-51. Шофёр остановил проезжавшую по Стремянному грузовую машину, зацепил трос, та потянула, но лишь забуксовала и задёргалась. Рядом стоял здоровенный мужик в рабочей одежде и, качая головой, повторял: «Не-е-е, я грю, сюда гружёного МАЗа надо».

Вот по этому проулку, идя из школы, я перебежал Стремянный перед грузовиком, едва под него не угодив. Это мгновенно стало известно: «Мишка безобразно написал урок. Весь расхлябан. Разбил, ложась спать, белый абажур – уронил со своего столика лампу, пятился, чтобы пропустить меня к его кровати. Вчера (из-за Кольки Лианозова) чуть не попал под грузовик. Глаза его чесучие здесь ни при чём».

А вышло вот что: после школы я показал Лианозову кастет, но, вместо того чтобы испугаться, Колька мгновенно завалил меня и, отобрав кастет, начал им же меня и дразнить. Я кинулся за ним, и мы перебежали Стремянный перед грузовиком, который меня едва не подмял – тормоза заскрипели ржаво-крикливо. К скорости моей мерзопакостно добавилась моя же наддача хода, постыдный затылочный холодок… А после на тротуаре нелепое замедление, чувство вины и оглушительной подавленности.

Грузовик косо остановился у тротуара, из него, не закрыв дверь, выскочил с белым лицом водитель и, нагнав меня, несколько раз показательно шарахнул по голове кулаком – костяшками вниз: «Будешь ещё так делать?! Будешь?» Когда он уехал, подошёл Лианозов, вернул кастет и проверил по-хозяйски, всё ли во мне цело – но не ради меня, а так, для общей безопасности. Кастет я дома потихоньку убрал в шкаф и больше не видел. Бабушка, видно, его «ликвидировала».

Так ещё одной памяти не стало.

* * *

Лето после девятого класса я провёл в Туве, в противочумной экспедиции. Так закончилось наше деревенское векование с бабушкой. Это сейчас сжимается сердце от слова «закончилось», а тогда лишь брезжили сибирские дороги, и была лишь помехой бабушка со страхами, что меня «испортят» и приучат к «вину».

Рассказывали, что она действительно звонила начальнице и беспокоилась, не «испортят ли» меня. Но не испортила меня ни дорога на поезде в Абакан, ни переезд через Саяны по Усинскому тракту, не говоря уже о полёте в Мугур-Аксы и всём остальном фантастическом лете, закончившемся выездом через Монголию на машине, поскольку перевал через Цаган-Шибэту был закрыт облачностью и Ан-2 не пускали.

Не испортили меня и вершины, как по линейке посеребрённые инеем и присыпанные сухим сибирским снежком. Не испортили настолько, что от одного вида остроконечных саянских ёлок и пихт у меня сбилось дыхание, и этого хватило, чтоб навсегда к ним вернуться.

Третье зеркало

По возвращении из Тувы я вовсю жил жизнью десятиклассника, возвращаясь из школы, от друзей, из лесу, куда ездил на каждые выходные, в нашу с бабушкой комнату.

Одно воспоминание об этом родстве и соседстве доводит сердце до замирания, и меня интересует лишь одно: чего было больше – бабушкиных огорчений моим невниманием и грубостью или тёплых минут нашей близости.

Скорее, всё-таки огорчений. Бесконечные пикировки и пререкания, касавшиеся каких-нибудь словечек и слов, моего поведения, уважения к ней и её обычаям и, конечно, всего того, что касалось ощущения бабушкой современного мира, меня в его лице и всего, что я приносил домой из школы, компании, с улицы.

Так и стоят в ушах бесконечные «не груби», «не осли» и «не переговаривай». Переговаривать – означало править бабушку или поддразнивать. Какое-нибудь слово могло быть серьёзнейшим поводом для разлада – именно оттого, что бабушка очень хорошо чувствовала время и состояние поколений. Особенно её огорчало, что люди с отбитыми корнями и без чувства истории часто стыдятся простых слов, на которых росли деды и бабушки. Слова эти, по их представлениям, будто бы свидетельствуют о некоей «некультурности», и эта падкость на лжекрасивое, лжекультурное, вырви-глазное для бабушки была источником извечного раздражения, особенно когда я, набравшись расхожего духа, лил воду на подобную мельницу.

Война шла вокруг какого-нибудь нелепого слова, и чем сильнее была его нелепость, тем больше страсти вкладывал в свою линию каждый. В те годы в обиход входило стыдливое словцо «туалет», настойчиво теснившее привычную «уборную». Как ни пыталась бабушка объяснить, что «туалет» – это столик, за которым женщина приводит себя в порядок, я нет-нет да и сбивался на нововведение, а то и «переговаривал», то есть поддразнивал бабушку за её «уборную». Или «ослил» – пытался вышучивать «уборную», а заодно и бабушку с её пристрастиями и непривычкой к разжёвке.

У бабушки начиналось «сердцебиение». Она просила «перкратить», а я поправлял: «Не перкрати, а прекрати!», а бабушка ещё сильнее молила «перкратить» и объясняла, что от каждого моего слова сердцебиение сильней и сильней.

Зависимость от моих слов её здоровья казалась капризом, спекуляцией, чем-то даже и возмутительным: ведь раз так, то я какой-то губитель, а я-то хороший! Изнемогая, бабушка так и говорила: «Зачем ты меня губишь?»

Иногда от безвыходности она могла списать вину на кого-то из моих обобщённых старших товарищей: «С этими великовозра́стными балбесами ты совсем охолпел». Слова «великовозрастные», «охолпел» казались мне раздражающе вывернутыми, и я только пуще «ослил».

У меня был одноклассник Пястолов. Я закривлялся, а бабушка пригвоздила, опознала: «Ну, всё – это Пястов!» В тоне её я услышал гордость за то, с какой точностью она определяет любой объект моего обезьянничания. Досадно было страшно, потому что, во-первых, мальчишку звали не Пястов, а Пястолов, а во-вторых, Пястолов был абсолютно образцовым отличником, тихо-спокойным и ещё и освобождённым по здоровью от физкультуры. Он не кривлялся вообще.

Случалось, бабушка и гордилась мной: была в школе олимпиада по биологии с вопросами по птицам. Я победил на классной, школьной, районной олимпиадах, а на городской взял хорошо баллов – почти победил. В одной из школ набирали биологический класс. Мне предложили пройти собеседование. Я прошёл и был принят.

Но вообще школьная жизнь меня не особо занимала, и главным оставались лесные компании, сапоги-телогрейки, ночёвки у костра с винишком, которого панически боялась бабушка. И гитара была, на которой я вовсю долбил аккордами, а бабушка раздражалась и требовала, чтобы сыграл мелодию. Плохо, обидно и бессильно было бабушке – налаживала в лес, а тот вылез не дружбой со зверюшками, а кострами да компаниями.

Была горчайшая история.

После того как я «сломил палочку» вьюжной старушке, я, приехав домой, ни слова не сказал о случившемся бабушке. Боялся растрогать… Да и слишком своим считал и это воодушевление, и гордость за способность к состраданию и своё сладостное ошеломление…

Ввалившись и скинув рюкзак и воняющую костром одежду, я замер у зеркала, изучая свою физиономию – меня интересовало, насколько она обветрена и достаточно ли хорошо заметна эффектная царапина от сухой еловой ветки, через которую я продирался за хворостом для костра. Подошла бабушка, остановилась рядом со мной, так, что я и её увидел в зеркале. Она была ниже меня, и лицо её казалось белым по сравнению с моим, нажаренным ветром. В перевёрнутом слева направо бабушкином изображении обнаружилась непривычная асимметрия: правый глаз чуть ниже и угол рта слегка будто обвис. Я искренне и научно удивился наблюдению и воскликнул: «Бабушка, какая ты кривая!» А бабушка дрогнула лицом и сказала негромко: «Да. Кривая и старая». Заплакала и ушла в свою комнату.

Бабушка на собрании

Бабушкина забота сопровождала меня все старшие классы. Я плохо учился по математике. На уроке меня подняла учительница, маленькая, чёрненькая, в очочках, с беличьим личиком. Спросила что-то, но я опять прослушал и не знал. Она выговорила: «Опять ты работать не хочешь. Отвлекаешься. А потом бабушка будет приходить, четвёрку вымаливать». Вымаливать… Стыдно было перед одноклассниками и обидно за бабушку – мне в голову не приходило, что она за меня просила. Да и слово «вымаливать» никак не вязалось с бабушкой, и от этого передёргивания ещё обидней было.

Ходила бабушка и на собрания. Одноклассник рассказывал со слов родителей: после собрания все делились достижениями своих детей. У кого-то горные лыжи, музыка у кого-то. Бабушка сказала: «А мой Мишка всё в лес норовит. Мешок на себя навьючит, и только его и видели!»

Дедушкины шутки

На кухне бабушка раскладывала пасьянс – «картинную галерею», «косынку» и «могилу Наполеона». Сидела в каком-то, как мне казалось, вынужденном сосредоточении, будто занимая время, отвлекаясь от грустного. И тоже будто падение: бабушка и карты, от которых всегда пошлинкой веет, особенно от дам и валетов. У бабушки и здесь свое деление: терпеть не могла, когда говорят «крести» – надо «трефы», ну а уж «винни» – предел вырви-глаза. Хуже, чем «буби». Разложив пасьянс, сгребала и убирала карты в коробочку из карельской берёзы, всегда стоявшую на кухне. Я тоже научился раскладывать и помню, даже увлекался бездумным этим занятием.

К бабушке приходили разные люди. Сидела с ними на кухне, курила, длинно выдыхая через ноздри, говорила увещевающе твёрдо, по обыкновению, объясняя явление одним каким-то всесильным словом. Особенно рьяно ходила Валя-Контральто, с которой они уединялись, и та обрушивала свои любовные незадачи, а бабушка сдержанно наставяла.

Стала названивать бабушке наша учительница литературы Римма Зиновьевна, пожилая, в очках и с претензией на неказённый подход в обучении: на литературном вечере поставила пластинку Высоцкого. Пригласила дочь, видную девицу в брюках, тоже в очках, но свежещекастую. Глядя поверх голов, та читала Блока леденяще-актёрски, и молодые люди сглатывали и переглядывались.

Римма Зиновьевна прорвалась к бабушке в гости, принесла стихи свои, заставила читать и «высказываться». Потом выпросила у бабушки тетрадь с дедовыми стихами (будто для литературных изысканий) и долго не возвращала. Хотя приходила, чего-то от бабушки требовала, а бабушка потихоньку дозревала до развязки. В конце концов Римма навсегда убежала, а бабушка бросила: «Институтка».

Приходила тётя Ира Шигорина, бабушкина кинешемская подруга, самая мною любимая. Сидели с ней в комнате – бабушка вышла, а я стал рассказывать, как хорошо бродить по родным просторам и что бабушка тоже вдоволь отбродила, особенно по Заволжью… Разговаривал с тётей Ирой по-взрослому, ощущая вольность, которую не позволял с бабушкой. Тётя Ира согласилась: «Да. Что может быть лучше такого брождения… Особенно если с милым…» И это с «милым» прострелило, показалось и правильным, и почти излишним, открывающим тётю Иру с другой, ненужной стороны… Поссорились они с бабушкой из-за пустяка.

Иногда к нам заезжал и дед с женой, и мне в который раз казалось, что дед мучит и, несмотря на другую жену, не отпускает, держит на привязи бабушку. Вынуждая сидеть покорно-сосредоточенно и всё равно… светиться его присутствием.

Ездили и мы к деду, чаще с мамой. Дед был балагур, то говорил перевёртышами, которые мы потом долго повторяли: «Кулочная-бандитерская». Или: у мамы зелёный плащ, я говорю, что она как гусеница: «мама гусеница». Он: «гама-мусеница». То вдруг сыпал двустишьями: «Философ древности Сократ купил по случаю домкрат». «Я пришёл к тебе с приветом рассказать, что я с приветом». То цитировал будто бы открытого им поэта Голованова: «Старичочек, вдруг так захотелось домой…», «Кто здесь Голованов? Я здесь Голованов». («Спит моя любимая – сердце океанов» – это продолжение я узнал позже). Или:

Больной убегает из замка

При свече вечерней зари.

Не вскрикнула даже цесарка,

И ключ оказался в двери.

Цесарка его умиляла. А я представлял этого Голованова каким-то сумасшедшим, бедовым и бездомным старичочком и спустя годы был удивлён, что за этим именем скрывался московский кинодраматург, вполне вменяемый, почти маститый и написавший примечательное посвящение Есенину: «Я знаю, Вы ушли не своей волей, что декорацией была петля».

У деда была распечатка стихов, и он специально выискивал именно детски странные или бредоватые строки. После «цесарки» дедушка мог добавить, продолжая куриную тему: «Как у Чехова, „Отойди, любезный, от тебя курицей пахнет!“» – и повторит, радуясь, что и нам смешно: «Отойди, любезный, от тебя курицей пахнет!» Потом вдруг процитирует: «Уыпьем уодки. Уолт Уитмен».

Потом вдруг вспоминал анекдот про английский юмор: «Немцы в войну построили деревянный завод, а англичане бомбили деревянными бомбами». И смеялся, чуть трясясь. Байка оказался правдой, только речь шла не о заводе, а об аэродроме.

Научил нас куплетам про обезьян, которые страшно понравились бабушке, и она долго их повторяла и всячески распространяла. Пелись они на мотив «Позабыт, позаброшен». Там были такие слова:

Ах, Саргассы, Саргассы,

Здравствуй, мой капитан!

Не привёз ли ты мяса

Для моих обезьян?

А капитан отвечает:

Обезьяньему классу

Верно служит матрос:

Не привёз я им мяса,

Но бананы привёз!

Тогда заваривался следующий куплет:

Ах, Саргассы, Саргассы…

Здравствуй, мой капитан!

Ты привёз ли бананы

Для моих обезьян?

И следовал ответ, что «не привёз он бананы, а котлеты (конфеты, пакеты) привёз». И так до бесконечности.

Бабушка легко поддавалась полосам увлечений, и такая песенка могла стать мотивом целой недели или месяца. Помню, как-то раз её подруга по Кинешме Нина Юрьевна Алексеенко научила её допотопной будто бы морской песенке про океанский пароход, гружёный дурацкими пассажирами.

Из Нью-Йорка в Лиссабон

Пароход в сто тысяч тонн

Шёл волнам наперерез

И на риф налез.

И погиб трансатланти́к

С экипажем в тот же миг,

И никто не был спасён,

Кроме трёх персо-о-о-н:

Мисс Кэ-э-эт, двадцати пяти ле-е-ет

Из Монтельеро. Дочь мильярдера.

Один матрос – Юпитер-Питер Досс

И вождь индейцев Лисий Нос.

Ритм ломался и следовал куплет:

Плыли они в бочке

Из-под керосина

Иль из-под бензина:

Это всё равно.

А дальше шёл куплет, который очень бабушку смешил:

Вождь индейцев был умней:

Он развёл костёр на ней…

Мне подобная ирония казалась неуклюжей и старомодной. А бабушка всё это запоминала, напевала и тёплую радость испытывала…

Или вот есть названия театров – имени Станиславского… И дед придумывает не театры, а драматургов. Например, «Станиславский имени Немировича-Данченко». «Островский имени Сухово-Кобылина». Скорее всего, его это действительно смешило, но мне казалось – он больше для нас забавлялся, чтоб не мучили серьёзным. Общение ему становилось с годами всё тяжелее. Он то развлекал нас стихами и куплетами, то просто сидел, постукивая костылём и чуть улыбаясь на мамины слова – появилось у него даже вроде тика: сосборивать и выдвигать морщинисто губы, словно хотел кого-то поцеловать.

Однажды так сосборивал, сосборивал и вдруг сказал: «Войны не будет. Такие арсеналы накоплены».

Дедушкин вечер

Был вечер в Политехническом музее, на котором дедушка выступал в наборе с известным гитарным певцом, дедом – сыроедом и академиком, и молодым общественным проходимцем самонадеянной повадки. Выступали по очереди.

Бард спел про Моцарта, который не выбирает Отечества, но зато напиливает на скрипке, невзирая на то что окружающая жизнь «то гульба, то пальба». Несмотря на гниловатое содержание, песня впечатляла мелодичностью. Выступавший следом политик впал в историю и, рассказывая о древних временах, всё время ссылался: мол, жизнь у наших предков была… как вот тут «наш уважаемый бард» спел, то гульба, то пальба… «Хе-хе»…

Дед-академик с южнорусским говорком был одержимым. Громко и с жаром проповедовал он своё питание, рассказывал, как с утра съедает огромную тарелку крупно нарубленных овощей – и что эту грубую пищу, клетчатку, обязательно нужно есть, чтобы запустить желудок. К слову, несмотря на чудаковатую повадку, человек этот много сделал в медицине.

Потом вышел мой дедушка и прочитал стихи, которые я до этого видел лишь в книге и, как оказалось, недочувствовал. Оворожило стихотворение «Вот и лето прошло» – открытием, ясным образом света, строкой «День промыт, как стекло», тщетой какой-то, душевным знанием и покаянной бессильностью это извечного «мало». Глубоко, сложно поразили «Первые свидания», которые, я не сомневался, посвящены бабушке. Была там и пульсирующая в хрустале вода из первых моих замоскворецких вёсен – мама принесла вербы и поставила в длинную хрустальную вазу… Годы спустя с разочарованием и досадой узнал я, что речь шла не о бабушке. Точно так же собственнически я считал, что «Марина», «стирающая бельё», – моя мама.

Третье стихотворение, которое запомнил я столь же ясно, называлось «Игнатьевский лес»…

Слушали зачарованно, особенно запомнился еврейский дяденька, в блаженстве полуприкрывший глаза. Эти характернейшие полуприкрытые глаза я частенько наблюдал в те годы на культурных собраниях. Надо сказать, их обладатели деду благоволили и даже приписали стихотворение про верблюда на свой счёт, усматривая в нём едва ли не гимн.

Дед выступал в костюме, на костылях. Стоял, ловя равновесие и держа одной рукой книжицу, – видимо, наизусть не помнил. Читал, чуть подрагивая голосом и выделяя «я» – «несёт земля́нику», «девочка Серебря́ные Руки».

К моему раздражению, в конце дедовского выступления планово вклинился известный актёр, рослый, породистый, с круглым черепом и большой залысиной. Необыкновенно вертлявый и похожий на оживший галстук из мультфильма, он некоторое время шикарно вился, метался и изливался у микрофона во славу деда, а потом очень живо и артистично прочитал поэму «Чудо с щеглом». Улыбаясь в наиболее забавных местах и прикрывая глаза в самых лирических. Дед одобрительно сидел всё это время, а когда поэма закончилась, чтец приобнял его и, сияя, удалился.

Из зала стали передавать записки – сложенные в несколько раз бумажки. Дед, балансируя на протезе и костылях, держал записки в руке и читал по очереди.

Спросили, как он относиться к творчеству своего сына. Дед ответил, чуть улыбнувшись: «Положительно», и все захлопали. А по завершении вечера сидящая рядом маленькая пожилая и загадочная женщина сунула мне букет: «Поди поздравь деда – как следует», и я выперся на сцену. Удивлённо, как дядя Андрей возле хутора, дед протянул мне руку. Я не понял, признал ли он внука. Он очень волновался и устал.

Мама и бабушка были со мной рядом на этом вечере, но, к стыду, не помню их вовсе.

С претензией на выси

Одноклассник попросил показать деду свои стихи. Были они с замашкой на высоту – в одном воспевалось нечто, что «наверно, временем зовётся», в другом он ждал вдохновения. «Я чувствую грядущие стихи». Я показал деду и попросил написать несколько слов. Дед написал письмецо на целых полстраницы. Одноклассник надулся, мол, тоже поэт, а такие общие места говорит. «Это мне любой рядовой писака сказать бы мог…» Позже он заключил фиктивный брак с финкою и уехал за границу, но не на берег моря, северного или южного, а в Европу. Перед отъездом сказал в телефон томно и в нос: «Я отбыва-а-аю». И поделился своими опытами в области «дрейфа искусства».

Дедушка же написал примерно так:

«Молодой человек, работа над стихами – тяжелейший и подчас невыносимый труд. В поэзии недопустима неопределённость понятий и образов и не бывает ни одного случайного слова. Даже в самом сложном и лирически многослойном стихотворении поэт чётко должен знать, что хочет сказать. Желаю вам терпения на этом нелёгком пути».

Ещё стыдобушка

Была ещё одна стыднейшая встреча с дедом… Огребя трояков по математике и химии, я не поступил в университет и год проработал на биологическом факультете в виварии кафедры зоологии позвоночных – той самой, на которую метил. Считалось, что за зиму я подучу химию и поступлю со второго раза, а работа врастит меня в факультет. Требовалось кормить разнообразных мышевидных и убирать в клетках. Напялив грязный халат, таскал мешки – то с опилками, чистыми и грязными, то с капустой и морковью. Штатно забегали студенты кафедры с портвешком – место было давно облюбованным, – шли в ход морковки и кочерыжки. Работа требовала аккуратности и дотошности, но при всех моих зоологических интересах к уборке мышей душа, как выяснилось, не лежала… При этом замечательные воспоминания оставили муйские полёвки – из-за своего происхождения в Муйской котловине в Забайкалье, Восточной Сибирью я бредил. Большие, почти чёрные и запредельно пушистые. Ворс торчал под девяносто градусов, и полёвки выглядели смешно тупомордыми. Ими заботливо занималась одна милейшая женщина, писала по ним диссертацию.

К чистке клеток я относился всё халтурней, еле доживая до вечера пятницы, чтобы свалить с товарищами в лес. А там телогреечка, костерок, гитарка… К весне сиреневой поволокой взялись дали, налились, переходя в нежную зелень, светясь салатовым контурком… Всё постылей казался город с воньким виварием, клетки с мышиным помётом. Ещё и подготовка к экзаменам добавляла… валентности хрома.

Виварий располагался на четвёртом этаже, но иногда я спускался и на второй – главный. Факультеты университета были сделаны богато – как первый класс пассажирского парохода: лакированные двери и окантовки тёмного дерева, греческие парапеты и широкие лестницы. Понесло меня в замаранном халате на второй, парадный, этаж. И вот приближаюсь к двери деканата, особо лакированной и породистой. Вдруг она открывается, и навстречу мне выходит дедушка Арсений.

На костылях, по своему обыкновению, шагает широко, галсами. На расстёгнутом пиджаке планка орденов. В замешательстве подхожу, он тоже будто в замешательстве суёт мне руку.

Я мгновенно догадался, что он просил декана помочь мне поступить и что его, в свою очередь, просила мать или бабушка… И что это от меня скрывалось, и я взял деда с поличным. Годы спустя выяснилась и зацепка: дед знал деканова отца – поэта Виктора Гусева…

В университет я не поступил, хоть мне и натянули четвёрку по математике – трояк по химии и сочинению никуда не делся. В августе я поступил в пединститут с пятёрками. Даже участие деда не привело меня на биологический факультет. Но бог знает, как сложилась бы жизнь, поступи я на зоологию позвоночных: вдруг до Енисея бы не доехал?

Головизна

После первого курса тётка по отцу Нина Ерошенко по моей просьбе устроила меня к друзьям в экспедицию в Бодайбо. Экспедиция была от того же института НИГРИЗолото, от которого ездил дядя Андрей на Курейку, только теперь институт назывался ЦНИГРИ. Мы работали неподалёку от посёлка Кропоткин, где стояли на ключе небольшим отрядом. Моё дело было долбить молотком породу и выбирать кварцевые жилы с кристалликами золота. Образцы я клал в мешочки, которые тащил в рюкзаке к машине, шестьдесят шестому «газону». Мы приезжали в нужное место горы и оттуда шли пешком к жилам, траншеям или шурфам. У меня оставалось свободное время, и я отпрашивался у начальницы, очень интеллигентной пожилой женщины, к стыду, забыл имя, кажется, Екатерина Александровна. Меня отпускали, я брал рюкзачок, где лежали закопчённая банка с проволочной ручкой (для чая) и фотоаппарат. Переваливал за сопки, пил чай у ручья с рыжими камнями, искал, ловил, переживал образ Восточной Сибири, сверял с вычитанным. И то находил, то нет: тайги, густой и сплошной здесь не росло, только по долинам, распадкам. И больше было гольцов с лиловым курумником, сопок, мягко-мохнатых от кедрового стланика. Набрёл я однажды на таёжку из худосочных ёлок и кедров и рад был сердечно, вспугнув с пола двух каменных глухарей.

Пожалуй, сильнейшим и наиболее драгоценным из тех впечатлений был образ трудовой Сибири, промышленной, промысловой, старательской. Трудовой этот и нежданно народный дух, который я хватил лишь краем, произвёл на меня сильнейшее впечатление и окончательно наставил на сибирскую долю. В ту пору я был студентом, и моё возвращение в город, к лекциям в тёплых аудиториях, казалось постыдным по сравнению с жизнью бодайбинских работяг. И страстно хотелось вернуться в Бодайбо и уйти в осень, в зиму.

Жил я на подбазе в Бодайбо, где меня поселили в пустом бараке, указав на раскладушку со спальным мешком. В этом неизвестно чьём спальном мешке я подцепил вшей. Одновременно у меня воспалился зуб, и вспух целый флюс. Зуб я пытался ещё на лагере полоскать одеколоном, наливая в крышку от футляра своей подзорной трубы. Даже глотнул для эксперимента одеколону – не выплёвывать же.

Вшивость я определил не сразу, пребывая в настолько очарованном состоянии, что чесотка, начинавшаяся ночью и не дававшая заснуть, была чем-то непонятно-невнятным – я решил, что чешусь от грязи. Сходил в баню, не помогло. Поехали на Бодайбинку по ягоду, и, идя по лесной дороге, я поймал на себе небольшое насекомое, но, продолжая недоумевать, допустил, что на меня прыгнули с дерева.

Надо сказать, что патлат я был в те годы по плечи, и моим поселенцам обиталось вольготнейше. Поэтому жили крепко, откладывали личинки и выводились. Пока мы ждали самолёта на Иркутск, я расчесал голову до струпьев.

Упоение экспедицией перевешивало всё. Довершил дед в Иркутском аэропорту, сухой, бледно-синий, с несусветными руками. Кисти с распухшими суставами так и застыли полуковшами. «Промывальщик», – подумал я зачарованно. А он всё говорил сидящему рядом пареньку, как искать золото. Поразили слова. «Падун» (водопад) и «проходнушка» (деревянный шлюзик для промывки золота) – лишь детский лепет по сравнению с тем, что я слышал, да не запомнил. Дед не наставничал, он проповедовал, громко и страстно, не глядя на слушателей, и что-то трагическое, ярое, аввакумовское было в тщетном и страстном его посыле. И вот московский большой самолёт. Пока выруливаем, проводница объявляет, что погода ясная и что, когда взлетим – по левую мы сможем увидеть «заснеженные вершины Восточных Саян». Едва я услышал магические эти слова, как мураши поползли по спине и тёплой щипучей волной стопило глаза.

Вваливаясь в нашу квартиру, я почти догадывался, что творится с моей головой: «Мама, посмотри мою голову, мне кажется, у меня лишай!» Отца дома не было, мама с бабушкой потащили меня в ванную, где мама чесанула гребнем, и все, кто там жил, по выражению бабушки, «с треском посыпались» на дно ванны. Потом бабушка сказала: «Давай головизну». Я дал головизну, и бабушка полила её керосином и надела на неё мутно-прозрачный полиэтиленовый пакет. Не помню, долго ли напитывал расчёсы и струпья керосин и сколь вышагал я по квартире, пока бабушка не раскабалила головизну.

Я всё не стриг шевелюру, несмотря на бабушкин указ, и на практикуме по зоологии беспозвоночных, показательно порывшись в волосах, извлекал белую точку и совал на предметное стекло, всячески остря. Вскоре настала военная кафедра, и подстриженная головизна утеряла последнее материальное свидетельство моего бодайбинства.

Зато память как с цепи сорвалась: я сочинял о Бодайбо песни, кипятил на газовой плите чифирь и мешал со спиртом, хотя никто у нас в отряде так не делал, и всё я взял у Астафьева и Куваева…

Дед Серёжа

В Бодайбо меня отпустили с геологической практики с условием, что привезу образцы. Я и привёз кусок породы с кварцевой жилой и кристаллами золота. Начальник практики положил их под стекло в кафедральный музей. Как отблагодарил я тётю Нину за экспедицию, не помню. Позже она заболела и написала мне письмо: «Горжусь, что отправила тебя в экспедицию со своими друзьями». Видно, чего-то хорошего наговорили обо мне её друзья, среди которых был знаменитый специалист по золоту Сергей Дмитриевич Шер.

Сергеем Дмитриевичем звали и тёти-Нининого отца, дедушку Серёжу, сварившего мне станок на королёвском заводе.

Когда умерла тётя Нина, мы с её сыном Митей, моим двоюродным братом, отправились в Болшево сообщить дедушке Серёже. Он жил один, бабушки Марии Макаровны уже не было в живых.

Как дед обрадовался, когда мы с Митей к нему приехали! Как засуетился, заполошился, засновал меж столом, холодильником и балконом!

– Ребята! Внуки! Ой, ты смотри! Внуки приехали! Сами! Наконец! Вот это да! Ты смотри! Сейчас, сейчас! Ребята…

Стал накрывать стол, достал с балкона пыльные бутылки с доисторической какой-то водкой. С выгоревшими этикетками и густой пылью… И вот наконец мы втроём сели за стол… И вдруг – как время остановилось… Дед замер, потемнел лицом и вскричал:

– Что? Говорите! Не молчите!

Митя сказал:

– Мамы не стало.

У Мишки обед есть?

Дедушка Серёжа заболел. Я поехал в Подлипки в больницу, и он сразу зарасспрашивал про Енисей, сунул ручку с бумагой, велел рисовать карту Енисея, избушек, речек и чуть ли не каждого капкана и кулёмки. «На ручку, вот! Вот! Рисуй! Где вот ты живёшь? Где, что?» – почти выкрикивал он. Я водил ручкой, а он, прилипнув к листку, следил: «Во-о-о… Вот так, во, во! Вот так, во, во!» С искренним и спасительным для себя интересом, будто названия ручьёв и порогов вдыхали в него жизнь.

«Рисуй! Рисуй!» – требовал с дрожью…

«Рисуй!» Не помогли рисунки. Ушёл и дедушка Серёжа…

Но какую силу вкладывали в батюшку Енисея люди, ни разу его не видевшие! Поверившие в него безоглядно через полстраны просто за то, что он Енисей, и посылающие своих сыновей, внуков, кого угодно – напитать от него силы и веры.

А он и принимал, как родных…

И всё-таки рано или поздно придётся подойти к той минуте, когда на Енисейном яру в струнку вытянулись и без того прямые листвяги и содрогнулся наждачной рябью двадцативёрстный плёс, ещё недавно так серебряно сливающийся с небом на горизонте.

Случилось это 5 октября 1979 года. В течение нескольких лет она перенесла два удара, а потом обнаружился рак лёгких, «Север» с «Прибоем» знали дело туго.

Я приехал с Енисея из экспедиции, по обыкновению отхватив не то полсентября, не то больше и прикрыв пропуск неразборчиво написанной справкой от бахтинского фельдшера о какой-то дежурной хвори. Бабушка уже лежала. Мама колола уколы, и мы жили волнами: когда действие обезболивающего кончалось и боль становилась невыносимой, бабушка просила укол. Был уговор, что, когда понадобимся, она будет стучать: кружкой ли по табуретке, ложкой ли по чашке. Набат этот раздавался всё чаще, бабушка, как мне казалось, начинала капризничать, грохотать даже почти «назло», «понимая», что мы слышим, но пользуясь договором чересчур настойчиво. Ко мне пришёл друг по Туве, Паша, и при нём на её стук я прокричал грубость, а когда вошёл к ней, она сказала: «Ну, зачем же ты так? Ведь потом жалеть будешь, плакать…»

И снова уколы, и через каждые пятнадцать минут: «У Мишки обед есть?»

Дядя Андрей приходил. Встреча в коридоре: отец с судном, тот с розой.

Я лежал на своей кровати, и бабушка вдруг неожиданно тихо и трезво сказала: «Умирает бабка». Меня кинуло к её кровати. Кротко, испуганно и тихо ткнулся губами в висок, в щёку любимой бабушки. И ничего не мог сказать, убитый ещё и контрастом меж горем и своим бессилием… Не зная, что прокричать, как перевернуть мир, чтоб спасти бабушку, остановить это безумие…

Сколько она мне потом снилась! Сколько раз, обливаясь слезами, таскал её на руках, выносил из каких-то больниц, из избушек в тайге, утешал, гладил… Сколько раз просыпался, объятый горем, и рычал, среди ночи, закусив губу, обезоруженный, залитый сном-горем, в котором, как заведено по сонным законам, всё сильней и подлинней, чем в воспоминаниях и в жизни.

Настал день, когда всё кончилось: мама с потемневшим взором вышла от бабушки. Мы с отцом вошли в комнату. Бабушка недвижно лежала на кровати. С угла рта стекала багрово-тёмная струйка.

Приехал дядя Андрей, и мы сидели на кухне с ним и с матерью, мама плакала, а он говорил:

– Это себя жалко…

Мол, она там. А то, что лежит на кровати, – это не она.

Были похороны на ближайшем, Востряковском, кладбище. Пришли люди, давнишние и как из небытия выуженные, собранные горем. Чёрный газ косынок… Скорбная темень в глазах… Женщины с их не понятным для меня переходом в подробности: шёпот… чётное-нечётное число цветов в букете… как подоткнуть ткань… И страшность этого прижима к земному, словно вечность ввалилась, и никто не знает, как с ней быть, и спасается подручным. Мамино лицо с похудевшим ртом и с подбородком, замершим на переходе к абрикосовой ямке.

И вот кладбище. Шли сначала по центральной аллее, справа от которой высились надгробья со звёздами Давида, огромные и казавшиеся мне кощунственно богатыми по сравнению… Да не знаю, с чем по сравнению… С бабушкиной долей, наверное… С русской участью… И надо пройти дальше, а потом ещё два раза свернуть в тесноту могил под деревцами. Стояли там, и я ничего не помню, кроме чувства беды и какого-то всем необходимого спасительного завершения, упрятывания горя с глаз долой. Под землю.

Вдруг выяснилось, что у ворот кладбища стоит Терехова, и мне велят её встретить и привести. Я воодушевился хоть какой-то своей полезностью, пошёл к воротам, за которыми горе обманчиво ослабло – на ветерке, в шуме машин. Встретил её, стремительно напряжённую, летящую, с цветами, огромно-тёмными розами… И уже как здешний, знающий, повёл её по кладбищу, но, пройдя нужное расстояние, понял, что путь к бабушкиной могиле намного сложней, чем я думал, и я его не помню.

Сколько мы носились по кладбищу… Сколько я, холодея от стыда, нарастающей паники, рыскал по дорожкам – совсем как тот пятилетний, потерявший бабушку на Ленинском скверике. Только на мне взрослые ботинки, и в метре несётся Терехова в чём-то крылатом… Сколько вырыскивал нужный поворот, бормотал, что «вроде здесь»… Пока наконец сама не выплыла на нас бабушкина могила.

Гораздо ближе к воротам…

Точная рифма

Из бабушкиных близких ещё дед оставался. Жил он в Доме ветеранов кино в Матвеевском. Его жене так проще было – ни готовить, ни стирать. Жили, как в гостинице, – коридор, ковёр, двери с номерами. Комнатёнки две тесные. И как на юру: постоянно кто-то приходит. То просто помучить, то с камерой. Дед с молящим видом смотрит на жену, делает заячьи глаза и говорит беспомощно: «Та-аня».

В один из моих приездов в Москву он попросил… честнее, уважил мамину просьбу: чтоб я показал стихи. С ней и поехали. Отдал листы со стихами, штук десять. Сижу ни жив ни мёртв. Дед оторвал глаза от листа со стихотворением и несколько недоумённо и недоверчиво взглянул на меня: «В меня Митрофанушка».

Стихи были плохие, с песенным качеством слова.

Например, про снегоход. Оно так и называлось «Баллада о системе электрооборудования снегохода „Буран“». Посвящалась, конечно же, Высоцкому.

Каждый день поутру

Поворотом ключей

Мы пускаем искру

На контакты свечей…

Берега далеки,

Я имею в виду —

До изгиба реки

Час полёта по льду…

И куда я лечу,

Никому не известно.

Разве мне по плечу

Эта снежная бездна!

Была том строчка:

Километры летят: знай наматывай! Вот

Тени леса ложатся на матовый лёд…

После неё я подводил к теме подзарядки:

А если сдох аккумулятор —

Дать мерзавцу подзарядки,

Капнуть в банки дистилляту…

Это всё вещей в порядке.

Тут дед не выдержал. Я встрепенулся:

– Что, нельзя так?

– Ну да, диковато звучит.

Дальше шло:

Я кладу на дорожный пергамент

Кистью фары спасительный грунт,

И звенит в унисон с берегами

Эта песня цилиндров и струн…

– Рифма должна быть точной! – припечатал дедушка. Я даже не спросил, почему. Просто навсегда запомнил.

Вывод звучал так:

А когда в проводах неполадки,

Мало мыслей и много идей —

Торможу и прошу подзарядки

От таланта великих людей.

Татьяна Алексеевна, надо сказать, к моим первым стихам отнеслась благосклонно. «Как хорошо снежинки оживают!» – одобрила она строфу из истории про жаркую дорожную погоню:

Пара глаз металась вдоль кювета,

Задний мост куда-то волокло,

И снежинки, пьяные от света,

Насмерть разбивались о стекло.

Про показ деду моих стихов одна мастито-поэтическая дама сказала с царственной уверенностью: «Он, конечно, был недоволен. Он хочет один быть». Я почему-то усомнился.

Спустя год я снова принёс стихи. Наверное, и позже приносил, а потом дед подарил мне свою книгу «Стихи разных лет» 1983 года – со странной картинкой на обложке: в березняке стоял в белой рубахе слегка похожий на деда человек и глядел куда-то влево. Татьяна Алексеевна: «Сумасшедший поджёг дом и смотрит на него из лесочка». «Дорогому Мише, подающему большие надежды – в стихах», – подписал дед книгу. Именно так, с тире. Книгу я утопил в Косом пороге.

Поздние походы к деду я запомнил ещё и как нечто мучительное, потому что он по большей части молчал. И я тоже помалкивал, пыхтя, и только благодаря светской повадке Татьяны Алексевны кое-как выкарабкивался, выплывал из этого молчания, неумения быть интересным и связанного с этим оцепенения. Вымучивал вопросы и, конечно же, о литературе. В те годы вылез Бродский, и многие читали и восхищались. «Дедушка, а тебе нравится Бродский?» – «Нет». – «Почему?» – «Он холодный», – отвечает дедушка, как о чём-то давно пройденном и забытом. Татьяна Алексеевна вторит более развёрнутым: «Ну да, нам не нравится, холодный», и что «Арсюша» давным-давно сказал, что всё это бездушное, вторичное, хоть и техничное. И снова пауза. Я кряхчу: «А кто тебе нравится?» – «Пушкин нравится». – «А Заболоцкий нравится?» – «Нравится», – отвечает дед, и я надеюсь, что он объяснит, почему, а он не объясняет, и спрашивать неохота. Сидит почти неподвижно, самопогружённо и предельно устало.

Однажды Татьяна Алексеевна попросила рассказать, как он «ходил к Сологубу».

– Арсюша, расскажи.

– Ну вот я пришёл… – Видно, что он не очень хочет вспоминать.

– Арсюша, ну как ты пришёл?

Дед тихонько покачивается.

– Да, пришёл… Я тогда только приехал…

– Какой это год был?

– Кажется, такой-то…

– Ну что? И пришёл…

– Ну пришёл, а он…

И тут у деда из глаз потекли слёзы…

– Ну вот, Арсюша, ты расстроился… Ну что ты, ну успокойся… Я же хотела, чтоб ты Мише рассказал…

Запомнил я эту историю так: что до Революции дед приехал в Москву искать литературного счастья и чуть не с вокзала завалился к Сологубу. Даже не озадачился посчитать, сколько было деду лет. На самом деле всё происходило в 1926 году, и не в Москве, а в Ленинграде.

В слезах деда было что-то душераздирающее и одновременно понятное. Сколько я ни ломал голову, не мог придумать никакого объяснения, кроме самого простого: его разбередило само прикосновение к тому времени, к тем именам, к себе молодому, полному сил и надежд.

В сологубовский раз я был у деда один. Чаще же мы приезжали с мамой, и он вёл нас обедать. Обязательно с каким-нибудь хорошим человеком, например с Георгием Иванычем Куницыным.

Необыкновенно интересно с ним было, умным, сильным, простым. Когда-то он руководил культурой, но дед представил его как председателя комиссии по летающим тарелкам. Я спросил, видел ли он тарелку, он ответил, что нет. А я обрадовался – уж больно не хотелось никакого дополнительного разума во Вселенной, кроме нашего, земного. Григорий Иваныч был сибиряком, и меня необыкновенно тронуло, что он, рассказывая про лошадь из его морозного верхнеленского детства, назвал её заиндевелые ноздри «норками». Алмазным куржаком на фоне средней полосы сверкнуло словечко.

Однажды пришли мы с мамой к деду и в самом начале 87-го года. Он сидел-сидел, смотрел в точку, покачиваясь, а потом сказал:

– У меня умер сын.

А Татьяна Алексеевна меня привечала. Привечала… Я уже и стихи начал писать «с точными рифмами», и она их читала и своими отзывами заменяла дедовские, хвалила за сонеты («Миша освоил сложные формы!»). А я и рад-радёшенек, тянулся к ней, хотел этих обсуждений, звонил, советовался… И вдруг почувствовал, как незаметно, шажочек за шажочком предаю бабушку. Словно ехал в бабушкиной лодке, а потом пересел в дедову. Вроде по праву перелез. А тут туманчик – и деду-то не до лодки, и глядь – он на бережку с костылями, а я-то с дедовой женой в лодке…

Дед пережил своего сына на три года. Перед смертью лежал в правительственной больнице в Кунцеве – Сергей Михалков устроил. Туда по очереди ходили сидеть мама, ещё несколько человек, но я запомнил молодую женщину, очень немногословную, заботливую и всё спасительно знающую – из тех, что вызывают в таких случаях острейшее чувство собственной никчёмности. («Миша, смотри. Вот здесь у него вода, здесь платок».) По прошествии лет мама так и не смогла вспомнить, кто это был, и сказала, что я, по обыкновению, всё придумал…

Дед лежал в забытьи. Через коридор в палате выкрикивал что-то дикое пожилой сумасшедший. Никто не обращал внимания, не вздрагивал…

В мае 1989 года я прилетел из Бахты на сессию в Литинститут. Дедушка умер 27 мая. Хоронили в Переделкине, панихиду отводили в Доме литераторов, с моими товарищами выносили гроб. А отпевали в церкви в Переделкине. Православная девушка с синими глазами и горизонтальной морщинкой на лбу всё спрашивала и ждала некоего Бугаевского, организатора. На поминках в Москве очень разошёлся знаменитый актёр, читавший в Политехническом музее «Чудо с щеглом». Бегал с рюмкой, наклонялся ко всем и много говорил.

Татьяна Алексевна ненадолго пережила деда.

А я так и не поговорил ни с ним, ни с дядей по-взрослому, если не как ровня, то как уже имеющий небольшое, но собственное заделье в жизни. И вымучивал стихотворение:

……………………………………море,

Но беспощаден каменный засов,

И мы могли столкнуться в коридоре,

Но не хватило нескольких часов.

Отдай моё

Спустя лет шестнадцать после ухода бабушки я захворал в тайге, и хворь ещё несколько осеней пыталась подпортить мне жизнь и называлась «что-то с сосудами». Никто ничего не нашёл ни в моих сосудах, ни в сердце, и знакомая направила к экстрасенсше. Чтобы определить мою связь со звёздами, приветливая женщина расспросила меня о дате рождения, назадавала кучу вопросов, а в конце спросила, не мучит ли меня что-нибудь особым образом, а главное – не снится ли. «Конечно же, снится!» – выпалил я и рассказал, как приходит ко мне во сне бабушка. «Ну вот! – облегчённо воскликнула моя лекарша-ворожея. – Сейчас я вам всё объясню. То, что она к вам приходит, одинаково плохо и для вас здесь, и для неё там. Поэтому надо разделить – это мёртвые, это живые. Возьмите бумажку и ручку, я вам продиктую. Пишите? Хорошо. Каждый вечер перед сном делайте упражнение для дыхания (мы отработаем попозже), а после говорите бабушке такие вот слова: „Отдай моё, забери своё“. Да. Отдай моё, забери своё. „Бабушка, отдай моё и забери своё!“ А потом закрываем глаза и представляем нежно-оранжевое закатное небо и огромный, прекрасный, переливающийся золотом, солнечный диск… Медленно садящийся за горизонт».

Очень хотелось пойти на охоту, не думая о таблетках, и в первый же вечер я послушно залёг и попытался выполнить то, что мне было предписано, тем более к солнечному диску сердце лежало вполне. Сказал я и «Отдай моё!», сказал и на следующий вечер, а на третий представил наше с бабушкой прожитое-пережитое, которое теперь надо делить, и так тошно стало, что бросил я это дурацкое дело вовсе. А после и хворь помаленьку прошла. А что пропустил охоту – так зато в прозе продвинулся.

Рождество в Оптиной

1

Полвека спустя, объезжая места детства, добрался я на Рождество Христово до Оптиной пустыни. Удивительными показались мне среднерусские места, в которых не был я столько лет, наезжая лишь в города.

Над Сибирью оберегом-покровом, небесным отсветом великих рек простёрлись во весь рост Шукшин, Астафьев и Распутин, и бывало, как вдоль огромного древа едешь сутки ли двое, огретый незримым присутствием дорогого писателя. И чем нескончаемей край, тем дольше длится эта невиданная милость, ослабевая к границе имён, чтобы передать в другие руки – тёплые и огромные.

Теперь мы неслись по Среднерусской равнине. По трассе с ласковым снежком, жёлто взбитым у обочины, и даже среди зимы парное и свободное дыхание юга нежно стояло в расслабленном воздухе. С поразительной скоростью мелькали развязки и мосты с указателями «Калужская область», «Тульская», «Брянск – 120»… – всё удивительно крохотное, перенасыщенное. И поражала сгущённость здешней жизни и то, что чем меньше губерния, тем немыслимей плотность имён – Лесков, Толстой, Пришвин, Бунин. И что здесь наяву, ужатая меж указателей, несётся сквозистыми перелесками древняя земля, которая должна бы глядеть на нас не торговыми плакатами, а ликами великих писателей. Поэтому удивило, что по дороге к Ясной Поляне не встретилось ни портрета Толстого, хотя Чуйский тракт на Алтае немыслим без портретов Василия Макаровича.

Неслись леса, то сосновые, синевато-густые, то серо-штриховые дубравы, прозрачные березняки, и обязательно обрамляли деревеньки и городки сады с яблонями, грушами, вишнями – по-зимнему голые, пролётные для взгляда. К югу всё набирал силы образ яблони, особенно живописной и выразительной зимой. С плетением ветвей почти от земли, с арками, переходящими в ветви соседнего деревца, угловато и поразительно дробно двоящимися развилками. Красота была немыслимая в этом дроблении веточек, бесчисленной вязи узелочков, переплёте…

Когда-то сады такие казались чем-то обычным, теплично-женским по сравнению с тайгой. Если что и осталось в душе – недвижная ветка яблони за марлевым окном и бабушкин голос, дрогнувший на словах: «Князь Андрей умер». А потом в тайге, когда читал Ивана свет-Алексеевича, сады вернулись, поразив уже всем набором – не только яблоней… «В саду костёр, и крепко тянет душистым дымом вишнёвых сучьев». Со всей пронзительностью представил я осенний южнорусский сад с костром, красно освещающим снег, и ясные звёзды меж голых ветвей. И вот сейчас въяве подступил, нахлынул образ этого сада, восстав из прапамяти, и я почувствовал, как заново рождаюсь здесь, в средней полосе, такой от меня отвыкшей и прекрасной.

Если Козельск хоть как-то напоминал детский Козельск, то Оптина оказалась неузнаваемой. Нас встретил цельно и плотно восстановленный монастырь. Стены, надвратная церковь, постройки и храмы – всё было оштукатурено в нежно-жёлтые, розоватые цвета, и если бы не светло-зелёный Введенский собор, то главный тон был бы – зимнего рассвета.

Лес выглядел абсолютно чистым сосновым бором, без лиственных примесей, необыкновенно красивым, с тропически резным рисунком лап поверху. Кроны будто клонились в одну сторону, как на океане от постоянных ветров.

Поселились мы в гостевом домике.

Ночь отстоял я на службе.

Храм был полон, и, оглядывая, вбирая в душу это многолюдство, конечно же, обратил я внимание на лица южнорусской красоты. Особенно ярок был один, очень крупный, почти огромный темноволосый мужик – со скуластым, рельефным и смугло иконописным ликом. Бородка, необильная и неухоженная, но по-резному чётко обрамляющая скулы. И волоса, вольно закрывающие уши, и усы – всё даже не смолёвое, а цвета липовой коры.

Я стоял с краю и слышал только голос батюшки и слаженное пение певчих. Священники, которые приготовились к освящению хлебов, также были не видны мне, их отделял столб, держащий арку, и в сложном пространстве храма звуки отдавались и жили собственной особенной жизнью.

Подошёл черёд Тропаря, и вдруг низовым шелестом, нестройным шумом шевельнулась позёмка и, нарастая, собрала голоса всех, подхвативших напев, под купол. Совершенно как в деяниях Апостолов, только в обратном, восходящем порядке: «И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились».

Звучал Тропарь. «Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума: в нем бо звездам служащии, звездою учахуся, Тебе кланятися Солнцу правды, и Тебе ведети с высоты Востока: Господи, слава Тебе».

Мурашечной дланью объяло затылок, подкатило под горло. Бабушка, милая! Знала ли ты, что спустя почти полвека буду стоять в возрождённой нашей Оптиной на Рождестве Христовом! Что и сам в эти дни заново рожусь благодаря тебе. Что совсем другой теперь и почти «не глуплю»… И о тебе столько знаю… И про твои рассказы! Про кусочки в тетради – как девочка маму ждёт на вокзале, а у мамы другая семья… И про стихи: что спичек не пожалела – все дотла сожгла. Ведь столько огня будет…

2

Я долго ходил по Оптиной в поисках дома Веры Ивановны. К монастырю примыкала отгороженная и аккуратная примонастырская территория, всё остальное был обычный посёлок с высокими деревьями, разнобоем домишек, садами с уже знакомым плетением ветвей, присыпанных снегом. И обилием кошек. Одна с чёрными треугольными пятнами по рыжему с леопардовым растягом лежала на арке яблони.

Шёл в каком-то странном упоении, с душой, переполненной и готовой пролиться, чуть болтани. Бывает такое, вернёшься в родные места, и хочется первого встречного обнять: я вернулся!

Но встречный смотрит странно… И Веру Иванну не знает… Казалось, вот он, край бора, куда выходило окошко… Вот вдали ворота в монастырь… А отсюда мы заходили в Оптину – видна Жиздра… И все приметы, привязки, перекрестья указывают место. Но никаких ветхих домишек нет в той точке, и усложняет дело ограда монастырской земли, за которой стоят штукатуренные розовым домики, прямоугольные и голо-образцовые.

На очередном кругу зашёл в одну избёнку, раздвинув табун кошек, которые немедленно заластились к ногам, задрав хвосты, а одна настолько не хотела уходить, что пришлось поднять её ботинком, на котором она мгновенно обмякла и повисла, мурча. Открыла пожилая женщина с бледным лицом в морщиночках. Я рассказал, что ищу дом Веры Ивановы. «Аааа… почтальонка… Это вон там».

Я и забыл, что она почтальонка. Оказалось, дом стоит отремонтированный на прежнем месте, но за оградкой. И живёт в нём дьякон Иоанн.

Бабушкины корни

1

Потом ходил по засыпанному тёплым снежком Козельску. Весёлому маленькому городку, который для меня уже ничем не отличался от других городков, которые я только что проехал. Он был закрыт, неузнаваемо запечатан, как и дом почтальонки Веры Иванны. Я не находил ни одной общей с прошлым зацепочки на его гладкой стене. Неужели бабушка так же бродила со мной по Козельску в поисках дома, где они жили? А ведь бродила, только не помню, нашли ли мы его, как когда-то в Кинешме.

Не понимаю, почему не расспросил бабушку ни про козельский дом, ни про родовые места, хотя умудрялся хвастать про них знакомым, сплетя в кучу и Оптину, и Козельск, и дубасовское имение. Под Козельском никакого имения не было, а было оно недалеко от Калуги, в Лихвинском уезде, и звалось Переверзево.

И всё равно навсегда картина: стоим с бабушкой напротив «их» дома в каком-то уже единственном городе, где всё странно и пронзительно-знакомо, и обязательно падает снег, лает собака, и из дома выходит девочка в вязаной шапочке. И идёт на вокзал встречать маму.

2

Бабушкин отец Иван Иваныч Вишняков был мировым судьёй.

Закончил юридический факультет московского университета. Брат его Евгений Иванович, которого бабушка Мария Ивановна очень любила и звала дядей Геней, закончил историко-филологический. Детство моё прошло под бесконечные упоминания этого дяди Гени. Как часто бывает, братья оказались совершенно разного склада. Несмотря пресловутое «прекрасное образование», Иван Иванович слыл человеком тираничным и тяжёлым. В чём состояла эта его тяжесть, я не раз пытался выяснить… Ну да, трудный, нудный, неприветливый. Тираничный… – но разве можно верить женскому взгляду? Ведь любое сдерживание легкомысленности мгновенно нарекается тиранизмом. При этом был «энциклопедически образован и боготворил книгу». И даже в этом боготворении, которое прививал другим, был тираничен же и тяжёл.

Что мне известно о нём, да и вообще о их жизни? Что рожать бабушку прабабушка Вера ездила в Москву, что привезла дочку в Козельск, когда ей было два месяца.

Что дочка, вырастя, всегда говорила об отце с уважением, поэтому и для меня Иван Иваныч был чем-то эталонным, непреложным, с его классическим именем и тем, что он судья.

Недолго прожив в Козельске, семья Вишнякова переехала в Малоярославец, где бабушка Вера познакомилась с уездным доктором Николаем Матвеичем Петровым, которого настолько поразила «тирания» Ивана Иваныча и горькая бабушки-Верина доля, что он взялся за нею ухаживать. Бабушка «ответила взаимностью», а Николай Матвеич, разведясь со своей женой, после долгих мытарств увёз её на Волгу. Бабушку мою Марию Иван Вишняков долго не отдавал, и бабушка Вера приезжала к ней в гости.

Иван Иваныч женился второй раз на эстонке, которая родила ему троих детей, а когда эстонка умерла, бабушка ездила к маленьким братьям и сестре, шила им одёжку… Третья жена по кличке Ермиловна была вовсе странная – внешне и внутренне напоминала Бабу-ягу и оставила худую память в нашей семье.

3

Иван Иванович, как выяснилось, дворянином не являлся, хотя его отец Иван Гаврилович был награждён личным дворянством как имеющий орден Святого Владимира III степени и чин коллежского асессора. Дед Ивана Гавриловича, Пётр Артемьевич, родился в 1757 году в Боровске и был священником. Его сын и, стало быть, отец Ивана Гавриловича, Гавриил Петрович, также служил священником и в послужном списке 1833 года охарактеризован как «Поведения отличного, доброго, в должности при всегдашнем усердии и деятельности всегда исправен и при всём очень благонадёжен». Судьба Ивана Гавриловича оказалась по-своему знаменательной и отражала уже начавшийся шат русской жизни. По родовой традиции он окончил духовную семинарию, но батюшкой так и не стал, пойдя по гражданской части.

В таком спокойном перечислении людей, имён, годов жизни есть что-то вопиюще равнодушное и отстранённое, почти кощунственное. Так же, как в датах ухода любимого писателя, отстранённо произносимых на экзамене. Иван Алексеевич Бунин родился в таком-то году… Умер в таком-то… Дикие слова! Как так? Жил, страдал, переживал… Умирал. Как умирал? Страшно было? Или как в его рассказе…

А ведь когда-то и сам будешь одолевать грозный переход и в роковые часы найдёшь опору в рядах ушедших предков, который вот-вот пополнишь, и то архивно-отстранённое, что испытывал при перечислении дат жизни, как раз и одарит покоем и смыслом. И впрямь спокойно и строго переходит из века в век славное имя, как скобой крепит брёвна веков, и не стыдно за него праправнуку.

Вера Николаевна Дубасова происходила из старинного боярского рода и приходилась дальней родственницей Фёдору Васильевичу Дубасову, знаменитому адмиралу и с 1905 года генерал-губернатору Москвы.

Словосочетание «генерал Дубасов» с детства вызывало во мне образ полковника Скалозуба – представлялся коренастый генерал с плотным, бульдожье-массивным лицом, щеками, переходящими в шею, и толстыми усищами. На портрете Дубасов оказался худощавым, подтянутым, с необыкновенно мужественным и тонким лицом, с усами, соразмерными и даже чуть подвитыми. Сложно описать его внешность, но некое сходство мне померещилось с Василием Семёновичем Лановым. Хотя оно скорее типологичское и предполагает не общность черт, а некий тип и интонацию физиогномии, как говаривали встарь.

Происходил Фёдор Васильевич из петербуржской ветви Дубасовых, из славного рода моряков, особенно знаменитого ратным подвигом Автонома Дубасова, который в войне со шведами в 1709 году участвовал во взятии бота «Эсперн».

Про Фёдора Васильевича много сказано. И про то, как в 1897 году эскадра под его командованием вошла в Порт-Артур, и про то, как его, отличившегося на Русско-японской войне, направили на подавление «аграрных беспорядков» в 1904 году, а когда начались революционные волнения в Москве в 1905 году, он был назначен генерал-губернатором Москвы. После подавления мятежа эсеры приговорили его к смерти, и он пережил два покушения. Первое покушение случилось 2 декабря 1906 года, когда, получив контузию, он остался жив и обратился к царю с просьбой о помиловании покушавшихся, приговорённых к смертной казни.

Вот что написано о нём в исторической энциклопедии «Чёрная сотня»: «Террористы приговорили адмирала к смерти, к нему стали подсылать убийц. 23 апреля 1906 в Москве социалистом-революционером Б. Вноровским в проезжавшую коляску Дубасова была брошена бомба. От страшного взрыва дно коляски провалилось, погиб находившийся рядом с Дубасовым его адъютант гр. С. Н. Коновницын, в минуту смертельной опасности заслонивший адмирала своим телом. У Дубасова была раздроблена ступня левой ноги. 2 декабря того же года, в годовщину декабрьского вооружённого мятежа, покушение на Дубасова повторилось в Петербурге, в Таврическом саду. Когда адмирал совершал свою прогулку в саду, члены „летучего боевого отряда“ П. Воробьев и В. Березин произвели по нему 13 выстрелов, двое же других злоумышленников бросили ему под ноги бомбу, начиненную мелкими гвоздями. Дубасов, однако, остался жив, лишь только ранен».

Про Василия Фёдоровича и стихи были, в частности, не бог весть какие куплеты:

Героев дух над нами веет,

Благословляет нас и греет,

И в боевых деяньях зреет

Лихая партия «орлов»!

И вновь сердца у нас трепещут,

И через край в нас радость хлещет,

И вновь героям рукоплещут!

Дубасов, Скрыдлов, Шестаков!

Все имена нам дорогие,

В скрижали флота золотые

Внесли вы подвиги лихие,

Как ваши деды и отцы!

Маяковский, правда, видел дело по-своему:

А после

«свободной»

медовой недели

речи,

банты

и пения плавные

пушечный рев

покрывает басом:

по крови рабочей

пустился в плавание

царёв адмирал,

каратель Дубасов.

Плюнем в лицо

той белой слякоти,

сюсюкающей

о зверствах Чека!

Тонкая грань пролегает меж понятием «гордиться предками» и слабостным человеческим довольством от причастности к людям, вошедшим в историю. Тем более обязательно ещё и найдётся какой-нибудь предок, за которого придётся краснеть. Да и соблазнительное дело – история… К примеру, многие, да и сам я, мечтая о XIX веке, представляли себя непременно помещиком или гусаром, а отнюдь не крепостным, рекрутом или кандальным каторжником на Ленских приисках.

Знаменитый адмирал казался мне чуть ли не дядькой или дедом бабушки Веры, но когда дошло до более серьёзного исследования, то по мере знакомства с его родословной, перечнем деяний и взмывания в воображении его образа катастрофически росли расстояние между бабушкой Верой и Фёдором Васильевичем и досада от того, что остаётся всё меньше права на родство и возможности им прихвастнуть перед сверстниками, а главное – перед самим собой. Хоть бабушка Вера и происходила из одного древа с Фёдором Васильевичем, она даже знакома с ним не была, тем более что жила флотская династия Фёдора Васильевича в Санкт-Петербурге, а сухопутная – в Москве и прилежащих губерниях, где владела имениями.

Ну и в завершение. У деда бабушки Веры, подполковника Василия Ильича Дубасова, было семеро детей. Сохранилась такая бумага:

«30 декабря 1869 г. Подпоручики Александр и Николай, подпоручик Сергей, майор Михаил, девица Анастасия Васильевна Дубасова; жена штаб-капитана Мария Васильевна Рудакова; жена коллежского асессора Анна Васильевна Дурново получили в Лихвинском уезде в селе Нелюбовском деревни Красниковой, Зелениной и Зудкиной по наследству от родителя их подполковника Василия Ильича Дубасова».

Отец бабушки Веры, Николай Васильевич Дубасов, жил в Москве. Он рано осиротел и был отдан родственниками в кадетский корпус. Потом работал инженером и строил Московско-Киевскую железную дорогу, будучи её акционером.

Господи, как узнать побольше о давешних людях? Как ощутить время, почувствовать землю – ту, которой они жили и которая так изменилась за эти годы? Как отслоиться от своего бытия, приподняться туда, где гудёт из прошлого в грядущее верховой ветер – ведь пройдут годы, и для правнука моя жизнь будет такой же далёкой и архивно-книжной.

Часть третья

Отрывки

Отрывок 1. Дата написания неизвестна.

Наташа ходила по платформе. Только что был сигнал: поезд вышел с последней станции. Осталось двадцать минут. Сколько раз нужно пройти от края до края, вперёд и назад? Нужно дальше уходить, чтобы после долго идти ему навстречу – вдруг он неожиданно появится из-за леса, а она обернётся и увидит, что он уже тут близко (вот уже первые вагоны), и ей придётся бежать за ним, чтобы увидеть маму у окошка. Третий вагон, третий вагон… Скорей-скорей от поезда и медленно, совсем медленно ему навстречу.

Отрывок 2. Без даты.

Ду-ду, поезд гудит, мама едет!

Горит лампа. Чёрная тень от сидящего в высоком детском креслице мишки занимает всю стену над кроваткой и, переламывая длинный лохматый нос, переходит на лежанку с синими цветочками. На зеленоватых обоях едут автомобильчики с кошками и курами в шляпах времён Директории. Ленты развеваются на ветру. За ними медведи-велосипедисты в коротких штанишках, а ещё сзади – малюсенькие тележки с мышатами.

Узор повторяется много-много раз. Сосчитать невозможно, даже если отмечать каждую группу крестиками, но, несмотря на такое бешеное движение, в детской тихо. Так тихо, что слышно, как шипит керосин в лампе и как, выползая из-за леса, подходят к станции на другом конце города транзитные поезда. Можно по стуку различить товарные от скорых и почтовых.

«Ду-ду, поезд гудит, мама едет», – повторяет изредка Дуняша машинально, сопровождая каждый поезд, и товарный, и скорый, этим восклицанием. Ей скучно, она зевает. Скоро идти доить корову, поить в душной кухне ушастого телёнка, влить молочка котятам, и, наконец, поставив в столовой глиняный кувшин с парным молоком и горшок с кашей, звать Наташу ужинать.

Ложится спать очень долго. Сперва снимается пышное шерстяное платьице-шотландка и надевается халатик для умывания. Нацеживается из остывающего самовара зелёная кружка воды для зубов. Достаётся с полочки Наташино мыльце-медвежонок. У него уже смылись мордочка и две лапы, и каждый раз Наташе жалко бедного зверька, который скоро сделается просто длинненьким обмылочком, как те, что остались от всех кошечек, петушков и собачек, что лежат теперь в коробочке над умывальником.

Отрывок 3.

Есть ещё несколько девочек, интересующих Наташу. Дочка начальника станции Кира Гопенко, весёлая, с вечно растрёпанными косами, в дорогих вышитых платьицах. Она гуляет по утрам со своей мамой в городском саду у вокзала, и ей не стыдно быть растрёпанной. С мамой это не стыдно. Когда Наташа убежала однажды утром непричёсанная в монастырский сад, Дуняша долго ворчала: «Бесстыдница, в церкву пойдут народ, скажут: „Вот, без матери растёт“». Со слов Дуняши Наташа постепенно убедилась, что расти без матери – стыдно. Самое же трудное было разговаривать с чужими мамами. Обычно её обнимали за талию, притягивали к себе, поправляли за ушком выбившуюся кудряшку или смятый воротничок и спрашивали, как тогда, на ёлке у начальницы гимназии: «А ты, Наташенька, маме часто пишешь? Не ленишься?» Дуняша сказала, что папа готовит тебя в гимназию. Теперь ты большая и умеешь хорошо писать. «Мама где теперь? В Москве? Ты наверное скучаешь?» Высвободившись молча из-под ласковой руки, Наташа уткнулась в поставленную перед ней хозяйкой чашку чая…

Потом Наташа подросла, и мама…

Отрывок 4. Без даты.

…(Хозяйка) размешала сахар в её чашке и, взяв вазочку, положила ей в чай несколько ложек приторного клубничного варенья: «Кушай, детка». Чай сделался мутный и такой сладкий, что у Наташи защекотало в горле. Наташе очень нравилась дочка начальницы Любочка. Сидя в уголке за столом с недопитой чашкой, она видела в открытую дверь, как Любочка в широком газовом платьице и носочках на тонких ножках с прыгающими мышцами, смеясь, задувала свечку на ёлке. Воск капал, ёлка качалась, свечка не хотела тухнуть, и Любочке было очень весело.

Потом начальница захлопала в ладоши. Дети столпились вокруг Любочки, и она изящно наклонилась, подняла смуглую ручку: «Зима. Крестьянин, торжествуя…» Голос был низкий и мягкий, тёплый. Потом выступил мальчик, потом ещё девочка, и, наконец, вызвали Ната…

Бабушка, твоя рукопись обрывается.

К броду

1

Не дописано и неизвестно, что прочитала Наташа, но я тебе скажу: я точно знаю, что она прочитала! Она прочитала: «По синим волнам океана, лишь звёзды блеснут в небесах…» И ещё много других стихов и даже рассказов она прочитала и прочтёт, и даже напишет, но потом сожжёт. Но давай вспомним, что же было раньше, иначе непонятно, почему Наташа так долго ждёт маму и ходит ночью по пустому перрону, глядя на огни паровоза. А он пыхтит грозной отсечкой, и снизу, дрожа, падает на влажные шпалы костровой отсвет.

Тогда они ещё жили в Козельске. Уже темнели к осени ночи, и поезда ещё раскатистей проносились и гремели по двухфермовому мосту через Жиздру. А утрами туманы стелились по пойме и шаровые кроны ивняков громоздились резными грядами: ближе – чётче, дальше – бледнее и призрачней.

Наташе только два с половиной года. Сильные прошли дожди, но вода в Жиздре, перемыв песчаные броды, уже вошла в берега и вычистилась. Туман прожгло солнцем, разнесло ветром, и вот мама, выкатившись из Козельска, несётся на телеге, похлёстывая серую в яблоках кобылу и не обращая внимания на вцепившуюся в телегу тётю Лёну, золовку и учительницу, которая непонятно зачем оказалась в тот день в телеге. (Бабушка, какие имена были, – тётя Лёна, дядя Геня, с каким милым вывертом, сейчас так не говорят!)

Мама летела к броду через Жиздру, чтобы попасть в Оптину пустынь к одному из старцев – просить совета как жить с Иваном Иванычем, Наташиным отцом, человеком очень своеобразным и сдержанным до чёрствости.

2

Ивы кудрявые, небольшие, растущие сплошной грядой. Есть отдельные, высокие и раскидистые с тонкими листьями, сквозистые и будто серебряные. Когда они трепещут, то похожи на косяк сельдевых рыб в океане, попавших в трал, – так Иван Иваныч говорит. Ивы вообще разные, Вера эта замечает, но не знает ни одного названия, кроме вербы. Зато Иван Иваныч знает всё… Ходячая энциклопедия…

Вот и луговина берега, под ней исхожено копытами, на крупном тёмном песке втоптанные коровьи лепёшки, овечий горошек, блестящий маслинками… Вода прозрачная в желтизну, и под ней песчаная коса, резная волнистая рябь. Коса обрывается ступенькой…

«Почему он такой чёрствый?! И как хочется быть ему нужной! Я могу. Могу. Почему такое несовпадение? Как мы так по-разному устроены – мужчины и женщины… Нет ничего более грустного, чем давать тепло, когда оно не нужно. Я думала, будем сидеть вечером, разговаривать, я буду рассказывать о своих чувствах… Другой женится на капризуле, а та ничего не делает, только мигрениями страдает и спит до обеда. И он с ней носится как с писаной торбой. Почему в любви всегда кто-то побеждённый?»

Самое подходящее слово для Наташиной мамы – безобидная. В детстве средняя сестра Люся её обижала, на одной из фотографий Верочка сидит с особенно напряжённым лицом – Люся пихает её ногой. Или говорит: «Давай играть в гости – приготовь кукольную игру». Та приготовит, ну, конечно, и пряничек какой-нибудь припасёт – а Люся съест и уйдёт. Никакой игры. И всё равно выросла добрая, как про неё говорили, «патетическая» и чуть-чуть бестолковая – «вечно этот Верушок всё напутает». И очень домовитая, хлопотливая, трудовая, вечно всё шьёт-перешивает, готовит, убирает. Внешность мягкая – глаза карие, сама высокая, полноватая. Лицо полное, вытянутое, пространство меж носом и ртом долгое. Она третья по старшинству сестра, а замуж вышла поздно, засиделась в девках, поэтому особенно мечтала о замужестве, копила тепло.

«Да, – в который раз думает Верушок, – Иван Иваныч честен. Че-стен. И образован до доскональности, и знает в совершенстве не только про океаны, а и про всё, что вокруг. Про каждый дом в городе расскажет, про каждую птичку-былинку. Но при этом будто железом крыт».

Он такой и был. И чем ближе к нему человек – тем больше стыни этой железной. Верушок скажет: «Мне бы шерсти купить». Оторвётся от бумаг, глянет поверх очков: «Как ты себе это представляешь?», и с таким нудным холодом, что руки опускаются. Немногословен, со скрипучей железинкой в голосе, с таким тяжёлым разгонным «э-э-э», что ждёшь его слова со страхом и трепетом, и знаешь, что придётся подстроиться. И в этом подстраивании, постоянном загибании себя на его колодку, всё больше и больше унижения. И где здесь грань между смирением и попыткой сохранить достоинство?

При этом железо Наташиного папы ничего не выражало, ни нелюбви, ни неуважения, а просто было зачем-то пришито к папе на заржавелых гвоздях. И когда они с папой целовались, Вера чувствовала эту окалину.

Бывало, Иван Иваныч сидел за столом, и у него вдруг делалось необыкновенно отсутствующее и одновременно недовольное лицо, недовольное не кем-то в отдельности, а всем воздухом жизни, и Вера чувствовала, как и она подпадает под это недовольство, но не как живой человек, а как часть обстановки.

Речь шла не об упрёках по делу, а об обычных, серейших моментах, на которые и не обратишь внимания – настолько они у других людей в порядке вещей. Приготовила пирожки, маленькие – на один укус, с капустой, с мясом:

– Ваня, как пирожки?

– Ничего особенного.

Купила запонки, долго выбирала: «Ванюша, как?» – «Ничего особенного». С холодом и упрёком. Углы рта вниз: отрезал и замер в этом отрезе, мол, пусть до тебя дойдёт. И Вере кажется, что на вопрос: «Какая я тебе жена?» – он тоже ответит: «Ничего особенного»…

Но последняя капля – это когда Вера, не вытерпев, убегала на улицу, он, несмотря на всю заскорузлость, умудрялся крикнуть высоким голосом: «Шапку надень!»

А так даже и красив был. Глаза стальные, и такая же сталь в седеющих коротких волосах. При том что само лицо довольно мягкое – не иначе для отвода глаз.

Дядя Геня, и тот порезче лицом. Дядю Геню маленькая Наташа любила, он историко-филолог – и добрее, мягче отца. Много ей рассказывал о писателях и книгах. И тяга к слову от него. Папа, правда, тоже читал ей, и подарил книгу «Что окружает нас», и тоже много рассказывал. Но папа вгружал педагогически, а дядя Геня делился, не в силах удержать.

Вера почему-то считала отца неприспособленным к жизни, хотя, возможно, имела в виду неприспособляемость – тяжесть, упрямство. Строгость к себе, понятная для судьи, который вечно под упрёком в пристрастности.

На рабочем столе Ивана Ивановича лежали, «как блины» (Верино слово), судебные дела, и он, в силу ли тягучести или ещё чего-то, работал только с верхними, порой не занимаясь нижними настолько долго, что ползли слухи о взятках, которые он будто бы получает. Вера разложила их по годам – ранние наверх, а Иван Иваныч устроил скандал. Верочка плакала.

«Наверное, он меня и любит, иначе почему так держит, не отпускает? Не ради же приличия?..»

«Ваня, пожалей меня…»

«Ну я же тебе объяснял, как сделать, чтоб настроение улучшилось. Аввакума прочитала? Ты пойми, Вера, я с тобой сейчас говорю не как с женой, а как с человеком думающим».

Шумит ветер в кронах ивняков, чем ближе Оптина, тем сильнее сосёт под ложечкой. Самое важное, не что скажет старец, а смогу ли не выполнить… Покряхтывает телега на спуске к броду, и ёкает селезёнка серой кобылы. Песчаный берег истоптан коровами. Верушок волнуется – она ещё с утра в каком-то неподобающем случаю азарте, и промахивается с бродом – и пески перемыло, переставило ступеньку. Лошадь рвётся в сторону, заламывает оглоблю, телегу заливает, и плывут кораблики соломы. Сенная труха шершаво расходится по воде… Золовка подбирает мокрую юбку, и заползает вверх по косо стоящей телеге. Веру это только раззадоривает, и она, понужая кобылу, раскатисто хохочет на весь плёс.

Далеко ли раскатился звенящий тот смех? Смеялись ли в ответ русалки? И… что сказал старец?

Сие остаётся неведомо, хотя сказал он, по-видимому, следующее: «Терпи, дщерь моя, иначе всё так и пойдёт, и даже дети не найдут далее броду».

Карош фигур

1

После службы в Козельске в 1909 году Иван Иваныч был переведён в Малоярославец, где они с семьёй стали жить-поживать в доме Капустиных напротив Свято-Никольского XVI века монастыря.

С ними жила помощница Дуняша, она же Аннушка: ещё в Козельске пришла странница с дочкой, Вера их поселила, странница умерла, а Аннушка так и осталась.

Вскоре в доме наискосок поселился некто Николай Матвеевич Петров с женою Аделаидой и сыном Николаем. Николай Матвеич был канонический уездный доктор и страстный охотник, «а следовательно, хороший человек», свойский, крепкий и трудовой. По возрасту старше Ивана Иваныча на восемь лет и внешне ему антипод. Крепенький, росту совсем среднего. С тугим натянутым лицом. Очочки маленькие овальные. Глаза узкие – поджаты общей припухлостью лица, прямого, солдатского и будто с рождения загорелого.

Жили по-соседски, общались по-дружески, и однажды, когда Маша заболела, Николай Матвеевич зашёл к Вишняковым помочь по-докторски. Вера Николаевна стояла, держала на руках маленькую Машу-Наташу. Маша была уже увесистая, и Вера Николаевна собралась было сесть на стул, но Иван Иваныч не то решил его переставить, не то предложить Николаю Матвеевичу. В результате вышла несуразность – Верушок с Маней промахнулась и упала. На мгновение неуклюже замерев на полу – со своей полнотой, плачущая…

Это произвело настолько сильное впечатление на Николая Матвеевича, что он ощутил к Верушку сильнейшую жалость, вскоре переросшую в желание её спасти. О том, как она несчастна, уже говорили в городе.

Однажды за обедом Иван Иваныч смотрел в одну точку на столе, и Веру вдруг поразило, каким веским выглядит обычно небольшой его нос и как навязчиво несёт своё собственное выражение – беспощадное, утверждающее. Ощущение кольнуло и исчезло, как зуднувшая муха, от которой и отмахнуться-то не придёт в голову, настолько она мимолётна. Но когда следующий раз он сделал такое выражение, она смотрела долго и заворожённо, пока в ней какие-то глыбы менялись местами… Пока не поняла, что это конец. И уже почти ждала, когда он замрёт, и нависнет нос, и к нему ещё что-нибудь добавится. Допустим, когда жуёт или подносит ложку с супом ко рту – топор ещё сильнее нависает, нижняя губа ковшом выдвигается, а брови поднимаются, сминая морщины на лбу. Каренинские уши двигаются. А глаза закрываются, моргают, словно промяв глоток, так лягушка сглатывает муху.

2

А Маша, Маня, как её звали дома, получилась тоже немного стальная, грифельная. Сама светло-русая. Глаза серые. Подбородок – твёрдый, упрямый, налитой. И скулы как яблоки – белый налив. Маня всё видела и не то копила обиду на мать, не то и на ней нарастала кровелька. А с папой ладили без слов, просто соприкасаясь плечами, когда он, читая газету, несильно, но плотно, прижимал её тяжкой судейской рукой. Тогда кровли объединялись: «Бог с ними со всеми…»

Насколько Иван Иваныч верующим был, сложно сказать, хотя в храм ходил. А что род священнический и отец семинарию закончил, но по семейной стезе не пошёл – видимо, отразилось незримо. А вообще человек был хоть и скрытный, но чувствующий, пережитое не выплёскивал, и чем сильней оно запекалось, тем больше он черствел.

Никогда никого не хвалил, но к Маше относился внимательно, заботливо, и Вере казалось, даже карающе, всем видом показывая, что он-то всё делает, чтобы дочери жилось счастливо. И получалось, всякое проявление его любви к дочери, которое в другом бы случае радовало, теперь Веру уязвляло и было укором.

Так и жили две семьи в старинном городе, где не залечены на монастырских вратах следы от французских ядер, и где один людей лечил, а другой судил. Жили как могли, и тужили друг по другу Машина мама и Николай Матвеич, и всё явственней звенело меж ними, брезжило – пока на расстоянии. Что, как известно, и пронзительней…

Умерла Машина бабушка – мамина мама Мария Владимировна Дубасова, и начался раздел наследства. Надежде достался дом в Москве, на Пименовской, Люсе – фамильный дом в Переверзеве, дубасовском именье под Калугой, а Вере – лес. Года через два Верочка продала лес и поехала в Варшаву к немке-портнихе. Конечно, не весь лес на туалеты пошёл, но немка была довольна, говорила: «Карош фигур!» Шёл 1913 год.

Иван Иваныч отпускал маму, но доволен не был. Началась война, и Николая Матвеича перед отправкой на фронт перевели временно в Калугу. Именно в той гостинице, где он стоял, оказалась Вера Николавна, по дороге в Переверзево сломался экипаж. Николай Матвеевич победил в борьбе за Веру и уехал на фронт.

Иван Иваныч захотел застрелить маму, побежал за ней с пистолетом, та выпрыгнула в окошко, потом взошла в дом с парадного и закрылась в своей комнате. Иван Иваныч «до утра» кромсал на ленточки варшавские наряды.

Вера сшила френч Николаю Матвеевичу и отправила на фронт, в корзине. Из Малоярославца уехала в Москву, и несколько раз оттуда ездила к Николаю Матвеичу. Жила плохо, тревожно, разводилась с мужем, едва не тайком приезжала к дочке. Написала Николаю Матвеевичу, что не может так, что двух пачек морфия не хватает на ночь: «Не так легко забрать себя в руки… Бедная Маруся не выходит у меня из головы: последняя поездка ещё больше подтвердила моё всегдашнее убежденье, что жить без неё я не могу. Её просьбы не уезжать, её слёзы… Правда, говорят, что не выстроишь счастья на чужом несчастье… Могу сказать одно – нет больше счастья, чем чувство спокойной совести и исполненного долга… Я знаю, что Бог меня накажет…»

И ещё, что собирается уехать с Машей в Крым, «если Иван Иванович согласится её отпустить»…

Вера жила в Москве, в Спасских казармах, у сестры. Её муж генерал Алексей Ульянович Иванов командовал Вторым Гвардии Ростовским полком Его Величества великого князя. Шефом полка был великий князь Михаил Александрович Романов. Стоял полк в Спасских казармах, в центре Москвы.

Николай Матвеевич военным врачом служил в 10-й армии и получил Станислава III степени. В 1917 году его демобилизовали, и они с Верой уехали сначала в Лух к его отцу, потом в Иваново-Вознесенскую губернию, в Шую, где Николай Матвеич когда-то работал у Бальмонтов репетитором. Потом перебрались в Кинешму. В 1921 году они поженились и Машу забрали.

На Волге

С 1921 года жила Маша уже с мамой и отчимом на Волге.

Николай Матвеич много работал, уставал, но всегда находил время для охоты. Держал легавую породу собак, пойнтеров. Чарли – гончая, белая с рыжими пятнам, Ойла – шотландский сеттер, тёмно-рыжая. Охотился Николай Матвеич на болотную и боровую дичь. Ходил в кожаных бродовых сапогах до пахов, мазал их смесью дёгтя с рыбьим жиром. Сам пах этой смесью.

На той стороне Мера, Нёмда, Унжа… Такими туманами навеет, такими далями… болотами, заунывными криками кроншнепов… осенней далью… Прямо по Далю: «От Решмы до Кинешмы глазами докинешь ли?»

Приносил добытых вальдшнепов с тяги весной, осенью – дупелей и бекасов с болот. Рассказывал, как собака делает стойку. Поднимал согнутую руку и замирал – нюхтил, морща нос. Маша смеялась, рассказывала подругам. У косачей – клювы в бруснике, как в краске. Брусничное варенье ели с мясом и дичью. Красное мясо тетеревиное… Сам косач иссиня-чёрный, а тетёрка – пёстренькая, чтоб незаметной быть, чтоб тетеревят вывести… Пёстренькая, так хочется её прижать, поцеловать в холодный клювик… Когда у меня будут дети, я никогда не сделаю, как мама…

Лес Николай Матвеич знал и чувствовал – в непогоду костёр с одной спички разводил. Маше показывал: если спички сырые – надо о волосы потереть серной головкой. Смешно, но виду не подавала: то ли электричество какое-то натирал, то ли чесал в голове спичкой: разводить – не разводить. Показывал, как бересту расслаивать до розоватого тонкого слоя. Как лучины нащепить из полена. Для этого и нож был – большой и толстый, звался «косарь». За ножами следил. Ворчал на Машу, когда она по-бабьи точила на бруске кухонный ножик – то одной тёрла, то другой стороной: «Кто так точит?! Так курица клюв вытирает!» Показывал: смочив брусок водицей, тщательно выводил одну сторону, потом другую. Ножи брали всё: и говяжьи жилы, и войлок, и кожу.

Честен был предельно. Бабы несут ему яйца, сметану – он не принимает, сердится. Они знают и оставляют в сенках потихоньку. Качает головой: «От ведь хитрые!»

Был диагност – по лицу болезнь определял. Курильщику говорил: «У тебя лёгкие зелёные», а так – был на все руки, а в конце концов ещё и патологоанатомом стал. Маша ходила на вскрытия – для образования.

Так и жили – Николай Матвеич, мама, Аннушка. Собаки. И корова, за которой ходила Аннушка. Какая-то неизменность, неизлечимость – уже и семнадцатый год прошёл, и восемнадцатый, а та же Аннушка, такая же корова…

Революция Маши особо и не коснулась, то ли настолько в себе да в семье была, то ли действительно только в учебнике истории всё, как по линейке. Или трёхлинейке… Ну да, в февральскую революция Вера Николавна выходила с малиновым бантом. И все события. Рядом не стреляли.

После революции в самой Калуге советская власть была вооружённым путём установлена. А в Малоярославце по решению уездного Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов перешла в руки военно-революционного комитета. Позже съезд Советов упразднил ревком и избрал исполком Совета.

Всё постепенно – по югу бои идут, а по северу – где пошумней, где потише. А Волга течёт. И пароходы идут. И вода с колёс льётся, как с молотилки зерно, и с буксира трос к барже тянется – провисая, то чертя по воде, то вовсе утопая в ней.

И ели «фигаро» – блин резался пополам, в каждую половину клался творог, завёртывались и вертикально ставились в сотейник. Заливалось сметаной. Маша съедала блин, а начинку – самое вкусное, оставляла «на заедку». Николай Матвеич сидел рядом и, увидя остаток, сгрёб творожок и сказал: «Эх, Маруська, самого вкусного ты и не ешь!»

Конечно, и виду не подала – не огорчать же Николая Матвеевича. Помнила, наверно, как мама пирожки постряпала, а папа сказал: «Ничего особенного…», и историю, как наследник без обеда оставил дедушку-кадета. Пришёл на обед и, сев за стол, попробовал, чем кадетов кормят, да и съел всю порцию.

Пыжевой счал

Судов на Волге много, рейды возле волжских городов буквально заполнены буксирами, баржами, баржонками, лодками.

Пароходы пассажирские длинные, как школьная линейка. На поворотах сильно кренятся, а на волне раскачиваются поперечной качкой. Вода лентами мотается на колесо, срывается банно, обильно. Руль торчит на поверхности, будто плавает. На корме шлюпка, висящая косо и картинно – впору приписка: «Темпера, масло. Порт Марселя, такой-то год». Трубы высоченные. Названия «Император Николай I», «Олег», «Странник», «Телеграф».

Ещё хороши буксиры – с серёдкой, раздутой, как жабры у ерша. Корпус длинно тянется к корме, буксирные арки – как поперечная насечка, брюшко рака. Труба обязательно с наклоном. И похожа на гильзу от Николай-Матвеечива ружья, только чёрная… И баржи с утюгообразными носами – есть деревянные, а есть металлические – для мазута. И ещё старинные, деревянные, называются «расшивы». Хорошее название.

Лето, берег, подруги… Компании. Тётя Надя, старшая сестра Веры, замужем за врачом Гурьяновым. Их сын Саша – красавец и краснобай, чубастый, рослый, тип лица широкий, скуластый… Смутно похож на шукшинского актёра Ванина, только ещё породистей и без узкоглазости. Комсомолец, с церквами борется. Ухаживает по-кузенски за Машей. «Куазинаж – опасное соседство», – как говаривал Верушок.

Вечера, костёр. Рыбалка на удочку. Любимая рыба жерех.

Маша приглядная, стройная, загорелая до черноты. На фоне выгоревших русых волос – чернота медная. Купальник сплошной, длинный, чёрный в жёлтую полосу. Отлично плавает. Выбрасывая руку длинно, и лицо на бок кладёт, будто осматривается.

Две косы большие, с кулак, тяжёлые. Русые… Пробор. Укладывает плотно, шпильками скрепляет, их в зубах держит. Косы, намотанные вокруг головы – как шапка, огромный колос, булка плетёная… И очень боится намочить. Кажется, волосы натянут все речные запахи, гарь пароходную, угольную, мазутную. Страшная история – девушка нырнула и волосами зацепилась за трос.

Да и плыть тяжело с намокшими косами…

Маша чуть подмочит волосы с затылка, они потемнеют. Сразу беспомощность, озабоченность в лице. Не в тросе дело, и не в мазуте… Нельзя мочить… Так и держит голову с косами, как кувшин, что пролить нельзя. Несёт сушь по Волге – чтоб не отволгла…

Спор на переплытие Волги. Переплыву! Куда там! Поспорим? Поспорим. На что уж спорили – уж не на поцелуй ли Сашке Гурьянову? Или ещё Вадим этот… Нет. Больно внимательный. Поспорили и поплыла. Сажёнками. И Сашка на лодке рядом с кем-то из компании.

Обязательно какой-нибудь пароходишко дымит наперерез. А в лодке две Гали сидят – Молокова и Целевич… Сашка им что-то говорит, и они хохочут… А она плывёт. Устаёт, конечно, но лёгкие сильные… И руки лёгкие… И чувство – летящее, будто русалка крылатая, и тело для полёта в воде этой, плотной, тягучей… Доплыла, вышла на берег. Чуть пошатываясь. Сердечко совсем рядом на разные лады постукивает. А снесло сильно, и место неудачное, коряги какие-то гнилушки, трава растёт из воды мелкая, болотная. Но душа ликует! Переплыла.

Из лодки:

– Ну как? Как?

Улыбается независимо:

– Хорошо.

Маша уже привыкла бороздить Волгу размашистыми своими сажёнками. Руки работали слаженно и споро и своей мерностью, кольцевой осыпью бисерных брызг напоминали колёса проходящих пароходов.

Поплыла раз одна, уже для себя – вдаль, вперёд… Когда далеко плывёшь – будто другая жизнь начинается, другие законы, другое зрение.

Жарко было, и на берегу мужик возился с телегой – лежало колесо, и он снимал обод: подломались спицы-балясины… А сам похож на юродивого с картины Сурикова «Боярыня Морозова», который справа сидит, крестит – лысый, курносый. Только у этого борода больше и черней. Мужичок, поставив колесо на обод и сидя на коленях, рассматривал внимательно подломанные спицы, и покатывал, покручивал, как штурвал… И жара, густая, тяжёлая. Дёгтем пахнет из ведёрка на траве… И ядро в голове наливается. И вьющиеся мухи… Смыть, окунуться в прохладную Волгу…

Маша спустилась к воде, скинула сарафан и поплыла, разлётно замахивая руки, выбрасывая так, что бросок дорасправлял кисть, и кончик ладони – как с грузиком. И холодок подмокающих волос. И неровная граница воды. Глаза огромные, серые, чуть в зелень. Пласт совсем у глаз, стекло жидкое зелёное. Того гляди перельёт, сердце стопит…

Вниз пыхтит колёсный буксир «Самара» с баржами, красная ватерлиния, чёрный корпус, белый фальшборт, коричневая деревянная рубка. Чёрная труба. Дым заваливает вперёд по ходу состава, и он будто обгоняет судно, нависает, медленно и рвано клубясь. Белое месиво пены в колесе… Сзади друг за другом в кильватер две баржи, деревянные. Снизу всё это – и ватерлиния, и корпус – не видно подробно, всё будто сплющенное, ужатое, да ещё и дыхание, работа…

Маша плыла. Вот пароход ближе – нечто плоское в уровень с водой, с зелёным ковром-стеклом, разрезанной бутылкой, качающейся у глаз… Все силы на дыхание – и зрение пригасает, и слух притихает, только гребок правой, гребок левой… и волосы! Волосы не мочить! Утопят!

Вот он, буксир, уже почти напротив: и нелепость! Приходится пропустить, чуть сбавить размах сажёнок… почти остановиться. Нет ничего глупее и нелепее, чем пропускать пароход! Это не телегу пропустить на дороге – это вода! Текучая, живая… С глыбью, с налимами, сосущими утопленников… И назад не повернуть – волжские девчонки назад не поворачивают! Да и не в этом дело – стоять нельзя. Ногами воду не наперебираешь – они вниз тянут… Трата сил. Повернуть можно назад, конечно… Но это не про Машу.

Ползёт буксир, кто-то колотит кувалдой на палубе, звук урывками доходит, шум пароходный, плеск колёсных плиц… Трос сходит плавно к воде… Баржа тащится…

«Успею! Между буксиром и баржой – так ещё никто не проплывал!»

Маша, не сбавляя оборотов, целит меж буксиром и баржой… Правда, трос ещё этот. Видят меня, интересно? Чем ближе, тем ниже трос, он опускается и скоро почти коснётся воды… Только вблизи видно, насколько быстро движутся и буксир, и баржа… А если он провиснет и коснётся воды, когда она подплывёт? Или накроет сверху… Маша гребёт изо всех сил. Трос медленно проплывает над головой, а дыханья не хватает. Как тяжело, оказывается! Выгребает уже с трудом… От буксира небольшая волна – вот он, удаляется, вижу боковым зрением. Вот я уже за его линией… Маша, не глядя, чувствует приближающуюся громаду баржи, нос-утюг, клюзы, как глазницы, полосатый набой. Ну, ещё чуть-чуть… Ещё десять гребков! И… вдруг из-за носа баржи показывается вторая баржа. Пыжевой счал. Баржи в два ряда.

Мурашки поползли настоящие, смертные. Вперёд! Маша гребёт, и вот уже приближается трос с серьгой, о которого развилка на две баржи – разве заметишь её с воды! Вот промежуток меж барж и деревянные утюги надвигаются… Разваливается белыми усами вода… Она не смотрит… она гребёт. Дыханья не хватает, но выгребла… Не видела, как бежал по палубе пожилой шкипер в сапогах и картузе… с двухвостой бородой… Как по матушке, прокричал ей…

До того берега дошла в полгреби… Вылезла… Села на корягу. С кинешемской стороны Сашка на всех махах прёт на лодке. Ветерок, мурашки… Солнышко, где ты? Облачко нашло тёмно-серое и как приклеилось к солнышку, только каёмка горит.

Переехали на кинешемский берег. Поднялись. Жара. Травка. Мужичок уже заменил балясины-спицы и, когда проходили мимо, колесо досадил. Не спеша, влез в телегу и болтанул поводьями:

«Но, пошла…»

Пиши

Миша, нашла у себя записку, кто мне это написал, не помню, но я кому-то в Кинешму писала (сохраняю орфографию источника):

«Весной, в конце мая 1925 г. мама закончила Кинешемскую школу II Ступени. В школе не было классов (речь не идёт о помещении. – М.Т.), а были отделения и группы. Учащиеся выполняли задания. Отметок не ставили, педагоги принимали зачёты и расписывались в нужной графе.

Предметы: родной язык, устный и письменный; математика, обществоведение, естествоведения, физика, химия, география, французский и немецкий язык (два языка), рисование и черчение.

Из-за того, что отметок в „Рабочей карточке ученика кинешемской школы второй ступени 5-й группы второй ступени Марии Вишняковой“ не было, я не могу сказать, как училась мама в школе. Думаю, что по гуманитарным предметам всё было хорошо, а…»

(Конца моей записи нет.) Скорее всего, это писала мне т. Шура Петрова, видимо, у неё оставался мамин документ об окончании школы. Мама.

Но вот Волга не то что мала Маше, нет: она её, плавучую, будто выталкивает в новую жизнь. Словно чует в Маше какой-то довесок. Словно Шиликша, Нёмда и Мера так заворожили, что он, довесок этот, требует осознания самой себя не иначе, как… страшно сказать… в слове. Ни больше, ни меньше. Довесочек, душевный этот завиток долго креп в чтении и словно узаконил привычку удивляться людям, разбираться в их нравах, судьбах. Иван Иваныч разбирается в ивах, сколько видов, какая, где растёт, какая посырее любит, какая посуше. А Маша – какая посырей или посуше душа. Почему на одну обопрёшься, наступишь, как на брёвнышко, и оно крутанётся, подведёт, а другая, наоборот, держит крепко, сидит на скобах, забитых в соседние брёвна. Почему?

Бывает, горит в человеке тяга к куску жизни, делу, он и укладывается в это дело полностью – тень в тень. А бывает промежуточная душа, не умеет вникать в подробное, специальное. Нет увлечения, а вот «разговор про людей» всё и занимает, а ты по́дуру бежишь этого и недостаток видишь, слабость. Ведь нехорошо людей обсуждать. Тем более охотников хоть отбавляй. Чем пустей – тем слов больше, и слова – всё бесполезные. Но вдруг именно твоё слово и нужным окажется, и полезным? Вот есть перемывание костей… Для чего? Чтоб гордыню потешить – я-то лучше, а та вон дура… Но может, всё-таки есть законное, справедливое перемывание? И не такое постыдное, раз с единственным собеседником – с самим собой. Да и кости-то – можно перемыть. А можно – омыть… Тогда всё разворачивается, как пароход у пристани! И может, я уже не промежуточный человек, а художественный?

Стихи, которые я пишу, – очень плохие, но я думаю, это только разгон. Когда пишу, такой подъём испытываю, и такое волнение, что жить хочется немыслимо и что-то создавать. Но контраст между этим подъёмом и стихами – беспощадный. И выходит, состояние ценней итога. Но раз душа рвётся, то может где-то во Вселенной существует моё прекрасное стихотворение, к которому я не пробилась?!

И сколько таких не пробившихся, каждый вечер сидящих за белым листом бумаги… И что? Из-за этого они не настоящие поэты? Не настоящие писатели? Ещё замечала: если утром перечитать и понравится, то получилось. Но чаще… лучше не смотреть. Казалось: как просто – передать в размер, в рифму какое-то ощущение, состояние… Но почему же прекрасные слова, когда я их соберу, – такие противные? «Хочу музыки, дикой и страстной!» Какая пошлость!

Пока я ничего не могу, но сидит во мне эта писательская жилка, и как только я призналась себе в этом – легко стало. Значит всё верно.

…Написать про девушку с Волги, которая уезжает в Москву учиться! Прочитала объявление в газете и едет поступать на литературные курсы. И весна, и прошёл лёд по Волге, обязательно, что прошёл лёд. В ледоходе есть что-то необыкновенное важное, не могу объяснить, но понимаю очень хорошо. И раз в году можно всё бросить и бежать на берег. И так хочется о Волге рассказать. Что на солнце льдины слепяще белые и вода синяя, а к вечеру в прозелень. Хорошее слово – прозелень… А в туман мутная сизая. «Волглая Волга» – хорошо же? Сейчас так пишут… Почему-то представляю всё хорошо, а когда пытаюсь написать «художественно», так убого всё и беспомощно. А льдины всё реже идут, и среди них несёт брёвна, и мужики с баграми ловят их, собирают у берега – на дрова. И вода – открытая, гладкая и хочется по ней куда-то плыть, плыть вдоль этих льдов… Плыть вдаль! Как здорово придумала – «плыть вдоль льдов вдаль»! «Ль»! И уже зазеленели леса, и первые пароходы пошли… И вот – (как неизбежен этот день!) – она, Маша-Наташа, стоит в вагоне у окна – а подруги на перроне, и паровоз гудит, и поезд трогается, и они машут… И чертят пальчиком по воздуху: «Пиши! Пиши!» И оно так трогательно, так прекрасно это «пиши». И так огромно! «Пиши», – это же про всё – и про письма, и про стихи, рассказы. Пиши, Маша!

Смоль с молоком

На перроне стояли бабушка Вера с Николаем Матвеевичем, Нина и две Гали… Галя Молокова вытирала глаза.

К Москве Маша спокойно относится, без противопоставления и без ослепления, в котором меркнет место, где до этого жил: вот я тут из «городишки какого-то» и тут (ах!) в столицу. Нет – городишко ничуть не хуже, да и Москва не чужая, и мама здесь жила, и тётка. Всё моё.

Маруся едет к тёте Люсе, у которой мама останавливалась. Её муж Алексей Ульянович теперь советский генерал – говорят, ради семьи, ради уклада… Получил часть особняка на Ленинградском, принадлежавшего бывшему хозяину Бегов. В доме компания, двоюродные сёстры с братом-кавалеристом, гитара-семиструнка, комариный звук настраиваемой струны.

Позже Иванов умер от тифа, и тётю Люсю с детьми выселили. Тиф подхватил в войсках, когда ездил с проверкой – был военный инспектор Московского и Ленинградского округов.

В Москве поначалу работал институт литературы, устроенный Брюсовым, но в 1924 году Брюсов умер, и институт существовать перестал. Вскоре открылись Высшие литературные курсы при московском профсоюзе образования. Назывались ВГЛК Профобра. Их в 1929 году закрыли из-за самоубийства одной из слушательниц.

Маруся поступила на подготовительные курсы. Для лекций снимали помещения по разным школам во вторые смены, лекции читала серьёзнейшая профессура, и курсы были платными. Слушатели разношёрстные: кого только не было, включая «нэпманов». Конечно, компании и дым коромыслом…

Познакомилась Маруся с молодым одним поэтом. Учился он на первом курсе вместе с Марией Петровых и Даниилом Андреевым. Поступил в восемнадцать лет. Звали Арсением, Асей – в тон всем этим Геням, Лёнам – словно каждое время свои давало искажения, кривизну – каким боком бутыль повернётся… (Старшую сестру Веры, Надежду, звали, к примеру, Нодочка. Приходила в университет и говорила подругам: «Я сегодня, наверное, очень хорошенькая – на улице все на меня смотрели!» – «Нодочка, да ты шляпку задом наперёд надела!»)

Ася родом с Украины, из Елисаветграда. Худощавый, очень красивый, брови резкие разлётные – две косые грани, стрелы. Скулы рельефные. Щёки прекрасно впалые, как резцом выбраны. Крепкий подбородок, не хуже Машиного. Волосы тёмные в дёготь. Порода – чёрная смоль южнославянская. Чернота от бабки по матери шла. И не разбавлялась. Хотя по отцу мужчины – с крепкими круглыми головами, светловолосые, сероглазые. Военные. Дворянство дала Екатерина. Изначально предок происходил из Польши.

Ася – в бабку чёрный, и кожа желтоватая – «страдал печёнкою». Но не желчный – живой, весёлый. Порывистый. Худой. И одновременно крепкий. Жилистый. Мускулистый. Плечи, руки – почти до узловатости… Ловкий, по деревьям лазал. Говорил, выделяя «я» – «костяной», «прямой», «язык», «рябина» и ещё «жьжёт». Остроумный и обаятельный до… В общем, барышень буквально оплавляло в его присутствии. Стихи писал лет с пяти, поэзию знал блестяще, собирал библиотеку. Рисовал отлично. Чинильщик был. Рукастый – дерево, железо, хоть что. Носки штопал прекрасно. Жил бедно. Был с правилами – за принцип штыком стоял. Обожал степь… Камень, траву… Южное небо. Курганы. В ранней юности пошёл к Азовскому морю, поднимать какой-то корабль старый. Кажется, была японская концессия. Прибился к сапожнику, жил с рыболовецкой артелью, ел «жменю» зелёного лука и хлеб.

И всё-таки маменькин сыночек – прозвали на курсах «Здесь болит, тут тянет». После гибели брата Валерия вся любовь родителей, особенно матери, переключилась на Асика. Да и при жизни Вали мать пыталась их оградить от всего – не давала спичек, отнимала ножики. В воду не пускала – Асик не умел плавать.

Но до сердцевины прожгла южная смола калужский белый налив… До косточек. Поженились в 1928 году. Двадцать один год Асе.

Машу на курсах звали «Толстой в юбке». Училась цепко. Писала стихи и рассказы. Всем нравились. Ей – нет. Всё почти и сожгла.

После генеральского жилья жили в Гороховском, в кооперативном доме, где у тёти Люси были две комнаты. Там же бабушка Вера купила ещё одну, для Маруси. Курсов ни Асик, ни Маша не закончили. Асик пошёл работать. Писал матери в Елисаветград: «В Москве всё обстоит благополучно, кроме кризисов: хлеб начнут выдавать по карточкам с 1-го марта, кажется. Допрыгались. Нельзя достать бумаги лучше. 7-го №-ра, а я распущен касательно бумаги. Плохая ещё есть, но, кажется, и её не будет. Чего только нет в нашем кооперативе! Так пиши же почаще, пусть я не буду волноваться. Пиши два раза в неделю. Хорошо? Маруся крепко целует, здорова и всё хорошо. Всех целую. Ася. Тебя крепко-крепко – в нос. Пришли ту гимназическую карточку, что обещала».

Верушок из Кинешмы: «Маруся, пришли образец асиковой рубашки, а то у него ничего, бедный мой зять».

Жили голодно, выручали с Волги посылки. Привозила Вера Николаевна, а раз и сама Маруся ездила. «Из Кинешмы Маруся привезла масла, телятины, сметаны и всего-всего», – писал Асик матери.

А в Кинешме спокойно и мощно текла Волга. Косачи бубнили весной на болотах. Аннушка корову доила. Тогда у окошка в вагоне Маруся думала, шагнёт ввысь и оттуда глянет на родное, прожитое – на милый, ужавшийся мир. А нет. С каждым днём Волга всё крепла, заливала весенним разливом. Звала. Повезла исхудалого Асю, изведённого городом, работой, недоеданием. Ася писал матери даже из поезда:

«Моя милая мамуся! Когда приедем в Кинешму, я сейчас же отошлю телеграмму, – сейчас мы едем где-то – вёрст за 50 до Кинешмы. В Кинешму мы выехали вместе, вместе и приедем.

Я читал в союзе 21-го, как полагалось по регламенту, 25 минут, говорят, читал хуже, чем всегда, – признаюсь – с большим успехом. Читали нас четверо, обо мне говорили больше, чем о других, почти только обо мне. Ну вот.

Читал я 15–16 стихотворений, как тебе переслать – не знаю, придется переписывать, а мне лень. Детусь мой, как твои дела? Деньги мы получили как раз вовремя, 22-го, кажется, – или 21-го?

В Кинешме мы пробудем до 5–6–7 января, у Маруси начинаются зачёты за полугодие к этому времени. Сейчас очень неудобно писать, – толчёт вагон, несмотря на то, что поезд ползёт как черепаха. Через 2 часа приедем…

Детинька моя, пиши чаще. Кинешма, Иваново-Вознесенской губернии, Комсомольская ул.; д. 4, квартира врача Петрова, мне, – запечатанные письма.

Целую тебя, всех. Твой А.

Маруся целует».

Приехали в апреле, Волга шла уже, весна холодная, первые дни отъедались, особенно Асик. Сметана, молоко, творог, блинчики, бабушки-Верины пирожки с яйцом и луком, щавелевый суп с яйцом, разрезанным пополам… И любимые Машины зразы – с гречкой и яйцом… Чай с молоком и в нём лист чёрной смородины – клубящееся молоко и дымная зелень листа восхищали Асика! Просил наливать в стакан. И, казалось бы, обеденный стол – главное место. Но нет: главной точкой, вокруг которой вился Асик, был чулан, где висел окорок, от которого молодые отрезали и отрезали ломоть за ломтём, и он начал гранёно худеть, с провалом в серёдке, где проглянула кость.

Писал, не переставая, письма:

«(25 апр. 1928) Милая мамочка!

Только что получил твоё письмо, – ты напрасно волнуешься о моём здоровье, напрасно выслала так много денег, – напрасно думаешь, что в Кинешме холодно. В Москве выпал снег на аршин, а здесь очень тепло, 18 на солнце, хотя Волга ото льда ещё не освободилась. Кинешма этакий маленький городок на 25 000, значит в 3–4 раза меньше Елисаветграда, но раз в 10 хуже. Улицы не вымощены, калоши (у меня есть калоши! – я купил их здесь) тонут. Есть театр и 2 кинематографа. Марусю, у родителей которой я живу, – я очень люблю.

В Кинешме же совсем весна, тепло, сегодня было 18, правда, по С, таким образом твои опасения насчёт погоды, как и насчёт моего здоровья, не оправдались, – тепло, и я здоров.

Маруся не может тебе послать своей мордочки потому, что у неё сейчас нет, она снимется в Москве и вышлет.

Нового больше ничего, я поправляюсь и целую.

Спасибо за фиалки.

Ася».

Ася был жёлтый. Однажды в Москве ему стало так плохо, что он начал стонать, пришла соседка и принесла ему на блюдце солёный огурец, думала, что он с похмелья: «Гражданин, а гражданин, огурца хотите?»

В Кинешме соседка выговаривала Вере Николаевне: «Вы порядочная женщина, а выдали свою дочь за китайца».

Состояние Аси было и впрямь неважным после двух смертей – гибели старшего брата, а вскоре и отца, не пережившего горя. Старший брат Валя убежал из дома на Гражданскую войну и погиб, защищая с пулемётом железнодорожный разъезд от банды атамана Григорьева. Парень был лихой. Состоял в анархистах. Имел два пистолета. В «Окаянных днях» Бунин пишет, что ему попалась на глаза газета «Одесский набат», где была опубликована просьба сообщить об участи пропавших «боевых товарищей». Бунин с понятной желчью перепутал-переделал имена: мол, сообщите об участи «Вали Злого, Миши Мрачного, Фурманчика и Муравчика». На самом деле Злой было прозвище Валиного товарища.

Переживания за близких, анемия от голодухи в Москве… Поэтому едва попал он в лапы Николая Матвеевича, как тот за него взялся по всем фронтам и даже колол мышьяк от анемии.

Оклемались и отъелись. Бледная Маруся почти сразу вернула загар, будто кожа только и ждала волжского солнышка. И снова лицо стало густо-смуглое, а волосы ещё ярче горели светящейся белизной.

Печник

При всей свой основательности Николай Матвеич то уезжал по деревням к больным, то на охоту и, как нередко бывает у таких людей, не всегда успевал уследить за всем, что требует дом. Хотя и здесь старался и, бывало, возмущался: «Верушок, ну кто так топит! Забивай полностью, чтоб комар не подлез! А то положат три полена и сидят довольные!» И, как всегда, именно с печкой нелады и случились, хотя Вера и Аннушка говорили, что топку надо давно перебрать, а Николай Матвеич печника всё не вызовет, потому что зовёт какого-то особого. Почему же, хозяйственный, сам-то не перебрал? А потому что руки берёг: печные работы для хирурга как наждачка. Раствор с шершавинкой песочка, кирпичи, после пальцы как полысевшие. Со стороны покажется: со сработанной кожей, может, и, наоборот, чувствительней… Нет, оказывается.

Едва Николай Матвеич уехал за Волгу, вывалилось несколько кирпичей. Плита косо просела. Ася взялся помочь и, невзирая на предложения Аннушки «подсунуть тута и подмазать тама», разобрал топку полностью, сложил кирпич стопками и некоторое время сидел – смотрел… на кирпичи с чёрной копотью, на лохматый от сажи испод плиты… Пил воду из кружки. Пролил несколько капель на закопчённый кирпич, смотрел, как серебряно-инородно сидит на саже водяная капля.

Аннушка разворчалась, что печь развалил, «всё теперь». Маруся расстроилась. Ася посидел-посидел, допил водицу, встал, нашёл в сарае кельмочку, мастерок… Потом пошёл куда-то с лопатой и ведром, накопал глины, и к вечеру плита топилась. То, что литьё старое, кирпич разный, но всё скреплено свежей глиной, вылезшей из швов, давало какой-то общий слад, гляделось крепче нового.

Печка уже топилась, пламя оранжевым контуром глядело в зазорчик поведённой дверцы со старинным тиснением «Ростовъ». Николай Матвеич зашёл, невысокий, туголицый, в круглых очочках, и с удивлением увидел топящуюся печь с кастрюлей на плите: «Вот тебе и больной. Не зря мышьяк колол!»

Вышло, Николай Матвеич-то и опарафинился, потому что хоть и ворчал, что поленья не так пихают, а Асик взял да и починил печку. А Аннушка повернула, что он и развалил, толкает «туды дуром, какая кладка выдюжит!»

Печка вскоре уже и не понадобилась, настало лето, жара и долгожданная Марусина Волга.

Урок плавания

1

Пески, крики чаек, такие отстранённые и назойливые – где-то рядом в болотине птенцы… Зуёк с чёрной манишкой свистит, кланяется… Чёрная коряга с сучками – то ли рога, то ли ноги, на них и стоит, ими и зацепилась за песчаное дно. На сучке крачка – абсолютно горизонтально, параллельно речной глади, береговой линии, такая же сизая, слоёная – стремительная копия простора, речной продольности.

Река плоско от ног лежит. Отошло всё куда-то, приглохло – и Москва с её шумом, и учёба, и дорога… Только вода у ступней, крики чаек и белёсое небо с многоярусными кучкастыми облачками. Шарами мороженого…

Как же к главному-то перейти? К самой загвоздке, неудобству? Что Асик, печник на все руки, не умеет плавать. До сих пор.

– Даже по-собачьи? – еле сдерживая смешок, спрашивает Маруся.

– И по-собачьи не умею, – немножко подрагивая голосом, говорит Асик. Стоит – с неожиданно крепким торсом наряду с худобой. Плечи, руки, как витые… Грудные мышцы сбитые. Между грудной мышцей и плечом ложбинка, выемка. Когда спят, Маруся кладёт в неё голову, ищет удобное положение, притирается виском. Покорно, по-детски прикрывает глаза. Принимает силу. Ещё немного доберёт – и заплачет.

Крачка необыкновенно протяжно и одновременно скрипуче вскрикивает.

Маруся вдруг забыла про мужа. Подошла к Волге, присела на колено, что-то пошептав, умылась ладошкой, вдруг быстро встала и побежала по мелководью, а потом, как чалку, закинув руку с острой ладонью, бросилась в Волгу и поплыла, тягуче выгребая и чуть поворачивая голову, туманно отфыркиваясь, осматриваясь вправо-влево, вправо-влево. Сливаясь с волжской водой и зная, что Асик смотрит на неё во все глаза.

Удалясь, перешла на какой-то уже полукроль: руки – как лопасти одного весла – колёсно сливаются в круг. Асик в длинных купальных трусах смотрел на неё, сщурившись, а потом стал медленно и долго заходить в воду. Маруся специально выбрала место поположе. Когда подплывала, брасово (без брызг!) работая руками, Асик крикнул неестественно громко и протяжно: «Маруся, не брызгайся!», так что крачка тоже крикнула и сорвалась с коряги…

Маруся попыталась научить поплавку – не получилось. Попыталась, держа под живот, заставить поработать руками хотя бы по-собачьи – он напряжённо до деревянности вытягивался, пытался загребать и тонул. Потом взял корягу, отвёл её поглубже, как орудие, и, прицепившись, заработал ногами… Трясогузочка летела с провисами, пикируя и взмывая – целила на голову… Села на корягу. Оставила помёт – не то гуашь, не то из тюбика червячок белый с лиловым, как метка из поднебесья.

На том первый день закончился… Легли на песок, и Маруся положила голову на ямку у плеча…

Коряга лежала рогатая, как мина. До 41-го чуть больше десяти лет.

В 1928 году Асик написал Марусе стихотворение:

Ты горечью была, слепым,

Упрямым ядрышком миндальным,

Такою склянкою, таким

Расчётом в зеркальце вокзальном,

Чтобы раскрылся саквояж

Большого детского вокзала,

И ты воочью увидала

И чемодан, и столик наш.

Чтобы рассыпанный миндаль

Возрос коричневою горкой

Или проникнул запах горький

В буфетный, кукольный хрусталь.

Чтобы, толкаясь и любя,

Кружиться в зеркальце вокзальном,

И было множество тебя,

По каждой в ядрышке миндальном.

2

Так и шли день за днём. Облачко молока в стакане с листом смородины, купания, писание работ к зачётам. Командировка Асика на стекольный завод. И обязательный поход на Кинешемский вокзал с письмами.

«Кинешма 13 июля 1929

Мамочка милая, я писал тебе с парохода, – получила ли ты? Путешествие закончилось благополучно – и ко всеобщему удовольствию. Я очень загорел и поправился, ты была бы очень рада. Маруся тоже великолепно выглядела, но вчера заболела гастритом и сразу похудела. Жар у неё вчера был – 39, а сегодня – нормально. Детусь, Маруся тебе напишет на обороте страничку, она уже выздоровела, только ничего, кроме бульона, ей не дают. Приехал ли Юра, я ему написал письмо, которое посылаю на твоё имя. Ты не относи ему, когда он придёт, тогда и отдай. Крепко целую, прости, что так мало пишу, адская жара, голова совсем не варит. Напиши мне сейчас же, – как живёшь, как здоровье и прочее. Крепко целую. Ася.

Поцелуй тетю Олю и всех».

Приписка Маруси:

«Родненькая Мария Даниловна!

Вчера я совсем умирала от гастрита, а сегодня опять таскаемся с Асей по жаре. Надеюсь только на то, что если 39 внутри меня не уморило, то уже 25 снаружи не уморит.

Дышать нечем. Ася целые дни рвётся на Волгу – придётся купить ему ошейник и цепочку. Но это уже в крайнем случае, сейчас, несмотря на рвение, купается не больше двух раз в день. На лодке мы не катаемся. Вначале катались, а теперь как-то охладели, так что о нашем потоплении не беспокойтесь. Да ещё я вас порадую – Ася научился очень прилично плавать. Сперва он визжал, когда случайно попадал на то место, где его не хватает, а теперь плавает спокойно и легко. Относительно потопления тоже не бойтесь – Волга у нас тихая, спокойная, дно ровное, а когда нужно, я поднимаю визг на всю Волгу, и он плывёт к берегу. Ведь я сама над ним дрожу, так что при мне он не утонет, а без меня ему купаться не дозволено.

Сегодня от жары Ася сошёл с ума и по моему гениальному совету обрил себе голову. Голова небесно-голубого цвета и такая противная, что даже индейцы отказались бы от такого скальпа. Конечно, всё это пустяки.

Вот все наши новости.

Когда спадёт жара, будем играть в городки на дворе. У нас двор большой и зелёный.

Сегодня я бедная не купалась, зато нет, уж завтра буду купаться в своё удовольствие. Асик, кажется, начал толстеть, хребет уже на клавиши не похож, и между скулами и нижними челюстями появляется какое-то заполнение.

Идём на поезд бросить письмо.

Крепко-крепко целую (Кинешма).

24 июля 1929.

Любящая вас Маруся».

Николай Матвеич замесил тесто

На Волге рожали в 1932 году первого ребёнка, мальчика. Николай Матвеич с Верой Николавной жили уже на той стороне, в Завражье, напротив Юрьевца, это ниже Кинешмы по течению Волги. Молодые уехали в Москву, но чем ближе к родам, тем чаще Вера Николаевна писала и со всей патетикой умоляла приехать рожать на Волгу, к Николаю Матвеевичу. «Он врач, он всё умеет, всё чувствует, а я уж окружу заботой». Решили ехать, несмотря на то что с каждым днём приближался поход Волги, а Завражье – та сторона. Ехали почти сутки из Москвы на поезде. Потом на лошади сначала до Юрьевца, потом через Волгу.

Первый вопрос к извозчикам: «Не пошла ли Волга?» Один, весело окая: «Да уж полным ходом идёт!» «Да не пошла», – окая отвечал мужичок. «Куды ехать?» – спрашивал с оскорбительным спокойствием, равнодушием, которое лишь добавляло тревоги. Выехали из Кинешмы поздно. Дорога с ночи проколевшая, матово снежная, как ножами изрезанная полозьями розвальней. К обеду отошла, копыта со шлёпким шорохом месили снежную кашу с навозной желтинкой. Сидели на сене, рядом узел с вещами, Маруся то лежала головой на Асике – то на бёдрах, то на груди. Когда становилось трудно, садилась. Живот мешал. Морщилась на ухабах. Пыталась напряжением нутра, сжатием поймать кочку и ямку… «Ножкой ударил», – сказала Асику, беспомощно улыбнувшись. Лицо осунувшееся, черты обострились, как-то увеличились синячки под глазами.

Волжские яры уже вытаяли, на верхах полей проплешины. Но снега ещё много. Хотя уже тает, тает… И всё плавится, расползается… И живот – вот-вот воды отойдут. И матушка Волга на сносях. Собраться, не думать обо всём сразу. Как Господь Бог управит… Ася волнуется больше Маруси. Сплошные «а вдруг»… А вдруг Волгу толканёт, когда переезжаем, ведь именно всегда так, «я ведь самый невезучий»?! А вдруг раньше времени ребёнок пойдёт, сорвётся с точки недвижности?

Маруся-то в себя, в глубь смотрит, в утробу судьбы… Что трусца рыжей кобылы по сравнению с тектоникой чрева? Хоть женского, хоть речного… Хотя две тектоники – чересчур на одну голову… И хоть Асик рядом, я-то один на один с животом этим… Одна на один… При животе. Точнее, он при мне. Как на астраханской бахче арбуз. Будь как будет.

Ждали, пока лошадь накормят на постоялом дворе. Нет хуже, чем ждать да догонять. Бродили туда-сюда по сумеркам. Одна радость, облачка полдневные, напаренные солнышком, разошлись – и небо ясное, на холод. Хрускоток под ногами, внутри снега мокро, а сверху корочка. Понятно, что не остановит, если Волгу толкнёт, но всё равно вроде как крепит. «Ну, как ты?» – «Ну, ничего!» Ещё и толкнула Асю локтем весело. Двинулись. Раздался со стороны Волги раскатистый хлопок, Ася вопросительно глянул на Марусю. «Лёд на Волге». – «Что, пошла?» – «Да нет, стреляет».

Что приехали в Юрьевец ночью, даже лучше: не видно ни заберег в Волге, ни то, как подняло матушку. Дорога проколела каменно, розвальни заносит задком. Ещё днём в Волгу ручьи бежали и, где глина, в заберегу коричневый поток вливался. А сейчас ночь, звёздочки, но уже не зимние, а со смазочкой, с оттайкой. Юрьевец в огнях, а после огней отшатнулся город, ушёл, едва начавшись. И вот тёмный провал реки. Ну, с Богом! Волга кромешно приняла, пыхнула простором, тьмой, аж замутило, когда вниз покатились, обрушились, съехали на лёд.

С вечера никто шибко не ездил. Резачок полозьев нежно, с хрустом понёсся… В забереге корочку прорезало, захлюпало, и брызгочка волжская лицо окропила… Ася морщится… Маруся было улыбнулась и вдруг глаза прикрыла… Слёзы…

Уже серёдка Волги… И еле-еле на просторе забрезжило… Небушко с розовым пятнышком, полосочкой. Серёдка Волги, как твердь, как плита сизая, стоит по-зимнему незыблемо. И звёздочки догорают.

Уже ясно, что прорвались. И снова заберега, но уже прорезанная. И вот взвоз, взмыв, Маруся держится за бортовину саней и вся стянулась животом, слилась с санями. Асик приобнял, так на угор и взлетели.

Завражье на Нёмде стоит, ещё семь вёрст. А вот уже и дымки… И светло почти, ясно, празднично. Церковь звонит.

Вера Николавна выскакивает полуодетая, обнимает, большие глаза мокрые. Николай Матвеич. Собаки прыгают, улыбаются, языки длинные болтаются. «Ну, что… Волга?!» – «Что, не видели? Колом стоит!»

Но всё равно – весна есть весна… И всё сильнее ручьи, и Нёмду подняло, и забереги в ней чернели, коричневели. И скворцы уже вовсю щебетали. И ночами гукал лёд на Волге вдали, с северо-востока. И ждали Марусиных родов во второй половине апреля, словно желая, чтобы вперёд Волга ушла, дорогу пробила.

Марусе живот… шёл. Стройная, и живот стройно прилит, только пупок вывернут некрасиво. Но уже совсем тяжко, на спине не поспать, о животе и речи нет, только на боку – и не перевернуться: ночью целое дело – на другой бок. Ася пытается оградить от любого движения. Ему дико, когда она что-то делает, и кажется, надо её уложить «дозревать», а она объясняет, что и ходить нужно, и лежать невыносимо. Хотя потом и тянет, и спина болит… И этот тёплый очажок внизу, в самой середине тебя, от которого будто волна бесконечная идёт. И желание освободиться, вздохнуть – сильнее страха, неизвестности, боли.

Как говорила потом Вера Николавна вслед за Аннушкой: «растрясли дорогой по ледышкам», и, видно, так Маруся напереживалась, что к четвёртому числу толкануло Нёмду и у Маруси опустился живот. Дальше у неё какая-то паника и путаница в памяти случилась. Что-то она уже почувствовала ещё до схваток. Рассказывала, будто Вера с Асиком побежали за акушеркой, причём Вера настолько перебудоражилась, что забыла, где акушерка живёт. Это, видимо, так и было, но существовал и другой рассказ: когда пошёл ребёночек, Николай Матвеич, увидев, что идёт ножками, каким-то чудом и мастерством развернул его едва ли не на выходе, что, конечно же, невозможно.

На самом деле было всё по-другому. И не зря Николай Матвеич печные работы избегал. Другую глину он замесил в тот день. Может, и побежали Верушок с Асиком за акушеркой, но положил уездный доктор на стол простыню, на простыню Марусю с выпукло торчащим животом и своими крепкими ладонями замял живот, белое тесто новой жизни… И головушку нашёл и, оказалось, не совсем ладно лежит ребёнок, ножками на выход, и хотя и ножками выходят, но мягко и осторожно развернул он ребёнка, направил на весенний путь новую тёплую льдинку. И потом, когда зверской силой схватило Манину утробу, подержало и медленно отпустило, и снова схватило – остался только голос Николая Матвеича: «Тужься, Маруська! Тужься, милая! Вот молодец! А теперь дыши! Дыши!» И снова: «Тужься!». Так слилась Маруська вся в одной нечеловеческой потуге с криком Матвеича. Внизу живота с силой тектонического разлома сжимало и распирало, продвигалось и, казалось, уж разорвёт пополам… Когда вдруг разрешилась мука младенческим пресветлым криком, и бабушки-Верин звонкий голос, который до этого только пришёптывал: «Пресвятая Богородица, спаси нас! Пресвятая Богородица, спаси нас!», крикнул: «Ну, слава Тебе, Господи!», и ещё что-то происходило, и Асик ворвался, и акушерка что-то делала, и только Николай Матвеич вымыл и вытер руки, выпил рябиновой и сказал своё знаменитое: «Ну, Маруська, в следующий раз рожай, где хочешь! Слишком уж нервно принимать у своих!»

Больше всех нервничал Асик, изведённый своим бессильем, неспособностью помочь в нутряном, в новом сокодвижении, что устанавливалось меж дитём и матерью, и видя, что совершилось что-то великое, не успевал осознать, объяснить себе, потому что слова, и даже поэтические, бессильны и несоразмерны случившемуся. И больше всего разрывало сердце даже не измученное Марусино нутро, кроваво пропаханное ледоходом рождения, а сосудик, лопнувший на её глазном яблоке. Ярко-красная чешуйка, кровавое на белом, плотвичка на снегу… И что рвалось внизу, а не выдержало в глазах, и что он имеет прямое к этому отношение, но его причастность с её страданием несопоставима.

Марусе было не до чувств. Всё отступило, остался только тёплый очажок, принявший наконец образ и поднявшийся к сердцу, счастливо и мучительно живущий у груди. Скрипуче кричащий, шевелящийся, с головкой, дрожаще качающейся на слабой шейке… Беззубый ротик захватывал сосок, и из-за неверности, с какой держится голова на стебельке шейки, получался бросок и даже промахивание, и какая-то судорожность захвата – так рыбка наживку хватает. И были игрушечно маленькие пальчики с такими блестящими ноготками, что казались ненастоящими, восковыми, и был молочный запах, стоявший плотной завесой. Маша была внутри его и не чувствовала.

Снежно-белую крестильную рубашечку бабушка Вера сшила задолго до родов. Крестили раба Божьего Андрея в большом белом храме с колоннами – Рождества Пресвятой Богородицы. Крестили в крестильном помещении, в храме же шла служба. Шли домой, и сквозь колокольный звон ещё один звук явственней доносился с северо-востока – пространный, шуршащий, шелестящий: шла Волга.

Андрей растёт. Рождение Марины

1

Николаю Матвеичу дали второй этаж больничного флигеля – и из квартиры переселились… Девчонки из лаборатории добавились – Марусе помогали… Маленького за раскосые глаза звали Рыськой. Как обычно, легенда – будто один из Дубасовых когда-то был женат на «татарской княжне»… Арсений очень заботливым был, старался… В июне уехал в Москву работать. Маруся прожила до сентября и тоже ехала в Москву. Через два года родился ещё ребёнок – девочка. Рожали у Марусиного отца в Малоярославце, там и покрестили. Пуповина захлестнула через шею и чуть не наделала «асфиксию» – задыхание – акушерка спасла. Тяжело давались Марусе дети. А погода стояла отличная. И Арсений приехал из командировки – денег едва хватало на обратную дорогу. Крестил же Марину в Малоярославце в 1934 году иеромонах отец Зосима Трубачев, родственник Павла Флоренского.

В 34-м году переехали с Гороховского на Щипок, тётя Люся Иванова, дочь генерала, поменялась с ними и переселилась к матери на Гороховский, а Ася с Марусей и ребятишками – в их две комнаты на Щипок. В дом с двором, отгороженным «Гипрожиром» и пожарной стеной. Первый этаж каменный, второй бревенчатый. Только терраски тёти-Ксениной нет ещё.

Морозец за тридцать. Грузовик с заиндевелым задком. В кузове с пожитками Ася в чёрном толстом пальто с рисунком ёлочкой, в рыже-чёрной шапке – собаки такие бывают. Поднятый воротник, на ногах валенки. Ресницы в меловом куржаке. Маруся в деревянной кабине. Маринка кульком твёрдым. Андрюшка сидит, лезет везде.

Переехали мост над незыблемо стоящей Москвой-рекой. Маруся, несмотря на всё: хороша же Москва, с крепью берегов, мостов, как из единого камня рубленных, одна твердь с домами, с Кремлём, с колокольнями… И церковка синяя у Яузы. Я-а-ауза… Яузские Ворота…

На остановке вонько забросило выхлоп в кузов. Ася курил, клин клином вышибая. И вот уже переулки старинные, почти деревня… и дом у поворота…

Первый этаж, сараюшки под противопожарной стеной. Печка, дрова, которые ещё и купить надо. Вода, правда, на кухне и уборная тёплая. И вроде печка-то печкой, а ни огорода, ни коровы, ни речки, ни всего того, что так помогает… Ни леса с грибами-ягодами…

Тумба с рисунком на грибе – дольками какими-то. Чтобы сани отбивать и повозки.

Зажили понемногу. Арсений работал. Поэтические вечера допоздна – с посиделками. Он молодой поэт, и у него бесконечные друзья. Некий Аркадий, вечно хохмящий, которого Маруся терпеть не могла.

Конечно, и на Щипке собирались. Был «званый вечер с глинтвейном», пришли поэты, среди прочих Петровых, Звонников, Подгоричани, Альвинг. По отзывам: «Мария Ивановна Тарковская – удивительно милая». Старалась, что-то готовила, укладывала детей, потом вернулась. Сидела ненакрашенная… Никогда не красилась, и духов у неё не было. Одевалась в то, что Вера Николаевна шила и присылала. В общем, посидела и ушла к детям в комнату.

А за столом разговор, хохот, стихи. Волнами. Думала, уйдёт и тут же заснёт. Но куда там! Мысль одна: когда же уберутся? Завтра вставать… Прислушивается, ищет в интонациях признаки прощания. Кто-то сказал:

– Ну что, пора, наверное?

– А ты куда?

– Да мне надо…

– Да подожди, сейчас посидим и потом вместе пойдём!

– Конечно! Сидите! – возбуждённый голос Асика.

Почему-то всплывают Никитинские субботники, и всё снова начинается – рассказы, хохот. (Была такая Евдоксия Никитина, в 1914 году она организовала литературный кружок. В 20-х годах руководила литературным объединением, издательством. На Никитинских субботниках от участников требовалось расписываться.)

– Асик, а расскажи, как ты расписался Пушкиным и Толстым!

– Ха-ха-ха!

– И что Никитина сказала?

Асик:

– Сказала: товарищи, это безобразие!

– Ты не признался?

– Не признался.

– Ха-ха-ха!

– А про Зануду расскажи!

– Ну, приехал к Никитиным с Украины литератор, Зануда фамилия, и остался спать в гостиной. Там ещё какое-то растение большое росло… Ну а хозяйка салона ходила в парике. И ночью вдруг, – Ася торжественно: – воспылав страстию к сему Зануде, пробирается она по гостиной. Парик зацепился, и в лунном свете… В общем Зануда сей в ужасе принялся уползать…

– Ха-ха-ха!

Маруся затыкает уши… «Невозможно. Какая пошлость!» Так и не заснула, пока все не убрались. А Асик рухнул возле стола на топчане…

Конечно, и работы много было. Асик работал по ночам, стихи писал, а всё больше переводы делал – малые народы, поэзия народов СССР. В 33-м году Шенгели открыл эпоху… Задание правительства, огромное дело… У малых народов были и талантливые, были и такие, о которых и не узнал бы никто, если б не перевод отличный.

Ася, бывало, засидится за столом и пишет записку: «Маруся, я переводил до шести часов, разбуди в час». Утром чуть синё – Андрюшка пищит: «Мама, давай одеваться!» Маринку ночью покормила, та ещё спит, но уже потянулась, вот-вот заорёт. Маруся уже затопила печку, по-бабьи, газетой – Асик не настрогает лучины. Надо идти по молоко на рынок на Зацепу. Будит Асика. Лежит пластом. Ставит ему под ухо будильник – тот звенит, Ася в раздражении швыряет его в Марусю. Маруся уворачивается, будильник попадает в стену. «А если бы ты мне в голову попал?»

Никогда не вступает в перепалку, не кричит: «Ася, где горшок?» Горшка нет – оказывается, Андрей спрятал в шкаф, есть у него такой приём. Ещё у него ноготок на ноге, на большом пальце, отщепился сбоку, цепляется, когда носок надевать. Андрей шатает его. Рассматривает. Переживает. Маруся: «Давай отрежем». Ревёт, ногу вырывает: «Он зе ну-у-у-узын…» Асик спит, натянув одеяло на голову. «Ася, дров принеси хотя бы!» – «Что значит хотя бы?» – «Значит, дров принеси!»

«Хотя бы» – самый большой укол, на который способна Маруся, но она и о нём уже пожалела. Одевает Андрюшу, натягивает шапку, у того заворачивается ухо, вечная история, и он рычит и хныкает. Маруся ушко пальцем подтыкает, поражается, какое оно мягкое, и… легче становится. Укатывает младшую, одевается сама – и на морозец. В правой руке свёрток с Маринкой, на локте бидон. Андрюшка тащится за руку.

«Господи, забыла ему дырку в пальто зашить». Вера Николавна обшивала всё семейство и сшила Асику пальто из драпа на шерстяном ватине. Маруся полезла в карман – он рядом с дыркой, и его бы использовать… Понять, сколько работы… А там письмо от дамы. Красив был, они и вешались.

А бывало, одна на рынок ходила, а Асик с детьми сидел. Однажды перед Марусей шла дамочка с сумкой, за ней паренёк в картузе в сумочку было полез, а Маруся предупредила, мол, к вам лезут. Парень потом долго ходил за бабушкой вдоль крашеных деревянных рядов и сипло повторял: «Гражданка в синей шапке сказала, что я лезу. Гражданка в синей шапке сказала, что я лезу».

У Маруси характер. Кровельное железо Ивана Иваныча и мягкость Веры Николаевны. Мягкость в любви к людям, а железо – в защите этой любви. У Ивана Ивановича железо тоже для бронировки стояло, а у Маруси ещё и резалось, хотя мать она была прекрасная. А резалось как? Не склочностью и попыткой обидеть, а упрёками в том, что Асик не вписывается в режим, который она с инженерной вишняковской строгостью выдерживала. И что «ребёнку всё вовремя нужно – и есть, и спать». И что он «шляется» вместо того, чтобы помогать. И всё одинаковыми словами. И именно это «шляется» в двадцатый пятый раз и с той же интонацией – не просящей, а даже и твёрденькой. И честность этой интонации, и правильность доводов…

Маруся, ты хорошая, но упрямая. Почему ты такая упрямая? Почему у тебя появляется такое некрасивое твёрдое выражение подбородка и рта, который, как чертой, прочерчен. Губ будто нет. Где губы? Нежные… Тихие. Где они, и как они умудряются так подбираться! И это бесконечное, что я «шляюсь». И это «наплевать»… Я же хочу помочь, но не успеваю, не успеваю. Ты всё торопишь, упреждаешь! А я только собрался назавтра дело это сделать. А теперь – как отрезало. Всё будто из-под палки.

И снова упрёки, и Ася вспыливает. Маруся, поджав рот почти презрительно, отвечает что-то резкое и честное: «Какая есть!» И каждая ссора отжирает от любви. Первая – как ошибка, кошмар. Оба как оглушённые несколько дней ходят. Потом мир. Вернулись друг к другу, а всё равно потеря. Убито что-то. А потом снова упрёки, что дров не принёс с запасом, а у неё молока мало. А он возьми да укуси: «Змеиное молоко», – с изворотом в духе времени. А Марусю до тошноты доводит это слово – змей она и так не любит. Хотя Аннушка и рассказывает, что ужи пьют из подойника… Но то – ужи, они хорошие… А если представить гадюку… Бррр…

Кто-то пытался вылезти с объяснением, что Маруся «завидует» таланту мужа, что «у самой-то не получается», вот и «вымещает». Маруся хоть и фыркнула: «Тоже психолог», – а от дикости такого объяснения аж замутило. Сама по скромности, по скрытности и стеснительности никогда не показывала Асику стихов. Берегла от обязанности что-то говорить, хвалить, когда хвалить не за что. Его же стихи боготворила, переписывала. И «вымещала» не на муже, а на дневниках, писала, что сама с усам и «нянькой чужому таланту» быть не хочет. А была, и ещё какой – и ухаживала, и когда приступы холецистита – редькиным соком отпаивала.

Асик не по струнке ходил, да и в стихах жилу почуял, и жила слушаться стала, крепнуть под пером. Но пока наощупь, и чем лучше нащупывается, тем трудней выудить… И только работа, работа. Никаких вдохновений! И только ночью, когда всё стихнет. И останется тончайшее состояние, которое можно одной фразой сорвать. Самое досадное – эта собственная уязвимость, вроде отец, глава семьи, детей любит, старается, пытается заработать… А получается, ещё и носитель этой унизительной зыбкости… «Да как она не понимает-то?!»

В Дагестан уезжал переводить поэтов – она ещё и в письмах умудрялась нудить про режим и порядок. И что сил всё меньше, дети растут и вечное безденежье. И уже начинала от бессилья: «Ну, уходи тогда! Что это за отец такой?!» И всё чаще упрямо сжимались губы: «Или – или?» Вот в этом «или – или» и корень беды. Он никуда не собирался уходить.

Жена – она как сестра, домашняя, будничная. Настолько уже родственница, что с любовным к ней чуть ли не грешно уж… До неловкости… Глупо, конечно… Но зато перед всеми красивыми женщинами виноват будто. И если вдруг появляется яркая страстная, ещё и дама – тут всё по-настоящему, по-взрослому, а не этот детский сад.

Но не тот случай. У Асика была сильнейшая любовь в юности, да и не юнец – на первую юбку кинуться… Нет, и дети чудные, любимые, и Андрюшка со своим заворачивающимся ухом… Или когда просится «на ру́ки, на ру́ки» или «на плечики», и папа берёт, а он всё направляет по комнате, за уши рулит, как поводьями, да так сильно. И чтобы подошёл то к шкафу, то к полке – ухватить что-то бьющееся. Или когда наклоняешься к сидящему, то обхватывает тебя за шею – обязательно исподнизу ручкой. Надо же так… Ручка прохладная… Или носишь по комнате, а он засовывает ручонку то в рукав твой засученный, то за воротник, в низ шеи. И там всё шевелит, что-то теребит, ищет… А сам смотрит вокруг, чтобы нашкодить. А когда укладываешь спать, рассказываешь про собаку, про киску, тот было закроет глаза, но едва пытаешься встать, разъяться с кроватью, чтоб не скрипнула, тут же громко и трезво: «не уходи», «рассказывай»… Как Маруся говорит: «Ни в одном глазу».

А в голове своя жизнь, ищется строчка, и именно в этот момент, когда о ней осторожненько, вскользячку думаешь, сильнее манит и тут возьмёт и народится, и вскакиваешь: «Ручка, ручка где?» и пишешь на бумаге прямо на полу. А Андрюшка спрашивает: «Это киска?»

А с утра: «Перкрати шляться». Именно «перкрати» и всегда именно так. Зашёл как-то их друг Лев. Лёвушка… Андрюшка перед этим кидался камнями с мальчишками, и ему в губу угодили – распухла. Асик с зубами лежит. Маруся на хозяйстве. И какая-то странная тишина, как после обстрела. Лев пишет в дневнике, что зашёл, видимо, после какой-то ссоры и что на Щипке «тяжелейшая семейная обстановка».

2

Летом жили на хуторе Горчаковых в Тучкове, куда Асик приезжал лишь время от времени, потому что работал. Дети выбегали, кричали, бросались на шею. Обритые из-за повсеместной вшивоты…

Асе опять уезжать на работу, а Маруся со своими упрёками и вечным «или – или». И вспомнишь Кинешму – аж сердце разрывается! Неужели это с нами было, неужели так счастливо?! Боже, куда всё девалось? Недели, полные жизни, душевных красок, а сейчас словно тюбики от них. А сколько было надежды, нежности, и один переезд через Волгу чего стоит… Но не вернуться – ушёл лёд. Но всё равно – неужели же зря всё? И как окорок ополовинили? И как плавать учился? И Манина приписка в письме Аси матери:

Я за Асей ухаживаю, а когда он далеко плывёт, я за ним слежу.

Не уследила. Было литературное одно семейство, и там некая Тоня, довольно красивая, правда, особа с несколько длинной верхней губой. Яркая, с толком одевалась. Наряды всё шила себе, шляпки. Высокая, подкрашенная, на каблуках – не чета Марусе. Маруся не красилась не только потому, что «и так хороша была», а будто запрет стоял на «дамство», словно внешние его признаки тащили за собой недопустимое, спекулянтское. Мол, мне, слабенькой, можно и картишку передёрнуть, даму…

«Всё-таки Маруся – она не дама… Не да-ма. А это важно в женщине – быть дамой… Как сказал Сёма: „Когда женщина – сестра и товарищ, это погибель…“ А она и не борется за меня – наоборот, подталкивает, будто помогает… иди, уходи, назад только не возьму».

У Тони был муж, который тем временем ухлёстывал за женой Аркадия, Асикова приятеля и поэта. А Тоня обхаживала Асика. Он водил в ресторан с компанией, где они переписывались записками, сидя пока ещё порознь: «Что хотите на сладкое?» – «Трубочку с кремом». – «Вы сами, как трубочка с кремом…» – «Ах…» Потом Асик болел, и Тоня ему писала письма и названивала на Щипок. Соседи бегали, звали, Маруся видела, понимала и только крепче поджимала рот. А Тоня всё на «вы» и зазывала, и писала: «Вы совсем меня забыли», и Асик к ней ездил. И в конце концов перетянула Асика, хотя он уже и так на живом подвесе ходил, как плот подтопленный.

А Маруся – оскорблённая, не прощающая и не понимающая, что сама и толкала нажимом, не давая ни зазору, ни воздуха… Не бросалась с простёртыми руками, не умоляла, только сильнее укрепляясь в своём непрощении и в том, что так нельзя, что «уходи»… И тут упредить умудрилась: сама чемодан собрала. Он не ушёл, а потом выждал и сам сказал: «Ухожу», а она не выдержала: «Что ж, ты меня одну оставляешь?» А он ввернул безобразно: «Ну, положим, не одну, а с детьми». И уехал на Курский – Тоня ждала в Тарусе. Маруся оцепенела, а потом, оставив с детьми соседскую домработницу, бросилась на улицу. Бежала за трамваем, потом вернулась на остановку, ждала, дождалась, доехала, избегала весь вокзал. Вернулась на Щипок. Это было год спустя, после смерти Николая Матвеевича, в 1937 году.

А в 73-м писала:

12 марта 1973 года. Утром приехала на Щипок: «на круги своя». Страшное дело. Привезли сюда Маринку 3 месяцев, соответственно Андрей – до трёх лет. За неполные 40 лет: сперва ушёл Арсений. Умерла бабушка, разъехались дети, ушли мы с Мишкой. И вот тот же Щипок, и я в 65 лет одна вернулась в заброшенные пыльные комнаты с какими-то старыми вещами, ненужными, как я сама. И у каждой вещи своя была история, своя жизнь. Сижу как среди обросших мхом могильных плит. Звонил Мишка: когда приеду домой?

Война

Асик ушёл, но не забывал, приезжал, дарил подарки. Дети не голодали. Маруся старалась, даже морковный сок делала, на тёрке тёрла, потом отжимала рукой, и отжимки с отпечатками пальцев слепком лежали в миске. Асик брал на колени Маринку, та плакала.

Мытарства какие-то шли: то детей в Юрьевец к бабушке Вере, а Маруся работает, то опять в Москву. Пыталась нанять няньку, она вшивая была. Детей обрили, как в то лето на хуторе.

Летом 41-го уехали на поезде в Кинешму. Остановились у Петровых, тёти Шуры и дяди Коли. Ждали оказии уехать в Юрьевец. Маруся не хотела сидеть у Петровых «на голове», да и лучше было в деревне – дядя Коля договорился и поселил к знакомым в село Семёновское. Отвёз на лошади. Там гречишное поле, гудком гудящее пчёлами. В огороде чеснок, и Маруся устраивала соревнование, кто быстрей съест. Дядя Коля патоку привозил – тоже ели. И наконец погрузились на баржу с пустыми пивными бочками, баржа шла в Юрьевец – там пивзавод. Приехали в Юрьевец в одну комнатку, забронированную за бабушкой (как за пенсионеркой). Там жили до августа 1943 года.

Отец ушёл на фронт. Поначалу его не брали. Он должен был призваться ещё в 1928-м из Кинешмы, но оказался негодным по здоровью. Перед войной ходил на военную подготовку, готовили пулемётчика. Пошёл в ополчение летом 1941 года. Проходил подготовку. В парке культуры ещё и стихи читал – было выступление поэтов. Проводил Марусю с детьми в Юрьевец. У него на руках мать, и он просил отсрочку – отвезти в Чистополь. Билет оказался именно на 16 октября – день смятения в Москве, когда единственный раз не работало метро, жгли архивы в учреждениях и толпами уезжали.

В Чистополь эвакуировали писателей, и там уже была семья новой жены, Тони. Отвезя мать, Арсений добивался направления в действующую армию. С ополчением уже не получалось: не мог выехать из Чистополя, без пропуска не продавали билет. Писал в президиум Союза писателей, в Военную комиссию, чтоб вызвали из Москвы и направили во фронтовую печать. Началась тягучка – скорей всего, не до Аси было, готовились Москву защищать.

В Чистополе подселили в квартирёшку с неполными перегородками. Жили там Тоня с дочерью Лялькой и мать Арсения. Сам Арсений был занят на трудовых работах – на разгрузке дров с баржи для Союза писателей. Дрова возили на тачках, видимо, швырок. («Каторжную тачку, матерясь, вожу».) 23 декабря дали наконец пропуск и назначение, пошёл в Казань с обозом пешком. Морозцы под сороковник. По вызову из Политуправления Красной Армии с этим обозом выехали писатели: М. Зенкевич, А. Глебов, П. Шубин, М. Пасынок, В. Багрицкий, О. Колычев, С. Швецов.

Михаил Зенкевич позже подарил книгу и подписал: «В память о нашем зимнем походе» – из Чистополя в Казань. Прежде весь цеховой, акмеист и адамист, певший махайродусов (саблезубых тигров) и динотериев, писал в 42-м уже совсем другие стихи (примечание 1).

«Шампанский вальс»

Почтовая карточка.

«Москва.

(Дата на штемпеле отправления: 1.10.1941).

Милая Марусенька! Я каждый день могу уехать из Москвы – и это очень беспокойная атмосфера – складываю и распаковываю вещи. Если я пробуду ещё дней 10 – то получу ещё деньги и сам вышлю тебе, если уеду раньше, то оставлю твой адрес, и тебе их перешлёт издательство».

Из Москвы Арсений попал на фронт не сразу, а только в начале 42-го года. 8 января отобедал в Клубе писателей на Поварской с Кручёных и Шубиным и 9-го уехал с Белорусского вокзала в Перхушково. Там был штаб Западного фронта и распределяли во фронтовую печать. Там и ждали, кого куда. Почему-то в эти дни им показывали американский фильм «Вальс шампанского» (примечание 2).

Арсений служил в 16-й армии, которая попала в Вяземский котёл, но вышла. Ею руководил маршал Рокоссовский. Армию переформировали, и она стала 11-й Гвардии Краснознамённой. Арсений работал в газете «Боевая тревога». Работа такая: добирался до передовой, куда или шёл, или с кем-то ехал. Жил там военной жизнью наравне с остальными бойцами, а по возвращении писал стихи и очерки. На передовую ходили по очереди с другом Леонидом Гончаровым, орнитологом, которому посвящены стихи «Друг зелёной травы». Лёня погиб в Литве в 43-м.

Странный «вальтер»

Был случай – Арсений спал в штабе, накрывшись с головой плащ-палаткой. Вошёл Рокоссовский, отогнул плащ-палатку.

«Твою мать…» – спросонья буркнул Асик, а был бы будильник, ещё бы и швырнул в командующего армией. Рокоссовский понимающе кивнул: «Прошу прощения, товарищ гвардии капитан…» и отошёл.

Потом Арсений попал в передрягу:

«На фронте у меня был такой случай. По армии был приказ сдать всё трофейное оружие. А я не сдал, у меня был „вальтер“, 14-зарядный пистолет со стволом вишнёвого воронения, который я любил с мальчишеской страстью… Это был дивный пистолет, красавец, такой удобный в руке. А потом мы нечаянно заехали на ничью землю с моим приятелем Лёнькой Гончаровым, нас арестовал заградительный отряд и велел сдать оружие. Я подумал, что неприлично сдавать оружие заряженным, и 14 патронов выбил, но забыл, что пятнадцатый в стволе, и выстрелил в потолок. Это было ЧП… Но меня спас Рокоссовский. Он был очень мягкий и хороший человек, очень храбрый, вся армия его любила. Он велел доставить нас к себе и спросил у меня: „А что это за оружие у вас такое, четырнадцатиствольное?“ Тут я сообразил, что сделал глупость, что надо бы промолчать… Он сказал: „Краси-и-ивый пистолет“ – и положил к себе в ящик. И велел: „Принесите Тарковскому ТТ“. Так я опять потерял свой пистолет».

Откуда взялся этот 14-зарядный «вальтер»? Ведь это очень редкий пистолет – с шахматным расположением патронов в магазине. Иметь обычный «Вальтер П-35» считалось большим шиком. 14-зарядный же «вальтер» был на самом деле никаким не «вальтером», а «Браунингом ХП-640». После захвата Бельгии в 1940 году он там же, в Бельгии, выпускался и шёл в немецкие воздушно-десантные войска и войска СС под названием «Пистоль 640». Скорее всего, в наших войсках его и называли П-640 и по аналогии с «Вальтером П-382» («Пистоль-38») и считали «вальтером». В книге о герое-разведчике Николае Кузнецове есть описание этого пистолета, также вызвавшее дискуссию.

Застольная

Арсений собирал материал о героях, мог написать о ярчайшем ротном, мог о лётчике, а мог о зубоскале-поваре. Ещё требовалось читать письма бойцов и писать ответы. В начале 1943 года начальник штаба Юго-Западного направления маршал Баграмян поставил задачу написать гимн, который был бы исполнен в гвардейских частях на праздник Первомая. Среди множества солдатских писем, приходивших в штаб армии, было письмо со стихами рядового Матвея Косенко, бывшего шахтёра. На эти стихи Арсений и обратил внимание и взялся за редактирование. Оригинала этого текста нет, зато есть промежуточная редакция с правками. Написано и правлено рукой Арсения фиолетовыми чернилами. Название стихотворения («Гвардейская застольная»), скорее всего, принадлежит Косенко.

Если на празднике с нами

(зачёркнуто «майском») встречается

Несколько старых друзей,

Всё, что нам дорого, – припоминается,

Песня звучит веселей.

Ну-ка (зачёркнуто «встанем»),

товарищи, – грянем застольную, —

Выше стаканы с вином!

Выпьем за Родину нашу привольную, —

Выпьем и снова нальём!

Встанем, товарищи! Выпьем за гвардию,

Равных ей в мужестве – нет!

Выпьем за Сталина, выпьем за партию,

Выпьем за знамя побед!

(В этом четверостишии – сплошная правка: зачёркнуто много: «Выпьем за мудрость его!», «Славной дорогой побед!», «Выпьем за мужество».)

Выпьем за русскую удаль кипучую,

За богатырский народ!

(Здесь зачёркнуто: «Выпьем за лучших людей» —

не было рифмы к слову «флот»).

Выпьем за армию нашу могучую,

Выпьем за доблестный флот!

Выпьем за девушек, страха не знающих,

С нами шагающих в бой,

(было: «Наших подруг фронтовых»).

Выпьем за жён своих, нас ожидающих

Вместе с победой домой.

Пусть пожеланием песня кончается —

Кончить с врагом поскорей!

Пой, друг, и пей до дна! Лучше сражается

Тот, кто поёт веселей.

В окончательном виде стихотворение выглядело так:

Если на празднике

С нами встречается

Несколько старых друзей,

Всё, что нам дорого,

Припоминается,

Песня звучит веселей.

Ну-ка, товарищи,

Грянем застольную!

Выше стаканы с вином!

Выпьем за Родину

Нашу привольную,

Выпьем и снова нальём.

Выпьем за русскую

Удаль кипучую,

За богатырский народ,

Выпьем за армию

Нашу могучую,

Выпьем за доблестный флот.

Встанем, товарищи!

Выпьем за гвардию!

Равной ей в мужестве нет!

Тост наш за Сталина!

Тост наш за партию!

Тост наш за знамя побед!

Пишут, что композитор из Белоруссии Исаак Любан, будучи раненым, написал в госпитале музыку, к которой никак не могли найти слов. И что только этот, восемнадцатый по счёту, текст был будто принят. В мае песня была исполнена. Называлась она «Наш тост».

Тот самый Павел Шубин, с которым Асик обедал перед отправкой на фронт и который работал военкором на Волховском фронте, настолько воодушевился этой песней, что написал уже свой вариант. Поменял местами некоторые фразы, зачином «выпьем за…» удачно заменил «тост наш»: этот языколомный «тостныш» был невыносимо перегружен согласными. Ну и добавил прекрасных куплетов… Песня получилась лучше – поэтически она оказалась намного пластичней и афористичней, и многие строки мгновенно ложились на душу и запоминались. Возможно, сказалось, что Павел писал вольно, а над Арсением стояла задача. Пашина песня осталась в народе как «Волховская застольная».

Редко, друзья, нам встречаться приходится,

Но уж когда довелось,

Вспомним, что было, и выпьем, как водится,

Как на Руси повелось.

Выпьем за тех, кто неделями долгими

В мёрзлых лежал блиндажах,

Бился на Ладоге, дрался на Волхове,

Не отступал ни на шаг!

Выпьем за тех, кто командовал ротами,

Кто умирал на снегу,

Кто в Ленинград пробирался болотами,

Горло ломая врагу!

Будут навеки в преданьях прославлены

Под пулемётной пургой

Наши штыки на высотах Синявина,

Наши полки подо Мгой!

Пусть вместе с нами семья ленинградская

Рядом сидит у стола.

Вспомним, как русская сила солдатская

Немца за Тихвин гнала!

Встанем и чокнемся кружками стоя мы —

Братство друзей боевых,

Выпьем за мужество павших героями,

Выпьем за встречу живых!

Выпьем за тех, кто погиб под Синявино,

Всех, кто не сдался живьём,

Выпьем за Родину, выпьем за Сталина,

Выпьем и снова нальём!

Встречается и такой вариант куплета, фронтовики сами добавили:

Встанем, товарищи! Тост наш кончается.

Выше бокалы с вином!

Выпьем за Родину, выпьем за Сталина,

Выпьем и снова нальём!

Славный гимн получился… Матвей его заронил, Ася вылепил, а Паша её подкрепил, дооперил и дал новое рождение – так народная песня и рождается. Особенно хороша строфа, по которой песню и запомнили:

Выпьем за тех, кто командовал ротами,

Кто умирал на снегу,

Кто в Ленинград пробирался болотами,

Горло ломая врагу!

А Павел Шубин в 1951-м написал блестящее стихотворение «Память» (примечание 3).

Ловля леса

1

В Юрьевце Марусина семья жила в деревянном доме, переделанном под коммуналку, – коридор и четыре двери (первая Марусина). Дом был когда-то хозяйский, и печка топилась из коридора. Печка-голландка – плиты нет, просто стояк и лежанка полуметровой ширины. Обложена кафелем – каждая кафелина вертикальная, синей полоской обведённая.

Кухня маленькая, общая, с русской печью.

Аннушка в конце коридора за занавеской. Пока ещё за занавеской, потому что ближе к 43-му ушла к более кормным хозяевам. Маруся плечами пожала… Удивилась ли? Трудно сказать. Её жизнь даже не проза – натужный дневник.

Марусины окна на улицу – на мелкий, очень красивый, цветной, с гранитным просверком, булыжник. Бабушка Вера на нём падала, а Маринка ставила ей примочки на коленку. Неподалёку амбар с льняным зерном – бабушка Вера всё говорила, что зёрна скользкие и там можно утонуть.

Летом и по осени из леса не вылезали. Шиповник, грибы, ягоды, сосновые шишки для самовара. И главная беда – дрова, которых никогда не хватало. В лесу собирали сучья, по берегу плавничный мусор. Особенно ценился кокорник – гнутые рёбра жёсткости от выворотней, где комель переходит в корни. Сизые, до серебристой седины. Если недолго в воде были – жаркие, древесина плотная, как кость, и смолёвая.

Со стиркой шли на Волгу, бельё тащили в корзине. Бабы такие корзины носили на коромысле. Стирали – бучили в большом баке – пересыпали золой и кидали щипцами раскалённые камни. Те пробулькивали, шипя, затихали.

Голодали. Соседка давала картофельные очистки, а однажды Маруся даже принесла красную луковицу. Добывала свёклу и из неё запекала мармелад. Случилось и неприятность – у несуразного Верушка украли карточки на 400 грамм хлеба, это на четверых на 10 дней. Маруся писала Арсению: «Бабушка хотела плакать, но я это дело пресекла». Бабушка её раздражала.

Маруся вязала для военкомата на фронт варежки – с отдельным указательным пальцем – стрелять. На постели валялся клубок и спицы. Босой Андрей диким образом прыгал и угодил на торчащую спицу. Какой остроты была спица, с какой силой приземлился он босой ногой – загадка… Но спица прошла насквозь меж сухожилиями. И ни кровинки – стоял, замерев, подняв ногу. Спица с обеих сторон ступни торчит – как стрела. Маруся подскочила и выдернула спицу. Потом бабушка Вера посмеивалась: «Святой Себастьян…» и качала головой. Андрюше военкомат выдал валенки. Бабушка Вера отдала сапожнику подшить. В валенках и сидел. А Маринка на кафельной лежанке.

Маруся устроилась при школе. С бабёнкой одной объединились и ещё по открытой воде ездили для школы по дрова на ту сторону. На гребях, на деревянной лодке. Уже шуга идёт. Брызги мёрзнут – поскользнулась, ушибла коленку. Небо низкое, сизое, всё как в сумраке, только белая полоска снега по берегу. Дрова, швырок, в лодке. Обратно гружёными переезжать – ветрище, вал на Волге. Пальто в ледяной корке, как в воске.

Привезли! Даже справку дали, что «заплачено за перевоз родителем через Волгу на погрузку дров 9 руб. 9 коп. Для начальной школы № 1. Зав школой Л. А. Бобылькова. 22.10.42 г.»

Ещё ходили на деревообрабатывающий завод – таскали обрезки в мешках.

Дома постоянные холодрыга и недотоп. Но зато, когда затопит Маруся, – уже от этого запашка, от первого треска – кажется, тепло пошло. Поддувало сначала наполовину откроет, потом поменьше. Когда мелкие дрова – чаще подкидывать. Откроет печку подбросить – пламя подуспокоится, захлопнет – словно взовьётся печка, набросится тяга – да так рьяно, весело, с таким ветровым гулом и треском. Запрёшь – бесится, с открытой дверцей – тихо сидит.

Печку протопят, закроют – ждут, когда тепло в кирпич пойдёт, в лежанку. Когда угли потухнут, перестанут красно подрагивать, разгребут по стенкам, поставят туда большой заварочный чайник – фарфоровый с синей виноградной кистью. В чайнике шиповник. Маринка смотрит – он как в пещере стоит, уголья тлеют, стены красно светятся. И жар драгоценный в лицо.

Встала Волга, неплохо, ровно – морозцы стояли хорошие. Бабушка Вера из старых вещей шила капоры, одежду. Маруся ходила за Волгу менять, иногда дня на два-три. Меняла на картошку, сало, любое съестное, кусочек масла. Грузила одежду в санки-каретки на загнутых полозах. Каретки плетёные и очень красивые, бортики крыльями растут, сзади вровень со спиной образуют кузовок. Только не до красоты было. С обувью беда постоянная, у самой валенок не было – наматывала портянки, а сверху лапти. Любила их: «Из калош худых вода плохо выливается, а из лаптей наливается и выливается. Хорошая обувь». В морозы ничего не выливалось и мотать приходилось толстенно со всяких опорков.

А на санках этих дети съезжали с горы. Под горой дом, окна на уровне земли – Маринка чуть в окна не въехала. А Андрейка вообще лихой был – знакомая жаловалась Марусе: несётся, мол, с горы на санках и матюгами на всю округу орёт…

Бабушка Вера пошла на базар. Поверх простой юбки – юбка из портьеры – с нашивками, лилиями. Продала её за кружок топлёного масла. Денег не было: Маруся посылала квартплату в Москву, чтоб не лишиться жилья.

За новостями с фронтов следила, письма от Асика получала, писала сама и детей заставляла. Как предвестие будущего Арсениева ранения – пришёл с войны сосед без ноги. Такой визг в доме стоял от радости! И слёзы… А Маруся плакала редко – не в мать пошла. Как-то раз достала тетрадку с мужниными стихами, собрала детей и стала читать кусок из поэмы «Завещание»:

Как паутина, стелется остаток

Того, что мне казалось дорогим,

И страшно мне, что мнимый отпечаток

Оставлю я наследникам моим…

Читала, а потом выронила тетрадку и стала плакать. Дети испугались – никогда плачущей не видели.

Так и шла зима – в холодрыге, в Марусиных многокилометровых походах за Волгу, в страхах бабушки Веры, что волки съедят или злой человек загубит на лесной дороге. Марусе то мера картошки снилась, то кружок домашнего сыра, то моток овечьей шерсти… И сосновые брёвна, подсохшие, в трещинках и лохмушках коры, когда-то золотистой.

Маруся к школе прибилась, к Новому году помогала спектакль готовить. К празднику готовились, Бобылькова отчитывалась: «Израсходовано на подарки детям к новогодней ёлке 48 рублей. Куплены булки в количестве 80 шт. по 60 коп. Зав. школы Бобылькова. 31.12.42». Восемьдесят булок – это отличное было новогоднее угощение: каждому ученику по булке.

Кое-как дотянули до весны, и пошла Волга.

2

Несёт хлам, то куст, вырванный и вмёрзший по осени, то старую корягу бугристую и, конечно, свежий лес – где валили, и снесло, где плот разбило с осени, где подмыло – с речек лесистых.

Маруся на брёвна смотрит, а Маришка на льдинки: где ноздреватая, а где, как скляночка, олизанная, не то гирька прозрачная, не то кораблик – изгиб, как у паруса. А где-то лёд, с песком смешанный, и его видно, как в стекле, с пузырьками воздуха. А где галечка прилипла, и по ней вытаивает ноздрями. Маришка пытается грызть льдинку. Андрей рычит на неё: «Что как маленькая!» Вырывает, та хнычет.

Льда уже и не так много. Вода падает, и на берегу обсыхают льдины с игольчатыми кромками, чуть солнышко пригреет – иголки сыплются, прозрачные, гранёные. Когда ветра нет – слышно: то тут шорох, то там. Льдины подтаивают, одна косо вытаяла снизу, как шляпка гриба, Маринка спряталась от Андрея, а там свой объём, паркое царство, свод в испарине капель. За шиворот капают.

Но сегодня не сыплются иголки и льдины не плачут. Поморский север пришёл с архангельской стороны, с Двинской губы и обтёк Ивановскую землю текучим жилистым пластом. Понизу, в волжских берегах, путается, мечется – и вроде больше сверху тянет, с Елнати, с Нодоги… И вообще противотык какой-то – зима возвращается, а Волга идёт вовсю!

По берегу мужики с баграми, с топорами ловят лес. Багром подвёл меж льдин, топор всадил и потянул торцовиной, на берег подвытащил, бревно зацепилось – пусть лежит. Вода падает, и оно с каждым часом крепче за берег держится.

Маруся тоже на промысел вышла. Багор в руках. Пальтишко и тёплый платок из чего-то бабушки-Вериного. Повяз задний. Худые ноги в валенках. У берега прибитые ветром льдины проклеены тонким ледком. Ветер дует, ледок потрескивает от волны. Маруся с багром наперевес забирается на лёд, попробует на прочность, ступает, прыгает. Действует с большой льдины, прочно стоящей у берега. На ней расклёванный конский навозец – остаток дороги, даже след от полоза виден. Маринка с Андреем на берегу. Берёза плывёт кривая, кольцами отодранными береста с ржавым исподом. Маринка пищит: «Эту давай!» Андрей осаживает её: «Да куда её, она сырая!» Маруся: «Конечно – в коре же не высохнет!» Ещё что-то чёрное, лиственное несёт с песком в коре… Потом ёлку с корнем – откуда-то с речки вытащило. Маруся намучилась с ней – сучья о дно пружинят, не дают подвести, так и стоит в метре от берега. «Намаемся с ней». Лицо горит, глаза, как в масле. Но бодро и даже весело.

Поодаль два мальчишки ловят брёвна, метров сто.

Солнце вышло, пригрело. Сосновое бревёшко прекрасное плывёт. На льдину выскочила, багром сверху цапнула, направила к берегу. Перепрыгнула и уже с берега остриём в торец – как копьём. Видела, дедок так один делал, он ещё у Николая Матвеича грыжу лечил. Тоже за брёвнами охотится… «Ухватистый такой…» – думает Маруся и целит в годичные кольца. Сначала в край попала, отщепила аж щепку, потом рядом с яблочком, в самое зарождение сосновой жизни. Воткнула китобойно и тянет на себя, главное – остриё не выдернуть, удивительно на этой обратной тяге бревно идёт, как подлипает. Потом пытается подкатить, за бок уже крючком цепляет. Андрюшка на подхвате.

Чуть закатили – выдохнули. Солнышко. Бревёшко в золотистых лоскутах, внутри наверняка… как масло сливочное. Уже видится в виде огня в печке. Рыжие лоскутья – как пламя. Толстоватое, но поперечная пила с собой. Андрюшка поможет…

Азартно глянула на детей! Даже удаль какую-то ощутила. Разгорячилась. Силуэт уже привычно выглядит на льдине. В руках багор. Накидывает его на бревно, тянется телом с края льдины, бревно крутится, но подходит помаленьку, но нет – упустила, проносит.

Андрей кричит: «Вон смотри, какая чушка!»

Далековато бревёшко… С берега не особо видно, но ребятишки аж подпрыгивают, чтоб разглядеть… Видят, что мама перескакивает на льдину, потом целится ещё на одну, готовиться прыгнуть. Ходом идёт мощная льдина, бортик заломанного льда по краю, как заборчик… Она оказывается неожиданно близко и бьёт в льдину, на которую целит, готовит прыжок Маруся… Льдина, как шестерёнка, начинает вращаться, открывает окно воды… Маруся мешкает, теряет равновесье, ступает на подломанный край и… ухает в воду. Брошенный багор описывает остриём отчаянный полукруг.

Самое тошнотворно-страшное, что Маруся полностью исчезает под водой. Полностью и живьём. Вода смыкается – только стальная поверхность меж ползущих льдин. Пустота глади вместо живого человека. Если бы барахталась на виду, хоть рукой махала, и то легче. Или упала подраненная на лёд, даже погибла – но здесь лежит, по эту сторону плоскости. Нет. Стёрта. Исчезла… Безличное, пустынное, оловянное оконце вот-вот загородит льдиной. Льдины беспощадно твёрдые, как состав, идут… ещё и обжигающе-холодные, если по лицу, по животу… И для взрослого-то видеть, а что о детях говорить… Замерли… Без рёва.

Маруся была настолько напружинена, поплавочно накачана волей выжить, проломить границу стихий и вернуться к замершим в ужасе детишкам, что вынырнула почти там же, где и ухнула. Первое, что бросилось в глаза детям, кровь на губах – яркая, хорошо видная. Издали будто весь рот в крови, сначала будто и зубов нет! Откуда, почему так сильно?

Несмотря на одежду почти зимнюю, даром что тощую, Маруся даже не выскочила, а её выбросило, словно тот тайный, кто её удёрнул, – так же властно выкинул на льдину. Выползает, карабкается… Вдрызг мокрая, прилипая пальцами, загребая, олепляя, карябая в крошку белёсый и бугристый лёд, пластунски приникая, сминая молодую грудь под пальтишком. Всю тяжесть перебрасывая, посылая в переднюю часть туловища, в голову. Лицом в лёд. В тот самый навозец конский – родной. Наконец зависла коромысленно, ноги взбурлили воду. А сзади ползёт ещё льдина, удавит… Диким усилием Маруся умудряется от неё оттолкнуться, и всё! Уже полностью на сухом – на руках перекинула тяжесть тела. Рухнула. Замерла.

И тут же, не оглядываясь, вскочила и в несколько почти хулиганских прыжков по льдинам, домашне стоящим у берега, выбралась, ещё и с брызгами ухнув по колено у самой кромки. И выскочив. Отбегая от Волги, замедлялась – шаг, два, три, словно вода ещё могла догнать и утянуть. Остановилась. Отжала подол пальто – валенки сняла – там коричневые простые чулки.

Солнце скрылось за тучку, и ветер ещё сильнее надавил – вот-вот снег пойдёт… На мокрый платок, на драповое пальтишко и дрызглые валенки… Вдоль двое мальчишек бегущих. «Домой, а то замёрзнем», – почему-то за всех сказала Маруся, и побежали в гору. Так, потусторонне мокрая и прошла через площадь. И уже их улица с цветным булыжником… Андрей тащил пилу, и она несколько раз, изгибаясь, звякнула заунывно и музыкально.

Добежали… Бабушка Вера всплеснула руками: «Господи Боже! Марусенька!» Раздевалась быстро. Андрюшка печку затопил. А Маринка запомнила, как мама раздевалась и чуть выше колен, где резинка, – кольцом вмятина…

Живая, слава богу. Бревно, понятно, не залежится… Но живая…

Вечером успокоился ветер, и сразу освободило, заструило рыжее солнышко тепло. В тишине особенно отчётливо послышался звук подъехавшей телеги. И «тпррру, стоять». В телеге бревёшки, опиленные на берегу поперечной пилой – пятаки торцов, рыже высвеченные закатом. В телеге мальчишка, а рядом стоял дедок. Окая, он проговорил:

– Николавна, бревно возьми!

Марусю некоторые звали Мари-Николавна, думая, что она дочь Николая Матвеича. Николай Матвеич к тому времени уже умер – от грудной жабы.

Бревно бамкнуло о булыжник с музыкально-гулким звуком и, золотое, лежало светясь – два или три дня топки.

Маруся, переодетая, пила шиповник… Потом прилегла и взяла мартовское письмо. Она часто перечитывала…

«Милая Марусенька, я не понял, за что ты на меня обиделась. Я знаю, как тебе трудно, и мне больно за тебя, и прежде было больно, меньше, чем тебе, но всё же больно. Я тебя очень люблю, и мне жаль, что ты думаешь, будто я отношусь к тебе безучастно. Я только что вернулся из части, которая наступает, пять дней я был в боях, узнал, что такое ураганный артиллерийский и миномётный огонь.

Я пишу так, потому что многое из мирного времени кажется обесцененным теперь, в сравнении со всем, что приходится видеть. Ты не грусти, родная, не печалься, всё будет хорошо. Трудно тебе – вспомни о людях, которые своей кровью стараются вернуть милую землю, ты себе не представляешь, что такое бой, тянущийся по двое-трое суток, когда бойцы лежат на снегу, под таким обстрелом. И всё-таки – никто не теряет присутствие духа, все идут вперёд и не унывают, а верят в то, что победа всё искупит, что она будет непременно, а это самое главное».

42-й до востребования

Лето всё ближе, и уже и не надо топить… И время по-другому понеслось – свободней, расслабленней, и вот уже и до августа дожили. И всё по лесам с детишками, по грибы, по ягоду. Особенно много черники собирали, продавали её на базаре. Андрюшка писал:

«Милый папа!

У нас всё хорошо. В среду мы с мамой (без Марины) пойдём за 30 км за ягодами. Там растёт – черника, малина и гонобобель. Этот сосновый бор за Унжой. Там водятся медведи и лоси и змеи. Мама туда ходила 2 раза и приносила много черники. Мы сами много съели и немного продали. Первый раз мы продали на 138 рублей, а второй на 87 рублей, по 7 рублей за стакан. Вчера мы ходили в лес за шишками и сучьями и нашли белых грибов. Больше всех находит Маринка. Мы все ходим босиком, из туфель, которые ты мне купил, я вырос, а Маринке они велики. Мама хочет мне покупать шерсть для валенок, для этого нам нужно набрать много ягод.

Целую крепко-крепко. Твой А.Т.».

Маруся писала в августе 42-го:

«Дорогой наш папочка! Мы вернулись из деревни и принесли земляники. Большую стеклянную крынку и ещё отдельно 6 чашек больших. Конечно, целый день в лесу дети питались ягодами и ужинали в деревне тоже ягодами. В общем набрали стаканов 20–25, правда молодцы? Маринка прекрасно выдержала все 18 километров туда, целый день в лесу и 18 километров обратно. Ночевали у какой-то бабы-яги, ужасно противная бабка, если бы не она, мы бы ещё остались на день. Мне очень хочется написать тебе про тот день в лесу – нам было так хорошо, детишки не разу не поссорились, старались собирали ягодки, потом играли, лазали по деревьям. Маринка устроила на пеньке столовую, продавала земляничные обеды, черничные ужины, бегала на базар за покупками. А потом мы шли в деревню по узенькой тропиночке среди огромного поля вечнозелёного льна. Мышик шёл впереди в коротусеньком синем платьице с коричневыми босыми ножками и нёс в левой руке баночку на тесёмочке, полную ягодок. И так красиво было кругом – ягодки все были красные, и баночка мелькала среди зелени. А мы с Андрюшкой шли сзади и любовались нашим Мышиком, и льном, и баночкой с ягодками, и я сказала ему, чтоб он запомнил хорошенько этот день и Мышика, идущего среди льна под вечерним солнышком. Он понял как-то интуитивно и был такой нежный с нами, целовал мне руки. На рассвете вчера я вернулась на это же место в лесу, где мы играли. Мне хотелось, пока дети спят, добрать ещё ягодок и уже идти в Юрьевец. На опушке было тихо. Голосишки ребячьи уже замолкли навсегда в этом месте, у пенька, где была „столовая“, валялись грибки – тарелочки и спичечная пустая коробочка. Мне сделалось грустно, а потом страшно. Только вчера здесь было так уютно, как в хорошем домике, а теперь сделалось торжественно, как после похорон. Я плюнула на ягоды и побежала скорей к детишкам – живым: умер только вчерашний день и вчерашние голоса.

Я что-то написала очень бестолково и непонятно. Мне очень хочется тебе объяснить, только не знаю, так ли сумею. Да и нужно ли тебе сейчас всё это. Но ты прочти и постарайся всё представить, как было, запомни и ты этот день. Асенька милый, как ты нам часто бываешь нужен, как мы тебя все любим. Андрюшка в припадке нежности всегда называет Маришку Асиком. Нам было очень жаль, что ты не видел Мыша с баночкой.

Сегодня я уйду опять теперь одна за черникой – за 20 вёрст, и там меня возьмут куда-то. Вот картошку рыть зовут всюду, это выгодно, за 10 мер одиннадцатую берёшь себе. Пиши нам, пожалуйста, почаще, ты так редко стал писать. Пиши хоть немного – всё благополучно, и всё. Мы очень за тебя беспокоимся.

Коля признан ограниченно годным. Вероятно, скоро пойдёт в армию. Он тоже хороший и добрый. Вообще со смерти Николая Матвеевича и твоего ухода он единственный мужчина в семье и как-то это чувствует, прекрасно относится к маме, к детишкам. Ну вот я сейчас попью чайку, покормлю детишек ягодами и уйду. Жду, что через 2–3 дня приду домой и будет письмишко от тебя. Нужно, чтобы хватило у меня сил и нервишек. А ты мне только помоги сейчас – пока ты на войне.

Маруся».

Уже неважно, какое письмо раньше, какое позже. Эти письма, как льдины… ходят, вращаются друг вокруг друга, подбиваемые ветром.

«Милая Маруся!

Вот сейчас вечер, и мне надо садиться работать, а чтобы разойтись, я сажусь за письма…

…Напиши мне ещё про ребят большое подробное письмо, напиши, где Лехницкие, где Шигорина с мужем, где Гурьяновы и что об них слышно, где Н<иколай> Н<иколаевич> Петров? Я почему-то очень часто вспоминаю Ник<олая> Матв<еевича> и думаю, какой он был милый человек, и думаю о Вере Николаевне – и она тоже очень хорошая.

А если тебе интересно обо мне – то у меня пока всё благополучно. И эта война, стоящая так много, – стала и моей судьбой, немцы и мои враги, и я видел очень много такого, что сделало немцев ненавистными и непонятными для нас. И то, что они убивают – колют штыками и стреляют грудных детей (сам видел трупы); старуху-крестьянку связали верёвками так, что она не могла пошевелиться, и выбросили на сильный мороз, где она умерла; раненых красноармейцев облили бензином живьём и сожгли и т. д., и это не случайно, а система, – всё выглядит так, что это не люди и не наши животные (земные), а какие-то марсиане. И когда видишь убитого нашего бойца или нашего раненого, то сердце обливается кровью: как брат! – а когда убитого немца – проходишь равнодушно мимо. И я участвую в этой войне, и – подобно всем – рискую жизнью, часто бывая на передовых, – конечно, в гораздо меньшей степени, чем бойцы. И мне очень не хочется умирать, потому что теперь, как никогда, я понял, как прекрасна жизнь, – пусть трудная и очень трудовая, как для тебя, но жизнь, жизнь, жизнь! В течение пяти-шести дней недавно я всё время висел на волоске, ползал под минами и артобстрелом, зарывал голову в снег, жуя его, – пить хотелось, – и как нужно было остаться в живых! Раненые кругом, и убитые – такие свои и родные, – и это тоже – были как я, и все любили, работали, многого хотели, во многое верили. И когда я попал под снайперов, это казалось таким пустяком в сравнении с этим уханьем и змеиным свистом! Вся армия ненавидит немцев, с их жестокостью и трусливой пакостностью – садисты! – и твёрдо уверен, что мы победим и иначе не может быть, и я тоже знаю, что так и будет. А наш русский человек – благороден, благодушен и жалостлив. А немцы стреляют в своём тылу – грудных детей, вешают, пытают. Моя судьба – в войне, – и я должен был бы выжить, чтобы увидеть, как земля выглядит, когда мир, я с трудом вспоминаю это, и хочется жить в мире. Но всё может случиться и со мной. На тот случай я и пишу тебе это письмо, ты его не теряй.

1 – о детях. Под твоим присмотром они вырастут хорошими, я это знаю, и ты это должна всегда помнить. Будь ровна и спокойна с ними, как тебе ни тяжело теперь. Не дергай их, будь тверда. Нравственные правила должны быть заповедями, их нельзя преступать. Андрюша неусидчив, это не так страшно, это компенсируется лёгкостью усвоения. Мышь и так будет славная девочка. Влияние друзей – плохих, б<ольшей> ч<астью>, нужно уравновешивать очевидными доказательствами правоты морали, – да ты всё это сама знаешь.

2 – я виноват был перед тобой. Забудь об этом, родная, прости мне. Всё это началось так рано, и был я слишком молод и неопытен тогда. Теперь – я раскаиваюсь в этом, да что пользы? И седеть я стал, и поздно теперь. С Тоней я тоже наделал много ошибок, и она вряд ли со мной была счастлива. Чтобы ты меня простила, я не для себя прошу, а для тебя – простишь – и легче будет. Потом – я не думал, что ты нашу ту разлуку будешь так долго переживать. Об этом долго говорить не надо, ты сама больше знаешь об этом всём, чем я думаю.

3. Если тебе трудно будет после войны материально – о тебе должно позаботиться государство, в частности – Союз писателей. К нему прежде всего (Президиум) нужно будет обратиться, и не просить, а требовать по праву.

Мне должен Гослитиздат. Это – через Радуле (Союз писателей: Москва, ул. Воровского, 52, Союз советских писателей, военная комиссия. Радуле), и не только Гослитиздат. Напиши ему, чтобы половину денег тебе, половину – маме и Тоне на Тонин адрес он устроил.

Теперь: относительно моих стихов. Мне было бы приятно думать теперь, что мои стихи после войны будут изданы.

Вот где они:

1. Тетрадь у Тони в Чистополе.

2. Тетрадь у Любови Степановны Кутузовой (Москва, центр, Армянский переулок, 13, кв. 6.) Теперь пересылать и переписывать их не надо, а после войны, м<ожет> б<ыть>, они кому-нибудь понадобятся.

Ту тетрадь, что у Тони, нужно добавить по тетради, что у Любови Степановны. …Можно пополнить лучшими переводами (Кеминэ, например…). Но если она получится не очень тощей, то переводы можно будет переиздать отдельно.

Всё моё лит<ературное> наследство, что касается материальной стороны дела, доходов с него, принадлежать, в том случае, если я не буду жив, должно поровну, пополам: 1/2 – детям, 1/2 – Тоне. Почему так – потому что она очень нездорова и ей нельзя будет после войны работать, а лечиться, и это будет дорого стоить. На Ляльку помощи ждать неоткуда, п<отому> ч<то> Володи Тренина, вероятно, давно уже нет в живых.

Если со мной что-нибудь случится, то потом, когда опять все съедутся в Москву, не мешай Тоне видеть иногда детей. Она очень хорошая и любит их не только потому, что они мои дети, а и ради их самих. Она любит меня верной любовью, и нельзя будет лишать её их общества. Всё это я пишу тебе на всякий случай, чтобы быть спокойным, что впереди у меня – сделано всё, что нужно было сделать. Но беспокоиться обо мне – не нужно, нужно верить, так же, как верю я, что всё будет хорошо.

Не думай, что я думаю о смерти, наоборот, я думаю о жизни и о том, как будет хорошо всем – и мне тоже, после того, как немцы будут побеждены, и какая жизнь – без конца и без края, какое приволье будет после победы. Фашизм – это мерзость и человеческая боль, телесная и душевная, и здесь – на фронте, и там – в тылу, делается всё, чтобы победить марсиан. М<ожет> б<ыть>, весной удастся их пришибить так, что лето будет только дочисткой, всё делается к тому. Будем уверены, что всё будет ладно, вспоминай меня, родная, и люби, и думай хорошее. А я помню тебя, и часто-часто думаю о тебе, и потому что всё довоенное стало таким туманным и далёким – ты кажешься мне милой сестрой, такой доброй и светлой.

Да, ещё пусть дети любят животных.

Пиши мне почаще и побольше.

Крепко целую тебя и Андрюшку с Маришкой, я очень люблю их. Пусть они тоже мне пишут.

Ты получишь аттестат на 450 р., (+ 450 Тоне), а всё, что можно ещё, – я буду слать по почте. Получила ли ты деньги из Гослитиздата? Он должен был выслать 1000.

…У нас – весна, то пасмурная, то солнце. Поют жаворонки, а зимой прыгали по деревьям снегири. Целую ещё раз тебя и детишек, и Веру Николаевну. Мне очень жаль её, ты не волнуй её, будь поласковее. Передай привет всем, кто меня помнит и кому он не будет неприятен.

Твой А. Тарковский.

Я подписываюсь полностью, потому что это письмо – вроде как документ. Пиши мне, пожалуйста. А на тот случай, если у тебя нет открыток – я их тебе шлю, ты только пиши.

Целую тебя крепко и нежно. 15.III.42».

Открыток Марусе хватило, а главное – хватило и дров, и ягод и шерсти на зиму. В конце лета 43-го года она с детьми вернулась в Москву.

43-й год был важным и для её бывшего мужа. Весной он участвовал во взятии города Брынь и поднял роту в атаку. Цепь залегла, убили комроты, старшего лейтенанта – и Асик принял командование. Вставая, крикнул: «За мной! Вперё-ё-ёд!» Метров десять пробежал, оглянулся и увидел, как поднимаются бойцы, бегут, обгоняют, кричат: «Ура! За Родину! За Сталина!» Он закричал: «Ура!» и больше не оглядывался.

Наградной лист на орден Красной Звезды был подписан в мае 43-го, а дали орден в июне – самих знаков не было в наличии.

В 1943 году, 13 ноября, под городом Городком Витебской области Асик нарвался на немецкий разведотряд и был ранен в ногу. Больше месяца он пролежал по военным госпиталям, где ему в несколько приёмов отпиливали ногу. Может, он и не выжил бы, если бы не Тоня, которая перевезла его в Москву – как раз из того же госпиталя в Калинине, где лежал и раненый дядя Паша Горчаков. В Москве же, в госпитале на Серпуховке, совсем рядом с Щипком, профессор Вишневский ампутировал последний кусок ноги и остановил газовую гангрену. Это произошло уже в 1944 году.

А в 43-м был написан «Мундир война»:

Порохом сражений опалённый,

Отчий край вручает нам погоны;

Это – знамя нашего бойца,

Знак железной власти командира,

Символ чести русского мундира,

Наша клятва биться до конца.

При Петре Великом под Полтавой

Имена свои покрыли славой

Наши деды двести лет назад,

Нам досталась по наследству сила

Доблестных героев Измаила

Мужество суворовских солдат.

В наших жилах не погасло пламя

Тех, кто шёл железными рядами

В незабвенный день Бородина,

Тех, кого повёл от боя к бою

Генерал Брусилов за собою —

Русские мы носим имена.

Русские по духу и по крови,

Мы стоим, сурово сдвинув брови,

Часа ждём. Но прогремит приказ,

И во имя чести и победы

Мы пойдём, как в бой ходили деды,

И ничто не остановит нас.

А Наташа, стоявшая в Козельске на перроне и ждущая маму, она же Маруся, которая сожгла свои стихи, так и не научившись их писать, и всё сказавшая в своих письмах на фронт, эта Наташа-Маруся дождалась сине-стальной даты, своего пятидесятилетия, и за год до Мишкиного рождения снова заговорила как смогла:

В то время (те дни), когда залитая асфальтом и светом Москва стала центром мира, когда самолёты с синими подкрыльями (подчёркнуто, и стоит вопросительный знак) огромными трепещущими стрекозами слетаются (было «садятся», но зачёркнуто) на её аэродромы, и курносые русские пареньки и девушки, комсомольцы, вузовцы просто… (пропуск) и с достоинством размещают («делегатов» – зачёркнуто, «представителей» – зачёркнуто) всех стран («с трепещущими от гордости» – зачёркнуто) в машины, и везут их по московским улицам, таким знакомым и родным – улицам выросшего вместе с ними города.

(«Когда эта молодёжь…» – зачёркнуто).

Мне хочется рассказать им о том поколении между двумя героическими эпохами – гражданской войной и эпохой грандиозных строек, между временами Павла Корчагина и рождением Комсомольска. Это поколение жило и памятью отгремевшего, и мечтами, предвидением блестящего будущего. Настоящее у них было кропотливые будни и многих это сгубило. Люди рождают эпоху, но и эпоха рождает людей. («Со стройк…» – зачёркнуто, «с планом ГОЭРЛО» – зачёркнуто) началось самоутверждение людей сильной воли и пылкой фантазии.

Всё исчёркано вдрызг, и наконец, словно после долгой и тихой паузы, начато на новой странице:

Мне хочется рассказать о мальчиках и девочках, которые уже выросли, возмужали, вырастили своих детей и теперь, когда состарились, сохранили, может быть, молодую душу. Они жили будущим, строили города, вешали скворечники. Перед ними, как скворушки, их дети. Они радуются вместе с этими детьми, во многом им завидуют, кое за что осуждают и смотрят на новое поколение ласково и с любовью…

Часть четвёртая

Скворечник (часть вторая)

Той весной я много читал, когда выздоравливал. День поправки выдался особенный – я проснулся от истошного писка: серые в полоску котята пищали тонко в картонном ящике. К ним, негромко и отрывисто взмяукивая, бежала Мяка. Неузнаваемо собранная, она мягко впрыгнула в ящик и, продолжая отрывисто мурчать, улеглась навстречу шевелящейся серой кучке.

В этот день букетик верб принесла мама и поставила в длинную хрустальную вазу, на мелких гранях которой настолько причудливо заиграл свет, что ваза казалась прозрачным древесным стволом с соком, бегущим по жилам. Это были первые вербы, которые я запомнил, и они так и остались в памяти. То же можно сказать и про котят в ящике, и про первую спичку, пущенную по ребристому ручью вдоль тротуара.

С этими открытиями-сокровищами я и шёл в школу солнечным тёплым днём, не забыв заглянуть в арку на тополя, которые стояли теперь особенно знакомо и заманисто.

В школе, как кувадлой, оглушило новостью: ходили в детский сад вешать скворечники, Нелли Григорьевна отправила Колю Лианозова на тополь, а он, сорвавшись, упал головой об асфальт и теперь лежал в больнице, где ему делали «трепанацию черепа». В классе с парты на парту переползало страшное это слово, которое кто-то из детишек не смог толком выговорить и произнёс «трупонация». Девочки ревели ревмя. Люда, если раньше худо-бедно замахивалась на меня учебником, то теперь не замечала вовсе и, оводя заплаканными глазами класс, на мне не задерживалась, глядя насквозь.

Бледная Нелли Григорьевна в начале урока сорвалась вдруг со стула, сказала, чтоб мы сидели тихо и что её вызывают к директору, а вернувшись, проговорила, опустив глаза:

– Ребята, если вас будут спрашивать, пожалуйста, скажите, что я Колю не посылала на дерево.

Мальчики молчали, а девочки пустили заговорческий шёпоток:

– Ребята, надо так сказать, а то Нелли Григорьевну посадят в тюрьму.

Я переживал за Колю, не жаловал Нелли Григорьевну, и желание за нас спрятаться показалась мне мелковатым. Бабушке я всё рассказал в надежде, что она разделит моё недоумение. Бабушка умела так красноречиво омолчать мои умствования и так поджать губы, что ты чувствовал себя полным дурнем. Я попытался объяснить, что, мол, она ж «вырви глаз», «ты сама говорила», но бабушка сказала, что «вырви глаз» сейчас вспоминать об этом.

Никто, конечно, Нелли Григорьевну не посадил и не тронул, но Коля, говорят, долго потом болел. Дальнейшую его судьбу я не знаю, поскольку ушёл в другую школу.

А потом настала первая моя Пасха, и мы с бабушкой пошли в Новодевичий. Ни сборов, ни дороги не помню – помню только, как подходили вдоль монастырской стены к воротам и что виднелась Москва-река.

Внутри монастыря возле храма длинно стояли столы, покрытые разноцветьем рушников, обильно крашеных яиц в расписных чашках, тарелок с пасхами и куличей со свечами. Кипело, гудело, ворковало оживлённое варево женщин, старушек в платках, цвело старинно, дивно, ярко – отчётливо помню его дух, питавший в те часы бабушку.

В храме на Литургии меня поразило пение «Символа Веры». Вслед за батюшкой оно народилось вздохом, шорохом, и я ощутил себя в центре этого нарождения, когда десятки людей, неказисто иссушенных возрастом, обратились в единый напев. Особо заворожил переход на словах «Вседержителя-я-я-я», уход вверх на этом «ля-я-я». Ничего близкого по аскетизму и понятности я не слышал… Помню и свою зажатость меж прихожанами, и непривычку долго стоять, борьбу с собой… Но самое незабываемое началось дальше: когда совсем рядом свеже возрос сильный голос. Пела совсем рядом молодая женщина с большими серыми глазами. Что поразило в её пении? Полное отсутствие концертного желания показать себя и при этом небоязнь петь во всю силу.

Напев, уже ставший моим, повторился в «Отче Наш», и снова шла служба, и мне всё труднее стоялось, и я чаще поглядывал на бабушку в надежде на поблажку. Но она смотрела вперёд и, почуя моё переминание, не переводя взгляда, крепко взяла меня за руку. Зычный, богатый голос возгласил: «Христос Воскресе!», и исподволь народился шелест, переплеск крыл, собравшись в «Воистину Воскресе» и уйдя под купол.

Так впервые по милости бабушки испытал я благодать соборного единения. И теперь ощущаю исходящую от бабушки в тот день осязаемую волну: быть здесь, со мной, – и в храме на Литургии, и на улице у праздничных столов. Чувствовать ликование обступивших старушек в платочках, синего неба, воробышков, клюющих крошки от куличей. И не проронив слова, сказать всё счастливым и строгим своим видом, торжественным молчанием, означающим одно: «Внимай».

Бабушка, я внял всему, что ты завещала. Сберегу, не предам и не отдам на поругу ни ракитного кустика земли родной. Передам завещанное правнукам, яко же приях. Одного не могу: не тужить по тебе и по детству.

Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век, Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес, и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася.

Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день по Писанием.

И восшедшаго на Небеса, и седяща одесную Отца.

И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки.

Во Едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь.

Исповедую едино Крещение во оставление грехов.

Чаю воскресения мертвых,

и жизни будущаго века.

Аминь.

Примечания

1. Михаил Александрович Зенкевич (1891–1973)

Не забыть нам, как когда-то

Против здания тюрьмы

У ворот военкомата

Целый день прощались мы.

В Чистополе в поле чистом

Целый день белым-бела

Злым порсканьем, гиком, свистом

В путь метелица звала.

От озноба грела водка,

Спиртом кровь воспламеня.

Как солдатская молодка,

Провожала ты меня.

К ночи день крепчал морозом

И закат над Камой гас,

И на розвальнях обозом

Повезли по тракту нас.

На соломенной подстилке

Сидя рядышком со мной,

Ты из горлышка бутылки

Выпила глоток хмельной.

Обнялись на повороте:

Ну, пора… Прости… Слезай…

В тёмно-карей позолоте

Зажемчужилась слеза.

Вот и дом знакомый, старый,

Забежать бы мне туда…

Наши возчики-татары

Дико гикнули: «Айда!»

Покатился вниз с пригорка

Утлых розвальней размах.

Поцелуй последний горько

Индевеет на губах.

Знаю: ты со мной пошла бы,

Если б не было детей,

Чрез сугробы и ухабы

В ухающий гул смертей.

И не знаю, как случилось

Или кто устроил так,

Что звезда любви лучилась

Впереди сквозь снежный мрак.

В сердце бил сияньем колким,

Серебром лучистых струй, —

Звёздным голубым осколком

Твой замёрзший поцелуй!

2. Из «Фронтовых дневников» Даниила Фибиха (1942–1943).

6 января 1942… Штаб Зап. фронта расположен в каком-то бывшем санатории среди большого парка, трёхэтажный дом Политуправления весь в жёлто-зелёных разводах – камуфляж. Остальные здания выкрашены либо так же, либо в белый цвет. В подвальном этаже Политуправления общежитие для командированных.

9 января 1942. Вчера вечером (8 января) показывали нам, «резервистам», америк. фильм, ещё нигде не шедший, «Шампанский вальс». Киносеанс был оригинальный. В нашем большом подвальном помещении была установлена кинопередвижка, экран заменяла белая стена. Зрители сидели на койках. Каким далёким и чуждым было то, что нам показывали!

В антракте вспыхнул свет, я увидел две новые фигуры, поэт А. Тарковский и переводчик стихов В. Бугаевский. В военной форме, только что прибыли, их направляют в военные газеты. Приехали из Чистополя. Первый раз едут на фронт.

Тарковский – тонкий, черноволосый, красивый – хороший поэт и очень привлекательный человек. Приятно было встретить и ещё приятней было бы вместе работать.

10 января 1942. Тарковский вчера уехал в свою 16-ю (армию). Ему повезло – сразу же нашёл попутчика – кавалериста из части Доватора. Колоритный парень, весь увешанный трофейным оружием… Бугаевский и вчера приехавший поэт Швецов тоже уехали – один в 10-ю, другой в 50-ю армии.

3. Павел Николаевич Шубин (1914–1951)

Память

Память!

Всей своей далью и ширью

Ты лежишь перед этой строкой.

…Это было за быстрою Свирью,

Желтогривой лесною рекой.

Там ведут свои стаи на плёсы

Голоса лебедей-трубачей

И бегут по лощинам берёзы,

Словно вестники белых ночей;

И, как гусли, поёт на откосе

Ветерком продуваемый лес,

Струны бронзовых мачтовых сосен

Натянув от земли до небес.

Только изредка хвойная тропка

Над водой, словно змейка, мелькнёт

И опять торопливо и робко

В неприметный нырнёт очерёт.

Даже конному суток не хватит

От деревни одной до другой:

На сто вёрст полусгнившие гати

Колесят по болотам дугой.

В тех лесах через тину и воду

Стлань стелили под звон топора

Мы, солдаты сапёрного взвода,

Прямоезжих дорог мастера;

Все подходы, пролёты закрыты,

Видит вражеский лётчик внизу

Голубую ольху, да ракиты,

Да клубимую ветром лозу.

А меж тем, хоронясь под листвою,

По настильным мостам через грязь

Мчатся ЗИСы гружёные, воя,

На крутых поворотах кренясь;

Тягачи, запряжённые в пушки,

Отжимают к кюветам солдат,

И мочальные тонкие стружки

Из-под танковых траков летят.

Льётся – шире ручьёв многоводных —

Сталь калёных штыков и стволов

На плацдармы позиций исходных

И на линию ближних тылов.

Может, завтра сосновые кроны

Срежет шквальный огонь-богатырь,

В наступленье пойдёт оборона

На челнах, на плотах через Свирь.

Вон уже подтянули понтоны —

Для моста стометровый пролёт;

Громыханьем басового тона

Соловьиный кустарник поёт.

Это близкого боя начало,

Разговор подступающих гроз.

Наш бревенчатый дзот у причала

Золотой медуницей порос.

Мы обжили его за три года,

И засечь нас враги не смогли,

Кончик хитрой трубы дымохода

Только ночью дымил из земли.

Но ловила зрачком амбразура

Каждый отблеск на свирской волне

И следила бессонно и хмуро

За движеньем на той стороне.

И когда маннергеймовец тихо

Поднимался над сонной травой,

Чайки плакали через полмига

Над пробитой его головой.

А в ответ, заунывно и длинно

На рыдающей ноте провыв,

Били в берег за миною мина.

Поднимался за взрывами взрыв.

И казалось, кузнец многорукий

В сто кувалд по накату гвоздит:

Из щелей, завиваяся в струйки,

Прах песчаный плывёт-шелестит.

Так и шли без особых событий

Фронтовые обычные дни.

Полдень – снайперы бьют из укрытий,

Полночь – трасс пулемётных огни.

Но уже натянулась пружина,

Чтобы прянуть в смертельный бросок,

Разметать, размолоть белофинна

И втоптать его доты в песок.

Нам, бойцам, под землёю сырою

Год за годом сидеть не резон!

Было в маленьком дзоте нас трое,

Три сапёра – один гарнизон.

Сердце в сердце жила – не тужила

Неразлучная наша семья:

Я, орловец Иван Старожилов,

Ленинградец Заботкин Илья.

В волосах у Ильи – паутинки,

Первый, ранний мороз седины,

И глаза, словно синие льдинки,

Неулыбчивы и холодны.

Нам хоть изредка,

Поодиночке,

Отзывались друзей голоса,

А ему за три года – ни строчки,

Да и он никому не писал.

Но не раз замечал я украдкой,

Как, проснувшись ни свет ни заря,

Что-то он бормотал над тетрадкой,

Будто с кем-то живым говоря.

Ночью, в самый канун наступленья, —

Что там, слава иль смерть впереди? —

Прочитал он стихотворенье,

Словно вырвал его из груди.

Он глядел неподвижно в тетрадку,

Где была фотография той,

Чьих волос непокорная прядка

Завилась в завиток золотой.

«Тротуара широкие плиты

Чисто вымыты тёплым дождём,

Посидим у окошек открытых,

Соловьиной луны подождём.

За Невой, за прозрачностью водной —

Семафоры и дальний рожок.

Может, ты мне расскажешь сегодня,

Почему мне с тобой хорошо?

Эти пряди косы твоей тяжкой,

Этот горестный рот небольшой,

Почему они пахнут ромашкой,

Полевой васильковой межой?

В том краю, где заря вырезная,

Золотой на заре чернобыл,

Ты когда-то мне снилась, я знаю,

Я тогда ещё мальчиком был.

Будь же свято, мгновение встречи,

Наяву ты теперь, наяву!

И пред нами далече-далече

Сходит белая ночь на Неву.

И средь призрачных, зыбких качаний

Мелких волн переплеск в тишине…

Так и снял нас фотограф случайный —

Две обнявшихся тени в окне.

Потускневший любительский снимок,

Недопетая юность моя!

Он в болотах под бомбами вымок,

Обтрепались, потёрлись края.

Но ни в чём ни на миг не забыты,

Ночь и ты возникаете в нём…

И опять тротуарные плиты

Чисто вымыты тёплым дождём.

И тебя я целую и слышу

Нежный запах ромашки у рта…

Никогда я тебя не увижу,

Никогда. Никогда. Никогда.

Кто сказал, что осадной зимою

Заснежило твой гроб ледяной?

Ты – вот здесь, предо мной, ты со мною,

И – прозрачная ночь за стеной…»

Content

Михаил Тарковский
42-й до востребования

Моей матушке

Часть первая

День рождения

Щипок

Миванна

Соседи

Конфетка

Двор

Фанерка

Кто на вставке?

Ручка двери

Котлетка

На границе

Стыдобушка

Ёлка

Альбастра

Кинешма. Первый приезд

Кинешма. Второй приезд

Ленинградское

Горка

Хутор

Дядя Ася

Пока жива

Берлинская лазурь

Карл Фёдорович

Валя-Контральто

Пока жива (Лукоморье)

Резонанс

Календула

По шишки

Чёрный бык

Глиняное войско

Тётя Варя

Колодец

Индейцы

У печки

Карибский кризис

Письмо

Оптические ося

Перепела

Илюша

Сандалики

Дневник

Прощальная

Не огорчайся

Вечор

Урок чистописания

Скворечник (часть первая)

Оптина пустынь

Счастливая пора

Дон Кихот и Достоевский (девичья кровь)

Чтение

Ай, заблудился…

Вечером

Часть вторая

Уголёк

Деревенский (Портрет друга)

Иголка

Задаток

Бредень

Коростель

Гонец

Жрать давайте!

«Зеркало»

Бабушкин сын

Снова зеркало

Дядюшкин сон

Крылатый лев

Дядя приходит к нам

Кобеля вязали?

Кастет

Третье зеркало

Бабушка на собрании

Дедушкины шутки

Дедушкин вечер

С претензией на выси

Ещё стыдобушка

Головизна

Дед Серёжа

У Мишки обед есть?

Точная рифма

Отдай моё

Рождество в Оптиной

Бабушкины корни

Часть третья

Отрывки

К броду

Карош фигур

На Волге

Пыжевой счал

Пиши

Смоль с молоком

Печник

Урок плавания

Николай Матвеич замесил тесто

Андрей растёт. Рождение Марины

Война

«Шампанский вальс»

Странный «вальтер»

Застольная

Ловля леса

42-й до востребования

Часть четвёртая

Скворечник (часть вторая)

Примечания