Магнат Пушкин

Глава 1

Битва за урожай получалась эпичной. Когда говорят, что недород — это беда, то отчего-то забывают, что невиданный урожай — это немногим лучше.

Пшеница поднялась нынче высоко, а тугие колосья звенели, словно наполненные золотом колокольчики. Солнце щедро лило свет на бескрайние поля, превращая их в море, волнующееся под легким ветерком. Каждый колосок, налитый соком земли и силой небес, гордо высился над остальными, словно соревнуясь в своей зрелости. Аромат спелой пшеницы плыл в воздухе, опьяняя и завораживая.

Если сначала мои крестьяне ликовали, то первая же неделя уборочной страды погасила эту радость. Поля казались бесконечными, как и поток зерна, хлынувший в амбары и зерновые ямы.

— Это не благословление, а проклятие, — в сердцах выплюнул было молодой парень, работающий на молотилке, когда во двор перед током стали въезжать очередные подводы, и их было много.

На него зашикали, но как-то неуверенно. Люди устали настолько, что уже не было сил радоваться урожаю.

— Перерыв. Собирайтесь на чай, — заголосила молодка, умело управляясь со своим нехитрым инвентарём.

— Какой ещё чай? — проворчал мужик, стоящий на подаче.

— С барской кладовой. Сладкий. С пирожками, — сумела расслышать его девушка, что само по себе было удивительно среди такого шума.

Работу остановили и народ не спеша потянулся под навес, где был сооружён грубо сколоченный стол и имелась пара длинных лавок.

— Ух ты, а духмяной-то какой! — потянул носом один из работников над кружкой и сделав глоток, закатил глаза, — И вправду сладкий!

— Балует нас барин. Отродясь такого чая не пил. А крепкий-то какой, — радостно осклабился молодой парень, — С чем у тебя пироги, Аксиньюшка?

— Каждому по два с мясом и один со смородиновым вареньем, — деловито ответила девица, наделяя работников выпечкой весьма приличных размеров.

— А ты чего с нами не садишься?

— Некогда мне. Сейчас на следующий ток поеду. Вон на той подводе и подбросят, — мотнула она головой на разгруженную телегу, — Мне ещё две бригады кормить — поить, — загремела девушка опорожненными чугунками.

— Николка, сколь денег-то мы уже сегодня заработали?

— По пятьдесят пять копеек на нос, — тут же гордо ответил парнишка, который ныне зарабатывал наравне со взрослыми, умело вращая ветром колесо молотилки и заодно создавая поток воздуха для веялки.

Заметил барин его старания и успехи в овладении магией. Самолично перл изготовил. Ещё и порадовался за него, сказав, что перл очень удачный вышел.

— Ох тыж… Каждый бы день так, глядишь, и женился бы по осени, — намеренно громко произнёс тот парень, что недавно был недоволен урожаем.

Втихаря он уже к обоюдному удовольствию успел обменяться с пацаном, отдав ему свой сладкий пирожок взамен на мясной.

— Котлы бы лучше погрузить помог, жених осенний, — нашласьс ответом девушка, пыхнув румянцем.

— Так со всем нашим удовольствием, — тут же подорвался он из-за стола, едва не опрокинув лавку.

На него даже ругаться не стали. Усталость брала своё. Но чай всех неожиданно взбодрил, как и рассказ Николки про премии и доску Почёта. Словно второе дыхание у работников открылось. До ночи ещё столько же намолотили. В село возвращались уже по темноте, распластавшись без сил в подводах поверх мешков с зерном, но чувствуя себя героями.

Трёх профессоров из Дерптского университета я заманил к себе обещаниями не только показа невиданного урожая, но и посулом, что каждый из гостей получит от меня в подарок ведёрный бочонок отличного кальвадоса. Как бы то ни было, а прибыли все трое, кого приглашал. Пусть своими глазами посмотрят, что не врали им студенты при защите дипломов, описывая новые формы и способы ведения хозяйства.

Прибыли профессора на крытой университетской повозке, напоминающей дилижанс, и пожалуй, сначала они больше всего охренели от тех дорог, которые увидели и прочувствовали на подъездах к моему поместью. Ни ухаб, ни ям. Я и дальше границ села лёгкий ямочный ремонт оплатил, но ровно до конца своих владений. Песьяцкий помог. Сумел же мне где-то целую артель в сорок граборов* найти.

Золотые люди! Землекопы от Бога! Я их главному столько планов накидал, что они у меня тут жить останутся. А уж когда я им лопаты и кирки на заказ пообещал сделать…

* Крестьяне сложные и трудоёмкие земляные работы сами почти не делали, хотя теоретически могли. Для этого звали людей специальной профессии — грабарь (или грабор). При этом грабари не только копали ямы, они производили вообще очень широкий спектр любых земляных работ, проявляя изрядные знания.

Заодно я пару журналистов из Пскова пригласил. Хотя, какие они журналисты — одно название, но губернатор мне с гордостью преподносил, что у каждого в год по три — пять публикаций статей в Питерских и Московских газетах случается. Пусть попытают счастья. А уж я постараюсь им так всё подать, чтобы тянуло на сенсацию. Хотя, там одно только описание самолётов, строящихся для Императорской Семьи — уже само по себе сенсация.

Зачем мне это нужно? Так глупостей не хочу. Ознакомил меня тут Виктор Иванович, сколько денег Англия на нашей пеньке, льне, дёгте и чугуне поднимает. И как немцы свой скот и коней нашим зерном откармливают. А у нас… Иногда полдеревни «кусочничать» уходит по весне. Стыдоба-то какая!

И если раньше я особо на такие расклады повлиять не мог, то с получением денег от французских банкиров всё переменилось. Нет, этих денег не хватит, чтобы прокормить всех страждущих. Так оно и бесполезно. Не рыбу нужно дарить голодным, а удочку.

Собственно, для этого мне журналюги и нужны. Мало того, я ещё сам пару статеек напишу и Дельвига запрягу, чтобы они были опубликованы. Пусть даже за взятку.

И да, Дельвиг мне нужен. Как и солома, которой у меня начало скапливаться офигеть сколько. Не одна сотня тонн. Её сейчас в скирды смётывают, но я пока не уверен, что смогу успеть за всем.

Казалось бы — какая связь может быть между Дельвигом и соломой?

Если что — самая прямая.

Солома, сваренная в котле — скороварке, даст целлюлозу. Очень много целлюлозы.

Примерно треть от веса соломы. Дальше мы добавим в неё много древесной массы, перемолотой в муку, чуть-чуть мела и получим крайне дешёвую газетную бумагу. А чего бы ей не быть дешёвой, если восемьдесят процентов её состава, наносимого на янки — цилиндр придётся на берёзу, просто перетёртую жерновами в кашицеобразную пульпу. Да, желтеть на солнце такая бумага будет весьма заметно, но кого такие тонкости волнуют, когда речь идёт о газетной бумаге. Зато цена… В две копейки мне такая газета обойдётся, при тираже в пять тысяч, чтобы она не стала убыточной. Это если начать с выпуска два раза в неделю.

Не хочу скрывать — мне скоро нужен будет свой собственный рупор, способный доносить моё мнение до всех слоёв населения нынешней Российской Империи. Пока в то, что написано в газетах, верят все. Надеюсь, моя газета, самая дешёвая в России, позволит мне донести до дворян, что время самолюбования и пышных празднеств закончилось. Пора всем браться за дело, а не порхать мотыльками по балам. И в качестве индикаторов у меня — мои лицейские друзья, будущие декабристы. Смогу их переубедить — значит я на верном пути.

* * *

За всеми делами в Велье не оставалась без внимания и торговля в столице. Я раз в неделю отправлял сестре на продажу одним из самолётов несколько швейных машинок с запчастями и иглами, ткань, стальные перья с ручками да готовые чернила, и такой порядок вещей пока всех устраивал. Но в один из дней на связь вышла Ольга и сообщила, что встречи со мной ищет тайный советник Пётр Григорьевич Демидов.

— Кто это вообще такой? — взглянул я Виктора Ивановича, присутствующего при моём разговоре с сестрой. — Этих Демидовых по Руси, хоть пруд пруди. При этом, не считая фамилии и родства с основателями династии, не каждый из них имеет непосредственное отношение к металлургии.

— В чём-то вы, безусловно, правы, — согласился с моим мнением тульпа. — Демидовых по стране и, правда, немало. «Кагинские», «суксунские», «тагильские». Из последних ещё и «итальянские» пошли… Одним словом, каких только нет. А Пётр Григорьевич и вовсе «ревдинский». Но в данный момент он ничем не владеет, кроме домов в столице и усадьбы в Ревде, потому что в начале века Ревдинско-Рождественские и Бисертский заводы он продал Зеленцову, а доставшиеся в наследство от дяди Кыштымские заводы — Расторгуеву. Забыл сказать, что в Ревде за Демидовым медеплавильный заводик числится, но его активом можно не считать, поскольку он не работает из-за отсутствия сырья.

— Не находите, что словосочетание «нищий Демидов» звучит, как оксюморон? — с трудом представил я столь плачевное положение прославленной фамилии. — Если всё так печально, то зачем Демидову встреча со мной? А главное — зачем эта встреча нужна мне?

— Скорее всего, Пётр Григорьевич хочет заказать вам гидроплан, — предположил Виктор Иванович. — Возможно, даже не столько для себя, сколько для своего сына Алексея. Дело в том, что в этом году Ревдинско-Рождественские и Бисертский заводы отошли в казну из-за того, что Зеленцов оказался никудышным хозяином и был объявлен банкротом. После аудита заводы будут выставлены на торги, и в реальной истории тот же Алексей Григорьевич выкупил заводы предков, но только в двадцать девятом году.

— Хотите сказать, что Демидов-младший целых десять лет не мог получить заводы обратно в собственность? — удивило меня услышанное. — В прочем, если с бюрократами и казнокрадами ещё можно пободаться, то с дорогами у нас дело швах. Помнится Пушкин на путешествие из Питера в Оренбург и обратно три месяца потратил. Понятное дело, что часть времени у него ушла на встречи с людьми и непредвиденные остановки, но расстояния у нас огромные и за пару дней на лошадях всех дел не решишь. Хорошо, хочет Демидов самолёт — это его дело. Пусть в очередь встаёт, если деньги на гидроплан имеет. Мне с него какая выгода?

— В семи верстах от Ревдинского завода под горой Масловой имеются залежи ревдинскита с содержанием никеля более сорока пяти процентов. Такой никельсодержащей руды, свободной от мышьяка и серы больше в мире нет нигде. Вру, есть ещё в Новой Каледонии, что в Тихом океане расположена, но добычу минеральных ресурсов там начнут только в конце века. Организуйте с Демидовым какое-нибудь общество, помогите ему с самолётом, а взамен потребуйте помимо дивидендов некоторое количество никеля, который научите добывать и обрабатывать.

— Заманчиво, — согласился я с Виктором Ивановичем. — Вот только, если я сейчас в столицу сорвусь, то тот же Демидов сочтёт, что мне он нужен больше, чем я ему. Так что, пусть ждёт. Мне ещё в Москву и Нижний Новгород нужно слетать. Кстати, а зачем нам никель?

— Вообще-то никель является одним из компонентов легированной стали. С ним стволы орудий прочнее будут. Да и перья у вас без позолоты быстро ржавеют. Ещё бы добычу хромита наладить на Гологорском месторождении и можно нержавейку делать.

— А далеко от Ревды это месторождение? — не мог не спросить я, заинтригованный фантазиями Виктора Ивановича. — Сами знаете, что у меня с географией не очень.

— Ревдинский завод использует сырьё с рудника на Волчьей Магнитной горе. Это месторождение находится в восьми верстах на северо-восток от завода. Если по тому же азимуту пройти дальше ещё четыре версты, то и наткнёшься на Гологорский хромовый рудник.

Чего-чего, а такой близости месторождения к заводу я не ожидал. Как говорится, протяни руку и найдёшь искомое.

— Насколько там руда богата хромом и как глубоко лежит? —

— Месторождение обнаружили в шестьдесят четвёртом году и первое время руду добывали открытым способом. Хромит залегает в виде обширного штока, поэтому добыча проводилась практически без выемки пустой породы. Содержание окиси хрома на руднике составляет более сорока пяти процентов, — без запинки выдал мне сведения Виктор Иванович, словно уже давно отрепетировал доклад. — Это очень много. Но главное в том, что в начале двадцатого века этот рудник считался самым крупным из разведанных на Урале месторождений хромитов.

* * *

Не думал, что задержусь в Москве более чем на день, но, как говорится, человек предполагает, а Господь располагает. Стоило мне прилететь в Первопрестольную, как в небесной канцелярии решили дать земле водички и выстрелили по Златоглавой тугими струями дождя вперемежку с мощными порывами ветра. Пришлось остановиться в доме Минаевой и развлекаться с грызунами.

Нет, я вовсе не стал крысоловом. Просто Катерина Матвеевна поддалась веяниям моды и приобрела двух морских свинок, о чём с нескрываемой гордостью передо мной и похвасталась после сытного обеда, организованного в честь моего приезда.

— Ой, какие милые зверушки, — с воплями подлетела Лариса к большой клетке, где сидели два грызуна. — Александр Сергеевич, а вы знаете, что в Европу морских свинок привезли из Перу, а там их откармливают на мясо?

— Голод не тётка, а злой дядька, — философски заметил я. — Жить захочешь и крыс жрать будешь. Я как-то раз мясо нутрии пробовал. Если бы не знал, что ем, сказал бы что жую крольчатину.

Лариса кивком дала понять, что согласна со мною, рассмотрела содержимое кормушки, находящейся в клетке с животными, и поморщила носик:

— Скажите хозяйке, чтобы не давала зверюшкам в корм что попало. Это только, кажется, что свинка, как и крыса, может питаться всем подряд — на самом деле многие продукты для неё опасны.

Выяснив, что Минаева слабо разбирается в еде для грызунов, пришлось под диктовку Ларисы составить рацион питания и отдельно указать продукты, которыми свинок кормить нельзя ни в коем случае.

— Откуда такие познания? — полюбопытствовала Екатерина Матвеевна, мельком прочтя всё написанное мною. — Мне сказали, что свинки эти заморские и не так давно появились в России.

— Еще будучи в лицее я встречал этих животных в руках у одной из фрейлин, — на ходу начал сочинять я историю, которую Минаевой будет трудно проверить. — Та мне и поведала, чем можно кормить свинок.

Возможно, наш диалог о животных продлился бы и дольше, но в дом занесли товары, которые я доставил из Велье. Понятное дело, что краску для тканей не привезли на двор Минаевой, а отправили сразу на мануфактуру, но мне и без этого было чем удивить хозяйку и дядю. — Что скажете? — с любопытством посмотрел я на Екатерину Матвеевну, доставшую из прозрачного полиэтиленового пакета, белоснежную манишку, пошитую в Велье. — Как вам ткань? А какая ровная строчка? Мы для пробы полторы сотни манишек разных размеров и манжет к ним пошили. Если товар пойдёт, то можем увеличить выпуск.

— Не пойдёт, а улетит, — проснулся в хозяйке купеческая хватка. — Батистовая сорочка стоит пятьдесят рублей, что далеко не каждому по карману, а манишку можно за двадцать пять продавать. Думаю, что за неделю распродам, если и того раньше кто-нибудь гуртом всё сразу не скупит. Так что, будьте готовы, Александр Сергеевич, к увеличению объёма своего производства. А ткань и пошив и правда, идеальные.

Как ни странно, но идею с манишками подала не Лариса, а Виктор Иванович. Где-то он в своё время прочитал, что манишка в середине девятнадцатого века пользовалась спросом у разночинцев из-за того, что стоила значительно дешевле цельной сорочки, потому что ткани и труда на неё уходит меньше, а при сюртуке невозможно определить, что именно надето на человека. Этим и пользовались люди с относительно скромным достатком — надевали манишку и сшитые из такой же ткани манжеты, и щеголяли в них, словно являются владельцами дорогих сорочек. Распознать подобный фарс было практически невозможно, потому что этикет не позволял мужчине находиться при людях не то, что без сюртука — его даже расстегивать полностью было нельзя. Если же по какой-то причине есть желание расстегнуться, например, в жаркую погоду, то будь добр быть в жилетке.

Кстати, про запрет на распахнутый сюртук я знал из воспоминаний своего предшественника. Дело в том, что форма лицеистов состояла из сорочки, жилетки и сюртука. В один из жарких дней Пушкин с одноклассниками на прогулке позволили себе расстегнуть сюртуки, за что получили выговор от одного из воспитателей. Неизвестно чем бы кончилось дело, но об этом случае узнал директор лицея Энгельгардт и встал на сторону лицеистов, апеллировав к тому, что парни ничем себя не дискредитировали, поскольку под сюртуком были застёгнутые жилетки, как того и требуют правила ношения одежды.

— Пётр Исаакович, для тебя тоже есть презент из Велье, — вынул я из кучи один из пакетов с вложенным листком, на котором были инициалы получателя. — Вы с Павлом Исааковичем одной комплекции, так что выкройки делали по нему. Надеюсь, не ошиблись.

С этими словами я отдал дяде пакет с парой сорочек, одну из которых Ганнибал принялся тут же примерять, наплевав на все правила этикета.

— Как тебе, Катенька? — крутился около ростового зеркала дядя. — Вроде угадал племяш с размером.

— Такую красоту и сюртуком грех скрывать, — оценила Минаева обнову Петра Исааковича. — И надевать не нужно через голову — пуговицы во весь рост. Боюсь представить, сколько труда в эту вещь вложено и сколько это добро может стоить. А эта полочка на спине для чего?

С этими словами Екатерина Матвеевна ткнула дядю в район лопаток.

— Кокетка, — уточнил я название детали одежды. — Делает посадку по плечам идеальной. Ну и защищает ткань на линии плеч от разрывов при натяжении. Поэтому её сделали двойной.

Если манишка была идеей Виктора Ивановича, то кокетка, как и вся сорочка в целом полностью заслуга Ларисы. Нет, я, конечно, тоже участие в кройке принимал, но работал только карандашом и ножницами, а руководила процессом тульпа.

— А пуговицы из чего? — не ускользнула фурнитура от внимания Минаевой. — На цвет, словно перламутр, а на ощупь не он.

— Пластмассовые, — небрежно ответил я. — По составу примерно такие же, как и пакеты, в которых я вам товары привёз. Только пластик жёстче и краситель добавили, а потом по формам разлили. Но это я так, утрировано говорю, чтобы не нужными подробностями не грузить. Копеечный товар. Можете стирать и даже кипятить — краска не слезет.

— И полно у тебя такого копеечного товара? — приподняв бровь, посмотрела на меня хозяйка дома. — С собой привёз?

— Не подумал, что обычные пуговицы кому-то будут интересны, — честно покаялся я. — Несколько штук про запас к сорочкам дяди есть, а больше не взял. Надо?

— Не то слово, — фыркнула Екатерина Матвеевна. — На таких мелочах люди состояния делают. Есть возможность прислать на продажу?

Всё-таки общение с бывшей купчихой имеет свою выгоду. Лично я в жизни не догадался бы, что на каких-то пуговицах можно заработать, практически ничего не вкладывая. Если подумать, то я этими пуговицами разных форм и оттенков могу всю Россию завалить, а прийти к такой мысли сам не смог.

— Сколько на пробу прислать? — перешёл наш разговор в деловое русло. — Большого гросса* для первого раза хватит?

* Г росс — мера счёта мелкого товара, равная 12 дюжинам, то есть 144 штукам. Большой гросс — дюжина гроссов, которая равна 1728.

— Если форма и цвета будут интересные, то на пару недель не хватит, — покачала головой хозяйка дома и пояснила. — Осень на носу, а стало быть, люди к балам начнут готовиться. Порой на некоторые женские платья пуговиц уходит столько, что их стоимость превышает цену самого наряда. Если есть возможность, то делайте и присылайте больше — что с прилавка не уйдёт, то коробейники выкупят.

— Как скажете, — согласился я с Екатериной Матвеевной. — Кстати, вам тоже подарок передали. Чтобы я не был понят превратно, сразу оговорюсь, что я только передаю презент, а благодарить за него можете Варвару Тихоновну. Это она настояла, чтобы для вас пошили столь изумительную вещицу.

При этом я выудил из товара очередной пакет и передал его Минаевой. Думал, что она посмотрит подарок позже, но какой там. Стоило пакету оказаться в её руках, как она, ведомая женским любопытством, достала батистовую ночную сорочку кремового цвета.

— Ой, какая красота! — нисколько не стесняясь меня, прикинула женщина на себя ночнушку и, подойдя к зеркалу, оттолкнула от него бедром дядю. — В такой не то что спать, ходить и то жалко. А какое великолепное кружево по манжетам. Тоже у себя делаете? Есть на продажу?

— Что-что, а кружево мы пока в промышленных масштабах не ткём, — развёл я руками. — Это ручная работа моих мастериц. Но нить наша. Из Велье.

— Хороший лён у вас, — опытным глазом оценила купчиха кружева и ткань, — Чистый, гладкий. Таким гордится впору.

А я что, я и горжусь.

Глава 2

Атмосфера в доме купчихи мне всегда нравилась. А сейчас, так просто идиллия. Дядя ухоженный и спокойный, так и пышет довольством, да и сама хозяйка словно вторую молодость проживает, наслаждаясь жизнью.

— Как брательник с Варварой поживают? — поинтересовался Пётр Исаакович на веранде, куда нас прогнала Минаева, поскольку дядя взял себе за правило после ужина за чашечкой-другой кофе выкуривать сигару, а Екатерина Матвеевна на дух не переносит табачный дым. — Сына своего в Велье ещё не перетащили?

— А что с ними станется? — пожал я плечами. — Сами летают, да курсантов натаскивают. Скоро массовый выпуск лётчиков будет — вот дядя с тётей и гоняют тех с утра до вечера. Когда авиация полноценно войдёт в состав армии, тогда и можно будет говорить о переводе Александра из Чугуевского уланского полка под крыло родителей, а пока рано дёргать парня. У вас как дела? Как достройка фабрики продвигается?

Не то, чтобы я совсем ничего не знал о состоянии зданий на участке около Яузы, но одно дело слушать доклады дяди по артефакту связи и совсем другой коленкор, когда разговариваешь с глазу на глаз.

— На двух зданиях осталось крышу покрыть, а остальные в целом готовы под установку оборудования. Мне по случаю, пока вода не спала, ещё одну барку песка с Воробьёвых гор притащили. Так что на стекло материала хватит.

— С охраной участка вопрос решил?

— Отмахиваться устал, — хмыкнул дядя, выпустив в потолок клуб ароматного дыма. — У нас же участок прямо напротив военного госпиталя, а это рассадник слухов по всей армии. Одним словом идут ветераны, в надежде устроиться в качестве охранников, со всей Москвы и округи. Явные инвалиды, естественно, отсеиваются, а к остальным присматриваемся. Кстати, начальник охраны у меня старый знакомый отставной капитан-лейтенант из артиллерии. Так что его нет нужды учить, как службу организовать.

То что мой участок находится напротив военного госпиталя, дядя заметил вполне верно. Яуза и правда отделяла нашу будущую фабрику от огромного комплекса лечебных и профилактических корпусов, которые в моей истории знакомы всем под названием — Главный военный клинический госпиталь имени академика Бурденко.

— Держателей артефактов ещё не подбирал? Народу много нужно будет.

— А вот с этим вопросом я не знаю, как быть. Это в деревне хорошо — там крестьянские семьи большие и живут все скученно. А в Москве я не представляю где людей целыми семьями искать, чтобы одним артефактом могло сразу несколько человек пользоваться.

— Посмотрел я сегодня на морских свинок, и пришла мне в голову одна идея, — и сделав театральную паузу, я продолжил. — Что если производственные артефакты на животных делать.

— А так разве можно делать? — затянулся дядя и чуть не поперхнулся дымом.

— У тебя на флоте был артефакт, делающий одежду непромокаемой? — ответил я вопросом на вопрос.

— Был такой перл — непромокайка. Казённая «пустышка». Три года отработал и кончился, — кивнул дядя.

Угу. Слышал я о том, что в армии и на флоте для экономии аурума делают пустотелые перлы. То есть при одинаковой наружной площади сферы для уменьшения массы дорогостоящего аурума, артефакт формируют полым, как надувной мяч. Одним из недостатков подобного перла является недолговечность. Если обычный артефакт может работать веками, то срок службы «пустышки» всего пара-тройка лет.

Мотив создания таких недолговечных перлов прост, как медный пятак — сегодня военный жив и здоров, а завтра может погибнуть. Спрашивается, зачем ему делать дорогостоящий артефакт, если неизвестно понадобится ли он ему завтра?

— Вспомни, как работал твой артефакт. Ты ведь просто перстень с перлом надевал на палец и не управлял эссенцией. Артефакт сам по себе работал. Ты даже внимания не обращал, на то, что дальше делает перл — одежда становилась непромокаемой и тебя это устраивало.

— Ну, да, так всё и было, — подтвердил мои слова дядя. — Более того, я одновременно с этим мог ещё парочкой артефактов управлять и перл — непромокайка мне не мешал.

— На самом деле, неуправляемый перл незаметно для тебя брал твою личную эссенцию и делал твою одежду непромокаемой. У меня точно такие же неуправляемые перлы используют крестьяне для получения пластика и прочей химии. Если говорить упрощённо, то я сначала создаю конструкцию, чтобы она работала без управления, а затем смешиваю свою эссенцию с эссенцией будущего держателя артефакта и формирую перл. Так как, семьи в деревнях у меня большие, то крестьянам при получении того же условного полиэтилена ничто не мешает чуть ли не круглосуточно применять перл, потому что он работает с каждым единокровным членом семьи. При этом человек может сидеть, кушать или спать — пластик всё равно будет появляться. Самое главное при этом не удаляться от декоративной трубы, из которой сыплется полиэтилен. Я в своё время специально так начал делать перлы, чтобы материал появлялся из какого-нибудь понятного человеку предмета, хотя можно было настроить артефакт так, чтобы тот же мебельный лак или растворитель появлялся из воздуха или вытекал из руки или носа.

— Хочешь сказать, что можно сделать такой артефакт, имея который, мужик помочится на забор, и от того только гвозди останутся? — пошутил дядя.

— В принципе можно, — согласился я. — Только зачем тратить аурум на такую глупость? Напои мужика чистым спиртом и эффект будет примерно такой же.

— Так что там ты со свинками придумал? — вернул меня к основной мысли дядя, отсмеявшись. — Я так понимаю, что ты хочешь сделать артефакт, чтобы он работал от внутренней эссенции животного. Думаешь, сработает?

— А почему бы и нет? У меня есть парочка лошадей, в сбруи которых вкраплены артефакты делающие скотину выносливее. Нужно попробовать для одного из ваших грызунов сделать какой-нибудь простейший артефакт и посмотреть что получится. А если они из одного помёта, то артефакт будет работать на обоих.

— А свинки не помрут, если на них артефакт повесить? — задумчиво посмотрел на меня дядя. — Потому что, если что-то с ними случится, нас с тобой Катерина Матвеевна на шашлык пустит. Уж больно сильно она к ним привязалась.

— Если что случится, я ей стадо морских свинок куплю, — заверил я дядю. — Пока ещё не знаю, где я их возьму, но если нужно будет, то на их историческую родину в Америку слетаю. Кстати, ты знаешь, что перуанцы этих грызунов вместо мяса едят?

— Подумаешь, — индифферентно махнул рукой Павел Исаакович. — На море в дальних переходах порой с голодухи трюмных крыс едят и это считается нормальным.

Напрасно дядя боялся гнева Екатерины Матвеевны. Ничего такого со свинками не произошло, когда на шею одной из них я повесил цепочку с кулоном, внутри которого находился артефакт, создающий под потолком плотный светящийся туман. Стоит отметить, что яркости дымки вполне хватало для освещения целого зала.

— Эдак я теперь на свечах могу экономить, — вполне справедливо заметила Минаева. — А если на другую свинку артефакт повесить, он работать будет?

— Если оба животных из одного помёта, то будет, — подтвердил я вывод хозяйки дома. — Повесьте цепочку на другую свинку и узнаете.

— Тот, кто мне продал животных, сказал, что у них одна матка, — запустила в клетку руки Минаева. — Сейчас узнаем, не соврал ли.

Как выяснилось, Минаеву не обманули, и артефакт исправно заработал и на шее другого грызуна.

В целом экспериментом я остался доволен. Теперь я знаю, что на нудных и монотонных производствах можно использовать животных, а не людей. Поставь клетку со скотиной, например, рядом с трубой, из которой сыплется гранулированный полиэтилен, да знай себе следи за наполнением ведра.

Голова от таких перспектив кругом…

* * *

В Нижний Новгород я полетел не наобум. Минаева отправила письма своим знакомым купцам — Рукавишникову и Переплётчикову, а Бетанкур написал письмо Пятову, и порекомендовал воспользоваться его пристанью, довольно подробно объяснив, что найти её будет не сложно, с учётом двух весьма заметных ориентиров. И правда, Нижегородский Кремль и Успенский собор трудно не разглядеть.

Из-за дождей мой вылет изрядно задержался, так что письма вполне должны были успеть дойти. Почтовая служба в Российской Империи порой удивляет своей скоростью доставки писем.

— Августин Августинович, а насколько мне удобно будет незваным гостем явиться? — спросил я у Бетанкура, связавшись с ним по рации — переговорнику.

— С чего бы незваным? Иван Степанович Пятов про вас у меня не раз спрашивал и просил познакомить при случае. Так что, считайте, что это я ему услугу оказываю, — хохотнул архитектор, чудом оказавшийся в столице. Так-то он сейчас грандиозный проект Нижегородской ярмарки воплощает в жизнь. — Если что, мы с ним очень даже сошлись, когда я ему новый дом строить начал, а сейчас Пятов целый Железный ряд на свои средства возводит, и очень успешно. Я уже представление на награду подготовил, где всё подробно расписал.

Опс-с. А вот это я удачно попал!

Не думал, что так повезёт! Я себе голову сломал, как и где можно станкостроительный завод основать. Отчего-то всё в сторону Москвы поглядывал, но сдерживало отсутствие там металла. А тут — Нижний Новгород, через который сейчас всё демидовское железо идёт.

Не иначе мне сам чёрт ворожит!

Станки срочно нужны, и много! Иначе за что не хватись — и хоть сам, используя магию, начинай ваять.

Взять мою полотняную фабрику. Переход на тонкие и качественные ткани потребовал кратного увеличения тех же механических верётен. Вот только заказать их в таком количестве у нас в России практически некому. А кто может — у тех заказов на год вперёд. Да и цены такие, что ахнешь! Так что тут без вариантов — нужны собственные станки. Опять же, нет ни времени, ни людей, чтобы заниматься их производством. Выход очевиден — мне нужен партнёр, который возьмёт на себя руководство таким заводом.

Что я могу предложить? Идеи, патенты, перлы и деньги.

Согласитесь, даже половины из перечисленного вполне достаточно, чтобы заинтересовать будущего партнёра.

Иван Степанович Пятов меня встретил, как родного! Сам на пристань примчался. И слушать ничего не захотел, когда я попробовал про гостиницу заикнуться.

— Ваше Сиятельство. Смертельно обидите, если у меня не остановитесь! Да как я Августину в его глаза гишпанские смотреть буду! — вполне искренне заявил он и тут же распорядился, чтобы весь мой багаж несли в его особняк, до которого тут рукой подать, — Вечером ужин организую. Со всеми вас познакомлю, а пока пойдёмте отведаем, что Бог послал. А уж с каким удовольствием я бы с вами о делах поговорил! — азартно настаивал он.

Собственно, я и не думал сопротивляться. Силён мужик! А сколько живого интереса во взгляде! На мой гидросамолёт только что не облизывается. Чую, разговор у нас интересный состоится.

Когда русский купец приглашает вас отобедать, трижды подумайте!

От скромного «что Бог послал», столы ломились! Даже если всё только просто попробовать, так и то лопнешь.

После обильной трапезы мы уединились с Пятовым в его кабинете, перейдя на чай, разговоры и, любуясь замечательным видом на реку и набережную, начали столь сложную процедуру притирки друг к другу. Осторожные вопросы, касающиеся планов. Интерес к делам, особенно успешным. А уж когда я купцу свои взгляды на индустриализацию державы высказал, и свою мечту про станкостроительный завод, так он вовсе проникся.

— А будет ли спрос на ваши станки?

— Всенепременно. Начнём с того, что первую сотню токарных станков я, пожалуй, сам выкуплю, а это примерно половина годового выпуска.

— Куда вам столько? — не поверил Пятов.

— А давайте вместе прикинем. Десятка два мне нужны для развития полотняной фабрики. С десяток, для изготовления самолётов, но полагаю, что их в скором времени не хватит. Ещё столько же потребуется на мебель. Есть у меня идеи, как и что там можно улучшить, если появятся металлические детали. Для обработки льна, ржи и пшеницы механизмы нужны. Ещё десяток. У меня сейчас на механической молотилке шестеро работников за добрую сотню работают, если бы молотьба вручную шла. Для московской фабрики красителей станочки потребуются. Как бы не дюжина. Швейные машины — там чем больше, тем лучше. Спрос на них громадный, но пока продажи ценой сдерживаю.

— А если были бы станки…

— Вот именно!

Посидели. Помолчали. Думая о своём, любуясь видом реки, где бурлаки волокли какую-то баржу. Не слишком-то и большую. Кстати, бурлаки выглядели вполне себе бодро и упитано, а их вид вовсе не вызывал той жалости, какая предполагалось на картине Ильи Репина.

— А мне зачем рассказали? — первым начал купец.

— Так партнёр мне нужен, Иван Степанович. Одному мне такое дело не поднять, — честно признался я.

— Деньги нужны? — напрягся купец, наверняка знакомый с происками десятков прожектёров — мошенников.

— Нет, — удивил я его, — Денег у меня в достатке. Готов вложиться в любую честную половину. Но мне нужен компаньон не только с деньгами, но и с людьми. Желательно, с молодёжью, которая грамоте и счёту обучена, и способна с магическими перлами работать.

— Хм. А вы именно на половине настаиваете?

— Отчего же. Я готов выслушать любое разумное предложение, — с любопытством глянул я на купца, который сейчас явно находился в смятении, что-то для себя решая.

— Без Рукавишникова тогда не обойтись, — наконец решился он, выдохнув так, словно готовясь сигануть в прорубь.

— Знакомая фамилия, — кивнул я, — Ему Минаева должна была написать, с просьбой об оказании содействия.

— Простите, а это кто?

— Надо же. Я думал, все уже знают, что она из купчих дворянкой стала, — помотал я головой.

— Точно! Я просто фамилию запамятовал. Не даются они мне. Цифры любые помню, а вот фамилии нет. А вы её откуда знаете?

— Так я в Москве сейчас вместе с ней и своим дядей завод строю. Красители для ткани собираемся выпускать. Думаю, на пол — России их должно хватить. Кстати, а почему вы вдруг Рукавишникова вспомнили?

— Так он же затеял выделкой стали заниматься, и ремесленное училище недавно открыл. Детей из Вдовьего дома там обучают на специальности разные. Но лучше давайте я вас вечером познакомлю.

Познакомил. И не только с Рукавишниковым, но и ещё с шестью очень интересными личностями, и с каждым из них у меня состоялся обоюдно интересный разговор.

Хех, даже на мои зеркальные шары и то партнёр нашёлся. А уж в рации — переговорники готовы были вложиться все и сразу, только дай.

* * *

Дамир Омаров. Так звали купца — киргиза, которого мне порекомендовали его коллеги.

Если что, про казахов здесь слыхом не слыхивали, а киргизы и есть те самые казахи. Так их принято называть в нынешние времена.

— Дамир Нурсултанович? — дождался я прихода купца, за которым отправил одного из его приказчиков, — Князь Ганнибал-Пушкин, Александр Сергеевич. А я к вам, почтеннейший, по рекомендации ваших соседей зашёл. Они считают, что если вы не сможете мне помочь, то никто другой с моим заказом из Младшего жуза не справится.

— Очень лестное мнение, Ваше Сиятельство, — кивнул мне узкоглазый купец и прищурился, хоть казалось, дальше и так некуда, — Не оскорблю вас, пригласив на чай?

— С удовольствием, но молока в чай не надо, — улыбнулся я, прекрасно понимая, что казах меня проверяет.

То, что я не стал чиниться титулом и принял его приглашение, купец оценил, и у него даже интерес ко мне прорезался. К счастью, у него в кабинете оказался стол и нормальные стулья. Не пришлось сидеть в непривычной позе.

Чай у купца оказался на удивление хорош. Попили, поговорили ни о чём. В основном про погоду, да про цены на услуги бурлаков, которые в последнее время выросли.

— Из Китая чай возите? — оценил я вкус напитка и изящество фарфоровых чашек.

— Случается, иногда доходят до нас их караваны. Но я в основном торгую в Новгороде кожами, шерстью и пухом. Какой из товаров вас интересует? — на удивление быстро перешёл купец к делу.

— Возможно пух и шерсть моих мастеров заинтересует. Сейчас сразу не готов сказать. Нужно посоветоваться, а вот что мне точно нужно, так это корни и семена вашего одуванчика кок-сагыза. И много.

Да, я страдаю без резины. Но до гевеи, растущей в тропической части Америки, мне не дотянуться. Каково же было моё удивление, когда Виктор Иванович сказал, что только на территории бывшего СССР растёт шестьсот девять видов различных каучуконосов. Да что далеко ходить, даже в обыкновенном одуванчике, который у нас считают сорняком, и то есть каучук, но мало. Около двух процентов. Зато в корнях кок-согыза его бывает в десять — двенадцать раз больше. И да, я готов выращивать у себя этот казахский одуванчик. И всё ради того, чтобы получить сто восемьдесят килограммов каучука с десятины. Мне же не на продажу, а под свои нужды. Так что я и парой тонн в год могу обойтись.

— Не уверен, что смогу вам помочь. Постараюсь, конечно, но хотелось бы знать, на какую цену вы рассчитываете?

Хороший вопрос.

Вот тут-то мы и поторговались от души. Купец для удовольствия, а я, чтобы разговор поддержать. Очень уж резины хочется… Так сильно, что за девятьсот вёрст ради неё прилетел и ещё не раз готов слетать.

Тем более, что в Нижнем Новгороде у меня появилась масса других интересов.

Если не вдаваться в частности, то первую модель акционерного общества я здесь и попробую обыграть. Для меня это знакомый инструмент, а вот каким он окажется для остальных — это большой вопрос…

Глава 3

Начну с приятных событий — ко мне приехала бабушка с Лёвой. Они бы и раньше ко мне хотели вырваться, но я был к такому не готов. Мотался меж городами и полями.

Оставив Лёвку на моё попечение, бабушка на следующий же день уехала в Михайловское.

Что мне в брате сходу понравилось, он возмужал. Окреп физически, и взгляд у него стал этакий, словно изучающий. Оно и понятно. Год обучения в столичном серпентарии для высокородных своё дело выполнил. Надеюсь, с брательника слетели розовые очки, и он научился отличать, кто ему друг, а кто пытается им манипулировать.

Подготавливая имение к приезду Императрицы, о котором мне уже поступило уведомление из Имперской канцелярии, я старался брать брата с собой, как можно чаще.

Да, иногда мне приходится делать картинку, вроде потёмкинских деревень, и я зачастую довольно сильно приукрашиваю деревенскую жизнь. Выходит дорого и от дел отвлекает. Но на парадную одежду для крестьян и крестьянок я потратился без особой жалости. Да, немножко шаблонно вышло. Всего лишь по три выкройки на мужские рубахи и женские сарафаны, но вся надежда на вышивку.

Говорят, девушки той цветной ниткой, да с моими иглами, вышьют так, что мать родная не узнает, что кроили и шили их одежду массово.

Если что, то мужские рубахи сделаны по вполне понятному аборигенам «славянскому крою». Там всё простенько, и оттого — крайне технологично. Я бы сказал — прямолинейно. И это правда. Славянам хватало ровной палки с рисками и ножа, используемого для резки полотна.

Просто, примитивно и быстро. И на машинке строчить — одно удовольствие, сплошь строчка по прямой.

Лариса была против, но тут уж я с ней не согласился — пусть люди ходят в том, что им привычно.

Брат был в восторге от наших поездок и мои земли, с их небывалым урожаем, были для него настоящим откровением.

Но как бы я ни нахваливал свои угодья, сердце тревожно сжимается от одной мысли: а вдруг затяжные дожди, что уже третий день хлещут по губернии, подпортят урожай? Лишь вчера агроном, бледный как полотно, доложил о первых признаках гнили на краю посадок капусты. Велел обработать их золой и отваром луковой шелухи — бабкины рецепты еще ни разу не подводили.

Между тем, Велье уже блестит, как новая монета. Даже крестьянские дети ходят в выглаженных рубахах, а на ближнем озере — сотни гусей, прикупленные специально к высочайшему визиту. Иногда ловлю себя на мысли, что все это бутафория, декорации к спектаклю, где главная роль отведена капусте. Смешно? Возможно. Но когда в карете с гербом Романовых приедет та, чей взгляд видел расцвет и падение империй, хочется верить, что скромное великолепие моих полей скажет ей больше, чем позолота и мрамор.

А еще… Есть тайна. В дальнем углу приусадебного огорода, за крепким забором, зреют три кочана-гиганта, выращиваемые Афанасием по старинной монастырской методике, и с молитвенным наговором. Если к сроку они нальются соком, то самый крупный преподнесу Императрице-матери в день приезда.

Пусть усмехнутся придворные, назвав это чудачеством. Но я-то видел, как она вместе с фрейлинами за своим личным огородом присматривает, проявляя нешуточный интерес к своему хобби.

Осталось лишь дождаться сентября. И чтобы небеса смилостивились.

— Сандро, — перенял брат Лёва у Пущина его привычное обращение ко мне, — А что за календари ты рисуешь?

Вопрос вовсе не случаен. Уже второй вечер я при свете свечей привожу в порядок свои записи по Источникам. К тем, первоначальным, что в Михайловском и на монастырских землях, добавились Источники моего поместья, а потом и те, которые были найдены на землях недавно приобретённых вместе с Матюшкино, и до сих пор ещё до конца не обследованных.

Афанасий вместе с Прошкой только половину успели объехать, но результат их разведки уже меня радует. Понятно, что с самолёта можно всё быстрей сделать, но тут есть тонкость — малые колодцы Афоня не всегда успевает заметить, а их, как правило, в разы больше, чем средних, а уж тем более — больших.

Вышло так, что аурум, добываемый в Источниках, стал моим стратегическим ресурсом, а его количество и виды — ограничены не только по своему объёму, но и разнесены по времени.

Скажем, на авиацию мне в этом месяце аурума уже не хватит. А я на десятки новых станков замахнулся.

— Видишь ли, Лёва, каждая следующая ступень цивилизации отличается друг от друга всё большим потреблением энергии или силы. Именно она, в первую очередь, помогает людям стать венцом природы. Сначала люди приручили лошадей, быков и ослов, чтобы пользоваться их силой. Потом овладели силой ветра и воды. Даже пушки, и те используют силу сгоревшего пороха. И с каждым таким шагом люди становились сильней. Теперь у нас есть магия и паровые машины.

— Тогда почему учителя нам рассказывают про каменный, бронзовый и железный век? — наморщил мой брат лоб, пытаясь поймать меня на нестандартности объяснений и найти в них несоответствие тому, чему их обучают.

— Может, они пока сами не понимают, что есть главное? — предположил я в ответ.

Лёва задумчиво почесал затылок. Мои слова казались ему одновременно и логичными, и пугающими. Логичными — потому что он и сам замечал, как с каждым новым изобретением, с каждой новой технологией, человечество тратит все больше и больше ресурсов и сил. Пугающими — оттого что за этим самым «венцом природы» сквозило какое-то неутолимое, всепоглощающее стремление, которому нет конца и края.

— А что делаешь ты?

— Энергия — это сила. Я всего лишь хочу научиться использовать ее разумно. Не стану скрывать — к своей выгоде.

— Но ты заботишься о своих крепостных. Даже у бабушки в Михайловском они выглядят бедней, чем у тебя, хотя она каждого из них лично знает, и ни разу никого не обидела не по делу.

— Заметь, я ещё поля удобряю, и коней кормлю не сеном, а овсом. Не улавливаешь связь?

— Ты хочешь сказать, что это одно и то же? Но, брат, это же подло! Относиться к людям, как к животным! У меня просто нет слов!

— Хочу тебя удивить. Очень скоро, уже меньше, чем через три года я начну выдавать своим крепостным вольные грамоты. И поверь мне, от меня уйдут очень немногие. Ты за это тоже станешь мне пенять? А всё оттого, что им у меня хорошо жить.

— Ты решил отпускать крепостных? — выловил брат необычное в моих словах.

— Да.

— Зачем? Цена твоего поместья тут же упадёт.

В этом Лёвка прав. Согласно установившимся традициям, цена поместий в первую очередь определяется числом крепостных, и лишь потом идёт упоминание о землях и лесе.

Хех… Никогда не думал в этом ключе, хотя брат не ошибься. Хорош я буду через несколько лет, когда заявлю, что у меня осталось две — три тысячи крепостных, вместо семи — восьми.

Собственно, ни на что такая оценка особо не влияет, кроме чванства и оценки Попечительского совета, который мне без надобности.

Парадокс нынешнего времени в том, что государство реально выкупает у дворян поместья. Вот только этот процесс ограничен — казна на такое дело отпускает всего лишь пять миллионов в год. И да, оценка выкупа основывается на количестве душ, имеющихся в поместье.

— Лев, давай этот разговор отложим на следующий год. Пока просто поверь мне на слово, что очень многое меняется. А количество крепостных — вовсе не та величина, на которую стоит ориентироваться.

— Но ты же мне объяснишь?

— Запросто. Любое поместье стоит ровно столько, сколько оно приносит дохода, если к этому отнестись объективно. Достаточно поднять казначейские росписи. Если ты увидишь, что поместье заплатило налог с десяти тысяч дохода, то смотри на банковские ставки. К примеру, надёжный банк предлагает тебе такое же количество процентов на вклад, если ты туда вложишь двести тысяч рублей. У тебя есть выбор — купить поместье, или положить деньги в банк под проценты. А владелец поместья хочет триста тысяч.

— И что?

— Зачастую вполне достаточно грамотно подвести ему свои аргументы, — не стал я третировать парня более жёстким вариантом ответа, — Объяснить, насколько больше дохода ты получишь с трехсот тысяч, положенных в банк под проценты. Причём, без рисков неурожая, бунта и падения цен на зерно.

— Думаешь, согласиться?

— Конечно, нет. У меня трое почти по месяцу кочевряжились. Зато сейчас почти всю округу выкупил, кроме Красногорска. Но на его жителей у меня отдельные планы.

— А что с ними не так?

— Так они все уже вольные! Это же понаехи, что с Прибалтики прикатили, а там крепостное право уже давно не работает. Самое то, что нужно для создания новой мануфактуры.

— Понаехи? — не понял меня Лёвка.

— Забей, — отмахнулся я, внезапно для себя обнаружив по соседству приличный источник трудовых ресурсов, который я раньше не учитывал.

Да, вольные понаехи. Правда, грамотных среди них мало, и говорят они с акцентом, но за нормальные деньги готовы честно работать. А что мне ещё надо?

* * *

По возвращению из Москвы, несмотря на занятость, пришлось выделить пару деньков и слетать в столицу, чтобы отвезти сестре товар, посмотреть, как идёт строительство будущего магазина-ателье, и попытаться что-нибудь узнать о предстоящем вояже венценосных особ. Правда, чтобы вылететь из Велье понадобилось трое суток ждать лётной погоды, но тут уж ничего не поделать — не умею я пока тучи разгонять руками.

Лететь одному, откровенно говоря, было скучно, и я предложил Кюхле составить мне компанию. Что интересно, приятель, не раздумывая, согласился и даже придумал чем себя занять, пока я буду обстряпывать свои дела в столице.

Дело в том, что в школе не хватает учебников и методических пособий и Вильгельм решил воспользоваться оказией, чтобы закупить в столице всё необходимое перед началом учебного года.

Целый вечер перед отлётом Вилли с Клавдией Захаровной составляли список необходимой литературы, выдули два самовара чая, три раза разругались в пух и прах по вопросу образовательной программы и столько же раз помирились.

— Ну, давай уже, выдай что-нибудь язвительное о том, что я с пожилой женщиной спорил, — закончил свой рассказ Кюхля о том, как они с учительницей верстали годовой план обучения и обсуждали необходимую для образования литературу, когда мы пролетали в районе Гатчины.

— С чего бы я над тобой должен подтрунивать? — не понял я реплики приятеля. — Если дискуссия не переходит на личности и оскорбления, то вполне себе нормальный способ прийти к какому-то соглашению. А со старухой ты споришь или с ребёнком, то дело десятое. Кстати, ты в столице где решил остановиться? На Мойке в гостинице у Демута? А то поехали ко мне — у меня места полно.

Мой вопрос о том, где будет жить Кюхля до отлёта из столицы, был не случаен, потому что в городе родных у приятеля нет. Мать живёт в своём имении в Лифляндии. Старший брат десять лет тому назад погиб в сражении возле польского города Остроленка во время русско-прусско-французской войны. Младший брат служит мичманом на бриге «Новая Земля». Одна сестра живёт в Смоленской губернии в имении покойного супруга, а другая служит классной дамой в Екатерининском институте благородных девиц, где и проживает подле своих воспитанниц.

— Пожалуй, соглашусь на твоё предложение и остановлюсь у тебя, — после недолгого раздумья озвучил своё решение Кюхля. — А давай вечером Дельвига в гости позовём?

— Почему бы и нет⁈ — согласился я с Вилли. — Помниться на моём дне рождение он говорил, что переводится из Департамента горных и соляных дел в канцелярию Министерства финансов. Стало быть, он должен сейчас находиться, в городе, а не в какой-нибудь командировке с геологами минералы ищет.

— Саня, я тебя умоляю, — рассмеялся Кюхля в ответ. — Где минералы и где наш барон. Он дальше границ Санкт-Петербурга не то что шага не сделает, а и в карете не поедет. Ему где бы ни работать, лишь бы не работать. Он ведь литературой живёт, а служит только от того, что кушать иногда хочется.

А вот тут я с Кюхлей полностью согласен. Служащий из Дельвига так себе. Насколько я знаю из рассказов Виктора Ивановича, в реальной истории барон Дельвиг перевёлся из Минфина в Императорскую публичную библиотеку на должность помощника библиотекаря, где вместо того, чтобы описывать и каталогизировать имеющиеся книги, читал их с утра до вечера, забив на служебные обязанности.

Не успели мы с приятелем в моём доме отобедать и допить кофе, приготовленный нам Глафирой, как в столовую примчался её сын:

— Барин, там по вашу душу курьер из министерства внутренних дел на чёрной карете прибыл. Он сейчас у ворот с папкой разговаривает. Вас спрашивает. Что папке сказать?

— Скажи отцу, чтобы проводил служивого ко мне, — вышел я из-за стола и с чашкой кофе направился в сторону своего кабинета. — Вилли, не желаешь послушать, что курьер скажет.

— Нет, — помотал головой почему-то побледневший Кюхля. — Я лучше здесь посижу.

По пути в кабинет у меня в голове пролетела куча мыслей, начиная с того, что слишком быстро о моём прибытии в столицу узнали в канцелярии МВД, не говоря уже о том, что вообще от меня нужно Министерству. Ответ на первый вопрос был самым простым, потому что прилёт гидроплана в столицу не столь частое явление и об этом порой знает половина города, не говоря уже об МВД. Ответ на последний вопрос может быть любым, потому что в этом времени Министерство Внутренних Дел это не столько охрана правопорядка и поимка преступников, сколько именно внутренние дела государства. Например, такие как поощрение земледелия, надсмотр за работой фабрик, внутренняя торговля и даже работа почты.

— Вот, ваше сиятельство, — постучавшись, отворил дверь Степан и пропустил в комнату мужчину лет тридцати в однобортном полуфраке темно-зелёного цвета с высоким воротником и обшлагами из черного бархата. Правой рукой служивый держал треугольную шляпу, а на левом его боку в наплечной портупее болталась пехотная шпага офицерского образца.

— Ваше сиятельство, — кивком поприветствовал меня вошедший. — Титулярный советник Барышов Сергей Дмитриевич. Мне велено немедленно доставить вас к его высокопревосходительству министру внутренних дел Осипу Петровичу Козодавлеву.

Может, я чего-то не знаю, но как по мне, то в министерстве неплохо живут, раз у них в курьерах аж титулярные советники служат. Если сравнить этот гражданский чин с военным, то ко мне пожаловал обер-офицер в звании капитана. Похоже, я расту в глазах окружающих. До этого по мою душу от силы поручика присылали. Интересно, а в следующий раз отправят надворного или коллежского советника, что соответственно равно подполу и полковнику? Но это я так. Можно сказать, шучу от неопределённости.

К счастью дорога до Морской улицы, где располагалась канцелярия Министерства внутренних дел, не заняла много времени, и спустя час я сидел в кабинете напротив седовласого мужчины лет шестидесяти пяти.

— Прошу прощения, ваше сиятельство, за столь необычный способ знакомства, но с вами очень сложно встретиться, — в извиняющемся жесте развёл руками министр, пока его секретарь разливал нам кофе. — При царском дворе вы появляетесь редко и внезапно, в столице бываете от случая к случаю, а мне очень хотелось познакомиться с таким деятельным юношей, как вы. К тому же, мы в какой-то степени родственники. Да-да, не удивляйтесь. Сестра моего отца Анна Осиповна была замужем за капитаном лейб-гвардии Иваном Емельяновичем Бобрищевым-Пушкиным. Понимаю, что зять моего отца был из другой ветви рода Пушкиных, но предок у вас был один — Григорий Александрович Пушка Морхинин. Это я вам, как бывший директор Герольдии говорю.

Так себе родство. Седьмая вода на киселе. Но разных ветвей Пушкиных действительно полно на Руси. А ещё меня порой поражает, насколько глубоко знает свои корни местный люд. И что интересно, это характерно не только для дворянства. Спроси в Велье у любого крестьянского пацана, кто твой прапрадед, так он ещё и братьев с сёстрами своего предка назовёт. А в моём мире многие ли помнят по имени-отчеству свою бабушку? А прабабушку? А прадеды чем занимались? То-то и оно. А здесь мало того что помнят, но и чтут память предков. Не поголовно, конечно, но в большинстве своём.

— Ваше Высокопревосходительство, как вы справедливо заметили, я человек действия, и праздное времяпровождение при дворе мне претит, — взял я маленькую чашку со стола и сделал небольшой глоток кофе. — Так уж получилось, что на мои плечи легли жизни и судьбы тысяч людей. Возможно, прозвучит пафосно, но для меня важнее и интереснее, во что одеты и обуты мои люди и что они ели сегодня на завтрак, а не созерцание блеска и роскоши балов. Вот и сегодня я прилетел на два, от силы три дня, да и то, только для того чтобы доставить товар, произведённый моими людьми и узнать как обстоят дела на заводе Берда, где по моему заказу строятся паровые мельницы. Разумеется, мельницы будут обеспечивать мукой в первую очередь моих людей.

— Насколько мне известно, вы один из лучших формирователей страны. Для чего вам паровые мельницы? Можно же в безветренную погоду просто дуть на лопасти мельницы с помощью перла.

— Прошу прощения за дерзость, ваше высокопревосходительство, но вы сейчас озвучиваете величайшее людское заблуждение. Почему-то все считают, что при наличии магии про остальные виды, например, тех же самых паровых движителей можно забыть. Вместе с тем, многие забывают, что запасы аурума в колодцах ограничены в отличие от руды, из которой производят металл для паровых машин. Если взять мой самолёт и установить на него мощный и лёгкий двигатель, а к нему приделать пропеллер, то он полетит не хуже, чем с помощью перлов. Магия нужна там, где без неё в данный момент никак нельзя обойтись в силу слаборазвитой научной и технической базы человечества.

— Хотите сказать, что будущее за паровыми машинами?

— Техническая мысль не стоит на месте, поэтому думаю, что и их заменит что-то более мощное и компактное. Вы же в детстве не могли себе представить корабль без паруса, а сегодня пароходы, выпускаемые на заводе Берда, у вас уже не вызывают изумления. Так и завтра пар сменит другой вид энергоносителя. К примеру, электричество.

Почти час мы с министром обсуждали разные аспекты жизни, начав с магии, а закончив и вовсе прессой.

Как оказалось, газета «Северная почта» (на мой взгляд, одна из более-менее достойных внимания) была детищем Осипа Петровича и курировалась им лично. Чем меня привлекало это издание, выходившее два раза в неделю, так это ежемесячными сводками цен на хлеб по всем крупнейшим городам России и новостями, как внутри страны, так и за рубежом. Стоимость годовой подписки на газету для меня в Велье составляло пятнадцать рублей, а для жителей Санкт-Петербурга тринадцать. При стоимости гуся один рубль, для большего охвата читателей цена газеты естественно казалась непомерно высокой. О чём я и сказал министру.

— Поднимите тираж и уменьшите цену. Газета очень хорошая — жалко будет, если задохнётся и исчезнет.

— Как вы могли заметить, в «Северной почте» нет платных объявлений, как в «Вестнике Санкт-Петербурга». Газета выпускается на средства Почтамта и не может позволить себе быть дешевле.

— В таком случае освещая внутренние события, добавьте иллюстрации. Например, мне известно, что в скором будущем Псковскую губернию посетит Императрица Мария Фёдоровна. Что мешает сделать гравюру Императрицы, выходящей из портала одной из Псковских церквей, а затем тиснуть изображение рядом с новостью, мол, Императрица-Матушка, будучи в Пскове посетила храм такой-то? Да у вас весь тираж скупят только из-за одного изображения Марии Фёдоровны, а затем перепродадут вдвое дороже.

— Знаете, как долго режется гравюра? — отмахнулся от идеи Козодавлев. — К тому же резать придётся по памяти. Не будет же Императрица часами позировать на фоне церкви.

— К сожалению, вы правы. У меня сестра для моей книги сказок лично гравюры резала. Ох, и намаялась, — с грустью вздохнул я, понимая, что печать гравюр в газете так себе затея. Зато меня тут же осенила другая идея, которой я поспешил поделиться с министром. — Что если взять компактную камеру-обскуру с объективом и вместо задней стенки поставить медную пластину? Владелец перла, после того, как установит нужную резкость, активирует артефакт. Тот в свою очередь, попадающее на объектив изображение, преобразует в тепловые лучи и выжжет на металле своего рода гравюру, которую затем можно будет использовать в типографической печати. Правда, в процессе работы получившийся агрегат будет немного греться и дымить, но если гравюра не будет отличаться от оригинала, то думаю, что этим недостатком можно пренебречь.

— Как такое в принципе возможно? — недоверчиво посмотрел на меня Осип Петрович. — И вы можете подобный перл сформировать?

— А как вы в детстве увеличительным стеклом на дощечке сфокусированным солнечным лучом своё имя выжигали? Я, конечно, утрирую, но примерно так же можно и металл жечь. Не без помощи магии, конечно, но всё-таки можно. Если доставите ко мне домой камеру и запас медных пластин подходящего размера, то думаю, что результат можно будет увидеть завтра вечером. Ещё бы не помешал запас чистой газетной бумаги и винтовой пресс для печати гравюр — нужно же мне будет как-то проверять получающееся изображение.

— И сколько будет стоить сей чудесный перл, если я попрошу сделать его для моего человека? — не преминул поинтересоваться ценой артефакта министр.

— Именно для вас стоимость артефакта будет равна стоимости затраченного аурума. Думаю, что больше чем на полторы тысячи материала не уйдёт. Но это при условии, что ваш человек будет сопровождать Императрицу-матушку в поездке по стране и создаст одну из гравюр в моём имении. Какое именно изображение нужно будет сделать, я потом подскажу. Ну и ещё нужен ваш совет, как представителя органа выдающего разрешение на оформление привилегии — нужно ли мне брать патент на это изобретение?

— Если вам некуда деньги девать, то, конечно, можете подать заявку на привилегию. Более того, я её тот час же подпишу и передам дальше в мануфактурную комиссию. Но нужна ли вам эта привилегия, если кроме вас никто не сможет повторить ваш артефакт? А сама по себе камера обскура ещё с тринадцатого века известна.

Вернувшись домой и не застав Кюхлю, я дождался, когда мне доставят все затребованное для создания задуманного мною прибора и принялся экспериментировать.

Естественно, говоря министру о гравюрах я и не думал делать именно их. В моём мире в типографиях использовался метод полутоновой печати. Оригинальная фотография переснималась через стеклянный экран с множеством крошечных отверстий. Получившаяся копия проявлялась, и получалось изображение, состоящее из точек разного размера. Путём контактной печати изображение переносилось на металлический лист. Пробелы между точками вытравливались кислотой, и получившийся лист использовался в типографии, как штамп. Исключив с помощью магии некоторые шаги в известной моему мире технологии, я собирался сразу получить штамп, пригодный для печати.

Кстати, процесс выжигания штампа на медной пластине я «укротил» без труда. Сложнее было «научить» артефакт определять освещенность объекта и высчитывать время экспозиции. Пусть не сразу, но и с этим вопросом справился.

Условный фотоаппарат получился так себе, признал я, рассматривая первые полученные оттиски, но для нынешнего времени — это несомненный прорыв!

Я за него даже оговорённую сумму наличкой получил. Единственное, чего я не понял, так это зачем меня хотел видеть Министр. С его аппаратным рессурсом он мог обо мне собрать любые сведения. Зачем ему нужна была встреча со мной? Целый час пробеседовали ни о чём. Не фотоаппарат же он мне хотел заказать. Это была уже моя личная инициатива. Решил составить личное мнение обо мне? Допустим, составил. И что дальше?

Отчего-то мне не верится, что столь занятой человек потратил на меня уйму своего драгоценного времени по личной инициативе. Странно, не правда ли…

Глава 4

Похоже, о том, что я прилетел в Санкт-Петербург в городе известно каждому, а не только Министерству Внутренних Дел. И если осведомленность Министерства ещё можно было хоть как-то объяснить, то откуда Демидовы узнали о моём присутствии в столице, для меня осталось загадкой. Как бы то ни было, а после завтрака в столовую вошёл Степан с белоснежным конвертом.

— Ваше сиятельство, у ворот человек в дрожках сидит, — с этими словами мужчина вручил мне конверт. — Говорит от Демидовых. Просил передать вам письмо и сказал, что ему велено дождаться вашего ответа.

— Угости курьера чаем, а я пока с посланием ознакомлюсь, да над ответом подумаю, — попросил я слугу, вскрыв конверт.

Как и предполагал Виктор Иванович, Демидов был заинтересован в покупке большого гидроплана и, чтобы обсудить этот вопрос, был готов встретиться со мной в любом удобном для меня месте. Смотреть на роскошь, в которой проживает семейство заводчика, у меня не было никакого желания. Приглашать в своё скромное жилище абсолютно неизвестных людей мне тоже не хотелось. Поэтому для встречи я выбрал кафе с нехитрым названием в честь хозяина «Янсенс», располагавшееся на первом этаже моего доходного дома.

Отдав демидовскому слуге письмо, в котором указал место и время встречи, я направился в свой доходный дом, дабы поставить в известность арендатора, что в его заведении сегодня вечером будет санитарный час. Ну, не дело это обсуждать вопросы под шум и гам многочисленных посетителей кафе.

Как справедливо в своё время заметил Белинский: «Петербургский простой народ несколько разнится от московского — кроме полугара и чая он любит еще и кофе и сигары, которыми даже лакомятся пригородные мужики; а прекрасный пол петербургского простонародья, в лице кухарок и разного рода служанок, чай и водку отнюдь не считает необходимостью, а без кофею решительно не может жить».

К словам критика могу только добавить, что в столице более сорока кафе, кофейных домов и прочих заведений, где вам по вполне доступной цене нальют чашку напитка и подадут к нему какую-нибудь выпечку или мороженное. Могут по вашему желанию даже ликера в кофе плеснуть, а вот отдельно спиртного не нальют, потому что в кофейных домах не разрешено подавать алкоголь в чистом виде. Также в кафе запрещена музыка и обустройство бильярдных и прочих игровых комнат. Зато во многих заведениях за чашкой кофе можно почитать свежую прессу, которую многие владельцы кофейных домов специально выписывают для увеличения числа посетителей.

Внутреннее убранство кофейных домов различается так же, как и сопутствующее кофе меню. В одном кафе вас встретит сугубо русский интерьер, а кофейный дом через дорогу заставит вас погрузиться в атмосферу средневекового Китая. Где-то, помимо кофе, вам предложат шоколад, лимонад и мороженное, а в соседнем заведении к напитку вы можете взять кренделя и обычное варенье.

Хозяин кафе «Янсенс», как и его коллеги по бизнесу, тоже пытался придать своему заведению своеобразный антураж и оформил его в африканской тематике. Вместо портьер на окнах висели тростниковые шторы, на стенах развешаны африканские маски, а наряду с дешёвым и горьким бразильским кофе, вам предложат чуть более дорогой йеменский, славящийся своим винным и пряным ароматом со слабыми нотками шоколада. Да что там африканское кофе. В заведении кофемейкер, разносчица и даже охранник были эфиопы. Где уж хозяин кафе их нашёл, я не выяснял, но грузный двухметровый черномазый вышибала у дверей в белоснежной ливрее времён Екатерины Великой выглядит и забавно и в тоже время внушительно. А уж как разносчица с точеной фигуркой сексуально в белом переднике смотрится.

Мой арендатор Герман Маркович Янсенс, кстати, бельгиец по происхождению, был явно не рад тому, что сегодняшний вечер не станет для него прибыльным, о чём он мне так и сказал.

— Помилуйте, Герман Маркович, с чего вы взяли, что я не оплачу ваши потери? — попытался я сгладить возникшее недопонимание. — Назовите примерно вашу выручку за два вечерних часа, и я вам заплачу эту сумму.

Бельгиец закатил глаза в потолок и, шевеля губами, начал что-то подсчитывать. Не знаю, что уж он там вычислял несколько минут, но как по мне, то бухгалтерия проста как пять копеек. Умножь пятьдесят посадочных мест на пятьдесят копеек, то есть максимальный чек с каждого посетителя, да умножь на четыре, подразумевая, что за два часа зал полностью сменится четыре раза, и получишь сто рублей валового дохода. Однако Янсенс руководствуясь своими соображениями и, с явно читаемым на лице огорчением, озвучил сумму в пятьдесят рублей.

Силком впихивать Герману Марковичу лишние пятьдесят рублей мне не хотелось, но и портить отношения с добросовестным арендатором в мои планы тоже не входило, и потому я решил подсластить пилюлю:

— Герман Маркович, а где и почём вы берёте лёд для своего ледника, что стоит во дворе?

— Как и все, — пожал плечами арендатор, — В ледокольной артели по полтиннику за «кабана». Вместе с доставкой и опусканием на ледник один «кабан» в рубль серебром встаёт.

— В следующий раз, когда придёт время пополнить ледник льдом, обратитесь к моему слуге Степану. У него имеется перл, замораживающий воду. Я его предупрежу, и он вам лёд наморозит прямо в леднике. Прошу заметить, что льда будет столько, сколько вам нужно и чистота у него будет такая, что его можно будет смело добавлять в прохладительные напитки.

Надо отметить, что лёд в столице, да и всех крупных городах, заготавливают на реках специальные артели. Например, в Санкт-Петербурге этим делом промышляет несколько контор. Зимой эти артели нанимают в основном чухонцев и те пилами выпиливают лёд в арендованных у города местах на Неве и Невке. После того, как выпиленную глыбу льда достанут из реки, там же на месте её колют на более мелкие блоки, так называемые «кабаны», и отвозят их либо заказчику, либо на специально организуемый ледник. Понятное дело, что обычная лошадка с тяжёлой поклажей не справится, от того для развоза льда привлекаются «ломовики», что повышает стоимость товара. Так же на цену льда влияет его чистота. А кто-то наивно полагает, что в Неве вода прозрачна, как слеза младенца? На самом деле в речной лёд, что только не вмерзает, начиная от тряпок и прочего мусора и заканчивая дохлой рыбой. Естественно, все эти вкрапления и включения уменьшают стоимость льда.

— И сколько мне будет стоить подобное удовольствие? — с явным скепсисом посмотрел на меня бельгиец.

— Герман Маркович, не огорчайте меня грязными домыслами. Я не собираюсь наживаться на такой мелочи, как продажа вам льда. Мне вполне достаточно того, что вы исправно платите аренду. Ну, а если решите как-то отблагодарить моего слугу, то предложите для его сына какую-нибудь выпечку или при случае мороженым угостите.

Оставив Янсенса, я покинул кафе и через парадную поднялся к сестре, которая, пользуясь служебным положением, облюбовала себе на третьем этаже небольшую пятикомнатную квартирку. Ольга, как и полагается настоящему руководителю водила руками и командовала действиями местного дворника, указывая на какую стену прибить ту или иную гравюру собственного изготовления.

— Обустраиваешь своё гнёздышко? — чмокнул я сестрёнку в лоб, и у меня в голове возникла очередная бизнес-идея. — У нас на первом этаже свободное помещение с торца ещё не арендовали?

— Приходила одна модистка. Хотела небольшую пошивочную устроить, — поморщила носик сестра. — Она мне слишком спесивой показалась и я ей отказала. Да и зачем нам конкуренты, если ближе к зиме своё ателье откроем.

— Умница, — похвалил я Ольгу. — У тебя среди знакомых есть владеющий перлами и обладающий хорошим художественным вкусом? Дворян не нужно. Подойдёт мещанин или мещанка, а то и вовсе разночинец.

— Найдётся, — кивнула в ответ сестрёнка. — А что ты надумал и почему дворяне не подойдут?

— Я намедни случайно фотоаппарат придумал и вот, что он может, — протянул я сестре листок газетной бумаги, где было отпечатано изображение сидящего на стуле Стёпки, за которым стояли его родители Глафира и Степан. — Хочу в нашем доме фотоателье открыть, а ты им управлять будешь.

— Ой, это же твои слуги с сыном, — воскликнула Ольга, глянув на оттиск, и присмотрелась более внимательно к изображению. — Какая интересная техника рисунка. Первый раз вижу, чтобы рисовали точками. Сам писал? Долго возился?

— Оля, ты меня не поняла, — усмехнулся я в ответ. — Я же говорю, что фотоаппарат придумал. Фото на древнегреческом означает свет. Это артефакт разложил изображение моих слуг на точки и сделал на медной пластине гравюру, как ты это делаешь штихелями. Я всего лишь прошёлся по получившемуся штампу краской и сделал оттиск.

— Если не вглядываться, и упустить, что рисунок черно-белый, то люди выглядят, как живые, — вынесла вердикт сестра. — И как ты назвал эту технику рисования?

— Учитывая, что в процессе участвует перл из ветви Света, то пусть и будет фотографией, — после некоего раздумья подытожил я. — Только это не рисование, а совсем другая история. Так что скажешь про фотоателье? Наймёшь человека, и пусть он делает эти самые фотографии всем желающим за определённую сумму. На газетной бумаге дешевле, а на картоне дороже. За отдельную плату можно даже оттиск клиентам отдавать. Чернила я готов вёдрами присылать. Осталось только с медными пластинами вопрос решить.

— Я в одной мастерской в Литейной части для своих гравюр медные пластины без проблем покупала, — заявила Ольга. — А что с использованной медью потом делать? И, кстати, почему дворян не стоит звать на работу?

— Как ты себе представляешь дворянина, работающего на другого? Тут не знаешь, как, не потеряв лицо, за свой труд деньги получить. Попробуй, наймись к кому-нибудь, так и вовсе остракизму подвергнут. А медь можно обратно в мастерскую сдавать, чтобы её переплавляли или, если переплавка не рентабельна, можно с помощью крошечного перла материи пластины выравнивать — сама знаешь, что на гравюре риски неглубокие образуются, так что медь несложно будет выровнять.

— Хорошо. Я тебя поняла. Есть у меня одна художница из мещан. Работает гувернанткой в семье генерала. Если в цене сойдёмся, то думаю, она согласится рисовать фотографии. Кстати, а какой доход ей обещать?

— Откуда же мне знать, сколько ты предложишь своему работнику? Посчитай затраты на бумагу, картон и медь. Сравни получившуюся стоимость фотографии со стоимостью портрета кистью. Изучи рынок и сформируй цену, чтобы фотографии приносили прибыль и в то же время были доступны не только миллионерам. В общем, подумай, поговори со знакомой, а я вечером к тебе загляну. Кстати, ты не знаешь, где купить камеру обскура?

— Поезжай в Гостиный двор. Там что угодно можно купить, — махнула рукой сестра, погрузившись в раздумья.

А мне что? Я и съездил. Не пешком же хожу.

В назначенный час около кафе остановилась дорогая на вид двухместная карета и в зал вошли отец и сын Демидовы.

Что я могу сказать о прибывших? Седовласый, высокий и, несмотря на возраст, статный папаша-старик и чуть менее рослый, но с офицерской выправкой сынок лет сорока. Оба в партикулярных костюмах, хотя, насколько мне известно, Алексей Петрович вышел в отставку в звании подполковника с правом ношения мундира.

— Ваше Превосходительство, Ваше Высокоблагородие, — учтиво кивнул я по очереди обоим представителям прославленной династии и протянул ладонь для рукопожатия. — Позвольте представиться, князь Ганнибал-Пушкин, Александр Сергеевич. Господа, я выбрал данное кафе для нашей встречи, так как считаю, что это место позволит нам обсудить интересующий вас вопрос в спокойной и деловой обстановке. Кроме того, мне хотелось обеспечить максимальное удобство для вас: кафе расположено в удобном месте, и, надеюсь, это сэкономит ваше время. Ближайшие часы заведение закрыто для посетителей и здесь мы сможем сосредоточиться исключительно на нашем обсуждении, без лишних отвлекающих факторов. Надеюсь, вы согласитесь, что нейтральное пространство поможет нам продуктивно подойти к решению вашего вопроса.

Отец с сыном растерянно переглянулись, тем самым подсказав мне, что явно не ожидали такой витиеватой речи от юноши. А как они хотели? Акцент на удобстве сделан. Фокус на деловой атмосфере и прямая связь с темой встречи обозначены. Всё сказано так дипломатично, что комар носу не подточит. В принципе, если потребуется, я и в курятнике могу встречу организовать, а потом спокойно докажу, что так нужно для дела.

— Итак, господа, вам нужен гидроплан, подобный тому, что имеется у Великого князя Николая Павловича, — начал я, после того, как черномазая разносчица поставила передо мной и Алексеем Петровичем маленькие чашечки с ароматным кофе, а перед Петром Григорьевичем запотевший стеклянный бокал лимонада. — Его постройка обойдётся вам, как и Великому князю, в сорок тысяч ассигнациями. Для того, чтобы самолёт взлетел, требуется два пилота, обучение которых будет стоить по двадцать тысяч за каждого. Каждому пилоту необходимо иметь артефактов на сорок тысяч. Итого, на гидроплан и экипаж вам придётся потратить сто шестьдесят тысяч на ассигнациях. А теперь ответьте честно, для чего вам столь дорогое приобретение? Если для статуса — это одно дело и я, как дворянин этот довод вполне понимаю и принимаю, а если только для перемещения по стране, то можно обойтись более дешёвым самолётом. При этом, дешёвым не значит что хуже — просто он меньших размеров, стоит в два раза дешевле и управляется всего одним человеком, что на восемьдесят тысяч снижает стоимость эксплуатации.

— Князь, — отпив лимонад, взял слово старик. — Вы позволите вас так величать?

— Конечно. Я относительно недавно получил титул и не люблю все эти «Вашесяство», — честно признался я. — Если вам удобно, можете обращаться ко мне Александр Сергеевич.

— Вы не поверите, но я тоже не люблю все эти титулы, — чуть слышно рассмеялся Пётр Григорьевич. — Александр Сергеевич, при выборе вашего самолёта мы руководствовались не ценой или тем, как на нас посмотрит окружение. Дело в удобстве. Насколько мне известно, в самолёте Николая Павловича даже можно спать во время полёта, не говоря уже о прочих благоустроенностях, а в том, который поменьше такой комфорт не предусмотрен. Мне скоро девятый десяток пойдёт, а потому хотелось бы путешествовать со всеми удобствами.

Ну что ж, вполне обоснованный и заслуживающий уважения ответ, хотя мне так и хотелось сказать: «Дедуля, тебе на кладбище архангелы прогулы рисуют, а ты путешествовать собрался по стране».

— Я понял вашу позицию, Ваше Превосходительство, — кивнул я соглашаясь со словами старшего Демидова. — В таком случае могу сказать, что ваш будущий самолёт начнут делать в ближайшее время и к рождеству он будет готов. Двоих будущих пилотов можете отправить в моё Псковское имение в Велье хоть завтра. Основное требование к курсантам это переносимость качки и идеальное зрение.

— Александр Сергеевич, а нельзя ускорить постройку самолёта и обучение курсантов? — взял слово Алексей Петрович. — Насколько мне известно, у вас есть уже функционирующий большой самолёт. Вы на нём алюминий перевозили. Не уступите его?

— Прошу понять меня правильно, но этот самолёт не продаётся, — с ходу отмёл я поползновения на мою собственность. — К тому же он выполнен в транспортном варианте и не содержит удобств, за которые ратует ваш папа. Ну и обучение будущих пилотов всё равно потребует минимум три месяца.

— Что ж. Жаль раз так, — тяжело вздохнул младший Демидов. — Мне непременно к октябрю нужно быть в Ревде. Придётся в карете трястись пару недель.

— Хм, ни разу так не делал, да и случая не представлялось такого, но если вам одному требуется попасть в свои имения, то могу предложить вам спецрейс на небольшом самолёте с одним из самых опытных моих пилотов. Так сказать, своего рода фрахт, как это делается на торговом флоте.

— И сколько будет стоить подобный фрахт? — явно заинтересовался предложением Алексей Петрович. — И как это вообще будет выглядеть?

— У вас наверняка есть артефакт связи, — дождался я утвердительного кивка и продолжил. — За пару дней, а лучше за неделю до предполагаемого путешествия свяжитесь со мной, и я распоряжусь, чтобы мой пилот перегнал самолёт в столицу и ждал вас. Вы слетаете, куда вам нужно и заплатите из расчёта триста рублей за сутки фрахта.

— А ведь это очень красивая мысль, — заметил Пётр Григорьевич. — Всё-таки не зря о вас, Александр Сергеевич, ходит молва, как о мастере делать выгодные предложения. Пожалуй, с таким решением вопроса можно согласиться.

— Вы мне льстите, Ваше Превосходительство, — сделал я вид, что смущён. — Кстати, раз уж речь зашла о металлах, а как у вас обстоят в Ревде дела на медеплавильном заводе?

— Вам и о нём известно? — искренне удивился моей осведомленности старший Демидов. — К моему огорчению для печей завода в окрестностях нет руды, а потому он простаивает. А у вас в очередной раз есть какое-то интересное предложение?

— Мне нужна сталь, удовлетворяющая многим и порой противоречивым требованиям. Я знаю, как её можно делать из чугуна, который производится у вас на ревдинском заводе. Можно было бы организовать опытный завод, и я готов в него вложиться, но пока не знаю, как это правильно оформить, чтобы мы все получили прибыль, и ни у кого не возникло чувства, что его обманывают. Как говорится, с этой идей нужно переспать.

— Первый раз такой фразеологизм слышу, но сказано красиво, — кивнул старший Демидов и обратился к сыну. — Что скажешь, Алексей Петрович, можем мы с Александром Сергеевичем на базе медеплавильного завода образовать акционерное товарищество?

— Конечно можем, только нужно с юристами посоветоваться, как лучше это сделать, чтобы все риски исключить, — согласился с отцом младший Демидов и добавил. — Александр Сергеевич, редко кому это говорю, но я рад своему знакомству с вами. И если можно, давайте в дальнейшем без титулов.

— Кстати, меня, пожалуйста, тоже по имени–отчеству, а то у меня от «Вашего Превосходительства» суставы начинает ломить.

Странно, чего это у тебя суставы болят? Вроде и перл здоровья на тебе светится, как новогодняя ёлка, а ты заявляешь что хвораешь. Симулянт ты, батенька. Как есть симулянт.

Однако знакомство я завёл архинужное и чертовски своевременное!

Везёт, не иначе.

Глава 5

Прибытие Императорского поезда, из пяти карет и двух дюжин кибиток, изрядно уступало тем выездам, которые были приняты при Екатерине Второй. Да, карет там было всего четырнадцать, зато сто двадцать четыре кибитки и сорок запасных — это круто!

Нынче Императорская семья передвигается куда, как скромней.

Про пересечение границы Псковской губернии Императорским поездом нас заблаговременно предупредили по переговорнику, передавая первое же сообщение по целой цепочке самых разных лиц, и я поспешил вылететь в Псков, так как со мной за короткое время сразу же связались трое: Дед, Адеркас и Пещуров.

Очень мне хотелось увидеть лица членов Императорской семьи, после их проезда по псковским дорогам.

Так что в момент прибытия поезда я оказался в первых рядах местной знати, но сознательно не стал высовываться вперёд, прекрасно зная, что от меня не убудет, так как я и есть главная причина приезда Императрицы — матери.

Собственно, догадывался об этом не я один, и оттого моя скромность вышла мне только на руку. Немало очков уважения заработал, а ещё больше наберу их, когда в вечерних толковищах званых вечеров этот памятный момент местные кумушки по косточкам разберут, доподлинно выясняя, кто и что делал, и давая тому оценку.

— Ваше Величество, легка ли была дорога? — учтиво кланяясь, встретил губернатор Императрицу-мать перед раскатанной ковровой дорожкой.

— Я в восторге, Борис Антонович, хотя в какой-то момент даже испугалась, когда разом перестало трясти, и шум дороги почти исчез, а там и кони веселей помчали. Жаль, скорость пришлось сбросить, иначе за нами никак не успевало сопровождение, и посол немецкий, отчего-то вдруг решивший составить нам компанию в этом путешествии, заметно отставать начал, — хитро покосилась Мария Фёдоровна на посла, который даже побагровел своими отвислыми брылями от такой плюхи.

Хех, ещё бы посол не отстал. Понадеялся на своих немецких тяжеловозов, решив похвастаться, запряжённым четвериком. Вроде того — они получше будут, чем иная шестёрка. Оно бы и прокатило, но по хорошей дороге шесть рысаков орловских пород куда как веселей бегут.

— Хочу заметить, Ваше Величество, ни копейки казённых денег на дороги не потрачено. Всё создано силами и на средства наших дворян и купцов, — успел проговорить очень важную деталь наш губернатор, прежде, чем пригласил высоких гостей на званый ужин.

— Полный список мне представьте, но чтобы посторонних и случайных там не было, — кивнула в ответ Императрица-мать, чётко выделив голосом, что она имеет в виду.

— Как можно! — чуть не всплеснул руками Адеркас, — У нас же именные щиты при дороге выставлены! По ним сразу видно, кто и как вкладывался.

Какое лицедейство вокруг меня творится!

Я было уж поверил, что мы сумели изумить Императрицу и её сына, так вот нет. Ошибался. Похоже, они прекрасно знали, какой сюрприз им приготовлен, и в свою очередь заранее подготовились.

Церемония награждений началась сразу же после первой очереди ужина.

Нам с губером перепало по ордену, мне Станислав достался. Не Бог весть что, но пусть будет.

Чем Адеркаса наградили, не успел заметить, отвлёкся на декольте одной чересчур плотно прижавшейся ко мне девицы. Но светится губернатор, как начищенная лампа. Лишь позже разглядел его орден — Владимиром третьей степени его пожаловали.

Дворян и купцов награждали медалями. «За усердие» тех, кто пять вёрст на себя взял, и «За верность и усердие к Российской империи», для тех, кто десять вёрст потянул.

Награды Николай вручал, а его свита помогала, успев за столь короткое время оформить наградные листы.

Так, из Пскова надо срочно валить!

Ошалевшие купцы и дворянство такой шабаш в городе устроят, что земля трястись начнёт! И ведь каждый захочет меня пригласить!

Дай Бог, если они неделей гуляний обойдутся, но это вряд ли. Полмесяца отмечать будут — вот это ближе к делу.

Самым сложным делом во время приёма оказалась фотография.

Нет, первый снимок, где была Императрица-мать с Николаем, и я с Адеркасом, особых трудностей не вызвал. Они начались, когда потребовалось больше сорока человек разместить, да так, чтобы они люди бы по пояс друг над другом высовывались.

Кучу лавок перебрали, а потом и входное крыльцо губернаторского особняка задействовали ради такого случая.

Полчаса на два снимка ушло. Если они получатся, то эти медные пластины золотыми станут. Каждый запечатлённый не меньше пяти копий для себя возжелает, чтобы похвастаться перед близкими и оставить им память. Вот уж не знаю, что получится, так как размер пластины — чуть больше почтовой открытки. Но энтузиазм у снимаемых зашкаливал. Куда там фотомоделям.

— Александр Сергеевич, я правильно понимаю, что вы завтра утром от нас улетите? — в какой-то момент поймал меня Николай за пуговицу сюртука, — И нам на каретах придётся вас догонять целый день.

— Вы в очередной раз порадуетесь качеству псковских дорог, — с некоторым опасением за пуговицу, в которую у меня встроен перл, подтвердил я его предположение.

— А как вы посмотрите на то, чтобы взять меня с собой в полёт?

— Пока ваша матушка не согласится, то никак не посмотрю, — сразу же выставил я условие, понадеявшись на Императрицу-мать.

— Тогда вам стоит назвать мне время вылета. С матушкой я уже всё согласовал, — победно улыбнулся Николай, обыграв меня на ровном месте.

Так, отставить панику! С чего бы вдруг меня так успешно начали разводить предки? Хотя, будущий Император сам нарывается на мою домашнюю заготовку.

— Я могу согласиться, но при одном условии — вы мне пообещаете прожить целые сутки в одном из домов, который я построил для своих молодых специалистов. Да, одного сопровождающего можно будет взять с собой. Пусть он выполняет роль слуги.

— Вот я всякое от вас ожидал, только такого даже и предположить не мог, но я согласен! — кивнул Николай, — Это какое-то испытание?

— В некотором рода — да. Мне нужно получить чистое, ничем не замутнённое мнение, насколько комфорт жилищ моего проекта отличается от стандартов дворца. Поэтому прошу тщательно подмечать все недостатки и вываливать их мне, не стесняясь.

Что я задумал? Так тут всё просто. У меня отстроено два двухэтажных дома для молодых специалистов. В каждом из них четыре квартиры: две трёшки для семейных и две двушки для холостяков. Выходы у всех индивидуальные, как и небольшие палисадники перед окнами.

— Вы же наверняка преследуете какие-то свои цели? — окинул меня Николай подозрительным взглядом.

— Так я этого и не скрываю, — ухмыльнулся я в ответ, — Если уж вам жильё понравится, то кто потом мне хоть слово против скажет?

— А оно мне должно понравиться? — обратился ко мне Николай, явно предполагая, что от него потребуется ответ с этаким намёком на предвзятость.

— Вовсе не обязательно. Вы в праве рубить правду-матку.

— Тогда я согласен. И когда же мы вылетаем?

— Завтра, в семь утра.

* * *

— А я ведь покаяться хочу, Александр Сергеевич, — начал первым разговор Светлейший, когда самолёт набрал высоту и я принял более расслабленную позу.

— Где я и где церковь? — вздохнул я в ответ, и заметив недоумевающий взгляд, пояснил, — По крайней мере, с покаяниями точно не ко мне.

— А-а, шутите, — зевнул Николай, которому вчерашние гуляния и ранняя побудка не дали толком выспаться, — Проверил я, что вы мне про Англию рассказывали. В два разных места задания дал, и в целом всё сошлось. Должен признаться — цифры ошеломляющие! Такое впечатление, что Англия нас за одну из своих колоний держит, а мы, простофили такие, сами её дешёвым сырьём снабжаем, да ещё и благодарим за это. Отчего так происходит, не подскажете?

— Всех причин не назову. Тут вдумчивое исследование потребуется, а у меня для такого нет ни времени, ни достоверных сведений. Навскидку сразу две причины на ум приходят: станки и люди. Собственно, над их разрешением я сейчас и работаю.

— Это каким же образом? — проявил Светлейший живой интерес к нашему разговору.

— Собираюсь в строительстве станкостроительного завода поучаствовать. Недавно в Нижний Новгород летал. Предварительные договорённости уже имею. Даст Бог, в следующем году понемногу начнём осваивать это дело.

— Хм, а меня в долю возьмёте? — прищурился Николай.

— Так мы вроде про акционерное общество договаривались. Там акции любой может купить.

— А управлять кто будет?

— Совет директоров. Для начала, из пяти человек, а если дело разрастётся, то и большее количество станет возможно.

— И где вы этих директоров возьмёте?

— Любой акционер может выставить свою кандидатуру и проголосовать сам за себя своими акциями, или подговорить кого. Но одна акция — один голос.

— Не боитесь, что рано или поздно у вас могут руководство отнять?

— Нет, не боюсь, — помотал я головой, — Я с арифметикой дружу.

— Тогда мне её объясните. Акционерные общества — дело новое. Я про него пока только краем уха слышал.

— Наш Император в тысяча восемьсот седьмом году издал Указ, в котором предусмотрено товарищество по участкам. По сути — это и есть то самое акционерное общество, членами которого могут быть люди всех сословий, а не только купцы.

— Тогда отчего вы его иначе называете?

— Всё дело в акции. Это будет вполне понятная ценная бумага, хорошо защищённая от подделок, которую можно купить или продать, а то и вовсе заложить в банк или ломбард, если вдруг случится острая нужда в деньгах. А у товарищества такого финансового инструмента нет. Под выписку из реестра товарищества денег могут и не дать.

— Скорей всего не дадут, — согласился со мной князь, — Но давайте вернёмся к арифметике.

— Пока нас, учредителей, трое намечается. И мы планируем разделить пятьдесят один процент акций на троих, отписав себе нужный пакет акций по номинальной цене. Дальше, но уже по рыночной цене, достаточно будет докупить ещё три процента, и вуаля — вы всегда будете членом Совета директоров. Лично я так и собираюсь сделать.

— И на что могут рассчитывать эти ваши акционеры? — слегка поморщился Николай.

— На ежегодную выплату дивидендов и на то, что их акции вырастут в цене.

— А они вырастут?

— Смотря как дело пойдёт. Любое предпринимательство — это риск, за что ни возьмись.

— Ладно. Допустим, про станки я понял, но вы ещё про людей сказали.

— Хм-м… Достаточно сложный и многогранный вопрос. Вот так, управляя самолётом и витийствуя при этом, у меня может не хватить таланта, чтобы его полностью охватить, разве, что по верхушкам пробежаться. Вас это устроит?

— Вполне. Тем более я и сам не великий знаток в таких вопросах.

— Тогда я начну с самых низов. С рабочих. Сейчас им в большом количестве просто неоткуда взяться. Наша Империя — аграрная страна, но тем не менее значительная часть её населения живёт впроголодь. Чтобы появился слой работников для тех же мануфактур и заводов, следует обеспечить население продовольствием. И я начал именно с этой задачи.

— Каким образом?

— Скоро сами увидите. Всё покажу и расскажу. И урожаем похвастаюсь. А чтобы понятно было, то на следующий год даже треть моих крестьян сможет обеспечить зерном, овощами и мясом всех остальных. По крайней мере, я на это надеюсь, исходя из достигнутых результатов. Что это даёт? Лично мне — пару — тройку тысяч тех, кого я без всякого риска могу привлечь к работе на мануфактурах. Понимаете? У меня высвободятся работники. Или вы думаете, что самолёты себя сами делают? Так вот нет.

— А что это такое интересненькое внизу? — мягко остановил меня Светлейший, искусно дав понять, что горячиться не стоит.

— Уездный город Остров. Не слишком велик. Живёт за счёт торговли льном, кожей и щетиной, — выдал я короткую справку, — Своё оборонное значение, как крепость, потерял ещё полвека назад.

— Красивый, — вздохнул Николай, провожая взглядом невзрачный городишко, раскинувшийся по обеим берегам реки Великой, — Наверняка те, кто там живёт, никуда не спешат. Это у нас в столице суета сует, но извините, я вас отвлёк, а мы про людей говорили.

Вот тут я и признал Николая, как собеседника. Мастер, что могу сказать! По сути — это он сейчас ненавязчиво управляет нашей беседой. Эти уходы с темы, доверительная интонация и его позиция, якобы непонимания, которая позволяет собеседнику блеснуть эрудицией, а там, увлёкшись, высказать то, что ни при каких бы других условиях не прозвучало.

— Образование. Крестьяне у нас не глупы, но в восьми случаях из десяти — они безграмотны. Что толку ставить такого работника за станок, если он на обычную линейку смотрит, как баран на новые ворота! — решил я продолжить свои высказывания в стиле разгорячённого юноши, что придаёт им изрядную доверительность.

Да, беседа — это та игра, в которую можно играть вдвоём.

— И что вы предлагаете?

— Я делаю. Открыл школу. Нанял хороших учителей и кормлю школьников завтраками и обедами за свой счёт, — улыбнулся я, краем глаза заметив, как вытянулось лицо у Светлейшего.

— А зачем кормить?

— Так тогда их родители своих отпрысков метлой в школу гонят, чтобы они остальных не объедали, и за их оценками присматривают. Поверьте, работает лучше всяких приказов. Опять же, дети получают полноценный рацион питания, а значит меньше болеют и вырастут более крепкими.

— И что им в вашей школе преподают?

— Письмо, арифметику с геометрией, черчение. Это основные предметы. Два раза в неделю студенты про агрономию по часу рассказывают. И раз в неделю дьячок богословие в течении двух часов проповедует. Ещё у них уроки труда три раза в неделю. Парни на станках по дереву работают, а девочки обучаются шитью на швейных машинках.

— Получается?

— Это же дети. Для них нет ничего невозможного, — пожал я плечами, — Главное, пример показать, а дальше они сами до всего дойдут.

— Неужели всё так благостно?

— Конечно же нет. Иногда кого-то отчислять приходится. Но видели бы вы эти драмы! Если какую-то девчонку из школы отчислили, то будь она трижды красавица, то её ценность, как будущей невесты, в разы упадёт. Глупая. Слух по селу тут же пройдёт. С парнями то же самое. Не поверите, даже ко мне их родители на поклон приходят, заставляя отроков показать исстёганную задницу, лишь бы обратно непутёвых чад приняли. И знаете, зачастую родительское воспитание помогает.

— О, а там что такое, весёленькое? — ткнул пальцем Светлейший в своё окно.

Мне пришлось привстать с места, чтобы понять, что он увидел.

Знакомая усадьба, только сейчас вся она выкрашена в лимонно-жёлтый цвет.

— А, усадьба помещика Молочкова. Никогда не вздумайте откликнуться на его предложение и поехать к нему в гости. Он постарается напоить вас самым дешёвым шипучим вином, потом попробует развлечь выстрелом из двух пушек, и заставит смотреть спектакль, лично им написанный, — спокойно заметил я, сверившись с курсом, — Потом предложит продолжение, и желательно, на двоих.

— Что же с ним не так?

— Четыре исхудавшие актрисы и два мужика целых полчаса начнут изображать из себя сонм греческих богов и нести откровенную чушь заунывными голосами. Между сценками в дело будет вступать детский хор, из полутора дюжин ребятишек разного пола и возраста. В благодарность за просмотр его «шедевра» Игнат Иванович предложит переночевать у него, и не просто так. Любых актёров и хористов предложит забрать на выбор, а если отказываться начнёте, то горячо станет утверждать, что они им лично всему обучены. Так это или нет, не знаю. Я от продолжения отказался и добрососедские отношения у нас с ним потом не сложились.

— Пф-ф, какая мерзость! И много у вас такого?

— Судя по скандалам, которые частенько вспыхивают в других губерниях, мы ещё вполне спокойно живём. Без перебора, — чуть было не поморщился я, вспомнив про Арапово.

Так-то неплохой семейный бордель Ганнибалы из этого поселения устроили.

Впрочем, это уже почти в прошлом. Деду сейчас не до новых пассий, его сын далеко не ходок, а неугомонные дядья нынче делом заняты. И кто у нас остался?

Не, не готов сказать, что я разок, ну хорошо — пару-тройку раз не заеду туда «чисто по пути».

Те арапчата, которые у нас, Ганнибалов, так хорошо получаются — весьма ценный ресурс, как выяснилось. Отчего бы ради пользы не отметиться? К тому же, как я успел заметить — никакого принуждения во время процесса не отмечалось, даже наоборот. Одна сплошная взаимность.

Впрочем, отвлёкся. Размечтался не вовремя. Тут рядом опытный собеседник сидит и мои реакции отслеживает. Но поиграем…

— Не подскажете, Ваше Высочество, что в нашей провинциальной глуши целый немецкий посол позабыл? А то чую, завтра он и ко мне припрётся, а вот я не готов ему все свои секреты демонстрировать. Не обессудьте, но если он надумает посетить некоторые мои производства, то его ждёт от ворот поворот.

— Вообще-то, с Германией у нас дружественные отношения, — неуверенно начал было Николай.

— Я вовсе не против дружить семьями и капиталами, но не раньше того, как достойное предложение услышу. А его пока нет, как вы понимаете, — довольно живо перебил я его мысль, не давая ей зародиться и угнездиться.

— Немецкую невесту хочешь? — с этаким прищуром глянул на меня будущий Император, явно прикидывая, кого бы из ему предложенных невест мне сбагрить.

— Не, ни разу не хочу, — открестился я от столь сомнительного счастья, — Страшненькие они все.

— Ты это при моей матушке не ляпни, — со смехом посоветовал мне Светлейший.

— Каюсь. Запамятовал, — улыбнулся я в ответ.

Так-то да. Императрица-мать не наших кровей. Но хороша, чего скрывать. При Екатерине сумела выжить и хоть как-то себя поставить, а сейчас так и вовсе на сыновей изрядное влияние имеет. Разве не умница?

— Собственно, тебе вроде уже кого-то подобрали — «обрадовал» меня Николай.

— Посмотрю, но не дай вам Бог… — с намёком постучал я пальцем по штурвалу.

— Не, ни словом ни взглядом, — замахал тот руками, — Иначе маменька казнит!

Так-то, Николай у нас известный ходок. Говорят, ни одной новой фрейлины не пропустил.

Зато после его заявления о непричастности даже интересно стало — кого же Императрица-мать мне сватать надумала, а самое интересное — с чего бы вдруг?

Так-то, я ещё нагуляться не успел…

Глава 6

Прилетев в Велье, я подрулил к причалу, куда уже успел примчаться Прошка с командой сорванцов.

Когда особых дел нет, они всегда тут толкутся, помогая крепить гидросамолёты к причалам и растяжкам. Так навострились, что куда там кому другому. Ещё бы — за это их иногда берут в полёт! Понятно, что в учебный, который над озером. Так и от него счастья полные штаны!

И трёх минут не прошло, как нам подали помост и мы сошли на причал, но естественно, первым делом отправились осматривать стоящий на воде летающий домрез Императрицы — матери.

Николай в восторге! Я ему нововведение — туалет показал, перед тем, как он впал в эйфорию. В его самолёте такого нет. А мне впору на унитаз привилегию оформлять. Слишком сильное и неоднозначное впечатление он производит на неподготовленного пользователя.

Да, я понимаю, что гидрозатвор и сливной бачок уже были изобретены, но согласно опыта получения привилегий — там достаточно некоторых изменений. А они у меня есть!

Та же поплавочная камера уже достаточное добавление, а уж если всё вместе свести, с системой перелива и общей геометрической формой, то привилегию точно получу.

От особняка уже вскоре примчалась дежурная бричка и мы с Николаем и гвардейцем из его охраны поехали заселять Великого князя на место его временного проживания.

Показной порядок на улицах соблюдён почти идеально. Ровнейшие дороги чуть ли не с мылом помыты. По крайней мере ни одной коровьей лепёшки и прочих подобных аксессуаров сельской жизни я по пути не увидел.

— Сейчас я на вас и вашего спутника браслетики настрою, и можем заходить.

— Что для этого нужно? — поинтересовался Николай.

— Всего лишь ваша рука на полминуты потребуется, не больше, — ответил я, и Великий без малейшего сомнения протянул мне руку.

— Что позволяет браслет? Кстати, Пётр у меня не обучен пользованию перлами.

— Ничего страшного. Чуть потренируется и всё у него получится. Вы по своему желанию можете зажигать свет по всей квартире, немного её нагревать или охлаждать, проветривать, использовать холодильный шкаф, плиту и сушку для волос. Также там есть охранная сигнализация, которая предупредит вас, если кто-то нежелательный попробует пробраться в ваше жилище. Браслет позволит всё это подключать и регулировать, если вы освоите инструкцию будете правильно использовать его выделенные участки и цветные точки на них.

— Хотите сказать, что при помощи вашего браслета даже необученный человек может пользоваться магией? — прищурился Николай Павлович.

— Отчего же хочу, если уже сказал, — развёл я руками.

— Насколько я понимаю — это прорыв в артефакторном деле! И очень даже значимый! Как вы до этого дошли?

— Хм. Не поверите, но кони и морские свинки подсказали, — вовсе не куртуазно почесал я затылок, — Чисто случайно получилось, если разобраться.

— Ладно. Потом расскажете, — рассмеялся Николай, — А сейчас показывайте ваше жильё. Должен же я увидеть, на что подписался.

Я и показал, но отчего-то Великий смеяться перестал, а под конец и вовсе выглядел растерянно.

Нет, я понимаю, что с комфортом слегка переборщил, и пусть у меня нет дворцовой пышности и великолепия, но жить в моих домах на порядок веселей.

— А откуда берётся горячая вода и тепло зимой? — нашёл вдруг Николай слабое место в моих строениях.

— Из полуподвального помещения. Там царствует истопник, который следит за пополнением торфяных брикетов для водогрейного котла, а по зиме отапливает дома дровами, через целую систему дымоходов. Кстати, он же и воду закачивает в бак, что наверху. К сожалению, пока привозную, с родника.

Эх, чуть было не проговорился, но к счастью, остался непонятым. Не могу же я сказать, что артезианская скважина мне бы не помешала, но вот её пока никак не осилить.

— Ещё окна меня удивили. Что за материал в них использован? Через него же ничего не видно!

— Материал новый. На рамах он в три слоя стоит, через промежуток в три пальца, — продемонстрировал я на пальцах толщину пластиковых пакетов, — А если на улицу желаете выглянуть, так в зале есть окно из обычного стекла. Вполне удачное решение получилось, чтобы улицу по зиме не отапливать.

Хех. Не объяснить же мне Николаю, что мои дома с толстыми литыми стенами из пенобетона — это прорыв в строительстве, а тем более, в вопросах комфорта и цены на содержание жилья.

Строить их можно быстро. Благо, опалубка для типового дома одна и та же. И она многоразовая.

Зато пожары, бич этого времени, моим домам не страшны. Их стены любой огонь выдержат.

Оставив Николая обживаться в новом доме до обеда, я поспешил к себе в контору.

Не стану утверждать, но похоже — моё решение его удивило.

Его Высочество, родившееся с золотой ложкой, допустим во рту, видимо считал, что оказывает мне великую честь своим присутствием. В какой-то мере так оно и есть, если смотреть на ситуацию глазами постороннего, но у меня иной угол зрения.

На незапланированный визит он сам напросился, этаким незваным гостем.

Вот не верю, что он не догадывался, сколько у меня хлопот образовалось перед высочайшим визитом! Оттого — пусть терпит. Едино что — отправил к нему Акулину с вопросом, не желает ли Великий князь перед сном в обычной русской бане попариться.

Согласился, и судя по всему, даже слюни пустил. Зря. Его же просто про баню спросили, а не про баню с девочками. Впрочем, и с последним вопрос легко решить — Акулина мне про это прямо сказала и даже цену назвала. Кстати, за полдюжины молоденьких девиц вовсе недорого получается. Смешные деньги! Стоит заметить — никакого насилия и гнёта крепостничества! Интересный момент. Надо будет допытать Акульку, отчего вдруг такой энтузиазм у населения. Помнится, мне одна балерина, и та дороже встала.

Кареты в мой двор начали въезжать в шестом часу вечера.

Не один я их ждал, храм тут же обозначил своё присутствие радостным перезвоном колоколов, явно намекая, что готов принять высоких гостей.

Николай подскочил к своей матушке, помогая выйти из кареты, а потом жёстко припал ей на уши.

В итоге мне пришлось активировать ещё пару браслетов. Императрица сама решилась проверить слова сына, и заселиться не в подготовленные гостевые покои в моём особняке, а в типовой дом, предназначенный для проживания молодых специалистов.

Это как? Похоже я зря кучу денег потратил на отделку помещений внутри особняка. Никто на них не покусился. Зато мне пришлось плотнячком заселять новые дома.

Даже немецкий посол, и тот себе там жильё попросил.

Что могу сказать — строительство было, есть и будет одним из самых активных средств для вложения и инвестирования денег. Отчего бы мне сливки не снять?

Я предложил новый стандарт комфорта, а возведение типового четырёх квартирного дома происходит быстро и стоит недорого. Для меня.

Раздуть первую волну восторга, чтобы построить четыре — пять таких домов в Пскове, а потом, на второй волне восхищения, заехать в ту же Москву — чем не план.

Бакелитовая фанера не меньше пятидесяти отливок выдержит, не теряя качества. Так что один — два комплекта типовой опалубки, и можно отливать дома, как на конвейере.

Хм, есть над чем подумать.

А пока… Чай со сдобой.

Короткая экскурсия, потом званый ужин.

— Александр Сергеевич, я вас не узнаю, — довольно игриво начала Императрица-мать, щёки которой слегка порозовели от выпитого, — Обычно вы всегда подарками умели удивить, а сегодня себе изменяете.

— Подарок у меня приготовлен, если желаете, прямо сейчас занесут.

— А и желаю.

— Семён, крикни служивым, что подарок можно заносить, — усмехнулся я, отдавая распоряжение слуге.

Преувеличенно покряхтывая, как и договаривались, двое отставников занесли в зал полотняные носилки, прикрытые вышитой скатёркой.

— Ставьте его туда, — показал я рукой на стол в углу, а сам встал и пошёл к нему же, — Господа, в конце зимы я обратился к Её Величеству с просьбой о выделении мне семян капусты. Моя просьба была милостиво удовлетворена и сегодня самое время отчитаться о достигнутых успехах, — с этими словами я сдёрнул скатёрку, являя взорам гостей громадный капустный кочан поистине богатырского размера, — Вес кочана — ровно пуд.

— Он настоящий? — пискнула одна из фрейлин.

— Подойдите и проверьте, — предложил я в ответ.

Она и подошла. Даже оторванный листик пожевала.

— Красивая пара выйдет, — словно между делом заметила Императрица, которая не так давно с явным намёком лично представила мне эту девицу, — А уж как они похожи, — отвесила она весьма сомнительный комплимент, так как Пушкина красавцем сложно назвать, а девушка действительно хороша.

Румяна, моего роста и волос похож, такой же кучерявый, но более тонкий.

В конце ужина, когда все изрядно осоловели от выпитого и съеденного, мы с Николаем переглянулись. Пора. В темпе организовали выход дам к местам отдыха, а сами, огородами, устремились в баню.

* * *

— Далеко намылились, Ваше Сиятельство? — прозвучал из кустов сирени знакомый мне густой бас начальника службы охраны.

— Да вот, решили с Великим князем в баньке попариться, Дмитрий Владимирович, — остановившись, объяснил я наш маршрут. — Как в селе дела?

— Да вроде всё спокойно, — услышал я в ответ. — Кучка пацанов на озере раков ловит, но эту мелюзгу никакими запретами дома не удержишь. Да ещё Акулина с полдюжины девок в баню провела. А так все сельчане, как вы и просили, до рассвета по домам сидят.

— Добро, — остался я доволен докладом. — Если что, где найти меня знаете.

— Как он вас узнал в темноте? Не зги ведь не видно, — услышал я ожидаемый вопрос от князя, стоило нам только отойти от охранника. — И с чего бы это у вас крестьяне по домам сидят?

— У меня охранники с тепловизорами по ночам службу несут, — объяснил я князю. — Не скажу, что с их помощью видно, как днём, но человека от животного с расстояния в пятьдесят саженей отличить можно. Как мы только что видели, некоторые меня даже по силуэту и походке в темноте могут узнать. А крестьяне с дворов носа не показывают, потому что я на время вашего визита просто объявил в селе комендантский час от заката до рассвета.

— Сурово, однако, — заметил Николай Павлович. — Прямо как во время карантина.

— Ну, так и гости у меня нынче не простые, — открыл я дверь бани и пропустил вперёд Великого князя.

Что мы с Николаем Павловичем вытворяли в бане с кучей девушек, рассказывать не буду. Могу только кратко резюмировать: заодно и помылись.

— Какая благостная деревенская жизнь! — довольно заявил князь в предбаннике, после третьего захода в парилку. — Так и жил бы до зимы у вас. Построил дачу с вами по соседству, да и проводил всё лето на Псковщине. Примите такого соседа, как я?

— У вас же целое Царское Село есть, — не понял я посыла Николая Павловича. — Зачем вам ещё в Псковской губернии дача?

— А чем климат в Царском Селе отличается от столичного, если между ними всего двадцать пять вёрст? Та же сырость да промозглость, а у меня, как вы знаете, Сашке ещё и полгодика не стукнуло.

— В Пскове климат тоже не сахар, — возразил я. — Если ставить целью заботу о здоровье ребёнка и близких, то в целях профилактики различных заболеваний лучше ежегодно проводить лето на тёплом берегу моря.

— Это, например, где? В Италии что ли? — фыркнул князь.

— Имея недвижимость за рубежом, вы с семьей запросто можете стать заложниками. О том, какому влиянию подвергаются наши соотечественники за границей, я и вовсе молчу, — помотал я головой. — Что мешает вам построить дачу на берегу Чёрного моря? Взять хотя бы тот же Крым, который благодаря усилиям вашей бабушки уже тридцать пять лет является территорией Российской Империи?

— Прекрасное место, — согласился со мной князь. — Я два года назад весь полуостров объехал. Бахчисарай со своим ханским дворцом меня, конечно, сильно впечатлил. Впрочем, всё побережье Крыма заслуживает внимания, вот только с дорогами там не очень.

— Дорога от столицы до Царского Села тоже не вдруг возникла, — заметил я. — Скажу больше — в момент основания Санкт-Петербурга Царского Села и в помине не было. Кому, как не Романовым подавать пример остальным и не начать осваивать Крым? Взять тот же южный берег полуострова — там ведь средиземноморский климат, сравнимый с климатом Лазурного берега Франции и Лигурийского побережья Италии. Лично я, при случае обязательно в Крыму приобрету землицы и построю там какой-нибудь пансионат. Буду туда своих передовиков производства на отдых отправлять. Так сказать, в качестве поощрения и для поправки здоровья.

— Действительно, — задумался Николай Павлович. — У селения Ялта есть красивые места. Правда, далеко вся эта красота от столицы.

— У вас теперь гидропланы есть, — хмыкнул я в ответ. — Несколько часов лёту и приводнитесь прямо на Чёрном море. Тем, кто боится летать, можно будет воспользоваться суднами на воздушной подушке. У меня инженеры сейчас как раз рассчитывают это новый вид транспорта. При случае покажу чертежи. Хотелось бы послушать ваше мнение.

От беседы нас отвлёк начавшийся у входа громкий спор Акулины с моим начальником охраны.

— Пусти к князю, говорю, дура, — как в трубу басил Дмитрий Владимирович. — Я по делу.

— Моются они с Его Императорским Высочеством, — не менее громко возражала Акулька. — Позже приходи.

Зная непоколебимость девушки и настойчивость Дмитрия Владимировича можно было смело сказать — эти двое будут препираться до утра. Поэтому я решил остановить спор и крикнул через дверь, чтобы Акулька пропустила охранника.

— Что случилось, Дмитрий Владимирович? — не стесняясь Николая Павловича, поинтересовался я у мужчины.

— Нарушителя возле ткацкой мануфактуры задержали. Пытался в химическую лабораторию проникнуть, — кратко доложил охранник.

— Допросили? Выяснили кто такой и откуда?

— Он пока не в состоянии разговаривать, — почесал затылок мужчина. — Мои ребята перестарались и песчаным цепом ему по голове заехали. Но судя по сопению, он вроде дышит.

Да, пришлось нам помудрить с отставниками. Вроде и вооружить их чем-то нужно было, чтобы тех же пьяных драчунов разнимать, и сделать так, чтобы не покалечить и не убить нечаянно.

— Дмитрий Владимирович, ты же военный. Не можешь определить, жив человек или нет?

— Так он, гад такой, невидимый, — заявил охранник. — Я сколько отслужил, но с таким явлением первый раз встречаюсь. Если б не тепловизоры, мои люди его ни в жизнь не увидели бы. Мы его как смогли обыскали и связали, да в мешок из под зерна запихали на всякий случай.

Не стоит думать, что я такой предусмотрительный и специально создал для своих егерей перлы-тепловизоры, дабы ловить невидимых гостей. Просто, когда возник вопрос о том, как нести службу ночью, я перепробовал разные прообразы приборов ночного видения и именно тепловизор оказался наиболее удобным для постоянного использования. Да и аурума на него требовалось гораздо меньше, чем на перлы, работающие на принципах, отличных от тепловизора. Можно сказать, что это один из тех случаев, когда моя скупость пошла на пользу. С известными в моём мире приборами ночного видения, которые преобразовывают слабый свет в видимое изображение, мои парни едва бы заметили человека-невидимку — невозможно увидеть ночью то, чего не видно даже днём.

— А вечер-то перестаёт быть томным, — посмотрел я на великого князя, который стал невольным участником происходящего. — Поговорим с нарушителем? Кстати, Дмитрий Владимирович, а где задержанный?

— Так около входа в баню в мешке лежит. Мои ребята его охраняют.

— Ну, так скажи, чтобы сюда затащили, — отдал я распоряжение.

Не прошло и минуты как двое крепких егерей затащили мешок в предбанник и с грохотом вытряхнули из него на пол невидимое тело.

— При обыске оружие не нашли? — глянул я на одного из здоровых мужиков.

— Никак нет, ваше сиятельство, — помотал тот в ответ головой. — Только стальной прут в сапоге был, да в кармане связка металлических крючков разного профиля. Видимо для того, что замки открывать.

— Очень интересное решение, — присмотрелся я к еле заметному голубому свечению в районе вываленного тела. — Пожалуй, я сделал бы точно так же, если б мне нужна была невидимость.

— Князь, а можешь к своим размышлениям пояснения давать? — попросил Николай Павлович.

— С удовольствием. В том году я уже встречал человека с перлом-невидимкой. Тот артефакт был из ветви Материи и делал человека полностью прозрачным. У этого кренделя, — подошёл я к источнику свечения и склонился над ним, — Перл создаёт оптическое искажение и в результате мы видим не сквозь человека, а то, что за ним. Можно сказать, что изображение, находящееся за человеком, огибает его.

Ощупав светящееся место, я понял, что артефакт закреплен на шее «невидимки» с помощью кожаного ремешка. Немного повозившись с застежкой, я снял перл с тела человека и тот стал видимым.

— Твою мать, — выругался Николай Павлович. — Александр Сергеевич, попроси своих парней позвать из моих покоев Петра и пусть найдут капитана Резника Илью Григорьевича. Его присутствие тоже желательно.

— Илья Григорьевич — это же фоторепортёр, — вспомнил я имя-отчество мужчины лет тридцати, которому делал перл-фотоаппарат по просьбе министра внутренних дел. — Так он капитан?

— А что в этом удивительного? — перевёл на меня взгляд князь с лежащего на полу мужчины. — Илья Григорьевич один из подчинённых Осипа Петровича Козодавлева. Вернее, он человек графа Вязмитинова, а тот управляющий Министерством полиции в составе Министерства внутренних дел. Неужели вы думаете, что в кортеж моей матери может попасть кто угодно?

— А этот в таком случае, как оказался в свите вашей мамы и что он делал около моей лаборатории? — кивнул я на лежащего на полу грума из экипажа прусского посла.

— Обещаю, что мы выясним, как так случилось, и я всё расскажу, — заверил меня князь. — А пока будь добр уведи девок и дождись меня в своём доме.

Вот так всегда — как девок любить, так вместе, а как горячим запахло. то отойди, Александр Сергеевич в сторонку, и не отсвечивай. Да и ладно. Не больно-то и хотелось лезть в эти шпионские игры с прусским послом.

А может это обычный промышленный шпионаж?

Хотелось бы верить. Это проще, чем политика.

Глава 7

Давненько я не пробуждался под благоухание кофе — того самого, что, словно ароматный дымок, стелется по утренней прохладе, возвещая наступление нового дня. Сегодня же его терпкий шлейф проник даже сквозь плотные пологи балдахина, обволакивая сознание, не давая возможности продолжить уютный сон. Выглянув из-за тяжёлых складок ткани, я узрел: за моим рабочим столом, вальяжно откинувшись на спинку кресла, восседал Николай Павлович. Его шляпа, нарушая все законы гравитации, непонятным мне образом балансировала на подлокотнике, а в руках он держал фарфоровую чашку, из которой поднимался лёгкий пар. Возле локтя — тарелка с пирожками, о происхождении которых можно было даже не гадать, поскольку по утрам в доме выпечкой занимается только Акулина.

— Аннулирую своё предложение о соседском поместье в Псковщине, — без предисловий объявил князь, жадно откусывая кусочек пирожка. — Твои петухи, друг мой, способны разбудить даже спящего медведя. Ни свет, ни заря орут так, будто на них напало войско Наполеона.

Я лишь фыркнул, потирая затылок. Нет, ну каков наглец⁈ Мало того, что устроил в моей спальне столовую, так ему ещё и мои петухи не угодили. Можно подумать в Аничковом дворце, в котором сейчас проживает двор брата Императора, тишина царствует.

— Не ожидал, что великий князь будет страдать из-за скромного деревенского оркестра, — буркнул я, спуская ноги на пол. — Кстати, для добрых соседей я по дешёвке формирую артефакты, заглушающие петушиные трели. Сам таким пользуюсь и сплю, как младенец.

— Ты меня не дослушал, — отпил кофе Николай Павлович, и в его глазах мелькнул лукавый огонёк. — Я не хочу быть твоим соседом в Псковской губернии, а вот Крым — совсем другое дело.

Это заявление заставило меня замереть со штанами в руках.

— Это что же такое ночью приключилось, что вдруг в Тавриду потянуло? — нахмурился я, надел брюки и направился к умывальнику.

— Разговор с матерью, — усмехнулся гость, но в этой улыбке не было веселья. — Долгий, обстоятельный… и, думаю, с последствиями. Она ждёт нас у себя. Собственно, за тобой меня и послала, чтобы ты не ускользнул по своим «хозяйственным делам».

— Какая несправедливость! — театрально воскликнул я, вытирая лицо полотенцем. — На правах хозяина имения я бы и сам заглянул пожелать императрице доброго утра. А что с прусским шпионом? Допросили? Или тайны пришлось выколачивать?

— Допросили, — кивнул Романов, но тон его вдруг стал серьёзнее. — Однако кое-что лично мне осталось непонятным. Мария Фёдоровна сама тебе всё разъяснит. Скорее более чем двумя словами…

— Промышленный шпионаж? Политика? — настаивал я, застёгивая сорочку.

— Смесь всего, — небрежно махнул в ответ рукой князь, и в этом движении проглядывала усталость, словно Романов сам всю ночь выбивал показания из задержанного. — В общем, готовься: разговор предстоит не из лёгких.

Мать Николая Павловича мы застали за раскладыванием пасьянса в одной из комнат, которую её свита на скорую руку превратила в будуар. Подле неё у окна сидела одна из фрейлин лет тридцати пяти и что-то вышивала на пяльцах — её игла резво взлетала и опускалась подобно пичужке, перелетающей с ветки на ветку в зимнем саду.

На наше появление Мария Фёдоровна лишь слегка приподняла руку с картой, будто дирижируя оркестром, и указала ей на стулья напротив себя.

— Татьяна Васильевна, оставьте нас, — бросила она фрейлине, не отрывая взгляда от карты. Женщина встала, и в её движении было что-то странно знакомое — словно тень прошлого, мелькнувшая в старинном зеркале. Её лицо… казалось, я видел его вчера, или во сне, или на портрете. Склонив голову в поклоне, фрейлина вышла и отзвук её шагов стих за дверью.

Императрица снова погрузилась в расклад, её губы двигались, будто шепча заклинания. Понятное дело, что Мария Фёдоровна ни разу не колдунья, и если б я умел читать по губам, то возможно и сказал бы, что нашёптывает женщина, но думаю, что она просто проговаривала наименование каждой карты, оказавшейся в её руке. Наконец-то пасьянс на столе сошёлся, Императрица победно улыбнулась и проворно принялась тасовать колоду.

— Хотите, я вам погадаю, Александр Сергеевич? — мешая карты в руках, как заправская цыганка, с азартом посмотрела на меня Мария Фёдоровна. — Всё расскажу. Что было. Что будет. Чем сердце успокоится.

— Карты для пасьянса приравниваются к игральным, а на них не гадают — они правду не говорят, — отказался я от сеанса картомантии. — Да и гаданиям я предпочитаю сухие факты. Например, чтобы не теряться в догадках, с удовольствием послушал бы, как человек из свиты немецкого посла оказался у дверей моей лаборатории и что он хотел в ней найти.

— Луи Жак Тенар. Знакомое имя? — с прищуром посмотрела на меня женщина.

— Насколько помню, этот человек в Дерпте принимал у меня алюминий на экспертизу. По крайней мере, так представился эксперт из Парижа.

— А ваш пленник подсказал, что до этого вы подсунули французу технологию получения безумно дорого металла. Представляете насколько был огорчён Тенар, когда принимал у тебя сто двадцать пять пудов алюминия. Кстати, откуда у вас его столько взялось? И напомните сумму, которую вы получили от банка Лионский кредит.

— Алюминий я обнаружил в подвале дома покойного Шешковского, — пустился я в объяснения, которые давно были мной приготовлены для любопытных, но был прерван.

— Молодец. Так всем и говорите. Сын палача моей свекрови был сильным формирователем перлов и большим выдумщиком. Пойди сейчас, проверь, что он химичил у себя дома. Думаю, что многие поверят в такое происхождение металла, — неожиданно, как снег в мае, свалилось на меня одобрение Императрицы. — А хотите я сама скажу, сколько денег вы получили от шаромыжников, только в перерасчёте на французские франки?

— Я не слежу за курсами валют, — пожал я плечами. — К тому же всяким песо, фунтам и долларам предпочитаю отечественный рубль, желательно серебряный. Одного понять не могу — какое отношение имеет прусский грум, пойманный у дверей моего дома, ко всему ранее сказанному?

— Луи Жак Тенар через свою супругу Викторию Умблот является каким-то дальним родственником прусского посла и уговорил того взять к себе на службу человека, пойманного вашими егерями. Кстати, сегодня же подайте список лиц, участвующих в задержании. Думаю, что по серебряной медали «За храбрость» они заслужили. Только лишних не приписывайте. А то у нас вечно непричастных награждают, а невиновных наказывают.

— Я правильно понимаю, что француз, испытывающий чувства антипатии ко мне, через прусского посла подослал своего человека, чтобы тот пробрался в моё имение? Я могу получить с лягушатника сатисфакцию?

— Не думаю, что Тенар в ближайшее время появится России. Да и вам пока не следует выезжать из страны. Кто его знает, как отреагируют французы на ваше появление, зная, что один из их банков выплатил вам шестьдесят миллионов франков. Да и в Пруссии с Австрией вам не рады будут, а уж про англичан я и вовсе молчу.

— А эти-то здесь с какого бока? Им-то я что плохого сделал? Французский частный банк получил от меня алюминий по курсу, который сам же и установил. Их посла за язык никто не тянул. Какое отношение имеют все остальные к обычной торговой сделке?

— Как вы думаете, где обычно берёт деньги частный банк, когда ему не хватает средств, чтобы совершить выгодную сделку?

— Я слабо знаком с банковским делом, но думаю, что в случае нехватки денег, частный банк может обратиться за помощью к государственному банку.

— Лионский кредит так и сделал, — кивнула Императрица. — Как вам, наверно, известно согласно Парижскому мирному договору от пятнадцатого года, Франция в этом году имеет право просить у Священного Союза вывести со своей территории оккупационные войска. Этот вопрос, в числе других, будет поднят в конце сентября этого года на Ахенском конгрессе. Австрия, Пруссия, Англия, да и Российская Империя тоже, не против того, чтобы вывести свои войска, но при условии, что Франция своевременно выплатит контрибуцию в размере двухсот шестидесяти миллионов франков. И тут появляетесь вы и делаете в бюджете лягушатников огромную дыру.

— В этой логике есть изъян, — возразил я. — Дело в том, что я не воровал у шаромыжников шестьдесят миллионов, а честно продал им на эту сумму дефицитный металл по цене, которую они сами же и установили. В конце концов, если французам не хватает денег на выплату репараций, то пусть они с теми же англичанами алюминием рассчитаются. Только предупредите нашего Императора, чтобы он не соглашался на такую сделку.

— Шутите, — улыбнулась Мария Фёдоровна. — Ступайте князь. Мне Николаю Павловичу нужно пару слов сказать. К тому же Вы грозились мне своё имение показать, а я ещё не одета подобающим образом, чтобы выезжать в поле.

— Разрешите вопрос, Ваше Императорское Величество? — решил перед уходом выяснить все последствия, которые могут последовать за событиями прошедшей ночи. — А что с послом, который привёз в мой дом шпиона?

— России не выгодно обострять отношения с союзниками. Тем более, накануне Ахенского конгресса. Так что пока посол останется Российской Империи, а там видно будет.

«Ещё орден Сутулова с закруткой на спине ему повесьте, чистоплюи», — хотелось высказаться мне, но сдержался и вышел из комнаты, услышав, как за спиной вновь зашелестели карты.

— Александр Сергеевич, — нагнал меня великий князь по дороге к моему дому и пристроился рядом. — Вы про сатисфакцию говорили. А какое оружие выбрали бы, если б случилась дуэль с французом.

— А кто он такой, чтобы с ним драться? Он решил проверить прочность замков в моём доме, а я могу проверить насколько крепко само жилище Тенара.

— Это каким же образом? — внезапно остановился Николай Павлович, и в его голосе прозвучало настоящее любопытство.

— Натравлю на его дом, или где он там обитает, стаю морских свинок, а для пущего эффекта каждой дам в лапы по пуду пороха или чего мощнее. Вот и посмотрим, правду ли говорят, что французы строят на века.

— Вы снова шутите, — улыбнулся Романов, но в его глазах мелькнуло сомнение. — Как же грызун сможет целый пуд пороха унести? Разве что вы для них усиляющие перлы сделаете.

— Мои свинки и так справятся, — заверил я князя, пряча усмешку.

Не рассказывать же ему, что можно посадить животное в небольшой планер, набитый взрывчаткой, приделать к нему несколько перлов и управлять полётом, находясь в любой точке Российской Империи. Естественно понадобятся ретрансляторы для передачи изображения, которое будет идти с летающей бомбы, но этот вопрос вполне решаемый, хоть и не быстрый. Но если меня всерьёз разозлить, то я могу и вплотную им заняться.

* * *

Поездка по имению Велье с Их Величеством Императрицей Марией Фёдоровной у нас была назначена после завтрака.

Утро выдалось ясным, словно сама природа стремилась угодить августейшей гостье. Солнце золотило купола сельской церкви, а легкий ветерок трепал шелковые ленты на шляпах фрейлин, суетившихся у крыльца. Кареты уже стояли во дворе, но Императрица, вопреки ожиданиям, предложила прогуляться пешком до оранжереи.

— Мне говорили, здесь сохранились вековые дубы, — проговорила она, поправляя кружевную накидку.

Голос её звучал мягко, но в глубине, как всегда, угадывалась та напряженная нота, что напоминала о вечной борьбе между долгом и усталостью.

— Да, возле древнего городища есть небольшая дубовая роща, — согласился я, — Но это относительно молодая посадка. Не удивлюсь, если когда-нибудь узнаю, что дубки специально высадили во времена Петра Первого. А самый большой дуб у нас произрастает в Псковско-Печерском монастыре. Его ствол руками не обхватить.

Вперёд верхом выехали два моих отставника, чтобы разгонять любопытных, а мы двинулись следом. Александра Фёдоровна шла неторопливо, порой останавливаясь, чтобы коснуться руками гладкого ствола яблони или вдохнуть аромат цветов. Казалось, в эти мгновения она пыталась забыть о Петербурге с его тревогами, о письмах, что ждали в кабинете, о неумолчном шепоте двора.

— Das ist zumindest amüsant,* — послышалось из-за спины.

* Это по меньшей мере забавно. (нем.)

— Говорите по-русски, — тут же отреагировала Императрица.

— Глазам не могу поверить! У него арбалет. Боже, я даже представить себе не мог, что такое древнее оружие ещё существует! — с пафосом и желанием привлечь к себе внимание громогласно заявил немецкий посол, — Это же такая древность! Неужели в России их до сих пор применяют. Или вы, князь, специально музей ограбили, чтобы нас поразить?

Нормально он на вид моего отставника отреагировал. Даже не ожидал такого подарка.

— Жаль, что вы так плохо разбираетесь в оружии, — спокойно заметил я, чуть усилив свой голос магией, оттого меня услышала вся свита Марии Фёдоровны.

— Я хорошо разбираюсь в оружии! — возмущённо ответил немец.

— Сколько выстрелов в минуту может сделать обученный и опытный немецкий солдат?

— Не меньше трёх, — гордо возвестил посол.

— А мой боец успеет выстрелить больше тридцать раз.

— Lüge! — завопил было посол, но тут же поправился, — Не может быть, я вам не верю!

— Ваше Величество, разрешите переубедить господина посла? — обратился я к царственной особе.

— Разрешаю.

— Фёдор, — окликнул я знакомого десятника, с которым мы неплохо знакомы, — Покажи немцу, как твой арбалет работает. Только вон к тому забору отойдите, — подмигнул я отставнику, — Десять выстрелов и постарайся уложиться в пятнадцать секунд.

— Сделаю, — спрыгнул отставник с коня, и махнул рукой, приглашая посла последовать за ним.

— А мы с вами давайте отсюда посмотрим, а то там будет шумно, — ехидно ухмыльнулся я.

Семизарядный магазин арбалета мне повторить не удалось — болты виноваты. Они толще, длинней и тяжелей оригинальных, и в наш магазин их только пять штук уместилось. Зато каждый наконечник с сюрпризом.

Каждый арбалетчик получил от меня перл на Силу. В меру откалиброванный, чтобы кости и сухожилия не порвал, но с нагрузкой в девяносто килограммов справляется без особого превозмогания.

По боковой дорожке Фёдор с послом отошли от нас метров на двадцать, а там отставник показал класс стрельбы.

Хех. Вроде и сумел я вовремя активировать перл Тишины, лишь наполовину подав в него личную эссенцию, а всё равно дамы охнули, и кому-то срочно потребовалась нюхательная соль.

Первым зарядом в каждом магазине стоит Хлопушка. Пять граммов пороха, полграмма алюминиевой пудры и пистон вставлены тупоносый наконечник из бронзы. Хлопает, как выстрел из охотничьего ружья, ну, и поморгать заставляет минуту — другую, если близко находишься.

По итогам стрельбы имеем покалеченный забор, где две доски подлежат замене, а ещё в четырёх видны хвостовики болтов. Фёдор аккуратно поддерживает под локоток посла, отчаянно трущего глаза.

— Пройдёмте в оранжереи? — поворачиваюсь я к свите, — А там глядишь, и посол нас догонит.

Вроде кивают. Предлагаю Императрице свою руку и она тут же подхватывает меня, используя, как опору.

В оранжереях у меня сейчас царствуют перцы. Разные. Больше двух десятков разных сортов высажено сразу после того, как отсюда вынесли рассаду. Отчего такое разнообразие? Так тут всё просто — никто не смог мне дать чётких определений, что из себя представляет каждый сорт. Поэтому придётся доходить своим умом, когда станет понятно, что же у меня созрело. Но кое-какие результаты уже есть, и про них сейчас Её Величеству с удовольствием вещает бывший студент, ныне начальствующий над оранжереями и теплицами.

Потом мы объезжали мой «огород», где сейчас активно убирают урожай картофеля. В среднем у меня выходит больше тысячи пудов с десятины и это далеко не предел. На следующий год чуть поработаю над селекцией и землю получше подготовлю. А пока радуемся тому, что есть.

Зато уж когда Императрица увидела мои капустные поля… Ох, как её проняло!

Капусточка славная у меня уродилась, и много, пусть и разных сортов, но ни один меньше полутора тысяч пудов с десятины вряд ли даст, если верить предварительным замерам. А уж как её холили и лелеяли, предполагая приезд Императрицы, которая зёрна для посадки выделила, так это отдельная история. И капуста не подвела. Вымахала, радуя глаз стройными рядами кочанов, уходящими вдаль на добрых полверсты.

— Это же сколько у вас капусты будет, Александр Сергеевич? — только и смогла поинтересоваться Императрица, когда перед её взором раскинулись капустные поля.

— Надеюсь, не меньше двадцати тысяч пудов сниму. Мог бы и больше вырастить, но семян лишь на это хватило.

— А куда такую прорву девать станете — уже определились? — тут же нащупала она моё слабое место.

— Половину собираюсь продать кочанами, остальные заложу на хранение и начну квасить.

— Это правильно. К тому же, слышала, что с солью у вас всё хорошо, — дала мне понять Мария Фёдоровна, что ей известно про мои начинания в Прикамье.

Пшеничные поля, где уже завершилась уборка урожая и шёл лишь обмолот зерна на токах, у Её Величества явно выраженного интереса не вызвали.

— Покажите мне самолёт, — попросила она, и в её тоне вновь зазвучала привычная твердость.

У причала Мария Фёдоровна, ступив на борт, вдруг обернулась ко мне и довольно громко сказала: — Пока давайте там побудем вдвоём.

— Как скажете, Ваше Величество, — склонил я голову в положенном поклоне.

Её предложение отсекло свиту, а мы присели на кресла, глядя в окно на озеро Велье.

— Знаете, иногда мне кажется, будто Россия — это огромное озеро. Со стороны — гладь, а в глубине… — Она не договорила, устремив взгляд вдаль, где над стеной камыша медленно поднимался дымок от рыбацкого костра.

Гидросамолёт слегка покачивало и лишь плеск набегающих волн вмешивался в тишину внутри салона. Её Величество, стиснув руки на коленях, едва слышно шептала что-то по-немецки — то ли строчки из Гёте, то ли детскую молитву.

— Александр Сергеевич, а для чего здесь клетка устроена? — ткнула пальчиком Императрица в угол салона.

— Для чижиков, Ваше Величество. Чиж — птица неприхотливая, и поёт хорошо, а мои чижики ещё и салон будут освещать. Хотя кроме них я бы ещё какой-то из фрейлин перл сделал. Тогда она и свет для чтения обеспечит, и чай или кофе сможет во время полёта приготовить.

— Вот Голицыной и сделайте. Екатерина Дмитриевна девушка очень способная и интересная. Хорошо образована, княжна из знатного рода, и характер у неё чудесный. Такой бриллиант долго в невестах не удержится. Уведут девушку — потом локти кусать будете.

Ого, на этот раз Мария Фёдоровна за меня уже всерьёз взялась.

— Вряд ли княжне мой образ жизни понравится, а я его в ближайшие годы менять не собираюсь. Опять же, оставить молодую жену одну и в Петербурге, полном разных соблазнов — глупость несусветная.

— А вы с ней поговорите на эту темя, когда перл для неё будете формировать. И да, лучше его в колечко вставить.

— М-м, кольца приличного случаю у меня не заготовлено. Я на браслет рассчитывал.

— Браслет… Хорошо, пусть будет браслет. Всё лучше, чем ничего, — буквально на пару секунд задумалась Императрица, прежде чем вынесла свой вердикт, — Только потом сразу не убегайте. Погода хорошая. Выведите девушку на прогулку, хотя бы на полчаса. От вас не убудет, а у неё потом на всю жизнь воспоминания останутся.

Покинув причал, мы ещё немного прокатились вдоль полей, где вовсю кипела работа, и нагуляв изрядный аппетит, вернулись в усадьбу, чтобы плотно пообедать.

Перл для Голицыной я взялся формировать после вечернего чая. Получилось очень удачно, и даже с некоторым перебором по его возможностям.

Под неторопливое формирование мы с княжной очень мило поболтали. Оказывается, я очень понравился её матушке. Вот тут-то я и сообразил, кого же мне напомнила та фрейлина, что утром в спальне Императрицы с вышивкой в руках была замечена.

Хм, сдаётся — охота на меня по всем правилам открыта, и даже смотрины уже прошли. Крепко меня дамы обложили, а впереди ещё вечерняя прогулка. Надо будет крайне тактично узнать у княжны, насколько она привязана к столице и всем её «прелестям», включая пышные балы, званые вечера и театральные премьеры.

Но девушка и впрямь хороша, чего уж скрывать! Может и права мудрая Императрица — такую упустишь, а потом пожалеешь не раз.

Опять же — под венец пока силой никто не тащит, так что, посмотрим.

Глава 8

Наступил день, долгожданный и важный — день, когда мне предстояло вручить Императрице-матушке три летающих дормеза, а Его Императорскому Высочеству Николаю Павловичу копии моего Катрана. Работа была выполнена безупречно, пилоты обучены, совесть чиста, а душа спокойна. Настроение было не просто хорошим — оно светилось радостью от сделанного.

Еще с раннего утра, по просьбе Марии Фёдоровны, я прибыл в её временные покои и был немедленно провожён фрейлиной в будуар Императрицы.

— Присаживайтесь, Александр Сергеевич, — произнесла она мягким, но повелительным голосом, указывая на стул рядом со своим сыном. — Мы уже оценили ваше мастерство и трудолюбие, и теперь настал наш с Николаем Павловичем черёд расплатиться за проделанную работу.

С этими словами Мария Фёдоровна щёлкнула пальцами, и одна из придворных дам бережно положила на стол кожаную папку с серебряными уголками. Открыв её, Императрица извлекла чек, исписанный множеством подписей, среди которых особенно выделялась роспись Александра I.

— Просим вас взглянуть и подтвердить: всё ли верно? — протянула она документ.

Сумму, причитающуюся мне от Романовых совместно с Аракчеевым, я знал досконально. Лишних денег в царской казне не платят — это знает вся империя. Поэтому цифры в чеке не вызвали удивления.

— Однако есть и другое предложение, — продолжила Мария Фёдоровна, дождавшись, пока я ознакомлюсь с бумагой и кивну в знак согласия. — Казна готова заплатить вам за самолёты и обучение пилотов согласно ранее обговорённым условиям. Но стоимость перлов, необходимых для полётов, мы предлагаем возместить не золотом, а эссенцией — в двойном размере от массы использованных артефактов. Естественно, будет учтён и тот перл, что вы недавно создали для княжны Голицыной. Так же будет принята во внимание и принадлежность артефактов к определённой ветви. Если не ошибаюсь, это Свет. Как вы посмотрите на такой вариант?

Честно говоря, предложение было не просто выгодным — оно было почти щедрым. Хотя работа Формирователя и составляет часть стоимости артефакта, основная его цена определяется количеством потраченной на него эссенции. Получив её в двойном объёме, я мог бы изготовить в два раза больше артефактов и продать каждый за те же двадцать тысяч.

Теряю ли я в этот момент? Да, конечно — и довольно ощутимо. Но деньги сейчас не были для меня главной заботой. Главное — не выглядеть в глазах Романовых жадным корыстолюбцем, способным торговаться за каждую копейку. Мария Фёдоровна, конечно, тоже теряет некоторую сумму, ведь я не получу прибыли с перлов, изготовленных для пилотов, но именно она озвучила вариант взаимозачёта, а значит, знала, на что идёт.

— Не вижу причин отказываться от вашего предложения, Ваше Императорское Величество, — сказал я с поклоном. — Более того, смею надеяться, что это не последняя наша сделка.

— Будьте уверены, Александр Сергеевич, — едва заметно кивнула она, — Заказами вы будете завалены. Расширяйте производство.

— Именно об этом только и думаю, — вздохнул я. — Уже заказал у Берда станки и жду их к осени. Даже русло реки Великой для его парохода очистили до самого Острова.

— Хотите сказать, что теперь от Псковского озера по воде можно добраться до Острова? — впервые вступил в разговор Великий князь.

— Насколько мне известно, несколько купцов с Островского уезда уже отправили в Псков по реке свои товары, — чуть повернув голову к Николаю Павловичу, ответил я.

— Не могу понять, как так получается, что, облегчая жизнь себе, вы делаете хорошо всем, — заметила Мария Фёдоровна. — Реку судоходной сделали, дороги эти ваши… Как бы Адеркас ни хорохорился, но я-то знаю: без вашего участия с дорогами в губернии у него ничего не получилось бы.

— Может быть, потому что мои интересы совпадают с интересами большинства? — улыбнулся я.

— Возможно… возможно, — протянула Императрица, доставая из папки очередную бумагу. — Я не была уверена, что вы согласитесь на возмещение убытков эссенцией, поэтому, на всякий случай, по моей просьбе было подготовлено два чека на разные суммы. Ознакомьтесь, прошу вас, всё ли правильно.

Я бегло просмотрел документ и, убедившись в точности чисел, аккуратно вернул его обратно.

— Тот орден, который вы получили, говорит о многом, — продолжила Мария Фёдоровна, слегка приподняв бровь, — Но что скажете, если мы добавим к награде ещё и землю? Например, пятьсот десятин.

Ого! Мне жалуют землю. Не скажу, что пятьсот десятин это невероятно много. Это всего пять с половиной квадратных километров. Для сравнения: Петербургский остров имеет площадь чуть больше шести. Но земля лишней не бывает. Вот только вопрос — где?

— Если надел не на Аляске, то не вижу причин для отказа, — позволил я себе легкую шутку, намекая, что не хочу получить какой-нибудь болотистый клочок в забытом Богом месте.

— Снова шутите, — мягко улыбнулась Императрица. — Речь, как вы сами и невольно отметили, пойдёт о полуострове. Но только не о вашей Америке, а о Крыме.

— Крым огромен, и в некоторых местах сельское хозяйство там попросту нерентабельно, — заметил я. — Например, от надела в Байдарской долине я бы не отказался.

— К сожалению, большая часть этих земель принадлежит адмиралу Мордвинову, — покачала головой Мария Фёдоровна. — Он их когда-то купил у племянника Потёмкина.

— Тогда прошу уточнить: степной Крым меня не интересует, — заявил я прямо.

— Южный берег Крыма, район Ялты, — всё так же с улыбкой ответила Императрица. — Насколько мне известно, вы сами говорили, что климат там — настоящий рай. И Николай Павлович, бывавший в тех краях, подтверждает ваши слова. Да и Император, проезжая весной этого года через Крым, был восхищён красотой этих мест.

И, правда — как рассказывал мне Виктор Иванович, в реальной истории Александр I действительно посещал Крым в мае восемнадцатого года и восхищался его природой, называя его «земным раем». Позднее, в двадцать пятом году, он вернулся с инспекционным визитом и влюбился в Ялтинский залив. Было решено выкупить земли Ореанды у графа Кушелева-Безбородко. Но, к сожалению, по пути домой Император заболел и скончался в Таганроге. Сделку завершил его брат Николай, а спустя годы на южном берегу Крыма появятся царские дачи и дворцы. Но именно Николай Павлович станет первым представителем Романовых, обзаведшимся имением в Крыму.

— Ваше Императорское Высочество, — обратился я к великому князю, — неужели вы говорили об этом? Ведь вы как-то упоминали желание иметь дачу в Крыму и даже намекали, что я мог бы стать соседом…

— Именно это я и имел в виду, — улыбнулся Николай Павлович. — Если вы опасаетесь, что даруемые вам земли непременно нужно использовать в сельском хозяйстве — вы ошибаетесь. Достаточно построить несколько строений, тем самым обозначив своё присутствие, и использовать участок как дачу. Кстати, вы сами говорили о планах построить в Крыму пансионат для отдыха ваших людей. Чем вам не место для столь богоугодного дела?

Прав он. По закону, если помещик не обрабатывает жалованную ему землю и превращает её в пустошь, казна может изъять её. Но если земля дана под дачу — можно воздвигнуть пару домов и время от времени появляться там, чтобы доказать, что она используется.

Странно, но я и в самом деле давно не задумывался о земле, как о месте для жизни и отдыха. В последнее время я рассматривал её лишь как источник дохода или как место для поиска колодцев. А ведь земля у чёрта на куличках — это и покой, и возможность укрыться от мира.

Пожалуй, с покоем я поторопился. Если Романовы собираются строиться в Крыму и дают мне землю по соседству, то наверняка припашут в качестве того же дорожного строителя. В принципе, я не против такого расклада, при условии, что их люди помогут мне в строительстве моих зданий. Я, безусловно, отправлю в Крым нескольких своих пользователей перлов и даже могу для людей Императора сделать нужные артефакты, но подвоз строительных материалов я уже не осилю.

Примерно такую мысль, только в более мягкой форме, я и высказал за столом. Собеседники слушали внимательно, ни один мускул не дрогнул на лице Марии Фёдоровны. А затем последовал ответ, которого я не просто не ожидал — он выбил меня из колеи.

— После посещения вашего поместья мы планировали через Витебск и Могилёв отправиться в Киев, — неожиданно заявила Императрица-матушка, словно сама мысль о долгом путешествию наземным путём внезапно стала для неё невыносимой. — Но теперь я настаиваю на немедленном посещении Крыма. Александр Сергеевич, сколько времени от вас лететь до Чёрного моря?

Я немного опешил. Не часто доводится видеть, как член императорской семьи так резко меняет планы. Но я быстро взял себя в руки и начал прикидывать расстояния, словно передо мной лежала карта Российской империи.

— По прямой порядка полутора тысяч вёрст, Ваше Императорское Величество, — сказал я. — Учитывая встречный ветер и прочие капризы погоды, полёт займёт часов девять. Вас интересует именно Ялта?

— А быстрее никак нельзя? — нахмурилась Мария Фёдоровна, и в её голосе проскользнуло нетипичное для императрицы раздражение. — Боюсь, что за девять часов я все бока в этом вашем летучем экипаже перемну.

— Быстрее — не выйдет, — улыбнулся я, стараясь смягчить отказ. — Зато можно сделать промежуточную посадку в Киеве. Он почти по пути, а расстояние от него до Велье или до Ялты — практически одинаковое. Это позволит немного размяться и осмотреть город, если пожелаете.

— Вот и славно, — сказала Императрица, будто вопрос был решён окончательно. — Ближе к обеду Николай Павлович примет у вас самолёты, а вы начинайте готовиться к путешествию в Крым. До завтра управитесь?

— Конечно, Ваше Императорское Величество, — склонил я голову. — Разрешите приступить к приготовлениям?

— Ступайте, князь, — благосклонно кивнула она. — Николай Павлович подскажет вам количество людей в нашей экспедиции.

С этими словами я покинул будуар и погрузился в мысли. До встречи с Марией Фёдоровной я предполагал разные варианты развития событий, но никак не ожидал что в одночасье можно стать соседом Романовых, да ещё и самому везти их на место строительства будущей дачи.

— Представляю лицо Федора Викторовича, когда в Киеве внезапно объявится моя матушка, — по-детски хихикал догнавший меня на улице Николай Павлович. — Как бы его паралич от неожиданности не разбил.

— Буквально недавно на собрании дворянства Псковской губернии я сказал, что вторая часть поговорки «Бог высоко, а Царь далёко» становится неактуальной, — философски заметил я. — Многие меня тогда не поняли. Посмотрим, как воспримет приезд Императрицы-матушки, упомянутый вами Фёдор Викторович. Кстати, простите за невежество, а кто это такой?

— Действительный статский советник Назимов. Киевский гражданский губернатор, — охотно просветил меня великий князь.

— Ваше Императорское Высочество, а сколько человек будет участвовать в перелёте в Крым? — возник у меня вполне логичный вопрос.

— Матушка со своими фрейлинами, да я со своим адъютантом Адлербергом и гвардейцами, — почти без паузы ответил князь. — Пожалуй, человек пятнадцать наберётся. Не думаю, что понадобится больше — мы же не на войну летим.

— В таком случае я тоже с полдюжины своих людей возьму. Как бы нам впопыхах нашего фотографа капитана Резника в Велье не оставить. Думаю, что в Киеве и Крыму ему найдётся что фотографировать.

— Не переживайте, не оставим, — заверил меня Николай Павлович. — Кстати, Александр Сергеевич, а не могли бы вы для моего адъютанта сделать такой же перл, как сформировали для Екатерины Дмитриевны? Уж очень восторженно отзывался о нём Владимир Фёдорович.

— Закончим с самолётами и пришлите ко мне своего адъютанта. Будет ему перл. Заодно научу его и Екатерину Дмитриевну некоторым блюдам, которые можно будет приготовить во время полёта.

Интересно, откуда адъютант князя узнал о том перле, который я сделал для Голицыной? Хотя… чего удивляться? Императорский двор — это одна большая деревня. Все всё знают друг о друге. А уж в поездке, где свита сокращается до самых верных и близких, этот мирок превращается в настоящий улей, где каждый шаг становится известен всем вокруг. Наверняка девушка похвасталась своим новым артефактом среди придворных подруг, и пошла молва по всей императорской свите. Мне же такие слухи только на пользу — не о чужих ведь перлах судачат, а о моих.

К тому же перл и, правда, замечательный получился. Что интересно, об этом я узнал от самой княжны Голицыной.

Помимо возможностей артефакта я выяснил и ещё кое-что, о чём давно уже и не мечтал…

— Ваше Сиятельство, ваш артефакт так и был задуман или в вашу работу закралась ошибка? — мягко поинтересовалось у меня девушка, когда я по её просьбе пришёл в дом, где располагалась Императрица-матушка. — Так и должно быть, что я могу разогреть еду или вскипятить воду перлом Света?

Я немного опешил. В теории, конечно, можно артефактом Света создать пучок электромагнитных волн сверхвысокой частоты, как в микроволновке, но для этого надо в саму конструкцию перла такую возможность заложить, а я подобного точно не делал. Во-первых, хлопотно, а во-вторых, чревато для здоровья владельца артефакта и окружающих.

— Екатерина Дмитриевна, мы же вроде договорились на обращение без титулов, — мягко упрекнул я девушку. — Продемонстрируйте мне, как вы греете воду, и я отвечу на ваш вопрос.

Услышав просьбу, княжна налила в чайную чашку воду из кувшина, расположила свою руку с браслетом сбоку от неё и замерла. Вопреки моим ожиданиям перл не стал исполнять своё предназначение и создавать фонарик, зато в чашке спустя минуту закипела вода. Присмотревшись к потоку личной эссенции, которым Голицына управляла перлом, я заметил, что он течёт несколько иначе, чем я показывал девушке, когда обучал её, как пользоваться артефактом для создания светильника. Не могу объяснить как, но Голицына смогла энергию простого фонарика разогнать до инфракрасного излучения, которым благополучно и вскипятила воду.

— Екатерина Дмитриевна, а как вы догадались, что перлом Света можно нагревать другие предметы? — с видом мудрого экзаменатора, стараясь скрыть своё восхищение, поинтересовался я у девушки. — Я вам этот приём не показывал и о том, что данный перл способен на подобное, тоже не говорил.

— Решила попробовать подать в перл личную эссенцию по другому, а не так, как вы учили, — с детской непосредственностью принялась объяснять мне девушка, как смогла из моего артефакта Света создать инфракрасный обогреватель.

— Вот смотрите, — вытянула передо мной Голицына руку с браслетом, в который был инкрустирована светло-голубая жемчужина, — когда я подаю эссенцию подобным образом, перл создаёт фонарик у меня на ладони.

В этот момент над ладошкой девушки образовался неяркий шарик жёлтого цвета, который по велению хозяйки принялся летать по комнате. Этому фокусу я сам научил Екатерину, чему она была безумно рада.

— Могу, как вы и показывали, растворить этот шарик света под потолком, — продолжила девушка свой перфоманс, и над нами появился светящийся туман. — А теперь посмотрите, что будет, если я начну подавать свою личную эссенцию в перл несколько иначе. Видите, как управляющий поток скручивается и пульсирует? Если я в этот момент действие перла сконцентрирую на небольшой площади, то, как вы и видели, могу согреть еду или вскипятить воду. Если же просто буду выпускать из артефакта энергию в пространство, то просто нагреваю воздух вокруг себя.

— Видите ли, Екатерина Дмитриевна, — остался я всё в том же образе преподавателя, — Не редкость, когда перлы могут выполнять функции не заложенные в них. Тот же свет человек видит в строго определённом диапазоне, который все мы знаем по считалочке «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан», то есть я говорю о радуге. Если бы человек мог видеть шире этого промежутка, то за фиолетовым он узрел бы другой цвет, называемый в физике ультрафиолетом. Кстати, в некоторых случаях очень полезное излучение. Как мне поведал лейб-хирург Виллие, в госпитале при Императорской Медико-хирургической академии ультрафиолетовым излучением, которое выдаёт перл Света, обеззараживают помещения. Мой младший брат Лев Сергеевич перед рождением другого моего брата Платона тоже занимался подобной дезинфекцией в квартире Пушкиных на Фонтанке. Что интересно, получать ультрафиолет он, так же как и вы, научился сам из мною же сформированного перла. Вот только в вашем случае вы шагнули не в сторону от фиолетового цвета, а за красный, который находится на другой стороне радуги. В результате у вас перл выдаёт так называемое инфракрасное излучение, которое имеет свойство нагревать предметы или окружающий воздух. Признаюсь честно, но я не закладывал в артефакт подобную функцию и в то же время нахожу это удобным, потому что пользоваться открытым огнём в фанерном самолёте считаю преступление, а ваша находка позволяет нагревать пищу и даже приготовить её.

— Получается, я могу в случае необходимости погреть человеку ушибленное место или растяжение? — выслушав мою краткую лекцию, поинтересовалась Екатерина.

— Если научитесь управлять мощностью потока, чтобы не поджарить больного, то сможете, — подтвердил я догадку девушки. — Только желательно получить рекомендацию врача, иначе можно сделать только хуже. Не все травмы лечатся теплом, а при ушибах и вовсе рекомендуется использовать лёд. Только скажите мне, любезная Екатерина Дмитриевна, что значила ваша фраза «Видите, как управляющий поток скручивается»? Вы видите потоки эссенции?

— А вы разве не видите? — получил я шикарный еврейский ответ. — Я почему-то думала, что все Формирователи, так же как и я, видят эссенцию.

— А многих Формирователей вы в своей жизни встречали, чтобы так судить?

— Честно говоря, вы первый, — смутилась девушка. — Если я ошибаюсь, то тогда, каким образом Формирователи делают перлы, не видя эссенции?

— Для меня это тоже всегда было загадкой, — согласился я с выводами Голицыной. — А кто ещё знает о вашей способности.

— Из посторонних никто. Слышали некоторые родственники, считая, что это блажь, а верит только бабушка.

— И о какой бабушке идёт речь?

— О княгине Наталье Петровне Голицыной, — почему-то без особой гордости произнесла девушка имя родственницы. — Статс-даме Императорского двора.

Мне показалось, что Екатерина как-то холодно вспоминала о бабушке, и потому постарался перевести разговор на более интересующую меня тему:

— Екатерина Дмитриевна, а когда я для вас формировал перл, вы так же видели потоки эссенции?

— Конечно, видела, — кивнула девушка. — Такую карусель красок только слепой может не заметить.

— Не знаю, обрадую ли я вас или разочарую, но в моей жизни вы второй человек, заявивший о том, что видит эссенцию.

— И кто же первый?

— Я сам, — осталось мне только развести руками.

Я задумчиво вышел из комнаты, оставив Екатерину Дмитриевну в компании кипящей воды и собственных экспериментов. Мысли мои, словно птицы перед бурей, метались в разные стороны.

Ещё один Формирователь? Нет, не совсем. Не мастер, не творец артефактов, пока только наблюдатель. Тот, кто видит то, что скрыто от прочих. И это, быть может, даже ценнее.

Интересно, знает ли она сама, насколько уникальна? Скорее всего, нет. Для неё это просто особенность, как умение читать с нотного листа музыку или слышать оттенки звука.

Да, стоит присмотреться к Екатерине Дмитриевне внимательней.

Может быть, не зря судьба свела меня с ней именно сейчас.

Этакий Знак свыше?

Глава 9

Интерлюдия: Посылка из Дерпта

Любек, декабрь 1818 года

Камин в гостиной Фридриха Шульца потрескивал, отгоняя зимнюю стужу. На дубовом столе, рядом с кувшином рейнского вина, лежал невзрачный холщовый мешок с таможенной печатью «Дерптъ». Внутри, в деревянном ящичке, свёртки из вощённого пергамента, перевязанные бечёвкой, с надписями на русском: «Пшеничная лапша. Варить 10 минут».

— Мой брат, торгующий в Ливонии уверяет, что это новинка русских губерний, — сказал Фридрих, разламывая сухую золотистую нить лапши. — Говорит, их фабрики теперь прессуют тесто как бумагу. Не верил, пока сам не увидел, что он мне прислал.

Генрих Беккер, его компаньон, щурился, разглядывая странные символы на упаковке.

— В Дерпте университет, а где же находятся макаронные мануфактуры? Но раз уж привёз — испытаем.

Они позвали кухарку Эльзу, и та, ворча на «купеческие причуды», бросила лапшу в кипящую воду. Через десять минут на столе дымилась глубокая фаянсовая миска. Никаких специй, лишь щепотка соли и кусочек сливочного масла — как написано в инструкции.

Впрочем, там и сметану советовали добавлять, но сначала купцы захотели попробовать и оценить чистый продукт.

— Выглядит… хрупко, — Фридрих покрутил вилкой, подцепляя полупрозрачные полоски. — Как паутина из сказок. И посмотри, они все сжаты, как почти одинаковые пружинки. Это явно не ручная работа.

Первая же проба заставила их переглянуться. Лапша, упругая, словно свежеприготовленная, таяла на языке, оставляя сладковатый привкус пшеницы с северных полей и лёгкий привкус добротного мяса.

— Но как⁈ — Генрих отставил тарелку, поражённый. — Это же сухой продукт! Вспомни те опостылевшие галеты из нашего последнего рейса — деревянные, как подошвы. А тут…

— Тут наука, — Фридрих достал из мешка листок с текстом от псковского производителя. — Пишут, тесто замешивают на ледяной воде и сушат на морозном ветру. Русские зимы, Генрих, они даже макароны делают выносливыми!

Эльза, в процессе приготовления попробовав блюдо, перекрестилась:

— Да это ж лучше, чем мои штрудели!

Купец уже листал гроссбух, прикидывая предстоящие расходы на доставку.

— Представь: лёгкие тюки, не боящиеся сырости, срок хранения — месяцы! Мы могли бы везти их хоть в Бразилию, хоть в Африку!

— Пожалуй, стоит добавить к ним инструкции на немецком, — подхватил Генрих. — «Русское чудо за десять минут» — звучит как манифест прогресса!

На следующее утро Шульц отправил письмо в Дерпт, заказав солидную партию лапши «для пробной продажи». А через месяц в витрине его лавки на Брайтештрассе появился странный товар: рядом с бочками сельди и вязанками корицы висел холщовый мешок с прикреплёнными к нему образцами. На табличке чуть выше красовалось: «Лапша из России — вкус далёкой зимы у вас дома».

* * *

Интерлюдия: Салон самолёта Её Величества Марии Фёдоровны.

— Ваше Величество, Александр Сергеевич очень рекомендовал при взлёте и посадке посасывать эти конфеты, — предложила Катенька Голицына дамам выбрать себе красочный леденец, размером со сплющенную ягоду вишни, протягивая им коробочку с леденцами.

— Так ты ради этого вчера с ним уединилась на кухне? — насмешливо поинтересовалась государыня, но леденец взяла.

— Мы не уединялись, с нами ещё был адъютант Его Высочества Адлерберг Владимир Федорович, — полыхнула Екатерина и без того румяными щёчками.

— И чем же вы там занимались? — распробовала кисло-сладкий леденец Императрица-мать, отметив, что с ним и правда легче. На уши не так давит.

— Князь учил нас готовить.

— И многому ли ты научилась за тот час, что вы там были? — не выдержала её мать, фрейлина Императрицы.

— Многому, матушка, — потупила очи юная красавица, — Если проголодаетесь, то только скажите и я вам на выбор предложу пять горячих блюд: лапшу с сыром, мясную похлёбку, грибной суп, куриный бульон и острое азиатское блюдо. За три минуты любое приготовлю.

— Шутить изволишь! — вскипела Татьяна Васильевна.

— Матушка, но это действительно так. Мы с Владимиром Фёдоровичем вчера каждое блюдо по два раза делали, под руководством Пушкина, и на второй раз ни одной ошибки не допустили!

— Я правильно тебя понимаю, что Адлерберг сейчас моему сыну то же самое говорит? — улыбнулась Императрица, наблюдая за спонтанной перебранкой своей фрейлины с её дочерью.

— Вполне может быть. Он вчера был в восторге и заявил, что собирается предложить Великому князю лично презентовать эти продукты Императору и графу Аракчееву. Для флота и армии — они просто находка!

— И когда же ты нас сможешь порадовать?

— Как только самолёт выровняется, так могу что-то для вас приготовить, а до этого Александр Сергеевич запретил кипятком заниматься.

— Пожалуй, я бы не отказалась от лапши с сыром, — улыбнулась Мария Фёдоровна, — Ты же покажешь мне, из чего собралась её делать?

— Так вот же, Ваше Величество, — легко поднялась с места девушка, — В этих ящичках чего только нет, — ловко защёлкала она задвижками шкафа в задней стенке салона, — А вот и ваша лапша, — провела она пальчиком по надписям, и уверенно потянула на себя нужный ящик, — Маменька, а вы грибной суп всегда любили. Не желаете его выбрать? — лукаво покосилась она на ещё не остывшую маман.

— Соглашайся, Таня, я, с твоего разрешения, тоже пробу с твоего супа сниму.

А затем обе дамы с недоумением уставились на пакеты из вощёной бумаги, которые Екатерина выложила на стол. Надпись, как и картинка на них, утверждала, что это и есть те блюда, о которых говорила княжна.

— А где же сами продукты? — растерянно озвучила Императрица-мать тот вопрос, который витал в воздухе.

* * *

Небывалый урожай пшеницы в какой-то момент застал меня врасплох.

Допустим, урожай я сумею снять, но вот хранению пшеницы в зерновых ямах я интуитивно не доверяю. Мне бы ещё элеваторов, эдак штуки три, хотя бы, но где их взять.

Коллективный мозговой штурм, произведённый вместе с тульпами, выдал интересный результат — лапша. Продукт длительного хранения. Беда только в том, что у псковской пшеницы недостаточно клейковины, чтобы лапша оказалась продуктом высокого качества, а не превращалась в процессе приготовления в ту кашеобразную массу, которая знакома многим армейцам из моего времени.

Увеличение клейковины произошло двумя путями: более тонким помолом и дополнительным внесением в тесто глютена.

Да, представьте себе, я пожертвовал своим перлом Разрушения, разделив его на две неравные части. Одна теперь задействована на тончайшем помоле муки, а вторая — на цементе для пенобетона.

Ну, а раз уж сказал «а», то говори и «б» и «в».

Признаюсь, получив глютен и подняв с его помощью уровень клейковины до муки высшего сорта, я уже не удержался и… Глутамат натрия!

Да, тот самый не раз отруганный усилитель вкуса.

Впервые я опробовал его на себе и отставниках. Пропорции уменьшил вдвое, а то и вчетверо, по сравнению с тем, какие были в моём мире. Четверть процента от массы сухого веса муки. И вы знаете, рецепторы предков, никогда не пробовавших химии, эту разницу уверенно уловили.

Вояки мне убеждённо утверждали, что в лапше чувствуют привкус хорошего мясного бульона.

Дальше до лапши быстрого приготовления оставался один шаг, и я его сделал.

Тестомесильный бак, череда валков из дуба, после которых тесто выходит миллиметровым слоем, нарезка дисковыми ножами, две бегущие ленты льняного полотна, где вторая подтормаживает, отчего лапша собирается в плоское подобие спирали, варка перегретым паром, три минуты кипящего масла и охлаждение воздухом. Вот и весь секрет. А нет, не весь. Ещё в пакет с лапшой вкладываются один или два «секретных пакетика». К примеру, в лапше с сыром в первом приправы, а во втором раскрошенный твёрдый сыр для присыпки сверху.

Если свой первый продукт, а именно обычную лапшу, я смело двинул в торговлю, и готовлю второй цех под её производство, то вот с лапшой быстрого приготовления я притормозил.

Больно уж знаковый продукт вышел. В каком-то смысле — стратегического значения. Предоставь его армии и флоту, и твоя страна получит изрядное преимущество, уже не став настолько зависимой от поставок продовольствия своим вооружённым силам. Ни осаждённые крепости с голодухи не сдадутся, ни окружённые армии не обессилеют, ни матросы судов, находящихся в дальнем плаванье, не станут поглядывать на полненького кока, выбирая его, как первую жертву каннибализма.

Так что ждём-с. Глядишь, созреет Император с Аракчеевым, на серьёзный заказ эксклюзивного продукта для армии.

Вот только опять беда — новых врагов наживу. Сейчас поставщики продовольствия для армии, как сыр в масле катаются, собственно, как и те генералы, что их крышуют за свою долю в этом грязном бизнесе.

— Александр Сергеевич, Киев на горизонте. Посмотреть не желаете? — высунулся из своей кабины один из пилотом моего дормеза.

Ради любопытства пошёл посмотреть. Как-никак — один из десяти крупнейших городов Российской Империи, отчего бы не глянуть.

* * *

Киев в одна тысяча восемьсот восемнадцатом году представлял из себя очень благополучный город.

Армия Наполеона прошла узкой полосой в двухстах километрах от него, а саксонская бригада, направленная к Киеву, была разгромлена русскими войсками под Кобрино. Оттого всю войну Киев просуществовал, как тыловой российский город.

Киев сейчас делится на три сердца: Подол, Верхний город и Печерск. На Подоле, у подножия холмов, кипит жизнь. Здесь, среди деревянных домов с резными ставнями, шумит рынок. Возле пристани толпятся грузчики, выгружая с барж мешки с зерном, воск и кожи. Запах свежей рыбы, пряностей и дыма из пекарен смешивается в густой коктейль. Купцы в длинных кафтанах торгуются с ремесленниками, а извозчики на телегах и пролётках прокладывают путь через толпу.

Верхний город, украшенный Софийским собором с его византийскими мозаиками, был средоточием духовной власти. Улицы здесь уже частично замостили камнем, а в тени лип прогуливаются чиновники в мундирах и дамы в платьях с высокими талиями, словно сошедшие с полотен эпохи ампир. Рядом с древними храмами выросли особняки в стиле классицизма — белые колонны, строгие портики, симметричные фасады.

Печерск же, с его Лаврой, остаётся оплотом тишины и молитвы. Монахи в черных рясах шепчут молитвы в пещерах, а паломники со всей империи стекаются к местным святыням. Рядом, в Мариинском дворце, построенном еще Елизаветой Петровной, останавливаются высокие гости — город всегда был важным связующим звеном между Петербургом и южными окраинами России.

Река определяет ритм жизни. По Днепру сплавляют лес, везут товары в Черное море.

Летом вода сверкает под солнцем, а зимой покрывается толстым льдом, по которому снуют сани. Мостов нет — лишь паромы да лодки связывают берега.

Киев разнообразен. В одном переулке бухают молоты кузнецов, в другом — ученики Духовной академии спорят о богословии.

Еврейские кварталы на Подоле оживают по субботам, а в костелах звучит польская речь — ещё не изжитая память о временах Речи Посполитой.

По вечерам в дворянских домах играют на фортепиано, а в кабачках мещане распевают украинские песни под цимбалы.

Многие здания всё еще деревянные, а ночные улицы освещаются лишь редкими масляными фонарями.

Таким он мне и запомнился.

Губернатор Назимов прибыл к месту нашей высадки на берег очень скоро. По его бледному лицу можно было прочесть целую эпическую оду беспокойства. Судя по его виду, он просто не понимал, как ему быть с этой толпой придворных, которые теперь будут ходить по его улицам, задавать вопросы и, чего доброго, начнут делать заметки.

— Ваше Императорское Высочество! Ваше Величество! — кланялся он так низко, что казалось, вот-вот его лоб коснётся земли. — Позвольте выразить своё глубочайшее почтение и преданность… Мы не ждали… То есть, конечно же, ждали, но не так скоро… Не так внезапно… Не как снег на голову…

Мария Фёдоровна соизволила улыбнуться. Одним этим движением она успокоила губернатора больше, чем десятью указами.

— Успокойтесь, Фёдор Викторович, — произнесла она с материнским спокойствием. — Мы не на инспекцию к вам прибыли, а всего лишь на короткий отдых.

Губернатор устроил званый вечер с танцами.

Лично я трижды оттанцевал с Голицыной, а по разу с местными девушками. Одна из них — белокурая полячка, была внешне очень хороша, но по-русски говорила плохо, что не помешало мне быстро выяснить, что она тупа, как пробка.

Ночевали мы в Мариинском дворце.

А на следующее утро произошёл большой облом. Небо затянуло тучами, а усиливающаяся духота прямо намекала, что дело идёт к грозе.

Самое радостное произошло, когда мне было поручено встретить приехавшего губернатора, и сообщить ему, что мы задерживаемся в Киеве, в связи с непогодой.

Видели бы вы метаморфозы выражений его лица! Лично я получил прямо-таки наслаждение, как ценитель наблюдая за полётом мыслей, отражаемых на его физиономии.

На этой оптимистической ноте я вернулся в покои Императрицы и, довольно легко отпросил Екатерину Дмитриевну на выгул. В том смысле, что меня отпустили с ней проехаться и погулять по торговым рядам Подола.

И получаса не прошло, как мы с ней уже гуляли по узким торговым улочкам, засовывая свои любопытные носы в каждую интересную лавку. Честно сказать — ассортимент здесь был убогим, но колорит превалировал.

— Посмотрите, Екатерина Дмитриевна, — остановился я у лотка с книгами, где среди потрепанных фолиантов на немецком и латыни заметил томик Вольтера. — Киев и здесь удивляет: вчера — мощи святых в Лавре, сегодня — вольнодумство меж грушовки и пряников.

Голицына улыбнулась сдержанно, но в глазах вспыхнул огонек:

— Вы находите крамолу даже в сушеных яблоках, Александр Сергеевич.

— Кстати, о яблоках. Нужно брать.

— Вы о чём?

— Разве вы не заметили, что тут есть яблоки, размер которых чуть ли не вдвое больше тех, к которым мы привыкли?

— Ну да, очень большие, — признала Катенька, когда я наглядно показал ей достойный образец киевского садоводства, преподнеся его ей на двух раскрытых ладонях, — Даже не знаю, удастся ли мне такой укусить. А вам-то они зачем?

— Из зёрен таких яблок вырастут деревья. Далеко не все выживут. Но те, которым такое удастся, будут приносить очень большие яблоки.

— И когда это произойдёт?

— Лет через пять, а может и семь. Я не силён в садоводстве. Но знаю, что дерево, выращенное из семечка, легче адаптируется под новый климат, чем саженцы, пусть и может потерять какие-то свойства.

— Через пять — семь лет мы уже станем старыми, ой, взрослыми, — поправилась княжна.

— Зато мне будет о чём вспомнить, когда мой сын, или дочь сами сорвут такое яблоко с дерева.

— Ваши? — спросила Голицына, чуть прикусив губу.

— А что если наши?

Ответить она не успела. Прогремел оглушительный гром, а спустя несколько секунд разверзлись хляби небесные.

Ливануло так, что улицы Подола превратились в подобие горных рек. К счастью, я успел вовремя сориентироваться, и за руку утащил княжну в небольшую кофейню на шесть столиков, откуда за буйством природы наблюдать было весело.

Я откровенно ржал, глядя на некоторые бытовые сценки, а княжна скромно отворачивалась, скрывая улыбку.

Нет, а как не заржать, когда дородная продавщица из дома напротив вдруг решила пересечь улицу, где сейчас течёт бурный поток. Она-то рассчитывала поднять подол до колен, но как бы не так. В итоге стоически замотала его на пояс, и под гогот извозчиков, добралась, куда ей надо.

В небе грохотало часа полтора, а потом вдруг, как отрезало. Вышло солнце, утих ветер, и лишь мокрый булыжник мостовой, да затопленные лавки напоминали о том, что ещё совсем недавно творилось.

Ответа от княжны я так и не дождался.

Собственно, её молчание и есть ответ. Не всё от неё зависит, тем более, в её случае.

В силу обстоятельств Катенька, ничем, кроме княжеского титула и славной фамилии особо похвастать не может.

Внешность? Я вас умоляю. Она в нынешние времена идёт важнейшим из второстепенных, и то, в лучшем случае, но зачастую не более того. Соискателей невест в первую очередь интересует размер приданого, выраженный в деньгах, угодьях и количестве ревизских душ.

Екатерине такой перечень не грозит. Пиковая дама постаралась, как звали княгиня Наталью Петровну Голицыну, урождённую Чернышёву. Разорила она родителей Екатерины до неприличия.

Короче, на приданое от невесты, мне рассчитывать не стоит, за что Императрице- матери скажу когда-нибудь отдельное спасибо.

Собственно, о чём это я.

Екатерина, пожалуй, лучше меня знает, что и как в таких случаях происходит, оттого и задумчива не в меру, что я раньше за ней не замечал.

И я могу её понять.

Даже правильно обставленная помолвка — действо не из дешёвых.

Требует денег, подготовки и нужного места с событием.

— Екатерина Дмитриевна, доверьтесь мне, и мы всё решим, — пообещал я своей суженой.

— Моя матушка сказала, что вы очень богаты. Это правда? — ковыряя фруктовый салат чайной ложкой, довольно робко поинтересовалась княжна.

— Пусть я и не самый богатый в России, но деньги у меня есть, и в значительном количестве. У вас какие-то проблемы? — предположил я обычные неприятности обедневших семейств, которые легко можно разрешить незначительными суммами.

— Вовсе нет. Просто я не могу принять ваше предложение. Мне, в свою очередь, нечего вам предложить, но за сегодняшнюю прогулку большое вам спасибо! Извините, но я вынуждена вам отказать.

Глава 10

Если нашу остановку в Киеве я бы назвал плодом импровизации, то к перелёту в Крым мы подошли с уже осознанной подготовкой. Памятуя, как был обескуражен губернатор Назимов при неожиданном появлении на Днепре моих гидропланов с самой Императрицей на борту, было решено не повторять подобного эффекта в Севастополе. Не стоит ставить местную администрацию в положение недоумения и поспешных распоряжений — особенно когда речь идёт о городе, где базируется Черноморский флот.

Возможно, у кого-то возникнет вопрос: «Почему именно Севастополь? Ведь конечная цель нашего маршрута — южный берег Крыма». Отвечу просто: Ялта, пусть и звучит красиво и благозвучно, пока остаётся лишь маленькой рыбацкой деревушкой. Всего дюжина домиков, доставшихся нам от турок, да одинокий причал, который едва ли можно назвать таковым. Да, вокруг неё уже начинает собираться торговля, но на карте полуострова она до сих пор значится разве что в мыслях географов. А уж Ялтинская бухта — хоть и красива, но совсем не приспособлена для приёма судов. Шторм на море — и наши фанерные самолётики разнесёт по скалам, как осенние листья.

Поэтому логично было заранее предупредить Севастополь. А заодно использовать это как возможность подготовиться к нашему прибытию.

С утра пораньше, ещё до того как солнце успело согреть крыши Киева, в Крым отправилась одна из копий Катрана. На его борту — капитан Адлерберг, адъютант Его Императорского Высочества Николая Павловича. Конечно, послать можно было кого угодно, но кому, как не ему, лично сообщить в Севастополь о скором визите своего патрона?

Оставшаяся часть делегации тем временем провела утро с должным благочестием. После завтрака Мария Фёдоровна со свитой посетила Софийский собор. Там, под сводами древнего храма, в лучах утреннего света, Императрица приняла участие в поздней литургии. Она молилась долго, сосредоточенно, как будто прощалась с чем-то или просила о чём-то особенном. Екатерина Дмитриевна стояла чуть поодаль, сложив руки перед собой, а я наблюдал за игрой света в её волосах — словно эссенция стекала с неё невидимыми струями.

Ближе к обеду мы вылетели в сторону Крыма. За спиной остался Киев с его колоколами и Днепром. Впереди ждал Севастополь — город камня и моря, где, на мой взгляд, даже воздух должен пахнуть военной дисциплиной. И за ним — Южный берег, где меня ожидал участок земли, обращённый лицом к Чёрному морю. Земля, которую мне обещала Императрица, и на которой, возможно, начнётся что-то новое.

После взлёта я передал управление самолётом, сидящему по правую руку пилоту, а сам переместился в салон, где с детским любопытством прильнули к иллюминаторам Николай с Максимом. Афанасий, откинув сиденье, уже мирно посапывал, чему-то улыбаясь во сне.

К чему мне такая свита? Всё очень просто — Макс и Колей мои незаменимые помощники для кардинальных изменений ландшафта. Эти два брата-акробата по моей просьбе могут за короткое время и дорогу благоустроить, и котлован выкопать, а то и небольшой холм с землёй сравнять. Одним словом, нужные люди в походе. Ну и без Афанасия никуда. Земли мне обещали немало, но я так понимаю, что большинство её придётся на склоны Крымских гор и кто как не Афанасий в этом случае подскажет мне, где спрятался тот или иной Колодец.

— Виктор Иванович, — затеял я разговор с галлюцинацией, — Как так получилось, что Екатерина Дмитриевна при столь известной фамилии считает себя бесприданницей?

— Из-за своей бабушки Натальи Петровны Голицыной или, как её все величают в столице «усатой няни», — пояснил тульпа. — После того, как та вышла замуж за деда Екатерины Дмитриевны, женщина взяла в свои руки правление большим, но запущенным хозяйством. Стоит заметить, что своей твёрдой рукой она навела порядок в делах, а после смерти мужа оказалась владелицей большого состояния. Выделила двум дочерям имения с большим количеством крепостных. Не обделила вниманием и старшего сына Бориса Владимировича, которому досталась усадьба Вязёмы. А вот младшему сыну Дмитрию обломилось всего лишь имение Рождествено со ста душами крестьян.

— С чего бы такая несправедливость?

— Дмитрий Владимирович, то бишь отец Екатерины, имел смелость жениться на Татьяне Васильчиковой, которую свекровь не считала ровней, а потому дискредитировала и сына, и невестку. Даже после смерти брата, Дмитрий Владимирович вступив в наследство усадьбой Вязёмы, по сей день не получает от матери никакой финансовой помощи и вынужден делать долги. В данный момент он командир Второго пехотного корпуса, но денежного довольствия генерала не хватает, чтобы покрыть все издержки, а хозяйство в плачевном состоянии.

— Выходит, что дочь, служа фрейлиной Императрицы, как бы облегчает финансовую нагрузку на семью?

— Обычная история в Российской Империи, — подтвердил мои догадки Виктор Иванович. — К тому Царский двор это своего рода «птичий рынок», где продают породистых фрейлин с хорошей родословной.

— Получается, — произнёс я наконец, — Что за красивыми титулами и старинными фамилиями часто скрываются самые обыкновенные жизненные неурядицы? Долги, недополученные наследства, семейные обиды?

— Именно так, — кивнул Виктор Иванович. — И чем выше дом, тем больше трещин в его фундаменте. Просто кто-то прячет их под золотыми обоями, а кто-то под скромным поклоном придворной девушки.

С высоты Севастополь выглядел, как драгоценная шкатулка, распахнутая на фоне моря. Бухты, будто пальцы причудливой руки, вцепились в берег, вбирая в себя корабли, паруса и дым. Город был не велик, но плотен, как крепость, и каждое его здание словно говорило: здесь живут и служат люди, для которых море не просто пространство, а судьба.

Гидросамолёты спланировали над бухтой Чёрная, где уже давно были размещены укрепления и мастерские флота. Воздух был напоён солью и смолой, смешанными с запахом свежей древесины. Поверхность воды чуть колыхалась под ласковым ветром, отражая в себе летящие машины, будто небесные чайки, опускающиеся на отдых.

Едва мы коснулись воды, как с набережной уже бежали люди — офицеры, матросы, несколько гражданских. Кто-то с любопытством разглядывал наши самолёты, кто-то спешил доложить начальству. Не прошло и десяти минут, как по деревянному настилу к нам направился высокий человек в форменном мундире, украшенном орденами, с выправкой, отточенной годами службы.

Насколько я понял, это был Алексей Самуилович Грейг — градоначальник Севастополя и командующий Черноморским флотом. Его имя было известно всем, кто имел отношение к морям и камням Тавриды. Как мне подсказал Виктор Иванович, адмирал — человек суровый, но справедливый, умеющий слушать не только донесения, но и тишину между строчками.

— Ваше Императорское Высочество, — обратился он к Николаю Павловичу, едва тот сошёл на причал. — Не ожидал так скоро увидеть вас в нашем городе. Адъютант ваш предупредил, конечно, но всё равно… Не каждый день Империя принимает воздушный визит.

— Алексей Самуилович, — ответил великий князь, пожимая протянутую руку, — Если бы не ваша готовность к неожиданностям, мы бы и не решились на такой вояж. Надеюсь, мы не слишком нарушили ваш распорядок?

— Что вы, государь, — усмехнулся адмирал. — У нас всегда найдётся место для Императорской семьи. Даже если они спускаются к нам с небес.

Мария Фёдоровна сошла на берег с изяществом, достойным портрета на холсте. Её присутствие мгновенно придало событию нотки торжества. Грейг склонил голову в поклоне, стараясь сохранить официальный вид, но я заметил, как он оценивающе оглядел наши самолёты. Не из любопытства, а как профессионал, которому интересно, как новый механизм может повлиять на старые порядки и безопасность его любимого флота

— Это ваши детища? — спросил он меня, указывая взглядом на нашу эскадрилью.

— Мои, — кивнул я. — Хотя «дети» — слишком мягкое слово. Скорее, упрямые ученики, которые учились летать вопреки всему.

— Впечатляет, — произнёс он после паузы. — Если такие машины станут частью флота, это изменит правила игры на морях. Но сначала стоит научиться не терять в их шторм на берегу.

— Думаю, что у Александра Сергеевича имеются мысли, как не допустить таких досадных потерь, — вступил в разговор Николай Павлович. — Надеюсь, для нас найдётся место в вашем славном городе?

Адмирал кивнул и, не задумываясь, ответил на вопрос:

— Для вас и ваших людей будет предоставлен дом Ушакова на Екатерининской улице. Большое каменное строение с двумя флигелями по сторонам. Его никто не занимает, но он с полной меблировкой содержится специально на случай приезда Императорской семьи. В мае этого года Его Императорское Величество Александр I останавливался именно в нём. Там и встретимся вечером, чтобы обсудить детали вашего дальнейшего пути. Полагаю, Ялта — не просто место для прогулок?

— Именно так, — сказал Николай Павлович. — Место, которое должно стать чем-то большим.

— Тогда вам нужен порт, дороги, связь с остальной частью Крыма, — заключил Грейг. — Надеюсь, вы не против, если Черноморский флот примет участие в этом начинании?

— Напротив, — улыбнулась Мария Фёдоровна. — Без таких людей, как вы, ничего не получится.

Так началось наше пребывание в Севастополе. Город принял нас без лишнего пафоса, разве что в порту в момент нашего появления грянул залп из орудий береговой батареи, но это скорее дань традициям.

Утро пришло тихо. Над бухтами повисли лёгкие клочья тумана, будто ночь не успела окончательно отступить перед лицом солнца. Воздух был прохладным, но уже обещал тепло — такое, какое бывает только на юге, где море дышит тебе в лицо и каждый луч света пахнет смолой да степным зверобоем.

Шхуна «Севастополь» стояла у причала, словно вырезанная из воспоминаний о первых днях флота. Двухмачтовая, стройная, с четырнадцатью пушками по бортам — не грозный корабль, но надёжный. Её только в мае спустили на воду, и можно сказать, что сегодня ей предстоял первый настоящий рейс. Молодая ещё, как девушка, впервые попавшая на бал, но уже готовая к путешествию.

На борт корабля все поднялись с почтением — не как на просто деревянную посудину, а как на боевую единицу военно-морского флота. Мария Фёдоровна заняла одну из лучших кают, Николай Павлович предпочёл остаться на палубе, наблюдая за тем, как матросы сворачивают последние канаты. Екатерина Дмитриевна следом за великим князем отказалась покидать палубу, и была рядом — то задавая вопросы о парусах, то записывая что-то карандашом в свой блокнот.

Когда последний трап был убран, и команда получила приказ, «Севастополь» медленно, но уверенно двинулся вперёд. Море встретило нас ласково — ни единой серьёзной волны, ни намёка на непогоду. Только золотистые блики на воде, да крики чаек над головой.

Выйдя из бухты в открытое море, мы направились к Ялте. Не к городу — его пока не существовало в полной мере, а к месту, которое должно было им стать. Тому участку земли, что Императрица любезно пригрозила мне предоставить, и который теперь ждал своего часа.

Адмирал Грейг послал с нами одного из своих офицеров — капитан-лейтенанта Конотопцева, человека с резкими чертами лица и внимательным взглядом. Он должен был оценить перспективы порта в Ялтинской бухте и доложить своё мнение в Севастополь.

— Если вы хотите создать у Ялты что-то серьёзное, — говорил он мне, когда мы стояли у борта, — Вам понадобится не только дорога и дом. Нужна связь с флотом, защита от штормов и возможность принимать суда. А для этого — мол, склады, маяк и, возможно, даже фортификация.

— Значит, начнём с мола, — улыбнулся я. — Остальное построится потом.

Не факт, что строительством порта займёмся сразу же по прибытию, но не зря же я с собой в путешествие взял Макса с Колей. Я не думаю, что берег моря у Ялты песчаный, но в случае необходимости мы можем камни с галькой использовать.

* * *

Путь занял почти целый день. Сначала берега были суровыми, скалистыми, потом стали мягче, покрытыми зелёными рощами. А когда впереди показался узкий залив, в котором белели несколько рыбачьих хижин, сердце моё неожиданно замерло.

Вот она — Ялта. Ещё не знаменитая, и не украшенная дворцами, но уже моя.

Шхуна вошла в бухту с величавым поклоном волн, будто сама понимала важность момента. Мы высадились на каменистый берег, где меня уже ждал мой участок, огороженный лишь воображением царских чиновников.

Я сделал несколько шагов вперёд, огляделся.

Слева — море. Справа — горы. Передо мной — пустынный берег.

Ох, и работы здесь предстоит, чтобы хотя бы самому не было стыдно здесь появляться, не говоря уже о прочих гостях.

Екатерина Дмитриевна подошла ко мне, вздохнула и тихо произнесла:

— Когда-нибудь здесь будет красиво.

— Здесь будет важно, — ответил я, без особых раздумий предложив ей руку.

— А какой здесь воздух, — наигранно глубоко вдохнул Великий князь, присоединившись к нам, и посмотрел на маму. — Что скажете, Ваше Императорское Величество?

Мария Фёдоровна слегка наклонила голову, как будто действительно пробовала воздух на вкус. Её дыхание замедлилось, лицо расслабилось — и на мгновение она перестала быть Императрицей, матерью Великих князей, вдовой императора. Она стала просто женщиной, стоящей у моря, где время течёт иначе.

— В Санкт-Петербурге, — сказала она наконец-то, — Воздух всегда немного сыроват. Он пахнет Невой, болотами и камнем. Там он холодный даже летом, будто не решается согреться до конца. Здесь же… здесь он тёплый, сухой. Пахнет солью, сухой травой, солнцем. И чем-то ещё. Чем-то древним.

— Свободой? — предположил Николай Павлович.

— Возможно, — сдержанно улыбнулась она. — Или хотя бы обещанием свободы. В столице всё связано: мысли, слова, движения. Дворцы давят камнем и величием, а улицы будто начерчены по линейке — ни шагу в сторону. Здесь же земля словно ждёт тебя. Открытая. Готовая принять любую дорогу, любой след.

Екатерина Дмитриевна вдохнула полной грудью и закрыла глаза.

— Я никогда не думала о воздухе так, как сейчас, — призналась она. — В Санкт-Петербурге я его почти не замечала. Только когда задыхалась от духоты в залах или чувствовала затхлость старых комнат. А здесь он живой. Как будто сам говорит с тобой.

— Это потому, что здесь нет шума города, — объяснил я. — Ни перестука каретных колёс, ни звуков тысяч ног, топчущих землю. Ни сутолоки, ни указов, которые висят в воздухе, как запах дыма. Здесь только ты, море и горы. И они не спешат ничего требовать.

Николай Павлович хмыкнул:

— Неужели вы думаете, что это надолго? Что это место останется таким? Вы ведь сами собираетесь строить здесь дома и дороги. Да и мы с матушкой, как соседи, тоже не дадим вам долго томиться в одиночестве.

— Конечно, — согласился я. — Но одно не отменяет другого. Даже если через несколько лет здесь будет город, сегодня этот тихий уголок ещё принадлежит только нам.

Стоит признать — ныне земли в окрестностях Ореанды ещё не полностью подчинены имперским порядкам. Они всё ещё оставались во владении местных татар, чьи семьи веками жили на этих склонах, словно сами являлись частью гор и морского бриза.

В моей истории судьба этого края начала меняться лишь в двадцать втором году. Феодосий Дмитриевич Ревелиотти, командир Балаклавского пехотного батальона, несший службу по охране южного побережья, усмотрел в этом месте не просто дикий край, а возможность. Поражённый великолепием ландшафта и примером адмирала Мордвинова с его Хорошей пустошью и Массандрой, он решительно приступил к делу и выкупил у местных владельцев участок между деревеньками Аутка и Гаспра.

Нужно признать, но Ревелиотти был не только офицером, а ещё и человеком с деловой жилкой. Он начал возделывать землю, разбивая виноградники, тем самым повышая её стоимость.

Через несколько лет земля сменила хозяина. Она перешла к Александру Григорьевичу Кушелеву-Безбородко — камергеру Императорского двора, человеку с деньгами отца, но с гуманитарным складом ума. Тот, в свою очередь, всего через год продал её уже самому Государю — Александру I. Пятьдесят тысяч рублей — такова была цена за право владеть кусочком Рая на берегу Чёрного моря.

Всё это было в моей реальности, а здесь и сейчас, как я уже и отметил, земля пока принадлежит местным татарам. Думаю, что подобное положение вещей ненадолго, если уж за дело взялся Императорский двор. Собственно говоря, мне нет дела, кто сейчас владеет Ореандой — хоть татары, хоть монголы — мне здесь пятьсот десятин сама Императрица-мать пообещала, и я её за язык не тянул.

А уж кого первым переселить в этот Рай на земле, я точно найду. Полно воинов — отставников на Руси. Ими и начну приобретённые земли заселять.

Глава 11

Всегда отдавал должное солдатской смекалке, а вечером пришлось восхищаться предусмотрительностью адмирала Грейга. Дело в том, что накануне нашего отплытия к Ялте, Алексей Самуилович отдал приказание, чтобы на шхуну погрузили два шатра, которые обычно ставят офицерскому составу во время походов. Как мне объяснил капитан-лейтенант Конотопцев, такого добра в Севастополе полно, а поставить шатры для опытных вояк не составляет проблемы. Да и не дело это, если члены царской семьи будут ночевать на борту, стоящей на рейде шхуны, явно не предполагающей размещение высокопоставленных персон.

В целом, я с командиром корабля согласен, да вот только, что с этого толку⁈ Места в шатре, который занял Великий князь и его гвардия, мне всё равно не хватило. В результате я попросил растянуть матросские гамаки для себя и своих людей прямо на палубе и завалился спать.

— Ваше сястьво, — сквозь сон услышал я шёпот одного из егерей, сопровождавших меня в вояже. — За бортом, в саженях ста от нас, в море ялик уходит с тремя людьми на борту.

— Может это рыбаки местные, — предположил я, зевая. — И вообще, как ты в такой темноте на воде что-то разглядел?

— Дык я же в карауле стою вместе с одним морячком. Тот, само собой ничего не видит, а у меня тепловизор есть, — объяснился мужчина. — Вот узрел и решил вам доложить. А рыбу местные только с поздней осени до самой весны промышляют. Нынче не сезон. Это мне моряк подсказал.

Разбуженный матросом-часовым капитан Конотопцев, на удивление спокойно выслушал мой доклад:

— Ваш человек прав — рыбу в это время ещё не ловят. Так что это, скорей всего, контрабандисты. Неплохо было бы их проверить, да вот только для шхуны ветра мало, а в шлюпках на вёслах мы ялик не догоним, особенно, если он под парусом.

— Мои люди могут с помощью Перлов ходить на шлюпках. И поверьте на слово, по скорости эти лодки дадут фору любому самому быстроходному кораблю. Так что, если у вас есть желание отличиться, готов посодействовать, — предложил я помощь, сознательно не уточняя, перед кем может выслужиться капитан. — Кстати, какое вознаграждение положено поимщикам контрабандистов?

Ох, как всё зашевелилось, стоило мне упомянуть про вознаграждение. Моментально на воду спустили две шлюпки, в каждую из которых уселось по полдюжины матросов вперемешку с моими егерями. Стоило только Максу и Коле занять места на корме каждой из лодок, как парни активировали свои воздушные Перлы, и шлюпки ринулись в погоню за яликом.

— Поимщикам контрабандистов полагается пятьдесят процентов от суммы, полученной после реализации конфиската, — объяснил мне капитан-лейтенант, всматривающийся в ночное море. — По десять процентов отчисляется в пенсионный капитал и накопление для увечных. Так что, ловля нарушителей границы это не только долг, но и вполне себе прибыльное дело.

Я лишь покачал головой, ощутив в груди лёгкое раздражение и одновременно восхищение.

Твою дивизию! Целых пятьдесят процентов с конфискованного имущества! Хотелось бы ошибаться и не подозревать понапрасну человека, но, кажется, я теперь знаю, на какие шиши в моей истории командир заурядного пехотного Балаклавского батальона полковник Ревелиотти умудрился стать одним из крупнейших землевладельцев Крыма. Ну что же, в этой реальности ему имение от Аутки до Гаспры не видать — пусть скупает себе земли в другом месте.

Если же задуматься, то спекуляция землёй — а именно ей занимался Ревелиотти, скупая по дешёвке земли у местных татар, а порой и вовсе рассчитываясь с ними старыми саблями и ятаганами — не делают чести дворянину и офицеру. Если б он в отставку подал, да в купеческую гильдию вошёл — я бы ещё понял. А так, при встрече я этому типу и руки не подам.

Прошло около часа, когда в ночной тишине моря раздался плеск воды и глухое покашливание матросов, возвращающихся с задания. Сначала показались силуэты шлюпок, едва различимые на фоне звёздного неба, потом — приглушённые голоса, а затем и сами лодки, аккуратно подошедшие к борту «Севастополя».

Матросы были довольны — не каждый день удаётся поучаствовать в настоящей погоне, да ещё и вернуться с трофеями.

Из ялика, который теперь был привязан к одной из шлюпок, вытаскивали троих мужчин — потрёпанных, но явно не простых рыбаков. Один из них, старший на вид, с длинной чёрной бородой и глазами, полными недоброго огня, даже не пытался скрывать своё раздражение. Двое других — молодые, чуть ли не юнцы — переминались с ноги на ногу, явно не понимая, как они оказались в таком положении.

— Ваше сиятельство, — доложил Макс, поднимаясь на палубу первым. — Взяли их на полном ходу. Шли под парусом в открытое море. Кое-как догнали.

— Как они объяснили свой выход в море? — спросил я, подходя ближе.

— Утверждали, что, рыбаки, — усмехнулся парень. — Даже сети показывали, да только те старые, дырявые и в воде не были как минимум год. Зато под сетями нашли вот это.

Максим кивнул в сторону четырёх мешков, которые матросы положили на палубу. В свете фонарей было трудно определить, что находится в мешках и мне пришлось подойти и раскрыть один из них.

Если бы я точно не знал, что все мои сундуки для эссенции находятся на месте, то увиденное в мешке принял бы за свой ларец. Недолго думая, я достал из кармана нож прадеда и хотел уже активировать огненный резак, чтобы разрезать дужку небольшого навесного замка, как меня тронул за плечо один из егерей.

— Ваше сиятельство, может что-то из этого подойдёт? — отдал он мне связку ключей. — Это мы у бородатого изъяли.

— Нашим легче, — пробормотал я, подобрал ключ и открыл крышку сундучка.

— Эссенция, — с явным неудовольствием в голосе констатировал капитан-лейтенант, взглянувший на ларец через моё плечо. — Скорее всего, где-то в море контрабандистов османский корабль дожидается. Лучше бы эти неудачники золото везли или другие какие-нибудь драгоценности.

— Ветвь Света. А почему столько скепсиса в голосе? — не понял я возмущений Конотопцева. — Удачно же задержание провели.

— С золотом или серебром всё понятно — грамм стоит столько-то, стало быть, призовой команде полагается столько-то. А сколько стоит эссенция? Вы хоть раз видели её в свободной продаже? — попытался капитан объяснить причину своего раздражения. — Да и не факт, что казна её будет продавать, чтобы выплатить нам призовые.

— Ну, это мы ещё посмотрим, — закрыл я крышку ларца и повесил на него замок. — Вы не против, если до утра мешки с сундучками в вашей каюте побудут?

— С чего бы мне быть против, — проворчал офицер. — Кстати, надо бы и этих гавриков в трюме до утра запереть. Думаю, Великому князю будет интересно узнать, что пока он спал, наши люди успели контрабандистов поймать. Но не будить же его теперь из-за этого.

Тут я Конотопцевым полностью согласен — допрос и до утра подождёт. Впрочем, как и судьба приза. Думаю, что Императрица найдёт способ, как отблагодарить участников задержания «контрабасов».

А ещё меня радует, как капитан-лейтенант не стал перетягивать одеяло на себя и прямо сказал, что в поимке участвовали именно «наши люди».

Утро пришло мягким и ласковым. Солнце окрасило бухту в золотистые тона, морской воздух уже не был прохладным, как ночью, а стал тёплым и чуть пряным — словно сама степь выдохнула на побережье.

В шатре Императрицы был накрыт завтрак: чай в серебряных подстаканниках, свежий хлеб, масло и джем, привезённый ещё из Киева. Рядом, на складном столике, дымила кофеварка — крепкий, ароматный напиток, без которого я уже не мог себе представить ни один важный разговор.

Николай Павлович, облачённый в полевой мундир без парадных регалий, сидел немного поодаль, задумчиво помешивая ложкой в чашке. Мария Фёдоровна, наоборот, была собранной и даже слегка воодушевлённой.

— Александр Сергеевич, — начала она, когда я уселся за стол, — мне доложили о вашем ночном предприятии. Полагаю, вы снова нас удивите?

— Не без того, Ваше Императорское Величество, — ответил я, принимая из рук фрейлины чашку кофе. — Всё началось с того, что мои люди заметили подозрительную лодку. В результате — погоня, задержание и три пассажира ялика, которые теперь ждут своего часа в трюме «Севастополя».

— Контрабандисты? — спросила Императрица, чуть приподняв бровь.

— Именно так, — подтвердил Николай Павлович. — И не просто какие-то бедные рыбаки, а люди с явным опытом. Даже эссенцию из ветви Света везли.

Мария Фёдоровна помолчала, потягивая чай. Затем произнесла:

— Ничего удивительного. Чёрное море всегда было широкой дорогой, по которой ходили не только торговцы, но и те, кто предпочитает обходить таможни стороной. Что с пленными?

— Находятся в трюме шхуны, — ответил я. — Думаю, что лучше всего допросить их по возвращению в Севастополь, дабы не терять время.

— Пожалуй, вы правы? — улыбнулась Императрица. — Сейчас мне хочется насладиться этим утром, а не забивать голову какими-то преступниками. А потом — посмотрим землю, которую собирается выкупить Императорский дом.

Легко сказать — посмотрим землю, если она находится в двух верстах от лагеря, который разбили для Императрицы и Великого князя. А мне пришлось переться по еле заметной тропе от Крестовой горы почти до самого Ласточкиного гнезда. Именно этот участок побережья мне был предложен на рассмотрение. Правда Крестовая гора величается ныне Урьянда, а Ласточкиного гнезда на мысе Ай-Тодор и в помине нет, но моим ногам от этого легче не стало.

Доволен ли я будущим участком? Афанасий уверяет, что Колодцев мне досталось много, чему нельзя не радоваться. А если в целом, то я предпочёл бы более пологий спуск к морю. Но как говорится, дареному коню в зубы не смотрят. К тому же у меня имеются отличные ландшафтные дизайнеры. Боюсь, если этих двух братьев вовремя не одёргивать, они тут такого наворотят, что даже мне страшно представить.

Шутка ли, если стоило им увидеть одиноко стоящую скалу метрах в двадцати от берега, как они в один голос заявили, что можно к скале провести стеклянный мост, а на ней самой построить беседку. Романтики, блин.

— Вы хоть кучку песка встретили, пока мы тут с вами гуляем? — хмуро поинтересовался я у ребят. — Из чего стекло делать собрались?

— Но вы же что-нибудь придумаете? — хором заявили Макс с Николаем.

— Лучше присмотрите место, где бы нам в будущем построить мол, чтобы самолёты и корабли под защитой оказались, — озадачил я парней.

— Да где угодно можно, Ваше Сиятельство. Вокруг горы камня и известняка, неужели мы не осилим какую-то стену. Правда, наверное, нужно сначала со специалистами посоветоваться в какую сторону её строить, чтобы течение волну не нагоняло.

Насколько я знаю, черноморское течение начинает свой путь от Керченского пролива, и движется вдоль побережья мимо Севастополя в сторону Одессы. Но ребята правы — прежде чем строить что-то существенное, стоит поинтересоваться мнением опытных людей, потому что у берега могут быть и свои завихрения водяных потоков.

Одним словом, не было забот, купила баба порося.

Всё началось, когда мы вызвали самолёты по переговорнику.

— Ваше Сиятельство, нас из порта не выпускают! — доложил мне мой пилот.

— Кто? — неподдельно изумился я.

— Их Превосходительство вице-адмирал Грейг сам лично запретил, — с потрохами сдал мне пилот Алексея Самуиловича, командующего Черноморским флотом.

— А он далеко от тебя сейчас?

— Нет. Шагах в пяти стоит, прислушивается.

— Так подойди поближе и звук погромче сделай, — посоветовал я недавнему студенту.

— Алексей Самуилович, это Ганнибал — Пушкин на связи. Хотел узнать, по какой причине вы вылет запретили?

— Александр Сергеевич? — несколько издалека донёсся голос адмирала, — Вас никого нет, оттого и не отпустил самолёты. Посчитал, что без вас — это как корабль без капитана. Непорядок. Кстати, а как я могу узнать, что сейчас я именно с вами разговариваю? — проявил адмирал здоровое недоверие.

— Хм. Недалеко от меня находится капитан-лейтенант Конотопцев. Вы можете задать ему какой-нибудь вопрос, на который посторонние вряд ли знают ответ.

— А узнайте-ка у него фамилию боцмана на его корабле.

— Борщенко, — тут же подсказал мне капитан, стоящий рядом.

— Я слышал. Извините за проверку, князь. Вылет самолётов разрешаю, — по-военному коротко ответил адмирал, — Но попрошу вас по прилёту найти время на крайне важный разговор.

Самолёты мы решили вызвать по причине полнейшего штиля, который сделал невозможным передвижение на парусном корабле.

Перспектива ещё одной ночёвки под открытым небом на палубе шхуны, как и в промокших от росы шатрах, ни у кого восторга не вызвала.

К прилёту гидросамолётов мы с парнями соорудили небольшой Т-образный мол, а на берегу выровняли площадку и даже фундаменты заложили под несколько будущих строений. Царственные особы нам не мешали. Наоборот, с заметным интересом проследили, как работает магия, используемая в мирных целях.

Обратно летели над морем. Собственно, и к нам самолёты таким путём прибыли, совершив солидный крюк. Да, напрямик выходит намного быстрей и лётного времени потребовалась бы почти в три раза меньше, но горы, туманы, а из средств навигации — только примитивный компас и условные карты. Нет уж. Над морем всяко безопасней, и нет такой болтанки, как при полёте над горами.

А у меня выдалось время подумать.

Программа заселения моих крымских земель начнётся с переселения на них отставников. Это вопрос решённый. Как бы ни был благостен климат Крыма, но здесь до сих пор неспокойно.

Баб, понятное дело, отставники тоже попросят, но я уже придумал, как можно решить этот вопрос. В кои века у крепостного права нашлись положительные моменты. Стоит купить сотню-другую женщин подходящего возраста, а дальше — на выбор. Хотят, идут работать на прядильную фабрику, а кто себе пару найдёт — тем вольная, подъёмные и вперёд — на освоение Крыма! Как по мне — неплохой стимул. А крестьянки в эти времена чрезвычайно прагматичны. Вряд ли от такого заманчивого предложения откажутся.

Потирая руки, я сошёл на причал, и тут же был атакован экспрессивным адмиралом, который просто брызгал накопившейся энергией и фонтанировал замыслами.

— Александр Сергеевич, нам всенепременно нужно срочно поговорить. Вопросы у меня к вам имеются чрезвычайной государственной важности!

— Всё настолько серьёзно, что мы даже высочайших особ дожидаться не станем? Боюсь, нас не поймут-с, — улыбнулся я в ответ, поглядывая, как уже приводнившиеся гидросамолёты аккуратно притираются к причалам.

— Конечно! — всплеснул адмирал руками, — Надо же помочь дамам!

Он довольно ловко помог сойти Императрице, подав ей руку при переходе через мостки между причалом и самолётом, а я встретил таким же образом фрейлин.

В отличии от своей матушки, которая перелёт перенесла не лучшим образом, Катенька была румяна и весела. Собственно, как всегда.

Вскоре к нам присоединился и Великий князь Николай, чей самолёт летел замыкающим.

Вот его-то я и решил привлечь к нашему разговору, прекрасно понимая возможные причины бурного адмиральского интереса к моей персоне.

Удивительное дело, но случаются в жизни моменты, когда интересы трёх разных людей, каждый из которых преследует свои цели, могут разрешиться к взаимному удовольствию.

Адмирала, как фанатика флота, интересует любое улучшение боеспособности его эскадры.

Николай грезит о надёжной южной границе и скорейшем освоении благодатных крымских земель.

А я всего лишь желаю монетизировать свои знания и возможности, получив дополнительно несколько тысяч десятин в Крыму.

Понятно, что такого эпического подвига, какие случались во времена захвата Америки у меня не выйдет, а если найдутся борцы за права татар, то пусть вспомнят, как голландцы за стеклянные бусы на сумму всего в шестьдесят гульденов (сорок серебряных рублей) купили у индейцев остров Манхеттен. А это, на минуточку восемьдесят квадратных километров.

— Ваше Сиятельство, — проводив взглядом отъезжающие кареты, в которых мы отправили дам, тут же начал адмирал, — А ведь ваш самолёт можно погрузить на борт корабля?

— И не только. Грамотный офицер, взятый на самолёт в качестве пассажира, может обеспечить связью очень большое количество кораблей. Оставаясь на связи, провести удалённую разведку, вплоть до ста миль и корректировать манёвры не только каждого корабля в эскадре, но и других групп кораблей, выполняющих самостоятельные задачи. Впрочем, в этом случае и второй самолёт не помешает.

— С ума сойти! Видеть не только ошибки своего флота, но и предугадывать любой манёвр противника! Это же… — замахал перед собой Грейг раскрытой ладонью, не находя сразу подходящих слов, — Божий промысел, не иначе! А давайте завтра же манёвры проведём?

Я лишь руками развёл, оглядываясь на Великого князя, а тот, посмеиваясь, взял и кивнул головой, выражая своё согласие. Предатель!

Накрылась моя прогулка с Екатериной…

Глава 12

Мечтам вице-адмирала о масштабных учениях с применением авиации не суждено было сбыться. И вовсе не потому, что задумка была плоха или идея чересчур смелой. Нет, всё оказалось куда проще — банальный ураган обрушился на город и порт так, словно природа решила проверить прочность не только кораблей, но и нервов.

Статистика утверждает, что летом в Севастополе крайне редко бывают ненастные дни. Однако этим утром природа высказалась сама за себя: ветер выл так, будто ему лично было обидно за всё происходящее в бухте и её окрестностях. Казалось, он вот-вот сорвёт крыши и унесёт их в сторону Босфора, чтобы тамошние турки тоже не расслаблялись.

Флот, разумеется, обязан быть готов к боевым действиям при любой погоде. Но геройство ради самого геройства — занятие, от которого даже самые рьяные офицеры предпочитают воздержаться, особенно если рядом находятся венценосные особы. В таких случаях лучше подождать, пока стихия успокоится, чем потом объяснять матушке-Императрице, почему её сын пошёл ко дну вместе с половиной эскадры.

Так что утро выдалось относительно спокойным, если не считать гнева стихии за окном, которая, казалось, хотела снести весь город до основания. Хотя «спокойным» я бы его назвал с большой натяжкой. Едва пробило восемь, как меня вызвали на кофе. Причём не просто так, а прямо к Императрице и Великому князю. Это был уже не завтрак, а почти церемония.

Одно из самых неприятных последствий жизни под одной крышей с представителями императорской семьи — постоянная готовность оказаться приглашённым на беседу в самый неподходящий момент. Кто-то, может, и мечтает пить чай с венценосными особами, но я бы предпочёл спокойный утренний кофе в одиночестве или в компании своих людей — без лишних вопросов, пафоса и многозначительных взглядов, словно я собрался переворачивать мир с ног на голову.

Однако деваться было некуда. Приведя себя в порядок, я направился в трапезную, где, по словам посыльного, меня уже заждались.

На пороге столовой меня встретил Алексей Самуилович — в полной форме, с блеском на пуговицах и решимостью в глазах. Выглядел он так, будто шёл не на завтрак, а на военный совет. Это обещало быть интересным. По крайней мере, теперь я точно знал: не мне одному предстояло выслушивать вопросы и давать ответы. Удобно, когда есть с кем разделить и бремя забот, и недовольство Императрицы.

— Александр Сергеевич, — пожал он мне руку. — Не ожидал, что нас сегодня так рано потянет к высоким особам.

— Я тоже не ожидал, — ответил я, стараясь говорить с достоинством. — Но раз уж нас обоих позвали, значит, речь пойдёт о чём-то важном. Или хотя бы занятном.

Адмирал лишь хмыкнул и шагнул внутрь столовой. Я последовал за ним, мысленно попрощавшись с надеждой на спокойное начало дня.

Войдя, мы обнаружили Марию Фёдоровну, восседающую во главе стола, облачённую в платье, которое могло бы стать частью любого придворного портрета. Николай Павлович сидел справа, с видом человека, который здесь случайно, хотя все прекрасно понимали, что это не так.

— Александр Сергеевич, Алексей Самуилович, — начала Императрица, когда мы поклонились и заняли свои места. — Сегодня мы поговорим о деле, которое волнует многих. Впрочем, вы, наверное, уже догадались?

— Догадываюсь, Ваше Императорское Величество, — ответил я, беря в руки чашку с горячим кофе. — Если погода не позволяет устроить адмиралу манёвры на море, то, скорее всего, речь зайдёт о трофеях.

— Именно, — кивнула Мария Фёдоровна, прищурившись. — Вы ведь сами заварили эту кашу. Теперь и разбираться будем вместе.

— Я всегда за равные доли, — сказал я, намазывая масло на хлеб. — Особенно если кто-то из участников операции потом будет рассказывать внукам, как лично задержал контрабандистов. Только вот с эссенцией сложнее.

— И я о том же, — поддержал адмирал, не сделав даже первого глотка кофе. — Как быть с ней? По закону всё, что конфисковано у нарушителей, должно быть передано в казну. Но в данном случае…

— В данном случае, — перебил я, — мы имеем дело с веществом, которое нельзя просто взвесить и продать на рынке. Эссенция — не серебро и не шёлк. Она ценна не весом, а возможностями. То есть, по сути, она ничего не стоит, пока её не начнут использовать.

— А вы предлагаете её использовать? — уточнила Императрица.

— Конечно. Только не в подземельях министерства финансов, где её запрут под семь замков, а по делу. Например, Черноморскому флоту и Крыму требуются артефакты связи. А конфискованная эссенция из Ветви Света именно тот материал, из которого они создаются. Правда, потребуется ещё и эссенция Движения, но её нужно в два раза меньше.

— Значит, вы предлагаете передать эссенцию вам? — прищурился Грейг.

— Не мне, — поправил я. — Вашим Формирователям, которых я научу делать Перлы связи. Я уже обучал созданию подобных артефактов Формирователей Бетанкура — сейчас могу показать вашим людям, как делать то же самое. Такие Перлы обеспечат связь между кораблями в радиусе более ста миль, а также позволят контролировать ситуацию на побережье.

— Хоть в случае с Бетанкуром были не совсем его люди, но пока всё выглядит логично — флоту действительно нужна связь, — кивнул Николай Павлович. — Только как тогда быть с призовыми? Люди участвовали, рисковали. Им положена половина стоимости трофеев.

— Предлагаю компромисс, — сказал я, откладывая ложку. — Из четырёх ларцов: два остаются на нужды флота, один — казне и один — мне. Никто ведь не отрицает того факта, что мои люди принимали непосредственное участие в поимке контрабандистов? Я, в свою очередь, отдаю свой сундучок с эссенцией Движения флоту и обучаю людей адмирала формировать артефакты связи. За это получаю четвёртый ларец с эссенцией Света от казны. Таким образом, и государство получает выгоду, и я не в проигрыше.

— А вы уверены, что сможете обучить людей Алексея Самуиловича формировать нужные Перлы? — спросила Екатерина Дмитриевна.

— Уверен, — кивнул я. — Работать по готовым схемам может даже Формирователь средней руки. А я не думаю, что на Черноморском флоте нет тех, кто способен к этому.

— Допустим, с эссенцией мы разобрались, — после паузы произнёс Великий князь. — Но всё же, как быть с людьми, которые участвовали в задержании? Не хотелось бы оставлять отличившихся с носом, в то время как офицеры флота получат недешёвые Перлы из эссенции, к которой они не имеют никакого отношения.

— Если не можете отблагодарить материально, то накиньте каждому члену экипажа «Севастополя» год-два выслуги, — предложил я способ мотивации, который в реальной истории действительно использовался в Отдельном корпусе пограничной стражи в конце девятнадцатого века. — Для офицеров это станет шагом к пенсии, а для матросов приближением выхода в бессрочный отпуск.

— Какова численность экипажа шхуны? — посмотрел Николай Павлович на адмирала.

— По штату шестьдесят два человека, — ответил Грейг. — Однако в вашем вояже участвовало тридцать семь офицеров и матросов. Список имеется в штабе флота.

— Подайте его мне до нашего отъезда, — сказал Великий князь. — Я лично возьмусь за это дело и договорюсь с Императором. Мне понравилась идея добавить год-другой службы тем, кто заслужил.

Закончив с завтраком, и обсудив мерзкую погоду за окном, мы с адмиралом удалились, оставив Императрицу с Великим князем наедине.

— Александр Сергеевич, а ваши перлы обеспечат связь между Севастополем и, например, Николаевым? — завязал разговор в коридоре вице-адмирал. — Допускаю, что я хочу невозможного, но хотелось бы знать заранее, на что способны артефакты.

— Насколько я помню карту Крыма, из Севастополя связь охватит весь полуостров и дотянется чуть дальше Феодосии и Перекопа. К сожалению, до Николаева далековато. Но если, к примеру, на Тарханкутском маяке будет человек с перлом-ретранслятором, тогда вы сможете связываться не только с Херсоном и Николаевым, но и с Одессой.

— А вы можете научить моего человека формировать эти самые ретрансляторы?

— Конечно, могу. Иначе и не стоило бы затевать всю эту историю с артефактами связи. И вот что еще хотелось бы добавить — двух доставшихся вам ларцов эссенции Света хватит на большое количество перлов, однако постарайтесь подобрать их будущих владельцев с умом. Говоря утрировано, любовнице условного начальника вашего штаба вовсе не обязательно иметь перл связи для того, чтобы узнать, когда её полюбовник соизволит уделить ей время.

— Я понял вашу мысль и целиком с ней согласен, — степенно кивнул Грейг. — Лично займусь составлением списка кандидатов на получение перлов. А когда к вам прислать Формирователя для обучения?

— Раз уж нам природа сегодня устроила выходной, то прямо сейчас и пошлите посыльного за ним. А затем пожалуйте ко мне комнату, и я лично вам сделаю артефакт связи.

История Севастопольского морского госпиталя начинается с момента основания Черноморского флота. Во время Крымской войны в нём практиковал выдающийся русский хирург Николай Иванович Пирогов. В реальной истории госпиталь будет удостоен чести носить звание основоположника русских школ военно-полевой хирургии и анестезии, а пока, к моему величайшему удивлению, вице-адмирал Грейг затребовал, чтобы в дом Ушакова прибыл ординатор госпиталя, а по совместительству и местный Формирователь.

— Прошу знакомиться, господа. Его светлость князь Александр Сергеевич Ганнибал-Пушкин, — представил меня адмирал субтильному вида мужчине лет тридцати пяти с уже седеющими бакенбардами и шевелюрой. — Его Высокоблагородие коллежский советник штаб-лекарь Иван Иванович Паскевич.

— Рад с вами познакомиться, Иван Иванович, — пожал я на удивление крепкую ладонь лекаря. — Хотел бы попросить вашего разрешения, чтобы во время наших с вами занятий присутствовала фрейлина Её Императорского Величества княжна Екатерина Дмитриевна Голицына. Дело в том, что девушка имеет все шансы стать неплохим Формирователем. Не хочется, чтобы талант был зарыт в землю только по гендерным соображениям.

— Дочь самого Дмитрия Владимировича с вами? — округлились от удивления глаза врача. — Да как же я могу быть против присутствия княжны, если я служил под командованием её батюшки в сражении при Прейсиш-Эйлау? Без всякого лизоблюдства отмечу, что генерал Голицын блестящий кавалерийский начальник.

* * *

Забавно, но осаду крепости, под названием Катенька Голицына я продолжаю, даже после того, как был отвергнут. Шансы на успех у меня есть, и немалые. Ещё бы, с такими союзниками, как Императрица и Катина маман, мне тяжёлой артиллерии не надо.

В минусах — моя не слишком привлекательная внешность и то, что я неприлично богат. Впрочем, последнее только моя пассия воспринимает, как непреодолимое препятствие. Но тут уж ничего не поделаешь. Бедным я становиться не собираюсь, скорей наоборот, хочу стать ещё богаче, и для этого уже многое сделал.

Признаюсь, меня очень сильно заинтересовала Голицына, когда выяснилось, что она может не только видеть магические потоки, но и управлять ими особенным образом. Этакий самородок, стоящий в полушаге от того, чтобы самой стать Формирователем. Так что моё решение попробовать начать обучение Екатерины было вовсе не спонтанным, а сегодня сама погода нам благоприятствует. На улице задувает так, что порой витражи дребезжат.

Катеньку мне удалось вызвать в коридор, поймав одну из горничных. В темпе объяснил ей, что собираюсь обучать местного Формирователя созданию Перла связи и спросил, не желает ли она присутствовать при этом. Конечно, она желала, но сначала нужно было отпроситься.

В результате всё пошло кувырком. Вместо того, чтобы тихо и спокойно заниматься формированием перла у меня в комнате, нам пришлось перенести всё в малую гостиную, в углу которой нарисовалась Императрица с парой фрейлин. Заняв там небольшой столик, они принялись за вышивание, заверив, что ни в коем случае не станут нам мешать.

Адмирала я усадил рядом с собой, а Паскевич и Голицына устроились напротив. Катенька, увидев, что Иван Иванович вытащил блокнот и карандаш, обеспокоенно уставилась на меня, так как у неё при себе ничего не оказалось.

— Екатерина Дмитриевна, вы сегодня просто наблюдайте. Работа предстоит сложная и вам за такую браться — это как мне соревноваться с Её Величеством в мастерстве вышивки.

— А вы умеете вышивать? — хихикнула девушка.

— Трудно сказать. Ни разу не пробовал, — попробовал я разрядить лёгкой шуткой напряжение, повисшее над столом.

— Иван Иванович, я сейчас буду работать медленно, а попутно стану вам объяснять, что и почему я делаю.

Перлы связи — артефакт архисложный. Я хоть и растянул их формирование на пятнадцать минут, но по бегающим глазам Паскевича понял, что он к повтору не готов.

— Вижу, что с одного раза вы мало что запомнили, не так ли? — поинтересовался я у местного Формирователя.

— Именно так. Боюсь, что у меня ничего не получится, — признался Иван Иванович, на что Грейг лишь огорчённо крякнул.

— Давайте отпустим Его Превосходительство, а Екатерина Дмитриевна займёт его место.

— Зачем? — удивилась девушка.

— Дело государственно важности, голубушка. Лучше присаживайтесь, и начнём, — этаким добрым доктором начал я увещевать её, и добился своего.

После показательного формирования второй пары Перлов Паскевич выглядел уже уверенней.

— А вот и вам подарок, в благодарность за помощь, — отпустил я ладошку Голицыной, вручая ей свеженькие Перлы, — Впрочем, если позволите, то я их сам в ваш браслет установлю и обучу вас, как пользоваться связью.

— У меня будет такая же штука, как у вас? — с восторгом пискнула Екатерина.

Нет, как же её эмоции красят, так бы и расцеловал…

— Почему будет? Она уже есть.

Коварно? Ещё как! Особенно, если учесть, что Катеньке, кроме меня, и позвонить некому. А поболтать — да какая девушка этого не любит!

* * *

Учения удалось провести лишь через два дня. Капитаны всех шести кораблей к тому времени были снабжены артефактами Связи, половину из которых сделал Паскевич.

А вот кто меня сумел удивить, так это Павел Исаакович. Сначала мой дядюшка вставил пару очень удачных замечаний, а затем так умело умудрялся выстраивать курс гидросамолёта, что выдавал нам картинку, как на ладони.

— А скажите-ка мне, Павел Исаакович, — в конце концов не выдержал Грейг, — Вы же из наших, из флотских?

— Так точно, Ваше Превосходительство. После окончания Кронштадтского корпуса ходил на фрегате «Эммануил» под штандартом Императора Павла Первого! — браво отозвался мой родственник.

— А дальше?

— Дальше война. Со службы вышел, как подполковник Изюмского гусарского полка.

— Полагаю, из вас бы и капитан достойный вышел. Кстати, а не желаете ли к нам перебраться? Я бы и должность для вас подходящую нашёл, — тут же начал переманивать адмирал перспективного кадра.

— Не стану скрывать, Ваше Превосходительство, предложение лестное, но я сейчас единственной в России лётной школой руковожу. Так что пилотов для вас мы будем обучать, если что. Больше некому.

— Жаль, но прекрасно вас понимаю. А сейчас попробуйте так зайти, чтобы нам видно было, насколько синхронно корабли поворот на три румба осуществят.

Хм, манёвр у кораблей вышел не очень.

Вот тут-то и полетели в эфир хлёсткие высказывания на русском командном. Сразу двум капитанам адмирал своё неудовольствие высказал, а потом трижды заставил повторить тот же самый манёвр, пока не добился нужного результата.

— Какое всё-таки чудо этот самолёт и ваша связь! — довольно подвёл он итог учений, когда мы пошли на посадку.

— Тогда вам предстоит нелёгкая задача — определиться с желаемым количеством гидросамолётов и договориться, чтобы Великий князь Николай выступил перед Императором ходатаем, согласовав с ним не денежные платежи, которые вам вряд ли утвердят, а передачу мне казённых земель на соответствующую сумму. Как вы понимаете, они должны быть рядом с уже имеющимся у меня участком, — загрузил я Грейга непростой задачей, вместе с тем, представив для её выполнения элегантное решение.

Не стану скрывать, расчёт у меня на то, что сколько флоту не дай — им всегда мало. А Грейг, когда услышал, что перелёт от Севастополя до Николаева, где он обосновался, займёт меньше трёх часов, был просто ошеломлён этой цифрой, заставив меня её дважды повторить. Опять же, заселение Крыма сейчас решается на уровне государственной программы, на которую, как водится, в казне денег нет.

— А сколько самолётов вы сможете изготовить за год? — тут же задал вопрос адмирал, подтвердив мои мысли о неумеренном аппетите флота.

— Допустим, к маю можем договориться о поставке пяти Катранов и одного дормеза, такого, как этот, — прикинул я наши возможности, уже понимая, что производство фанеры придётся увеличивать в самое ближайшее время.

— Два дормеза, — тут же живо откликнулся Грейг, и пояснил, — Второй приобретёт Таврический гражданский губернатор Лавинский, Александр Степанович. Без него вопросец с землями нам быстро не решить.

— Согласен, но поторопитесь насчёт разговора с Великим князем. Очень похоже, что мы завтра — послезавтра отправимся обратно. И да, озаботьтесь кандидатурами пилотов. Они должны уметь обращаться с перлами и иметь превосходное зрение.

— Курсанты Штурманского училища в Николаеве, — кивнул в ответ Грейг, — Найдём таких, не сомневайтесь.

— Тогда буду ждать от вас известий, а от Адмиралтейства бумаг, подтверждающих заказ, — поторопился я откланяться, глядя на браслет.

Катенька уже второй раз пытается со мной связаться. Не случилось ли что.

Глава 13

Катенька пыталась со мной связаться, чтобы известить меня о приглашении на вечерний чай к Императрице-матери. Это я узнал, сам её вызвав. А ещё, как она сказала, меня с нетерпением ожидает Великий князь Николай.

Вот это уже интересно, так как мне давно надо бы с ним поговорить по душам.

Так что мне было над чем подумать по дороге.

Я, конечно, не политик. Не генерал. Даже не чиновник. Но я — человек, который знает больше, чем положено. Я знаю, что через семь лет, в декабре тысяча восемьсот двадцать пятого года, произойдёт восстание. Тайные общества, заговоры, офицеры, потерявшие веру в порядок, будут стоять на Сенатской площади, требуя конституции, свободы, перемен. Они будут готовы умереть за идею. И они действительно умрут. Или исчезнут в Сибири. Растают, как дым над костром.

Вот если бы я мог предотвратить это…

Если бы сумел направить энергию их недовольства в нужное русло…

Не ради себя, а ради страны. Ради людей. Народа. Ради тех, кто просто хочет жить лучше.

* * *

Самое сложное — вовсе не предупредить. Это я могу сделать легко. Можно намекнуть кому-то из доверенных лиц Императора, можно передать записку графу Бенкендорфу, можно даже попробовать поговорить с Николаем Павловичем. Но тогда меня обвинят в связях с заговорщиками. Или, того хуже — в пророчествах. А в России мало что страшнее, чем человек, который «знает» больше, чем должен.

Нет, нельзя просто сказать: «Государь, через семь лет году на Сенатской площади будет бунт». Меня либо посадят, либо отправят лечиться. Либо ославят, как кликушу, и заставят исчезнуть.

Нет, нужно действовать тоньше.

Что если создать легальный канал для выражения недовольства? Например, начать с малого — позволить офицерам обсуждать устройство армии, политику, образование. Создать клубы, где можно говорить без страха. Не как место заговора, а как полигон идей. Пусть они высказываются, пусть пишут свои проекты. Главное — чтобы всё это было под контролем. Чтобы стало не взрывом — а началом диалога.

Можно начать с молодых офицеров, вернувшихся из заграничных кампаний. Те, кто видел Европу, поняли, что Россия — не единственная страна, где есть порядок. Можно показать им, что перемены возможны, но не через кровь, а через закон. Можно дать им роль в управлении, а не только в строю.

Но как сделать это так, чтобы не вызвать подозрений? И чтобы эти клубы не скатились в пустое бунтарство и привычное сотрясение воздуха.

Решение пришло само, когда я в очередной раз спорил с Виктором Ивановичем, который, как обычно, с лёгкой иронией, излагал мне своё видение реформ:

— Знаешь, Александр Сергеевич, государям нравится, когда им дарят идеи в красивой упаковке. Особенно если эта упаковка называется «патриотизм». Хочешь что-то изменить, сделай это через укрепление армии, через развитие образования, через модернизацию. Говори о силе, а не о правах. О чести, а не о свободе. Тогда тебя услышат.

В этом мой тульпа прав. Всё дело в форме.

Поэтому я решил начать с предложения, которое должно понравиться и Александру, и его окружению. Предложить создать «Общество военно-технического прогресса» — организацию, которая займётся внедрением новых технологий в армию, обучением офицеров, изучением европейских систем управления. Под предводительством Великого князя Николая Павловича, разумеется. Пусть он станет символом, а я — исполнителем и генератором идей.

В рамках этого общества можно будет собирать самых активных, самых мыслящих офицеров. Обучать их не только тактике, но и государственным делам. Показывать, что реформы возможны не только через переворот, но и через реформы. Через науку. Через опыт. В конце концов через их личное участие в жизни крестьян или обычных солдат.

Пусть они думают, что я помогаю флоту.

Пусть адмирал Грейг думает, что я улучшаю связь и строю самолёты.

Пусть Императрица считает, что я развиваю экономику и ищу способы досыта накормить народ.

А я тем временем буду строить что-то большее.

Не революцию, а эволюцию.

И я выбрал свой путь.

Не как заговорщик.

Не как революционер, а как человек, который умеет видеть потоки.

Не только эссенции, но и времени.

* * *

— Ваше Императорское Высочество, — начал я, когда мы после чая отправились с Николаем Павловичем в парк, чтобы поговорить, — Разрешите мне кое-что изложить. Как человеку, который видит течения времени.

Великий князь внимательно посмотрел на меня. Он понял: если я начинаю разговор так необычно, значит, речь пойдёт не о самолётах и не о дорогах. А о чём-то гораздо более деликатном.

— Слушаю вас, Александр Сергеевич.

Я немного помедлил. Слова давались с трудом — слишком многое зависело от того, как они прозвучат. Но я уже принял решение. Лучше рискнуть сейчас, чем потом оплакивать кровь на Сенатской площади.

— В ближайшие годы, скажем лет через пять — семь произойдёт восстание. Офицеры, объединённые идеей реформ, устроят нешуточные волнения и потребуют конституции, свободы и перемен. Это будет не просто бунт. Такое выступление станет первым серьёзным ударом по нашему порядку. И он будет жестоко подавлен, что не добавит спокойствия в стране.

Николай слегка напрягся. Он понял, о чём я пытаюсь сказать.

— Я не хочу быть заговорщиком, — продолжил я. — Но и безмолвным свидетелем тоже. Поэтому прошу вас — позвольте мне попробовать сделать так, чтобы этого восстания не случилось.

— И каким же образом? — спросил он на удивление сдержанно.

— Нужно создать легальный канал для недовольства. Многие офицеры вернулись с войны против Наполеона с новыми мыслями. Они видели Европу. Видели, как там живут. И теперь чувствуют, что наша система застыла. Что мы стоим на месте, пока мир движется вперёд.

— Вы предлагаете… дать им право голоса?

— Не право. Возможность диалога. Создать закрытое общество, где молодые офицеры могли бы обсуждать реформы, предлагать проекты, обучаться новому управлению. Общество должно быть под вашим покровительством. Под государственным контролем. Но при этом — не под запретом.

Он задумался. Его лицо стало непроницаемым и только глаза выдавали внутреннее движение мысли.

— Звучит, как игра с огнём, — наконец заметил он.

— Да, — согласился я. — Но лучше играть с огнём, чем ждать, когда загорится дом. Если мы дадим этим людям возможность высказаться, если направим их энергию в нужное русло, то вместо бунта получим эволюцию. Реформы, которые начнутся не с выстрелов, а с бумаг.

— А если кто-то решит, что вы создаёте оппозиционную организацию?

— Тогда это должна быть организация, которая работает на государство. Под вашим руководством. Я лишь помогу её создать, обучу некоторых людей, обеспечу связь и мотивы. Но символом будете вы. Императорский дом. Это сделает наше начинание легитимным.

— Вы хотите, чтобы я стал лидером либералов? — усмехнулся Николай.

— Нет. Чтобы вы стали защитником прогресса. Человеком, который способен услышать тех, кто хочет служить не только штыком, но и разумом. Который поможет стране не взорваться из-за давления, а выпустит пар через клапан Законов.

Он долго молчал. Мы с ним стояли на краю парка, и смотрели на море, где вода мягко плескалась о деревянные сваи, а вдали, словно гигантские птицы, покачивались на рейде корабли Черноморского флота.

— Вы понимаете, что это может быть опасно? — спросил он наконец, — И я не Император.

— Понимаю. Особенно если мы назовём это «Обществом военно-технического прогресса». Если оформить его как инструмент модернизации армии и флота, то никто не заподозрит нас в измене. Это будет выглядеть как развитие. Как необходимость шага вперёд.

— А вы уверены, что сможете управлять таким обществом?

— Управление — не моё дело. Я могу лишь помочь. Научить людей работать с Перлами, подсказать современные пути применения магии, дать доступ к другим знаниям, включая экономику. Но политика — ваша стихия. Так что если вы примете это как часть своей стратегии, то всё будет в ваших руках.

— И что вы хотите взамен?

— Прежде всего чтобы меня не сослали в Сибирь, — горько усмехнулся я, отвечая, — И чтобы у меня была возможность развивать технологии, которые помогут укрепить империю. Не разрушить её, а удержать, сделав могучей экономической Державой.

Николай кивнул. Медленно, почти с сожалением.

— Смелая идея. Возможно, чересчур смелая для нынешней Москвы и Петербурга. Но… я подумаю. И даже больше — я передам ваше предложение Бенкендорфу. Пусть он проведёт осторожную оценку ситуации. Посмотрим, кто из офицеров действительно стремится к переменам, а кто просто хочет власти. Вот только я ваших мотивов не пойму — вам-то всё это зачем?

— За Державу обидно, — пожал я плечами, — Страна задыхается от неграмотности, отсутствия деятельных архитекторов и инженеров, а в это время прекрасно обученные дворяне сражаются на дуэлях, в их самом диком проявлении, пьют безмерно, играют в карты и таскаются по балам и борделям. Тот огромный ресурс, который вложен в их образование, уходит в никуда. Дай Бог, если один — два из сотни офицеров пытаются применять своё образование с пользой и продолжают обогащать себя и общество знаниями. А если честно, то большинству офицеров просто не к чему себя приложить. Опостылевшая служба, где они появляются два — три раза в неделю, а остальное время маются откровенным бездельем и творят глупости.

— Это где же вы такое видели?

— В любом провинциальном гарнизоне, где всей воспитательной работой и муштрой занимаются нижние чины. Это в столице офицеры ещё более-менее службу тащат, но и то, даже в Семёновском полку офицеры откровенно манкируют своими обязанностями. Их больше интересует квартира для амурных свиданий и места в партере, чем состояние оружия солдат и их питание.

— А вы ведь опять мне правду говорите… — нахмурился Николай.

— В каком смысле?

— Ваши слова про Англию, которая наживается на нас так, словно мы одна из её колоний, я уже не раз проверил.

— Ваше Высочество, помнится, вы мне это уже говорили.

— И ещё не раз повторю. Оттого, как не считаю такое положение справедливым.

Поскольку всё было сказано, мы неспеша пошли обратно к особняку. А там и Екатерина Дмитриевна нам встретилась. Сидя на лавочке у фонтана, она делала вид, что увлечённо читает книгу, а сама нет-нет да и поглядывала в конец аллеи.

— Ваше Высочество, — склонилась она в книксене.

— Мы возвращаемся в дом. Не желаете пройтись с нами, — с удовольствием окинул взором Николай ладную и красивую фрейлину.

— С удовольствием. Особенно если позволите задать вопрос Александру Сергеевичу, — потупилась Катенька.

— Как я могу вам, да не позволить, — заулыбался Великий князь.

— Александр Сергеевич, раз вы учите людей формировать Перлы, то и я, возможно, научусь. И тогда буду не просто фрейлиной. А частью чего-то большего. Вы же мне поможете? — на одном дыхании выдала Голицына.

— Конечно помогу, — горячо заверил я девушку и чуть не рассмеялся, насколько её вопрос удачно лёг продолжением нашего разговора.

Похоже, Николай это тоже понял, но оттого лишь многозначительно хмыкнул.

Будет у него время, чтобы дозреть. Уже завтра наши пути разойдутся, и возможно, надолго. До Киева я с ними вместе долечу, но сам там останавливаться не собираюсь и продолжу путь до Велье, если погода не помешает.

* * *

Великий князь вошёл в дом, а мы с девушкой так и остались стоять у входа.

— Не желаете прогуляться возле дома? — предложил я променад Екатерине Дмитриевне. — Заодно расскажете мне, какие именно перлы вы хотели бы научиться формировать в первую очередь.

К моему удивлению, Катерина не спешила с ответом. Вместо этого она оглядела аллею, словно проверяя, нет ли где подслушивающих ушей или случайных свидетелей, и только после этого аккуратно взяла меня под руку.

Излишняя осмотрительность девушки меня позабавила, потому что из каждого окна дома Ушакова на нас смотрели любопытные фрейлины, а на каждом углу торчали гвардейцы Николая Павловича и матросы, приданные адмиралом Грейгом для охраны царской семьи. Тем не менее, я прекрасно понимал желание Екатерины не компрометировать себя, а потому предложил ей присесть на скамейку под огромным каштаном, что рос в шагах двадцати от флигеля, занимаемого царской семьёй.

Каштан раскинул свои ветви широко, будто знал, что под ними будут обсуждаться не просто погодка да виды на море, а дела куда более важные. Скамейка под деревом была покрыта тонким слоем пыли, и я, не раздумывая, сдул её легким потоком воздуха.

— Всё время забываю, насколько перлы порой упрощают жизнь, — едва улыбнувшись, промолвила девушка и присела на край сиденья. — Александр Сергеевич… Я бы хотела научиться формировать перл, который поможет моему отцу.

— Вашему? — переспросил я, хотя прекрасно понял, о ком речь. — Князю Дмитрию Владимировичу?

— Да. Он страдает близорукостью. С каждым годом зрение становится всё хуже, а очки ему почти не помогают — то давят, то потеют, то вообще теряет их при каждом удобном случае. При его роде деятельности это доставляет ему неудобства, а я слышала, что вы научили людей лейб-хирурга Виллие формировать перлы, позволяющие смотреть внутрь человека. Нельзя ли создать такой артефакт, который позволит человеку забыть про очки?

Я задумался. С каждой встречей, с каждым разговором девушка мне нравилась всё больше и больше. Как часто можно встретить человека, который осознав свои возможности первым делом пытается помочь другому, а не ищет выгоду для себя лично? Вот мне, к сожалению, такие люди редко попадались.

— Екатерина Дмитриевна, вы хотите создать перл, который заменит отцу глаза или тот, что их вылечит? Если первое, то это получится дорого, сложно и неудобно для постоянного пользования. К тому же, чтобы уменьшить издержки и увеличить работоспособность, желательно будет делать артефакт с использованием личной эссенции вашего отца. Во втором случае можно ограничиться простейшим артефактом из ветви Жизни, который исправит зрение вашего папы.

— Разве близорукость или дальнозоркость можно лечить? — недоверчиво посмотрела на меня Екатерина. — Ни за что не догадалась бы.

— Если доктора с помощью перлов могут сращивать сломанные кости и заживлять смертельные раны, то почему бы используя те же перлы нельзя скорректировать строение глаза? — посмотрел я на удивлённую девушку. — Более того, я знаю схему артефакта, который может вылечить вашего отца и не только его. Дело в том, что мне досталась библиотека прадеда, где есть подробное описание подобного перла.

— Первый раз о таком слышу, — услышал я в ответ. — Вы говорите, что узнали про артефакт из книги прадеда, стало быть, о нём известно очень давно. Почему же тогда люди во всем мире до сих пор пользуются очками и лорнетами?

— Понятия не имею, — пожал я плечами. — Может потому, что, если всем исправить зрение, то изготовители стёкол и очков останутся без работы? Или оттого, что очки стоят десять рублей серебром, а артефакт пять тысяч? В моей семье на зрение никто не жалуется, а потому упомянутый артефакт мне не был нужен. Если хотите, можем сделать его для вас прямо сейчас — запас эссенции Жизни у меня имеется. К тому же, как я говорил, на простейший перл её не так уж много и нужно будет.

Судя по загоревшемуся взгляду девушки, можно было и не спрашивать её согласия. Всё действо заняло чуть более часа. Да и то, большую часть времени мы ждали, пока с моего дормеза, находящегося в порту, егерь принесёт ларец с эссенцией Жизни в дом Ушакова.

— И что⁈ Вот эта зелёная крупинка может исправлять зрение? — разглядывала Голицына крошечный перл, который я инкрустировал в простое колечко, каковые бывают у многих девушек в куче бижутерии. — Стоит только по минуте подержать перл над каждым глазом и человек навсегда забудет про очки? А как мы узнаем, что перл работает?

Вообще-то лично я не сомневался в исправности артефакта, поскольку он не делал никаких иссечений тканей глаза, а всего лишь исправлял кривизну роговицы. Другими словами перл именно лечит, а не делает операцию. Оставалось убедить девушку в работоспособности артефакта и дать ей возможность самой с ним попрактиковаться. Для этого я не придумал ничего лучшего, как связаться с адмиралом Грейгом и поинтересоваться у него, где я могу найти штаб-лекаря Паскевича. Ну, не бегать же по Севастополю за каждым очкариком, предлагая свою помощь, а у лекаря в госпитале среди больных наверняка найдутся желающие поправить свое зрение на халяву.

Другими словами, Екатерина теперь могла поправить зрение не только отцу, но и другим страждущим. Впрочем, и её родители после небольшой практики могли бы делать то же самое, но с чуть меньшей эффективностью.

Уезжали мы из морского госпиталя, когда уже начало смеркаться, на карете, любезно предоставленной нам до этого адмиралом. Не знаю как меня, но Екатерину Дмитриевну не только простые матросы, но и мичмана с лейтенантами были готовы на руках нести с другого берега Южной бухты от госпиталя до самого дома Ушакова. А это по моим прикидкам что-то более трёх вёрст. Ну а как иначе, если княжна, дочь героя войны генерала Голицына, лично исправляла зрение морякам⁈ Благо Паскевич заставил больных умерить свой пыл, и всё обошлось искренними словами благодарности да поклонами до самой земли, которых на моём веку удосуживались только вдовствующая и правящая Императрицы — самому Императору люди при встрече кланялись только в пояс.

Кстати, сам штаб-лекарь тоже не был обойдён вниманием. Из моих запасов эссенции мы ему тоже сделали перл, корректирующий зрение. За это я получил заверения, что когда настанет время, они вместе с вице-адмиралом лично подберут людей из отставников да инвалидных команд, которые будут согласны осваивать мои крымские земли.

— Думаю, наша с Алексеем Самуиловичем агитация и не понадобится, — кивнул лекарь перед нашим отъездом на группу матросов в больничных халатах, обступивших моих двоих егерей. — Глядя на ваших людей, волей-неволей захочешь к вам под руку пойти. Сытые. Холёные. Одежда, как с иголочки. Хоть сейчас под венец.

— Так эти двое уже женатые, — пожал я плечами. — Моих же крестьянок в жёны и взяли. В качестве приданного я лично за каждую бабу дал новый дом, корову и участок земли под огород. Ну и вольную каждой выписал.

— А каковы были изначальные позиции для ваших рекрутов? — поинтересовался лекарь.

— Бесплатное обмундирование, продовольственный паёк и неплохое, на мой взгляд, денежное довольствие. Про возможность получить в жёны крестьянку с приданным я также сказал заранее, — объяснил я Паскевичу, чем заманивал своих егерей почти год назад. — Первое время ветераны жили в общежитии ткацкой фабрики, которое сами же и подлатали, но я и сам в то время спал, можно сказать, на сундуках. Сейчас те, кто не женат, располагаются в двух новых общежитиях, где у каждого своя комната.

Карета медленно катила по Екатерининской улице в сторону дома Ушакова. Внутри было немного прохладно, но уютно — кожаные сиденья мягкие, окна закрыты, а Екатерина Дмитриевна, утомлённая днём, почти задремала напротив меня. Я же смотрел в окно и думал.

Мир вокруг был другой. Не тот, что год назад. Не тот, что месяц назад. Каждый день он становился чуть ближе к тому, о чём я мечтал. Медленно, будто нехотя, но он всё же двигался вперёд.

Когда-то я просто делал Перлы. Простые и сложные, полезные и не очень. Теперь же через них менялись жизни. Здоровье, а с сегодняшнего дня и зрение, возвращалось к тем, кто его потерял. Люди находили работу, дом, семью и видели новые возможности.

Может быть, это и есть настоящий прогресс — не тогда, когда появляется новая машина или артефакт, а когда люди, получившие доступ к Силе, используют её не ради власти…

А ради заботы. Ради справедливости. Ради друг друга.

Так что пусть весь мир говорит о реформах, о политике, о заговорах. Я знаю своё: первые шаги к переменам делаются не указами. Они делаются маленькими перлами и большими сердцами.

Глава 14

Ранним утром над Севастопольской бухтой, как только солнце прогнало с акватории туман, взмыли в небо гидропланы. Их силуэты, словно огромные птицы, отразились в зеркальной глади моря, прежде чем они набрали высоту и взяли курс на Киев. На борту одного из них — Императрица Мария Фёдоровна со своей свитой фрейлин, на борту другого Великий князь Николай Павлович с адъютантом и гвардейцами. А мне и моим людям предстоял путь более дальний — до самой Москвы.

Только перед самым вылетом я узнал, что после короткого визита в Киев Императрица намерена отправиться следом за нами в Златоглавую. Не ради прогулок по московским улицам или осмотра Кремля — вовсе нет. Мария Фёдоровна решила лично проверить, как обстоят дела с ремонтом Московского училища ордена Святой Екатерины, учреждённого ею в самом начале века. Оказывается, слухи о трудностях, возникших при восстановлении здания, дошли даже до её императорских ушей.

О планах Императрицы мне «по секрету» поведала Татьяна Васильевна — мама Екатерины Дмитриевны. Она подошла ко мне, когда я уже попрощался с вице-адмиралом и готов был по трапу перейти на свой дормез.

— Её Императорское Величество обещала нам с Катенькой отпуск после прибытия в Москву, — с тёплой улыбкой сказала она. — Мы с дочерью хотим провести это время в Вязёмах. Если найдёте время — заезжайте. Двери нашего дома всегда открыты для вас и ваших родных.

— Благодарю за приглашение, — ответил я, щурясь от солнечных бликов, бегающих по воде. — А могу ли я позволить себе такую дерзость, как приводниться на гидроплане прямо в вашем пруду?

— Конечно, можете, — рассмеялась Татьяна Васильевна. — Только вот интересно: откуда вы знаете, что у нас есть пруд?

— Так ведь бывал в вашей стороне, когда был ребёнком. Можно сказать, вырос в ваших краях, — усмехнулся я и пояснил. — После свадьбы моих родителей бабушка купила усадьбу Захарово — всего в двух верстах от Вязёмы. Каждое лето мы жили там всей семьёй и ходили в вашу церковь, потому что своего храма не было. Затем, после моего поступления в Царскосельский лицей, семья переехала в Петербург, а бабушка продала Захарово одной своей дальней родственнице и перебралась в Псковскую губернию.

— К сожалению, вашей бабушки в Захарово я не застала — мы получили Вязёмы по наследству только после войны, — задумчиво произнесла она. — Но вот с новой хозяйкой — полковницей Козловой — я знакома. Непростая женщина, но справная.

Женщина немного помолчала, затем добавила:

— Теперь же, раз уж так вышло, что мы соседи по прошлому, то тем более приглашаю вас в наш дом. Но теперь уже не только как князя Ганнибала-Пушкина, а и как соседа. Пусть и бывшего.

Я поклонился, принимая приглашение. Не потому, что особенно стремился в гости, а потому, что прекрасно понимал цену таким словам.

Ведь быть принятым в дом, где живёт человек, связанный с Романовыми — не просто любезность. Это признание. Что за этим последует — пока не знаю, но не отвечать же мне теперь Татьяне Васильевне отказом, как в том анекдоте: «Да иди ты на хрен со своей мясорубкой»⁈

К тому же, что-то мне подсказывает, что и к приглашению в Вязёмы, да и к самому отпуску Голицыных не иначе как приложила руку сама Императрица.

Не скажу, что при наладке производства красителей в Москве мы с дядьками вкалывали до потери пульса. Нет, конечно — не было никакого героического бега от цеха к цеху, чтобы всё вовремя успеть и ничего не упустить. Просто работали, как обычно: кто-то в поте лица своего, кто-то — с помощью Перлов, чтобы обойтись без пота вообще.

Да, кое-что пришлось достраивать буквально на лету, как тот же тарный цех, где запустили выпуск пластиковых бочек. Да, какие-то процессы потребовали доработки, а некоторые Перлы пришлось создавать, что называется " с нуля". Но это нормально. Всякое производство начинается с ошибок. Главное — чтобы ошибки эти были исправимыми, а не такими, что взрывают фабрику вместе с накопленным опытом.

Что интересно — ни разу не было такого, чтобы к вечеру ноги сами собой шли, не чуя земли. Не было такого, чтобы люди падали от переутомления, как после битвы под Бородино. Работали плотно, но с толком. У каждого был свой участок и своя задача.

Как я и обещал Петру Исааковичу, на производстве красителей мы задействовали животных. Правда, не морских свинок, как это было запланировано ранее, а обычных кроликов. А что такого? Сидит себе длинноухий ком шерсти в клетке и жуёт сено, а в это время за стенкой из стеклянного аппарата в бак сыплется краситель. Выходит неплохо — один кролик — один пуд краски в сутки. Лепота! И не нужно нанимать кучу людей — достаточно двоих работников, которые следят за ушастыми, меняют им подстилку да выносят результаты их «трудовой деятельности».

И пусть на меня смотрят волком защитники животных. Могут жаловаться в «Гринпис» — там любят всякие акции устраивать. Особенно, если платят хорошо. А мне, признаться, до лампочки. Я за экологию не переживаю — я за качество продукции. И если кролики помогают делать лучший в мире краситель, то пусть себе живут в комфортных условиях. Вон даже отдельные домики для них соорудили — почти загородный клуб с собственным песчаным пляжем.

Прошла неделя с моего прилёта в Златоглавую, когда через Перл связи ко мне обратилась Екатерина Дмитриевна. Голос её звучал немного торопливо, как у человека, которому уже не терпится показать, чего он натворил в отсутствие учителя.

— Александр Сергеевич! Мы с маменькой уже три дня в Москве. Приезжайте к нам в Вязёмы. Кстати, папенька тоже дома, и будет рад вас видеть.

— Ваш отец… генерал Голицын? — переспросил я, хотя прекрасно понимал, о ком речь.

— Он самый. И, да, зрение у него теперь лучше, чем у молодого поручика. Так что благодарности от него можете ожидать больше, чем от самого государя.

— Это радует, — сказал я. — Тогда сообщите ему, что я прибуду. Только предупредите заранее: если он начнёт кланяться, как матросы в госпитале, я немедленно улечу обратно в Москву.

Она рассмеялась. Тонкий намёк на мой страх перед чрезмерной благодарностью она поняла правильно.

Путь от Яузы до Вязём занял менее часа. Я прибыл на старом проверенном Катране, который уже давно стал моим рабочим конём. По пути думал, каким окажется генерал. Человек, которого я раньше видел только в списках генералитета Российской Армии, а теперь должен был встретиться лицом к лицу. И не просто как бывший сосед по имению, а как человек, причастный к появившейся у него возможности снова читать указы без очков.

Екатерина Дмитриевна встречала меня на берегу пруда. Румяная, довольная, с неизменным блокнотом в руках — как будто уже подготовила целую программу мероприятий на день.

— Он вас ждёт, — шепнула она, когда я ступил на землю. — И он знает, кто вы такой. Так что не удивляйтесь, если начнёт расспрашивать про самолёты.

— А вы ему обо мне много наговорили? — спросил я, усмехаясь.

— Достаточно, — призналась она. — Особенно про то, как с помощью ваших Перлов и гидропланов, мы менее чем за две недели успели побывать в Киеве, Крыму и объявиться в Москве. Так что он теперь хочет узнать, можно ли эти ваши машины использовать в армии.

— Вот и началась служба, — вздохнул я, направляясь к дому.

Сигары в Российской Империи появились давно. К примеру, Екатерине II приписывают изобретение сигарного банта. Даже существует легенда, будто императрица просила слуг обматывать ее сигару шелковой лентой. Якобы табачный лист пачкал пальцы и оставлял запах, и она придумала такое приспособление.

Всё это я вспомнил в курительном салоне, куда проводила меня Екатерина Дмитриевна для знакомства с князем Дмитрием Владимировичем Голицыным, и тот затеял светскую беседу о сигарах, которые он обожает курить.

— Очень жаль, Александр Сергеевич, что вы не любитель сигар, я мог рассказать вам про них много интересного. Даже в мои любимые кубинские «Трабукос» и «Вегуэрос» имеют яркие отличия меж собой и заметно отличаются от многими любимой сигарной марки «Регалия». Но в той мне не хватает полноты вкуса.

— А вы не пробовали выращивать сигары?

— Простите, что? Заняться в нашем климате выращиванием табачного листа? — С улыбкой спросил князь.

— Ни в коем случае, — отрицательно мотнул я головой, — Выращивать уже готовые сигары, добавляя им тот желаемый вкус, которого вам так не хватает.

— Это шутка?

— Ни в коем случае. Нужна лишь небольшая тёмная комнатка, коньяк, шоколад и терпенье. Коньяк придётся подливать по мере испарения, а шоколад менять хотя бы раз в неделю. Через месяц можете попробовать первый результат. И рекомендую попробовать их курить под кофе или коньяк, закусывая тем же шоколадом.

— А вы это откуда взяли?

Хороший вопрос. И не расскажешь же ему, что у меня был друг Магнат, который лично священнодействовал над своей коллекцией сигар.

— Случайно, ещё во время службы в Коллегии по иностранным делам, мне довелось переводить письмо одного французского маркиза, где он хвастался своими достижениями в этой области.

— Признаться, вы мне глаза открыли, — с каким-то детским восторгом заметил Голицын и, судя по тому, как у него загорелись глаза, он прямо сейчас готов был бежать, чтобы обустроить для своих сигар ту комнатку, в которой они долгое время будут впитывать ароматы коньяка и шоколада.

Мы выпили по глоточку отменного коньяка и немного помолчали, думая каждый о своём.

— Александр Сергеевич, — произнёс Голицын с тем присущим достоинством, которое положено генералу. — Очень приятно, что вы смогли приехать. Я много о вас слышал. И, кажется, теперь могу сказать, что вижу вас не только глазами, но и сердцем, — довольно решительно перешёл генерал от светской беседы нормальному деловому разговору.

— Рад, что у вас всё хорошо со зрением, ваше превосходительство, — кивнул я в ответ. — Хотя и надеюсь, что вы не станете кланяться так, как это делали матросы и офицеры в Севастопольском госпитале.

— Дочь рассказывала мне эту историю, — усмехнулся князь. — Но я не из тех, кто кланяется ради благодарности. Я из тех, кто хочет знать, как работает ваше дело. Особенно те его области, что связаны с самолётами.

Генерал оказался человеком не только опытным, но и любознательным. Он расспрашивал о том, как управлять гидропланами, как обучать пилотов, и, конечно, хотел понять — возможно ли применение этих технологий в армии.

— Если коротко, — объяснил я, — то самолёты хороши для связи, наблюдения и быстрой доставки. Под эти цели я изготовил полдесятка небольших гидропланов для Инженерного корпуса, возглавляемого Великим князем Николаем Павловичем. Но вот как средство массового применения в бою — это пока сложно. Они слишком хрупкие и слишком зависят от погоды. Однако есть другой вариант.

— И какой же? — настороженно спросил Дмитрий Владимирович.

— Суда на воздушной подушке, — сказал я. — Они не летают, но двигаются быстро. Не боятся болот и рек. Для армии это идеальный вариант: можно перевозить людей, грузы, даже легкую артиллерию. Нет дорог? Да и Бог бы с ними. Нет мостов? Тоже не страшно.

Голицын задумался. Поднялся, подошёл к окну, посмотрел на сад, где Екатерина Дмитриевна уже что-то чертила в своём вечном блокноте.

— Любопытно, — наконец произнёс он. — Вы предлагаете заменить гужевые повозки на летающие лодки?

— Не заменить, — поправил я. — Расширить возможности. Представить себе, что можно двигаться не только по земле или воде, но и над ними. Особенно в местах, где ни одна колёсная ось не выдержит дороги.

— То есть, вы предлагаете нечто вроде кареты, которая парит над землёй? — ухватил суть Голицын.

— Совершенно верно. Только вместо лошадей — поток воздуха. Вместо колёс — подушка из того же самого воздуха. Вместо возницы — один оператор и пара помощников, которых, в отличие от лётчиков, не потребуется обучать несколько месяцев.

— И такое реально сделать?

— В моём имении уже создаётся прототип, но на мне висит постройка самолётов. Если появится массовый заказ ещё и на суда на воздушной подушке, то их производство я уже не осилю, — честно оценил я свои возможности. — Я у себя могу делать всё необходимое для того, чтобы платформа оторвалась от земли, но на изготовление самих платформ и надстроек над ними у меня не хватит ресурсов. Мне необходим партнёр, а как это сотрудничество будет выглядеть с юридической точки зрения — вопрос решаемый. Могу даже для образца прибыть на готовом изделии в любую точку Империи.

— А вы можете этот ваш готовый экземпляр транспортировать ко мне? — после некоторого раздумья спросил Голицын. — Только не в Вязёмы, а в Рождествено? Там у меня и земли побольше, и люди найдутся. Да и лес при необходимости имеется. Сколько времени займёт путешествие с Псковской губернии до Подмосковья на вашем судне?

— Если передвигаться только в светлое время суток, то где-то два дня, — прикинул я возможности будущего транспорта.

— Тогда давайте договоримся, — кивнул он. — Если вы действительно сможете изготовить такую машину, я лично займусь в своём имении изготовлением недостающих вам частей. А затем попробую заинтересовать своих знакомых из Главного штаба Его Императорского Величества, которые подскажут, как правильно составить реляцию в Военное министерство. Армия всегда нуждается в новых средствах доставки. Особенно таких, что могут пройти через любой болотистый участок.

— Тогда считайте, что прототип уже на пути к вашему имению, — улыбнулся я.

Ну что ж. Началось в колхозе утро. Или, как говорится: не было забот — купил кролика…

А тут и кролики, и генералы, и суда на воздушной подушке.

Жизнь, как и положено, усложнялась.

* * *

Чему обычно верят люди? В начале девятнадцатого века к средствам массовой пропаганды можно было отнести не так много: религия, газеты с журналами, которые пока здесь именуются, как альманахи, и… слухи.

Уже понимая, что я очень скоро окажусь в Москве, где можно будет опробовать, как здесь газеты нынче работают в качестве пропагандистского рупора, я заранее накидал шаблон для будущей статьи. Пока ничего особо революционного: журналист восторгается моими урожаями, а я рассуждаю, что первоочередной долг любого дворянина — это, накормить тот народ, который ему доверен и обеспечить своим крепостным достойные условия для жизни. А иначе все разговоры про угнетение крестьян и ожидания милостей свыше, выглядят, как балабольство откровенных лентяев и малахольных личностей, ни на что не способных, кроме как сотрясений воздуха своим пустословием.

Жёстко? Ещё как!

Когда я прибыл в Москву, город встретил меня шумом и суетой. Здесь, в отличие от деревенской тишины, идеи распространялись быстро — как пожар в сухой соломе. Моя первая короткая статья, переданная в один из популярных альманахов, вышла в свет под скромным заголовком: «О долге дворянском и крестьянском благоденствии».

Реакция последовала незамедлительно.

Одни — преимущественно помещики старой закалки — фыркали, называя меня «мечтателем» и «либералом». Другие, особенно молодые офицеры, вернувшиеся из заграничных походов, задумывались. А третьи… третьи злились. Я у них уже отнял часть паствы. Одной малюсенькой статейкой.

Но и аргументы, господа, аргументы. Я их привёл, причём иллюстрируя некоторыми цифрами, а против фактов голословные доводы про «русский дух», «религиозное почитание» и «исконные традиции, предками завещанные», как-то не прокатили.

Москва слегка забурлила. Сначала, совсем немного. Потом заметно больше. Такое впечатление, словно я пачку дрожжей кинул в деревенский уличный туалет.

Не став мелочиться, я и вторую статью добавил — в виде интервью по заранее заготовленному шаблону. Кстати, встало мне это недорого. В двести рублей ассигнациями.

Слухи — оружие опаснее печати. Тиражи газет сейчас не велики, но их содержание зачастую передаётся из уст в уста.

Я знал, что одними статьями не обойтись. В России правда редко доходит до народа в чистом виде — её перевирают, переиначивают, пока она не превращается в нечто иное. Поэтому я решил использовать и этот инструмент.

Вторая статья вышла под видом интервью с неким «просвещённым помещиком» (разумеется, вымышленным). Я рассчитал всё точно: тон — умеренный, аргументы — железные, выводы — неоспоримые.

Смысл статьи был прост и прямолинеен, как оглобля: крестьян нужно приучать к наёмному труду, а не к барщине. И достойно платить за него. Иначе, получив вольную, крестьяне хотя бы из гордости откажутся «гнуть спину на кого-то», пока не поймут, что им действительно выгодней — работа за поденную плату или аренда земли у помещика.

Пока класс поденных работников среди крестьян не сложился в силу жадности их хозяев, а точней — тех управляющих, которых эти хозяева поставили. Профанируя идею наёмного крестьянского труда, такие управляющие ради сиюминутной выгоды оказывают медвежью услугу своим хозяевам, напрочь отучая крестьян от работы на помещичьих полях, выплачивая им восемь — девять копеек в день. Естественно, в бумагах отражают все пятнадцать, а то и больше, забирая разницу себе в карман.

Как работают слухи, я решил узнать, приняв приглашение на званый ужин в фамильный особняк на Волхонке, от княжеской семьи Волконских. Приглашений было много, но мне отчего-то стал интересен тот единственный генерал, который поддержал декабристов. Это как же надо было запудрить мозги потомственному аристократу, чтобы князь повёлся на такой балаган. Хочу увидеть это чудо своими глазами.

* * *

Званый вечер у Волконских. Сентябрь 1818 года.

Особняк на Волхонке сиял огнями, словно дворец из сказки — люстры, канделябры, золотое шитьё на мундирах. Всё здесь дышало старым порядком, тем самым, который декабристы мечтали разрушить. И тем забавнее было наблюдать, как среди этой позолоты и бархата копошились те, кто втайне готовят его падение.

Я вошёл под звуки играющего во дворе оркестра, ловя на себе любопытные взгляды. Меня знали — не как заговорщика, конечно, а как изобретателя самолёта и того самого «странного помещика», чьи статьи вызвали столько пересудов.

Генерал-мечтатель Сергей Григорьевич Волконский стоял недалеко от входа, в окружении молодых офицеров, жестикулируя с горячностью неофита.

— Народ страдает под гнётом, господа! Разве это по-христиански? — его голос дрожал от убеждённости и негодования.

Я подошёл ближе, делая вид, что рассматриваю фарфоровую вазу.

— Но как изменить систему, не разрушив её? — осторожно спросил один из гостей, гусар с бледным, почти болезненным лицом.

— Конституция! — Волконский ударил кулаком по ладони. — Как в Англии, как в Америке!

— Боже, он действительно верит в это, — подумал я, — Но какова харизма!

Я дождался паузы и вклинился в разговор с самой невинной улыбкой:

— Князь, а вы не опасаетесь, что, освободив крестьян без земли, мы получим не свободных граждан, а миллионы нищих, озлобленных на всех и вся?

Волконский нахмурился.

— Это временные трудности. Главное — дать им волю, а остальное приложится.

— Так дайте, кто вам мешает. Выпишите завтра же всем своим крепостным вольную. К примеру, у меня больше половины крестьян подписали договора, по которым они через три года, точней, уже через два с половиной, получат вольную на себя и на семью. Могут и сейчас выкупиться, за небольшие деньги. А если вашим путём пойти, кто будет кормить их в период этих «временных трудностей»? — С улыбкой поинтересовался я у сторонника нововведений. — Вы? Вряд ли. Не справитесь. Ваших запасов не хватит. Государство? С чего бы, если люди против него пошли. Или они сами, грабя на дорогах? Сколько тысяч людей умрёт с голода? Не пробовали прикинуть?

В глазах князя мелькнуло сомнение. Офицеры зашептались.

Тут же, будто случайно, за моей спиной раздался голос:

— Говорят, в Тамбовской губернии уже были бунты, когда мужикам пообещали волю, но оставили их без наделов…

Я даже ещё не повернулся — как кто-то уже подхватил первоначальный посыл.

— Да что там Тамбов! — вступил ещё один гость. — В Пензе купец рассказывал, будто в одной деревне крестьяне, узнав, что барин их «освобождает», но земли не даёт, сожгли его усадьбу. Сказали: "Коли свобода — значит, и земля вся теперь наша!

Волконский побледнел.

Нет, как не крути, а крайне далеки дворяне — декабристы от простого народа.

Позже, в курительной комнате, я «случайно» столкнулся с князем.

— Вы сегодня задавали неудобные вопросы, — сказал он, пристально глядя на меня, — Почему?

— Потому что ищу ответы и сегодня ради этого принял ваше приглашение, хоть я и не любитель подобных мероприятий, — пожал я плечами. — Мечтать о свободе легко. А вот как сделать так, чтобы она не обернулась кровью — этому стоит поучиться. И к народу нужно быть ближе. К примеру, вы знаете, каков у вас в имении урожай овса или цены на ржаную муку? Вижу, что нет. Оттого и говорю, что нынешнее дворянство от народа так же далеко, как от папуасов Соломоновых островов.

Он задумался. И в этот момент я понял: его уверенность дала трещину.

Уезжая, я услышал, как двое гостей оживлённо обсуждали:

— А ведь этот помещик прав… Может, не стоит торопиться? Идеи про Конституцию вроде и хороши, но я пока не готов своим крестьянам вольную дать. Как пить дать разбегутся, словно тараканы из-под тапки.

Я улыбнулся. Слухи работают.

Однажды усомнившись, эти двое уже не будут такими уверенными. А значит — не станут опасными.

Завтра я напишу третью статью. О том, что постепенность и практическая деятельность важнее якобы благородных, не глупых и безответственных порывов. Надеюсь, цензура пропустит.

Декабристам это не понравится. Но их мечты и должны разбиваться о реальность. А пока они слишком далеки от народа и его действительной жизни.

Работать нужно, парни, а не красивые слова говорить, вот тогда и жизнь наладится, и у вас, и у народа нашего.

Вот построит каждый из вас у себя в имении достойное сообщество, то о котором вы мечтаете вслух в ваших тайных обществах, и смотришь, начнёт преображаться Россия.

Глава 15

Порой меня удивляет, как люди в это время так быстро друг друга находят. Вроде бы и нет никаких привычных мне средств связи, но откуда тогда целый поднос конвертов на моё имя?

С другой стороны — чему я удивляюсь. Не так много мест в столице, где паркуются гидросамолёты.

А уж посмотреть на пролетающий над крышами самолёт, чуть ли ни все обитатели домов выскакивают, восторженно тыча в небо пальцами.

Вот она — обратная сторона популярности. Мне предстоит потерять больше часа времени, чтобы всё прочитать, а потом примерно столько же, чтобы ответить хотя бы тем, кто у нас не ниже графа по титулу. Остальные даже если и останутся без ответа, то лишь поморщатся, а вот эти — нет.

Прочитал все письма, старательно их рассортировав. На полторы дюжины приглашений придётся ответить отказом, остальные останутся без ответа, а вот то одно, что сейчас отдельно лежит…

Пожалуй, послезавтра я всё-таки навещу званый ужин у Муравьёвых. Благо, они от нас недалеко расположились, на Басманной.

Очень мне любопытно посмотреть, как все они уживаются под одной крышей.

Будущий «Муравьёв-вешатель», на день рождения которого я приглашён, его брат Александр Николаевич, один из зачинателей движения декабристов, их отец — сенатор, и остальные Муравьёвы, среди которых есть ещё две персоналии, что при раздаче декабристам императорских звездюлей изрядно пострадают. Вот жеж террариум… Как они ещё друг друга не поубивали?

* * *

Особняк на Басманной встретил меня ярким светом окон и полудюжиной горящих наружных фонарей, использующих конопляное масло. После пожара освещение в городе восстанавливали медленно и фонари были лишь на центральных улицах.

Приоделся я в классический костюм — тройку, цвета тёмного индиго. Батистовая белоснежная сорочка, шёлковый бордовый галстук, дополненный заколкой с крупным солитёром, ему вполне соответствуют, а украшенные золотой пряжкой лакированные туфли на среднем каблуке делают меня выше и визуально стройней. Лариса сама всё выбирала и осталась довольна результатом. Осталось проверить реакцию московской публики.

Вызов для общества? Ещё какой! Но смею надеяться, что после массового прилёта гидросамолётов в Москву мне этот эпатаж простят.

Что касается меня, то во фраке я чувствую себя скованно, а камзол, в относительно теплое время года, да в зале, где горят сотни свечей — это верный способ вспотеть через полчаса.

Никуда не торопясь и с любопытством разглядывая внутреннее убранство особняка Муравьёвых, я направился вперёд, руководствуясь звуками музыки. Где-то впереди негромко играли скрипки и клавесин, не мешая общению собирающихся гостей.

— Его Сиятельство, князь Ганнибал-Пушкин, — объявил церемониймейстер, когда я входил в зал.

Дальше последовала забавная сценка. По мере того, как гости поворачивались в мою сторону, говор в зале стихал, после нескольких секунд тишины, нарушаемой лишь негромкой музыкой оркестра, в зале возбуждённо загомонили.

Что могу сказать — шутка удалась!

А ко мне уже спешил именинник.

— Михаил Николаевич, — слегка опередил я его, — Разрешите вручить вам подарок, но сначала позвольте вашу руку.

Пожимая Муравьёва за руку, я во вторую руку взял кулон. Выбрал его по тому, что сомневался, насколько верно я смогу угадать с размером кольца или браслета, и оказался прав. Именинник был невысок, склонен к полноте, а его короткие пальцы оказались раза в два толще моих.

— Готово, прошу, — протянул я ему кулон с Перлом Света, — Теперь можете экономить на свечах, а то и на дровах.

— Дорогой подарок, — оценил именинник немаленький размер перла.

— Так уж получилось, что мы почти в соседях, а с соседями иногда выходит общаться чаще, чем с близкими родственниками.

— Всегда буду рад вас увидеть, — вежливо ответил Муравьёв.

Ну, и не удержался. Направил луч света на люстру.

— Не обманули, Ваше Сиятельство, теперь на свечах можно прилично экономить! — обрадовался он, как ребёнок, получивший дорогую игрушку, — Сдаётся мне, светит он гораздо лучше, чем наша люстра на девяносто шесть свечей.

Ничего не понимаю. Герой войны, который был ранен при Бородино и с тех пор ходит с тростью, нынче преподаёт математику в школе колонновожатых, учреждённой его отцом, и является членом декабристских тайных обществ. Тридцать выпускников школы колонновожатых, которая готовила офицеров для Генерального штаба, выйдут на Сенатскую площадь. Потом Муравьёв станет генерал-полицмейстером. Подавит восстание в Польше и Литве. В будущем либералы обзовут его вешателем и палачом, а у консерваторов он станет почитаем, как выдающийся государственник. Как всё это в одном человеке уживается?

Тем временем мне удалось перекусить, и стоило взять в руки бокал вина, как гости меня одолели вопросами. Сначала, понятное дело, про самолёты и связь.

Рассказывать пришлось много, в том числе и про крымский загар, который выгодно отличался своим оттенком от московского.

Но тут музыка заиграла громче, и молодёжь потянулась в соседний зал, чтобы потанцевать. Я тоже не стал отрываться от масс, оттанцевав я пятью барышнями, три из которых оказались вполне милыми, а одна даже настойчивой. Посчитав, что приличия мной соблюдены, я вышел на веранду, где после духоты зала было бы достаточно свежо, если бы не полторы дюжины курящих. Впрочем, отсев от них подальше, можно было избежать клубов дыма, уходящих через пару открытых фрамуг. Не тут-то было. И пары минут не прошло, как ко мне присоединился сначала именинник, а затем и его родственник — Александр Николаевич Муравьёв, один из основателей декабристского движения в России.

Этот, подозвав слугу с винным подносом, сразу взял быка за рога.

— Александр Сергеевич, а что вы думаете про крепостное право? — начал он довольно горячо.

Хороший вопрос. Тестовый. Сразу позволяет определять, насколько близок может оказаться человек к убеждениям будущих декабристов.

— Я про него не думаю, а определяюсь с ним практически, — опробовал я вино из своего бокала.

Цимлянское. Шампанское брать не стал.

— Думать, слишком ответственное слово. Тем более в масштабах Империи. Чересчур сложная задача получается, когда ты, не владея внутриполитической обстановкой, пытаешься впихнуть невпихуемое. Чистой воды волюнтаризм. Для начала вполне достаточно, если каждый дворянин, его сам для себя решит. Я решаю. Без лишней словесной трескотни и героических поз. Пока получается, — довольно скромно отметил я, при этом болезненно отдавив мозоли одному из теоретиков декабристского движения.

Этакий тонкий троллинг, который заставит Муравьёвых немного приспустить маски, а мне — говорить более жёстко и откровенно.

— Я читал ваши статьи, — выдавил из себя Александр Николаевич.

— С чем-то не согласны? — посмотрел я вино на свет, кивком давая понять, что оценил его качество.

— Конечно, и очень со многим, — порадовал он меня.

Закусился, ну, теперь полетят пух и перья… Куда там бойцовским петухам!

— Например? — невозмутимо оглядел я подтягивающихся к нам людей, желающих послушать разговор.

— В вашем имении есть барщина?

— Безусловно. В обоих моих имениях один день в месяц у людей существуют обязательные работы, на которые их отправляет староста. Кому-то же надо старикам, потерявшим сына на войне, изгородь поправить, а кто-то и крышу отремонтирует солдатской вдове, оставшейся с двумя ребятишками. Так же, улицы чистят, они у меня, если вы в курсе, ровные и гладкие, не хуже пола в этом помещении. Деревья вдоль дорог высадить, в основном яблони, груши и липы. Дров для сельской школы заготовить на зиму. Кстати, вы же вроде знакомы с Кюхельбекером? Он нынче у меня директором этой школы работает. Мне пока без барщины никуда. Иначе мои пейзане в грязи утонут. По собственному желанию крестьяне на такие работы не пойдут. У них своих забот хватает.

— Что значит — раз в месяц? — явно не поверил мне Муравьёв.

— Вы правы, тут я немного погорячился, в те месяца, на которые приходится посевная или уборочная с барщиной не получается. Зато в остальные — вполне. Каждое первое число люди выходят и приводят в порядок свои селения. Да, принудительно. Зато у меня везде чистота и порядок. А над вдовами и стариками крыши не текут.

— А на полях кто работает?

— Во! — поднял я палец, — Значит вы уловили мою хитрую хитрость?

— Признаться, нет, — слегка обескураженно помотал теоретик головой.

— Так крестьяне и работают. Но, за деньги! И очень даже неплохие. Я узнавал — рабочим в Москве платят намного меньше. И кроме того, кто у меня работает без нареканий, через три года вольную получит бесплатно.

— А почему не сразу? — тут же уцепился Муравьёв, захлопывая приготовленную для него западню.

— Вы же знакомы с Якушкиным, Иваном Дмитриевичем?

— Ну, допустим, — нехотя согласился теоретик, переглянувшись со своим родственником.

Ещё бы они не были знакомы. Год назад Якушкин собирался в Императора стрелять, а потом себя убить.

— Так поинтересуйтесь, что ему крестьяне ответили, когда он, уволившись из армии и прибыв в имение, тут же решил им вольную дать.

— Хотите сказать — они отказались?

— Именно так. Узнав, что вся земля, кроме усадебной, остаётся собственностью помещика, они выразили желание, чтобы всё было по-старому: «Мы ваши, а земля наша». Согласитесь, что чаяния горячих дворянских голов, непонятно для чего собирающихся по тёмным углам, от народа крайне далеки. А ошибка Якушкина была в том, что он ринулся всё решать тяп-ляп, разгорячённый якобы умными разговорами. Можете поверить мне на слово — дай сейчас крестьянину свободу, и он не пойдёт обрабатывать помещичью землю. Хотя бы из гордости. А своей земли, данной на прокорм, у него с гулькин нос. Если заранее не воспитать тех, кто к работе на полях за деньги не будет приучен, то все благие пожелания рассыпятся, как карточный домик. И это лишь небольшая часть моей стратегии.

— А вам не приходило в голову, что кроме вольной можно и землю дать? — попытался Муравьёв выправить положение, так как понял, что терпит разгром.

— В смысле — подарить? Как только вы свой особняк добровольно отдадите под жильё рабочим, то я сразу же подумаю над вашим предложением.

— При чём тут наш особняк? — возмутился Муравьёв.

— А при чём тогда мои земли? Я своё первое убыточное имение у казны выкупил меньше года назад, а второе у сестры фельдмаршала Кутузова купил ещё позже. И вложился в них солидно. Как бы не вдвое, а то и втрое от их цены. Мог бы пять таких особняков, как ваш купить, если не больше. Так почему бы нам не с вашего особняка начать? Подарите его угнетённому народу?

Видели бы вы ступор теоретика и веселье тех, кто нас слушал.

— Но крепостные у вас же есть?

— Формально, если на бумаги смотреть, конечно же есть. А по факту, все они уже работают за деньги, а не по принуждению.

— И землёй вы их наделять не собираетесь?

— Собираюсь, но не бесплатно, так как сам её покупал. Если кто-то захочет, то выделю выселки и хутора, помогу построится, и даже рассрочку на выкуп дам, лет на пять. Зато после выкупа — земля в их собственность перейдёт — хочешь, продавай или закладывай. Но, ушедших в самостоятельное плаванье я поддерживать не стану. Сами так сами. Мне такие примеры понадобятся.

— В каком смысле?

— Сейчас те, кто на меня работает, уже имеют хорошую заработную плату. После получения ими вольной она существенно увеличится, так как исчезнет та составляющая, за которую я их покупал, и которую сейчас из их зарплаты изымают. Соответственно их доход будет в разы выше, чем у хуторян, которые решат выкупить себе землю. Опять же, школа, больница, весенние пайки и хорошие дороги — это только для своих.

— Что за весенние пайки? — поинтересовался именинник.

— Я всю весну подкармливал крестьян на свои деньги. Зато «за кусочками» у меня ни один не ходил.

— А что такое «кусочки»? — не понял Александр Николаевич, в ответ на что я лишь глаза закатил, и начал рассказывать.

Похоже, не для него одного мой рассказ явился откровением свыше. Слушали меня, затаив дыхание.

— Оттого мне смешно иногда становится, когда я слушаю выспренные речи и глупые планы, — пошёл я на завершение, — До настоящих реформаторов и радикалов нашим горячим головам ещё очень далеко.

— И где вы их видели? — с какой-то детской обидой спросил у меня теоретик декабристского движения.

— Там! — ткнул я пальцем в потолок, — Если бы вам попала в руки «Всемилостивейшая грамота, российскому народу жалуемая», от тысячи восемьсот первого года. Или «Государственная уставная грамота Российской империи» работы Новосильцева, да даже предложения Сперанского, вы бы поняли, как далеки потуги нашего дворянства от государственного подхода. И если ничего не было сделано, значит на это есть уважительные причины: Тот же Наполеон или недостаток средств в казне, не позволяющий провести реформы.

— Другими словами, вы предлагаете опустить руки. Сидеть и ждать?

— Заранее извиняюсь, но каким местом вы меня слушали? — вкрадчиво поинтересовался я у него, — Я — практик. Я делаю всё, что могу и считаю правильным. И никого не дожидаюсь. Но если надумаете попробовать прийти и сагитировать моих крестьян на бунт и недовольство, то захватите с собой сковородку.

— А её-то зачем?

— Чтобы было, что сзади в штаны засунуть. А то ведь выпорют мои крестьяне вас, ей-богу выпорют. И вовсе не по моему приказу, а чисто от полноты русской души. Той самой, от которой вы так далеки…

* * *

Если на ужин к Муравьёву я попал скорее из любопытства, то от приглашения на День рождения младшего брата Екатерины Дмитриевны я отказаться просто не мог. Да и попробуй тут откажи, если мне в течение двух недель напоминали о предстоящем событии через артефакт связи, то сама Катерина, то её матушка с отцом, а то и все вместе.

В общем, атаковала меня семья генерала грамотно и по всем фронтам. Хорошо ещё, что прибытие баржи от Берда не выпадало на день рождения младшего Голицына, и я надеялся, что в Велье между делом успею сделать ребёнку какой-нибудь запоминающийся подарок.

Вечером накануне отлёта Велье я сидел в комнате сына Минаевой, любезно предоставленной мне хозяйкой для временного проживания, и размышлял о подарке для ребёнка. Почему-то я всё больше убеждался в идее, что лучшим подарком для трёхлетнего мальчика будет трёхколёсный велосипед. Если попросить своих кузнецов, и уточнить что рама и руль должны быть из трубок, а педали на переднем колесе, то они такую безделицу за день сварганят. Неплохо ещё было бы колёса в резину обуть, но когда она у меня появится, я до сих пор не знаю, а потому можно и пластмассой обойтись.

Я уже было решил завалиться спать, как мне в глаза бросился стоящий у окна застеклённый книжный шкаф, где на одной из полок расположилось около двух дюжин оловянных солдатиков.

Вот ведь как бывает — столько времени живу в этой комнате, и даже пытался почитать некоторые книги, стоящие в шкафу, а только сегодня обратил внимание на игрушечные миниатюрки. Раскрыв створки шкафа, я заметил, что солдатики не просто стоят, как на параде по стойке «Смирно», а запечатлены в движении и составляют единую композицию. В результате возникало ощущение, что умелый скульптор решил повторить в уменьшенном масштабе фрагмент какого-то боя.

Гонимый любопытством я обратился к Екатерине Матвеевне с вопросом, откуда в комнате её сына такая красота.

— Муж мой покойный солдатиков для сына лично делал, когда тот ещё под стол ходил, — объяснила Минаева. — Сам их сначала из воска лепил и вырезал, а потом в гипсовую форму олово заливал. Хотел, чтобы фигурок побольше было, но что-то он не то делал и форма только одну отливку выдерживала. А может это и к лучшему — зато каждый воин неповторимый.

Я присмотрелся более внимательно к фигуркам — и правда не нашёл двух повторяющихся фигур. Более того, я разглядел, что в сценке представлены русские пехотинцы и кавалерия в противоборстве с какой-то неизвестной мне армией, но явно не наполеоновской.

— Так это же корпус Барклая де Толи у шведов город Умео отвоёвывает, — подсказала мне Екатерина Матвеевна. — Неужто про переход через Кваркен запамятовали?

К своему стыду я не знал, о чём говорит хозяйка дома, но тут на помощь пришла память юного Пушкина, которая подсказала ход событий русско-шведской войны начала девятнадцатого века.

Действительно в марте восемьсот девятого года три с половиной тысячи русских гренадёров, мушкетёров и казаков в пятнадцатиградусный мороз под предводительством Барклая де Толи совершили двухсуточный переход по льду Ботнического залива, и вошли в Умео. Правда никакой битвы за город не было, поскольку комендант сдал его без боя, но это нисколько не умоляет славу русских солдат, решившихся на столь дерзкий марш-бросок.

Допускаю, что на полке книжного шкафа разворачивалось какое-то другое сражение. Но это не важно. Солдатики были и впрямь хороши.

— Екатерина Матвеевна, а разрешите мне растиражировать работу вашего покойного супруга? — возникла у меня мысль сделать с имеющихся солдатиков оттиски, а затем наштамповать из пластмассы целое войско и подарить его младшему Голицыну. — Я на день рождения сына Голицына приглашён, а с подарком ещё не определился. Вот думаю наделать с батальон солдатиков, да презентовать его мальчику.

— Ой, да делайте с ними, что угодно. А сколько ребёнку исполняется? — уточнила Минаева. — А то ведь дети всё в рот тащат. Не влетит вам потом от генерала, если с его сыном что-нибудь случится.

— Три годика.

— Ну, это уже считай взрослый, — кивнула Екатерина Матвеевна. — Такой не будет игрушки муслякать.

Мой вояж в Велье прошёл очень удачно — мало того, что приняли в Острове баржу с причитающимся моему хозяйству грузом, так я ещё договорился с Бердом, чтобы в обратный путь судно взяло на борт несколько тонн вермишели для Императорского двора. Зачем Романовым столько вермишели я не спрашивал — берут и ладно, а мне реклама не повредит.

Подарки имениннику тоже сделали, и думаю, что ребёнок останется доволен. Ещё бы — велосипед это вам не банальная деревянная лошадка-качалка, а самый настоящий транспорт. В реальной истории Владимир Голицын в сорок лет стал генерал-майором от кавалерии, но кто знает — может в этой истории он возглавит мотопехотные войска.

Глава 16

Как и обещал Голицыным, утром первого октября я стоял возле дверей их особняка, а мой гружённый подарками Катран остался пришвартованным к причалу на пруду. Воздух был плотным, словно сама осень решила устроить проверку на терпение: холодноватый, но с лёгким ароматом прелых листьев и далёкого дыма.

Почему день рождения ребёнка празднуется не в последний день сентября, как указано в метриках? Всё просто: тридцатое выпало на среду, а это постный день. Какое удовольствие православным отмечать праздник, если за столом нельзя ни выпить, ни закусить? Вот Дмитрий Владимирович, как глава семейства, и сместил торжество на следующий день. Мудрое решение, особенно если учесть, что в доме уже неделю пекли пироги, готовили закуски и даже заказали у повара из Москвы торт, который, по слухам, должен был быть украшен золотыми листиками.

Но и тут вмешалась Церковь.

Дело в том, что первое октября — День Покрова Пресвятой Богородицы, один из тех праздников, когда даже самые занятые господа спешат в храм, чтобы исполнить свой долг перед верой. Так что меня, вместе с горсткой других гостей (в основном родственниками и соседями), хозяева потащили в храм Преображения, что находился всего в пяти минутах неспешного шага от особняка.

Оказавшись в притворе, я дождался, пока остальные прихожане возьмут свечи и пройдут через Красные ворота внутрь храма, после чего и сам подошёл к столу со свечным ящиком. Воспользовавшись лежащими на столе карандашом и бумагой, я быстро написал записку «О упокоении», подал её дьякону, находившемуся рядом, и опустил в кружку для подаяний «красненькую» ассигнацию. Не могу сказать, узнал ли меня священнослужитель, но память юного Александра мне подсказала, что этот же самый дьякон был при этом храме ещё в те времена, когда бабушка владела имением Захарово. Как бы то ни было, а моё подаяние не скрылось от взгляда мужчины, о чём он мне дал знать едва заметным кивком.

Спустя час литургия закончилась, и генерал в окружении семьи и гостей направился в верхний придел храма, чтобы почтить память брата, покоившегося здесь с тринадцатого года. Я же вышел из церкви и уже хотел прошмыгнуть мимо звонницы, чтобы оказаться за оградой церкви, как меня окликнула Екатерина Дмитриевна:

— Александр Сергеевич, вы куда собрались?

Вот глазастая! Сумела заметить мой побег. Но как же она хороша в этом голубеньком платке, слов нет!

— Решил родственника навестить, — не стал я скрывать своих намерений. — Его могила за оградой храма расположена. Если хотите, можете составить мне компанию.

Княжна приняла предложение, взяла меня под руку и мы не спеша пошли вдоль ограды.

— Вот мы и пришли, — остановился я около каменной плиты.

— «Под сим камнем покоится Николай Сергеевич Пушкин», — негромко начала читать Екатерина надпись на камне. — «Родился двадцать шестого марта восемьсот первого, скончался третьего июля восемьсот седьмого». Так это же ваш…

— Младший брат Николай, — кивком я подтвердил догадку княжны. — Мне было восемь, когда он заболел и умер. Мы в то лето, как обычно, всей семьей в Захарово проживали. Утром я пытался рассмешить брата и корчил рожицы. Он в ответ лишь слабо рассмеялся, а вечером его уже одевали для положения во гроб. Сейчас я его легко мог бы спасти, но история не приемлет сослагательных наклонений.

Екатерина задумалась, а я воспользовался моментом и принялся воздухом сметать в одну кучу опавшие листья, что валялись на могиле брата.

— Александр Сергеевич, надеюсь, мои мама с папой не очень докучали вам своей болтовнёй через артефакт связи? — вдруг поинтересовалась девушка.

— Ничего страшного, — закончил я с уборкой листьев. — На то он и перл связи, чтобы разговаривать. К тому же я не вполне понимаю вашего вопроса — вы же присутствовали при разговорах родителей со мной. Или вы давали им артефакт, и они использовали его без вашего участия?

— Ни то и не другое, — помотала Екатерина головой. — Я сделала родителям их собственные перлы связи.

Однако. Этим фактом мне впору гордиться — не зря я настоял, чтобы Екатерина Дмитриевна присутствовала при формировании артефактов в Севастополе. Запомнила схемы и связки, а теперь может сама создавать перлы связи. Вот только один вопрос — где она эссенцию взяла?

— В Вязёмах есть колодцы, в том числе Света и Движения, — ответила девушка на мой не заданный вопрос. — Я отвела родителей к ним и там сделала для них артефакты, как вы меня и учили в Крыму. Вы не сердитесь на меня за это?

То, что в имении Голицыных имеются колодцы, я не сомневаюсь. История Вязём очень богата и думаю, что Борис Годунов в своё время неспроста решил устроить в здешних краях свою родовую вотчину. Царь Фёдор I предлагал Годунову несколько поместий в подарок на выбор, но тот отдал предпочтение именно Вязёмам, а это что-то да значит.

— Я вас для того и учил, чтобы вы могли формировать перлы без меня, — ответил я Екатерине. — Могу только добавить — постарайтесь извлечь максимум пользы, если будете делать на своих землях артефакты связи для людей, не являющихся вашими родственниками.

— За это можете не беспокоиться. Бесплатно никому ничего не достанется, — хихикнула Катя. — Я даже со своих тёток тысяч по сорок возьму, если они захотят иметь подобные перлы — они, в отличие от нас, каждую копейку не считают.

Тут девушка, несомненно, права — тётки у неё явно не бедствуют.

Старшая сестра генерала — Екатерина Владимировна — состоит в браке со Степаном Степановичем Апраксиным, одним из крупнейших и богатейших помещиков России. Младшая сестра — Софья Владимирова — тоже не нищенствует, поскольку в семнадцатилетнем возрасте вышла замуж за графа Строганова. Похоронив в прошлом году мужа, женщина на данный момент является владелицей Строгановского майората, а это куча земель по всей стране и сорок шесть тысяч душ. Я вот так, сразу, и не скажу, у кого ещё в Империи примерно такое же количество крепостных, сколько имеет графиня Строганова.

— Если не боитесь испортить отношения с родственниками, то почему бы и нет, — пожал я плечами. — Кстати, связь не единственный способ коммерциализации артефакторики. Даже богатые хотят быть здоровыми и не скупятся на перлы из ветви Жизни. Первые перлы здоровья я сделал для своей бабушки и двоюродного деда — на данный момент, несмотря на свой возраст, родственники готовы часами плясать кадриль.

— Перлы Здоровья говорите, — задумчиво поправила девушка прядь волос, выбившуюся из-под платка. — А для беременных и будущего ребёнка он не представляет опасности?

— Моя мама, когда носила моего младшего брата Платона, пользовалась подобным перлом, — не сразу ответил я. — Оба себя превосходно чувствуют. Хотите кому-то облегчить вынашивание плода?

— Нет, я на всякий случай спросила, — смутилась Екатерина. — Если перл помог вашим родственникам обрести былую молодость, то вероятно это хороший артефакт, и он достоин внимания. Просто хотела узнать, не причинит ли он вреда женщине в определённые моменты её жизни.

После всего сказанного девушкой я уже и не знал, что о ней думать, но моё смятение развеял Виктор Иванович, находившийся поблизости и слышащий наш разговор:

— В мае следующего года у Екатерины Дмитриевны родится брат Борис, будущий пехотный генерал-лейтенант. Мама девушки с сентября находится в Вязёмах, где в очередном отпуске пребывает и её муж князь Голицын. Сопоставьте эти факты, посчитайте количество месяцев и сделайте правильные выводы, а не думайте о девушке невесть что.

— А не поздно Татьяне Васильевне рожать? Насколько я помню, ей в будущем году тридцать шесть стукнет. К тому же, откуда Екатерина может знать о беременности мамы?

— Ой, да мало ли, как девушка, проживающая под одной крышей с родителями, могла узнать о беременности мамы? — вмешалась в наш разговор Лариса. — Вы же не знаете, какие отношения у матери с дочерью. Может они делятся подробностями личной жизни, как самые близкие подруги, что в любое время редкость и вызывает только уважение. К тому же, девушка ни слова о своей маме не сказала. А насчёт позднего ребёнка…Надежде Осиповне Пушкиной сорок один год был, когда она Платона родила. И что?

В принципе, аргументы тульпы привели весомые, и я продолжил беседу с Екатериной:

— Я из своего имения привёз одну из книг, доставшихся мне от прадеда. В ней имеются схемы разных перлов, в том числе и тех, что влияют на здоровье. Если пожелаете, я могу к вам завтра с ней прилететь и научить формировать некоторые артефакты.

— Я всегда вам рада и готова принять от вас любую помощь, — покраснела пуще обычного девушка. — Так что буду очень признательна, если вы завтра появитесь у нас. Кстати, я знаю, где в Вязёмах имеется парочка колодцев с эссенцией Жизни. Да и в Рождествено они имеются. А теперь, давайте поторопимся, и вернёмся в особняк — негоже при гостях так долго отсутствовать.

Не скажу, что я очень хотел присоединяться к гостям Голицыных, но и лишних разговоров не желал. Поэтому подставил девушке локоть, за который она взялась и через несколько минут мы были в княжеском особняке.

Что нужно трёхлетнему пацану, чтобы он был счастлив? Любящие родители, вкусняшки да игрушек побольше. Причём, ещё не понятно, чему из всего перечисленного он будет более рад.

По понятным причинам, родителей Володе Голицыну я заменять не собирался. За вкусностями тоже не ко мне вопрос. А вот игрушек я ребёнку привёз целый сундучок, который в Велье был спешно сделан по моей просьбе.

По сути, сундук, в который было уложено пара сотен пластмассовых солдатиков, представлял собой фанерный ларец, обшитый тёмно-синим бархатом, с тремя выдвижными ящичками. В первых двух находились красные и зелёные пластиковые солдатики, олицетворяющие разные армии. Думаю, нет нужды пояснять, что красный цвет олицетворял войска Российской империи.

Вся фишка была в третьем ящике. В нём находилось по десятку офицеров и одному знаменосцу противоборствующих армий.

— А почему у вас основные войска из материала, который вы называете пластмассой, а командиры и знаменосцы из олова? — задался вопросом генерал после праздничного обеда, когда его сын, махнув рукой на все остальные подарки, принялся расставлять на полу гостиной свои армии по одному ему известному алгоритму.

— А вы возьмите одного из металлических солдатиков и заметьте, что он значительно легче, если был бы из олова, — улыбнулся я в ответ.

— Володенька! Сынок! Можно посмотреть любого из твоих офицеров? — Спросил князь, после чего малец подхватил с пола солдатика и подбежал к отцу. Тот ловко усадил ребёнка себе на колено, взвесил на ладони игрушку сына и уставился на меня, в ожидании объяснений.

— К сожалению, жизнь простого солдата порой мало ценится. Что и отражено в материале, из которого сделана основная часть игрушек, — пояснил я. — В моём имении делается относительно дешёвый пластик, массово используемый при производстве многих полезных вещей. Если развить мысль, то офицеры и знаменосец на поле боя самые ценные фигуры. Без командиров не будет порядка и нужных манёвров, а при потере знамени, как вы знаете, подразделение подлежит расформированию. Поэтому эти фигурки сделаны из металла. Но только не из олова, как вы предположили, а из алюминия.

— Так он ведь дороже золота. Насколько я помню, этак в четыре раза, — чуть не присвистнул генерал, но вовремя остановился, и уже более пристально начал рассматривать солдатика на своей ладони. — Не жалко было из столь дорогостоящего металла делать детскую игрушку?

— Нисколько. Просто хотелось, чтобы у вашего сына были игрушки, которых пока ещё нет ни у кого, — развёл я руками. — Кстати, попросите внести ещё один подарок, приготовленный для Володи.

Дмитрий Владимирович кивнул дворецкому, стоящему у дверей, и через пару минут в гостиную внесли детский трёхколёсный велосипед.

Какие деревянные лошадки, игрушечные сабли, барабаны и прочие подарки, если есть такое чудо, как велосипед?

Аккуратно выгнутая и окрашенная в золотистый цвет рама. Красные пластиковые ручки руля и педали. Пластмассовое сиденье, обитое белым войлоком. Для лучшего сцепления рифлёный черный пластик, вместо покрышек на колёсах. Вроде ничего сложного, а смотрится богато.

К моему удивлению, ребёнок быстро разобрался с управлением и начал нарезать круги по паркету гостиной. Что интересно, уже стоящее на полу многочисленное игрушечное войско Володя старательно объезжал и не задел ни одного солдатика.

— Александр Сергеевич, я по долгу службы в ближайшие дни буду вынужден отправиться в Ярославль, — краем глаза смотрел генерал как его сын носится по гостиной на новой игрушке. — В стране очередной призыв начинается, и мне, как командующему корпусом, первое время полагается быть при штабе. Как у вас дело обстоит с летающим над землёй судном? Нельзя ли, чтобы ваши люди на нём появились в Ярославле, где и находится мой штаб?

В принципе, мотив генерала мне вполне понятен. Одно дело искать протекцию и рассказывать о транспорте и его возможностях, которые ещё и самому не известны. Совсем другой коленкор, если показать машину в действии.

— Августин Августинович Бетанкур создал сеть ретрансляторов от столицы до самого Нижнего Новгорода, — начал я размышлять вслух, представляя в голове карту страны. — От Москвы до Ярославля двести пятьдесят вёрст и напрямую перлы не достанут. Но ретранслятор имеется во Владимире, а это менее ста восьмидесяти вёрст, и я смогу с вами связаться. Давайте поступим следующим образом — когда транспорт будет готов, мы с вами пообщаемся через артефакты, и вы скажете, куда и когда лучше всего прибыть.

Всё-таки перлы связи великое дело. Мне по праву есть чем гордиться, но и вклад Бетанкура в популяризацию этого вида коммуникации отрицать глупо. Нужно при случае ещё ему каких-нибудь идей подкинуть. В этом году он стал директором Главного управления путей сообщения — неплохо бы встретиться с инженером. Глядишь, он мне что-то умное подскажет, а я его людей научу формировать нужные по работе перлы. Что интересно, видя, насколько Бетанкур радеет за Россию, нисколько не жалко своего времени, чтобы хоть чем-то помочь ему.

* * *

В Новгород, к моим компаньонам — купцам Пятову и Рукавишникову, я полетел сразу же, как позволили дела и погода. Они оба уже писали мне, что строительство станкостроительного завода близится к завершению и оба волновались, смогу ли я в срок обеспечить их нужным количеством перлов.

Да, кроме паровых машин на нашем заводе будет использоваться магия.

Сейчас речь идёт о запуске первой очереди завода — двух цехов, где будут изготавливать токарные станки малого и среднего размера. Оба цеха снабжёны двумя паровыми машинами мощностью в пятьдесят лошадиных сил каждая. Маловато, конечно же, вот и придётся добивать этот недостаток энергией перлов.

С аурумом у меня беда. Его не хватает. Пришлось дать в Москве объявление в газету. На удивление, скупить удалось не так много, и то лишь за приличные деньги.

Вот что за люди такие! Перлами никто в семье не пользуется, так как они достались кому по случаю, а кому по наследству от столь далёкой родни, что привязка на кровь уже не работает, но нет же — денег хотят, как за новые, сделанные для них на заказ.

— Ну наконец-то! — воскликнул Пятов, встречая меня на крыльце особняка хлебом-солью. — Мы уж думали, вы до ледостава не успеете!

— Перлы привезли? — сразу же спросил Рукавишников, оглядывая мой скромный багаж.

Я усмехнулся.

— Будут перлы, но не столько, сколько хотелось бы. Аурум в Москве нынче дорог и встречается так же редко, как невинные балерины.

Купцы переглянулись.

— Ну что ж… — вздохнул Пятов. — Нам главное — первые два цеха запустить.

Осматривать строительство поехали с утра

Завод встретил нас гулом работ: плотники заканчивали обшивку крыши второго цеха, а внутри уже стояли две паровые машины, блестящие чёрным лаком и медными деталями. От них тянулись ременные передачи к будущим станкам.

В цехах светло. Моя заслуга. Стены цеха выложены в два кирпича, и зазор примерно такой же ширины выдержан между слоями плёнки, надёжно закреплённой прибитыми рейками изнутри и снаружи рамы. Этакая имитация стеклопакета, но изрядной толщины. Прочность плёнки я уже на своих оранжереях и теплицах проверил, так что ближайшие два года можно за неё не беспокоиться, а потом поменяем. Несложно.

— Вот, — Рукавишников провёл рукой по корпусу одной из машин, — Всё готово, кроме движителей для вспомогательных линий. И они уже почти собраны. Остались мелочи. И перлы.

— Шесть перлов на два цеха, — прикинул я объём работ и свои запасы аурума. — Моих запасов должно хватить. Но впритык.

— А если не хватит?

— Тогда придётся к себе в имение возвращаться. Там у меня есть разведанные Колодцы, которые должны были успеть восстановиться, — неохотно заметил я, сожалея, что сразу из Москвы полетел в Нижний.

Так-то можно было и к деду заглянуть. Давно я у него не был. Там-то точно Колодцы восстановились.

— Так вам Колодцы нужны? — отчего-то обрадовался Иван Степанович.

— Хороший Колодец точно бы не помешал, тогда и перлы можно помощней соорудить, — с надеждой ответил я Пятову, — Чтобы с запасом были.

— Тогда дело поправимое. Есть у меня один знакомец. Живёт, правда, далековато. В шестидесяти верстах вниз по реке.

— Так у меня же самолёт есть.

— Точно! Когда вы будете готовы?

— Уже готов. Надо лишь ларцы свободные с собой забрать.

— Тогда чего же мы ждём?

Слетали удачно. Помещик, живший бирюком, только на вид казался нелюдимым. Зато увидев Ивана Степановича он искренне обрадовался. Когда выяснил, зачем мы прилетели, то нисколько не чинясь разыскал нам карту с пометками и дал своё разрешение на опустошение Колодцев, заявив, что ему они без надобности, а государственных Формирователей он уже пять лет на свою землю не пускает. Не может простить обиду за то, что его со службы выгнали.

Оставив хозяина с купцом в поместье, я за два часа опустошил пять ближайших Колодцев, под завязку наполнив прихваченные с собой сундучки.

— Что за история с Викентием Павловичем приключилась? Не секрет? — Спросил я у Пятова, когда мы летели обратно.

— Не особый. Про то происшествие у нас в городе многие знают. Я с Кайгородовым по его службе знакомство водил. Полезно порой, знаете ли, иметь в близких знакомых нужного чиновника. Вот только проигрался как-то раз наш Викентий в карты, да так крупно, что в подотчётные деньги руку запустил. С деньгами я его выручил, но факт недостачи стал известен начальству и его выперли со службы, лишив пенсиона и титула. Теперь он из своего имения носа не кажет. Поклялся мне, что никогда больше за карточный стол не сядет, вот и боится сорваться.

Я лишь кивнул. Довольно обыденная российская история.

На следующий день начался самый ответственный момент — изготовление и привязка перлов.

Носителей перлов Рукавишников подыскал достойных. Серьёзные мужики, и у каждого есть сын, а то и два.

Когда перлы были готовы, мы поехали на завод.

— Ну, с Богом? — спросил я, когда подошли мы к первому приводному колесу.

Пятов и Рукавишников завороженно кивнули, косясь на внушительный агрегат с явной опаской.

Рабочий положил руку на станину, и медленно, как я его и учил, начал подавать Силу из перла.

Сначала ничего не произошло. Потом агрегат дрогнул и колесо медленно начало проворачиваться. Пришли в движение приводные ремни и вдруг машина вздрогнула и вздохнула — глухо, как пробуждающийся могучий зверь.

— Получилось! — закричал Рукавишников и от полноты чувств шваркнул картуз оземь.

Через полтора часа все агрегаты на перлах работали. Пусть и не на полную мощность, соблюдая режим обкатки, но всё исправно крутилось и вертелось.

Обедали мы у Рукавишникова. Купцы праздновали, распивая дорогущий французский коньяк, а я сидел с бокалом вина и смотрел на едва дымящиеся трубы завода.

Недолго ждать осталось. И месяца не пройдёт, как мы увидим первые станки.

В голове крутилась одна мысль: аурума нужно больше. Гораздо больше.

Иначе все мои дальнейшие планы могут накрыться медным тазом.

Вечером за ужином, было продолжение праздника. Но пили купцы в меру, и закусывали хорошо.

Тут-то я их и ошарашил идеей про подшипники, в красках расписав, куда и для чего они требуются ещё вчера. Причём, если насчёт шарикоподшипников я не уверен — осилим мы их или нет, то вот насчёт роликовых — никаких сомнений. Осилим!

К Дамиру Нурсултановичу Омарову я поехал на следующий день. Очень хотелось узнать, что с моим заказом.

Купец меня порадовал. Шестьдесят пять пудов корней кок-сагыза и почти пуд семян ему уже доставили, и чуть больше находится в пути. Бурлаки уже тащат ему баржу с товарами с низовьев Волги.

Рассчитался, как договаривались, выписав чек, и мы согласовали, что он сам возчиков до Велье найдёт, а я там на месте с ними рассчитаюсь. Уведомил купца, что за вторую партию с ним Пятов уже расчёт произведёт, чем сильно киргиза порадовал. Причём, не знаю, чему он больше радовался — быстрому платежу или возможностью встретиться с Пятовым, который у нижегородских купцов пользуется изрядным авторитетом.

И хоть хотелось бы сказать, что я доволен результатом поездки к Омарову, но те семь — восемь пудов каучука, которые я получу с первой партии одуванчиков — это мало. Чертовски мало, господа!

* * *

В обратный путь я выдвинулся лишь через два дня. Но полетел ни к себе, в Велье, как бы мне того не хотелось, а в Питер.

Очень хочется с Пущиным встретиться, и узнать, какие подвижки произошли у Великого князя Николая.

Но если с Николаем всё понятно, то вот с Пущиным…

Не отпускает меня мысль, что Россия теряет дворянство, как класс.

Порой у меня возникает впечатление, что самая образованная и многочисленная прослойка государства потеряла цель в жизни.

Раньше государство опиралось на дворян, как на своих представителей на местах, а теперь?

Сухие цифры статистики тоже свидетельствуют, что деловая активность дворян год от года снижается. По внешней торговле они уже с купцами сравнялись. Оно и не удивительно.

Взять, к примеру, отца и его брата. Помещики.

Живут на доходы с поместий, которые снижаются год от года, но при этом сами занимаются чем угодно, от написания стихов на французском до участия в самодеятельных театральных постановках или бесконечной болтовнёй в масонской ложе.

Попробуй их заставить прочесть пару статей по агротехнике! Нет, не станут. Презрительно скривятся в ответ, да ещё попробуют нотацию прочитать — каким, по их мнению, должен быть дворянин. А агротехника — не комильфо. Общество не поймёт-с…

Ну, эти ладно. Они уже в возрасте. А вот кипучая молодёжь просто не знает, куда себя деть. Энергии — море! Так отчего бы не направить её на пользу стране?

Безделье, лень и сибаритство — несомненные враги Империи. Самые большие глупости творят те, кому нечем заняться.

А кто к этому хоть какие-то усилия приложил, чтобы произошли изменения? Государь… Аракчеев… Так нет же!

Вот и обидно за Державу!

Глава 17

Прилетев в Питер, я отправил записку в дом Пущиных, в которой просил генерал-лейтенанта Ивана Петровича Пущина найти время для встречи и приватной беседы со мной. Сам же поехал в Имперскую канцелярию, где подал прошение на аудиенцию с Великим князем Николаем.

Отобедал у сестры. Что могу сказать, порадовался. За дело сестра взялась крепко, а с её избранником у них царит полное взаимопонимание. Одно неясно — что со свадьбой тянут. Хотя, судя по некоторым намёкам — дело за малым. Потенциальный жених уже согласился принять православное христианство и даже с церковью дату церемонии согласовал.

Ответ от Пущиных мне принесли к концу обеда. В конверте было приглашение на сегодняшний ужин.

А за ужином — дежавю. Словно я второй раз особняк Муравьёвых посетил. Повторяю почти те же рассказы и привожу те же доводы, что и в Москве. Посмеиваясь, рассказываю о неудачной попытке Якушкина дать своим крестьянам вольную. Попутно хвастаюсь своими достижениями и небывалым урожаем.

— Александр, а если я в агрономии ни бум-бум, что тогда? — пытается иронизировать Иван.

— А давай мы Ивана Петровича спросим. Он не раз был капитаном кораблей, но вот возьмётся ли он на камбузе приготовить обед для всей команды?

— Для этого кок есть! — горячо возразил Иван, — Специально обученный.

— Вот видишь, оказывается, ты знаешь ответ. А у меня в имении сейчас четыре агронома работают. И тоже — получившие образование. Нет никакой разницы, кто ты. Капитан корабля или помещик. Не можешь чего-то сам — найди того, кто может и найми.

Мы с Петром Ивановичем заулыбались, а друг детства насупился.

— Александр Сергеевич, так о чём вы хотели со мной переговорить? — спросил генерал, когда нам подали чай.

— Об одном изобретении. Я хотел бы, чтобы под вашим руководством и патронажем Великого князя им занялся Иван Иванович, — сумел я удивить и друга детства и его отца.

— Простите, а о чём речь?

— О большом военном секрете, — многозначительно повёл я глазами по сторонам.

— Тогда пройдёмте ко мне в кабинет. Чай нам повторят.

Предложил я Пущиным довольно простую вещь — торпеду. Простой она стала, когда Серёга над ней поработал и тот перл, что я делал для пожарных, чтобы из брандспойтов струя воды метров на двадцать била, решил использовать в качестве водомётного движка. Едино о чём мы с ним поспорили — кто в герметичном контейнере сидеть будет — нутрия или белая мышь.

С Пущиными я в детали не вдавался. Просто объяснил, что с помощью перла можно сделать самодвижущуюся мину. С пустотелым перлом должно выйти не дорого. Конструкцию и двигатель я готов взять на себя, а вот сколько пороха в боевую часть потребуется — полпуда или пуд, предстоит выяснить. Как и со взрывателем вопрос решить, и с его самовзводом. А кто этим займётся, если не прапорщик лейб-гвардии конной артиллерии? Да, именно там сейчас проходит службу мой лицейский товарищ. Как раз по его специальности задачка наклюнулась! Лучше пусть над ней голову ломает, а не Рылеева с пути истинного сбивает.

Принципиальное согласие я от отца с сыном получил. В свою очередь озадачил их вопросом переезда Иван Ивановича в Велье. Пока до ледостава. Потом к Грейгу его отправлю, если будет результат.

Узнав про адмирала Грейга, Пётр Иванович чуть копытом не забил, как старый боевой конь, заслышавший призывный звук полковой трубы. Пришлось мне ему про Крым рассказывать. Но уже под вино.

С Великим князем мы встретились накоротке. Он куда-то сильно спешил.

Буквально за пару минут объяснил ему идею, успев ввернуть, что все первоначальные расходы готов взять на себя, и попросил содействия во временном освобождении Иван Ивановича от службы.

Через два дня Пущин получил полугодовой отпуск «по семейным обстоятельствам».

* * *

Несмотря на то, что Августин Августинович Бетанкур прибыл в Россию уже не мальчиком, а зрелым инженером с немалым опытом, он, как истинный гурман, оказался способным на удивление быстро адаптироваться. И если раньше его вкусовые пристрастия были верны каталонским блюдам и средиземноморским закускам, то теперь он без тени сожаления заменил гаспачо на окрошку, а фабаду — на борщ, под холодную рюмочку водки.

Такие вот с ним произошли метаморфозы. Не через книги и знания, а через желудок.

Однако именно поэтому я был слегка озадачен, когда через Перл связи получил от него предложение встретиться. И не где-нибудь, а в кафе «Янсен», где вместо кваса и морса подают африканский кофе, завёрнутый в пряную дымку, и даже служащие чернокожие, будто только что прибыли с берегов Красного моря.

Что именно инженеру понадобилось от меня, я не стал угадывать. Порой Бетанкур любил начинать разговор так, словно сам не знал, куда тот заведёт. Поэтому просто согласился. И пришёл вовремя.

— Говорят, настоящий кофе должен быть таким, чтобы три глотка напоминали жизнь, — произнёс Августин Августинович, когда мы обменялись рукопожатием и я уселся за стол. — Первый — горький, как молодость. Второй — сладкий, как страсть. Третий — таинственный, как смерть.

Он сделал паузу, попробовал напиток и одобрительно кивнул:

— Должен сказать: здесь, в вашем кафе, явно знают своё дело. Давно не пил ничего подобного. Да и обстановка… — взгляд инженера скользнул по маскам на стенах, по тростниковым шторам и вышибале-эфиопу у дверей, — … в ней есть дух путешествия.

Перед Бетанкуром стояла крохотная чашка, из тех, что можно выпить одним движением. Но он, видимо, соблюдал ритуал и делал каждый глоток событием. А ещё он закусывал кофе финиками.

Не сахаром. Не печеньем. Финиками. Как будто действительно стремился понять, какой вкус имеет смерть.

— Я всего лишь арендодатель, — заметил я, указывая глазами на интерьер. — Всё остальное — заслуга владельца. Хотя, признаюсь, мне тоже здесь нравится. Даже странно, что такое место находится в Санкт-Петербурге, а не где-нибудь в Каире или Адене.

— Такова эпоха, — сказал он, прожёвывая очередной финик. — Мир стал меньше. Или мы стали смелее.

Допив свой напиток и дав мне время оглядеться, он поставил чашку, достал кожаную папку и начал:

— Как вы, наверное, уже слышали, с ноября месяца я становлюсь директором Главного управления путей сообщения и вхожу в состав Комитета министров. Хотелось бы начать с чего-то масштабного. Например, с полной инспекции всех дорог империи.

— Тяжело вам придётся, — вздохнул я. — Территория страны огромная, а делать дороги мало кто хочет. По крайней мере, купцы и помещики не стремятся вкладываться в строительство, если не видят прямой выгоды.

Бетанкур отправил в рот очередную фисташку, прожевал её и достал из лежащей на столе кожаной папки номер газеты «Северная почта».

— Здесь говорится, что Мария Фёдоровна и Николай Павлович на ваших гидропланах из Псковской губернии долетели до Севастополя за два дня. При этом ещё и останавливались на целый день в Киеве, — передал мне газету Бетанкур, где на передовице была фотография Императрицы-матушки, стоящей на фоне летающего дормеза. — Что вы скажете на то, если управление путей сообщения закажет вам несколько самолётов?

— Буду только рад появившимся заказам, — отпил я небольшой глоток кофе из своей чашки. — Но у меня есть предложение интереснее. Вы недавно были в Нижнем Новгороде и прекрасно знаете, что там можно найти людей, у которых и голова и руки растут с нужного места. Что если в Нижегородской губернии построить завод по производству гидропланов?

— Руки найдутся, — кивнул инженер. — А как быть с фанерой, которая у вас не разбухает от влаги, а по некоторым характеристикам даст фору железу? Возить из Пскова через полстраны?

— Я готов сформировать перлы, с помощью которых в моём имении получают уникальный клей для фанеры, но это будут эксклюзивные артефакты. В отличие от перлов связи формировать эти артефакты я учить никого не буду.

— Откуда такая категоричность? — поинтересовался Бетанкур. — Боитесь, что ваши разработки попадут не в те руки?

— Не боюсь, — ответил я. — Просто знаю, как быстро всё хорошее становится чужим. Если бы мои разработки остались только в России, то я бы ни слова не сказал. Просто не хочу, чтобы через год-другой такие же гидропланы, как и мои, появились, к примеру, у тех же англичан? Считает себя Англия царицей морей — вот пусть и дальше тешится подобной иллюзией и рассекает океаны на кораблях.

Бетанкур задумчиво покрутил чашку в руках, затем перевёл взгляд на меня:

— Значит, вы предлагаете построить завод в Нижнем, а перлами обеспечите сами?

— Не только перлами, а так же нужными чертежами и технологиями, — добавил я. — Будущие авиастроители могут проходить обучение и практику в моём имении. Да и водостойкую фанеру не каждый сделает — мы целую берёзовую рощу на шпон извели да пару бочек клея потратили, пока нужного качества добились. Так что этому тоже учиться придётся. По сравнению с такими вопросами, формирование перлов кажется мелочью — предоставьте главу многочисленного семейства, и я любой известный мне артефакт для него сформирую.

— А для чего необходим глава семейства, да ещё и многочисленного? — непонимающе уставился на меня Бетанкур. — Вы таким образом «Закон крови» обходите?

— А есть другие способы? — настал мой черёд удивляться.

— Конечно, — кивнул в ответ инженер. — Если вам нужно постоянное использование одного перла большим количеством людей, то можно при его формировании брать личную эссенцию не одного человека, а сразу нескольких. В этом случае, даже если люди не являются кровными родственниками, перл их идентифицирует, и будет работать.

А ведь Бетанкур стоящую идею подал. Если формировать перл так, как он предлагает, то выход продукта немного снизится. Но это можно нивелировать созданием более мощного артефакта. Зато одним перлом будет пользоваться не единственная семья с тремя-четырьмя детьми и парой ближайших родственников, а сразу несколько, что обеспечит бесперебойное производство.

— Августин Августинович, если вы знакомы с артефакторикой, то не подскажете, как государевы лозаходцы колодцы ищут? — закинул я удочку в надежде выяснить для себя некоторые моменты, о которых некого было спросить.

— Вероятно, так же как и вы, — заявил инженер. — Сначала с помощью специального перла находят колодец, а затем скачивают из него эссенцию в ларец.

О как. Я, конечно, догадывался о перле-радаре, но достоверно о его существовании узнал только сейчас. В принципе, если задаться целью, то можно и самому подобный артефакт сделать, а можно попросить кого-нибудь из царской семьи, чтобы подвели меня к лозаходцу. Второе, конечно, не желательно, поскольку автоматически стану должником Романовых и никакие мои предыдущие заслуги этого не изменят.

— У меня имеется несколько ларцов, — намерено не стал я заострять внимание на том, что при поиске колодцев не пользуюсь никакими радарами, — А как бы мне ещё таких приобрести?

— А вот с этим, Александр Сергеевич, сложнее, — помотал головой Бетанкур. — Ларцы для эссенции делают в Тибете и поступают они к нам или через Индию, или через Империю Цин. С Индией вы и сами знаете, что творится. Там нынче без разрешения англичан и голландцев мышь не проскочит. Так что если хотите приобрести ларцы, то поспрашивайте в Нижнем Новгороде — там можно найти татарских купцов, что в Сыньцзянский Чугучак караваны через Оренбург водят.

Вот ведь. Оказывается, и здесь Тибет известен своей неординарностью, как и в моей реальности. Мёдом что ли там для всяких необычностей намазано⁈

— Кстати, по поводу гидропланов, — оторвал меня от размышлений Бетанкур. — Пока строится завод, не могли вы для меня сделать один самолёт?

— Сделаем, Августин Августинович, — кивнул я в ответ. — Думаю, к Новому году управимся. А пока он делается, пришлите ко мне в Велье будущих пилотов. Из условий — это должны быть люди умеющие обращаться перлами с хорошим зрением. Хотя, последнее требование с некоторых пор не актуально.

— Выпускники Института Корпуса путей сообщений подойдут на роль пилотов? — поинтересовался собеседник.

— Если переносят качку, то вполне, — заверил я. — Например, Великий князь Николай Павлович выпускников Черноморского штурманского училища присылал. И ничего — выучили. Летают. Насколько я знаю, пара ребят сейчас с Императором на его самолёте на Ахенский конгресс улетели. И ваших людей научим летать.

Обсудив технические детали предстоящей постройки и функционирования будущего авиазавода, мы расстались с Бетанкуром. Он сел в карету и направился в сторону Зимнего дворца, а я вернулся к себе домой и занялся изготовлением артефакта Здоровья для Платона. Ну и что с того, что ему ещё годика нет — будет на кожаном шнурке вместо православного серебряного крестика носить золотой с инкрустированной изумрудной жемчужиной. К тому же мать с отцом давно просили сделать артефакт для братика.

* * *

Я был бы очень рад, если бы наши сегодняшние посиделки перед камином можно было назвать — «Общество несостоявшихся декабристов». Но обо всём по порядку.

Погода на улице мерзопакостнейшая! Дождь хлещет, как из ведра, а ветер норовит поломать забор и ветви деревьев.

Нас четверо. Я, Кюхельбекер, Пущин и Дельвиг. Дельвига мы по пути прихватили, когда с Пущиным в Велье собрались. Сегодня пьём глинтвейн и много говорим. Они много говорят, если быть точным, а я простыл. Лечебный Перл уже работает, но меня частенько пробивает кашель и мучает чудовищный насморк.

— Антон Антонович, я сегодня не в голосе, — сиплю я, — Будь добр, прочти нам с выражением мой стих. Как раз по случаю подходит. Он там, под бюваром, — киваю на стол с письменными принадлежностями и захожусь в кашле.

— Любопытно, — резво подскакивает Дельвиг и вытаскивает несколько листов, пытаясь

просмотреть их на ходу, — Стихотворение? «Торжество Вакха»! Да какое большое!

Читает Дельвиг красиво, разве чуть смешно поправляет свои извечные очки, без которых мы его не представляем. Как по мне — стихотворение не очень, но друзьям нравится. Хлопают.

— По Петербургу ходят слухи, что у тебя уже то ли невеста появилась, то ли вот-вот появится, — с улыбкой поинтересовался Иван Иванович, — Это правда?

— И да, и нет. Но если они в итоге подтвердятся, то я буду рад. Пока дарю подарки. Гуляю, и пишу для неё стихи.

— Почитаешь?

— Только тихо, вполголоса, — выразительно постучал я по горлу, замотанному шарфом. И начал:

Простой воспитанник природы,

Так я, бывало, воспевал

Мечту прекрасную свободы

И ею сладостно дышал.

Но вас я вижу, вам внимаю,

И что же, слабый человек!..

Свободу потеряв навек,

Неволю сердцем обожаю. *

* А. С. Пушкин.

Тут я закашлялся и замолчал.

— Красиво, — громко вздохнул Дельвиг, — Опубликовать можно?

Я отрицательно помотал головой, в ответ на что услышал ещё один вздох, уже горестный.

— Если разобраться, Француз у нас первым состоялся, как серьёзный мужчина, — признал Кюхельбекер, — Ему и в женихи не зазорно.

— Знаешь, я думал, ты показуху устроил к приезду Императрицы, — задумчиво покачал Пущин в своём бокале глинтвейн, — Сегодня до дождя успел прогуляться по селу. Даже пару разговоров подслушал. Признаюсь, удивлён был безмерно. Мужики со смехом решают, кому на барщину идти крышу править, а кто на изгороди пойдёт. Такое впечатление, что на праздник собираются, а не на отработку.

— Крышу Степаниде собрались ремонтировать? — поинтересовался я, разливая остатки глинтвейна по бокалам.

— Да, а ты откуда знаешь?

— Хозяин я или кто? Мне положено знать. А у Степаниды детки славные. Виля подтвердит. Сам мне ими пару раз хвалился. На лету всё схватывают.

— Ты про Степановых? — спросил Вильгельм, и дождавшись моего кивка, горячо продолжил, — Представляете, девчонке шесть лет, парнишке восемь, а они за месяц читать бойко выучились!

— Ещё бы, — просипел я, — Сам директор их на дополнительные занятия оставляет и сладким чаем с булочками подкармливает!

Друзья хохотнули, Кюхля чуток покраснел.

— Они азбуку грызли с большим прилежанием, чем булочки! — привёл он бесспорный довод.

— Верю. Я уже им по полушубку овчинному заказал и валенки, но вручать подарки ты будешь, — протянул я приятелю его бокал.

— Хорошо тут у вас. Патриархально. Но на самом деле так же не бывает? — С каким-то подвохом спросил Пущин.

— У моей бабушки в Михайловском, что тут, неподалёку, все крестьяне грамотные, — отпил я из своего бокала, — Не скажу, что они живут лучше моих, но не бедствуют. И это у бедной помещицы. Зато в псковском имении Светлого князя Зубова по зиме крестьяне вдоль дорог чередой с сумой стоят, прося милостыню. А он у нас в стране один из самых богатых. Если заметили, я тоже не беден. И хоть я хозяйствую всего лишь первый год, но крестьяне уже у меня уже живут на зависть многим. А будут жить ещё лучше. Это я всё к тому говорю, что ключик к отмене крепостного права не стоит искать среди помещиков. Каждый из них живёт, как Бог на душу положит. Ни один же государственный муж не удосужился, чтобы чуть перестроить образование и передать дворянству хотя бы минимальные навыки хозяйствования. В итоге, вся экономика страны дышит на ладан, а вопрос отмены крепостного права висит, как Дамоклов меч. Но в казне просто нет денег на реформы. Кто-нибудь из вас хоть раз задумывался, сколько будет стоить государству отмена крепостного права? Или кто виновен в том, что в казне мало денег?

— Интересно, и кто же виновен? — нехотя процедил Пущин.

— В большей степени дворяне, друг мой. Даже купцы, из тех, что в первом поколении, и те прибыли больше казне приносят, чем многие аристократы, кичащиеся своей знатностью.

— И что делать?

— Думать и работать! Не хочу хвастаться, но вопрос с отменой крепостного права на моих землях уже решается. В казну я изрядно заношу. И про флот с армией думаю. Как про нужды, так и про перспективы.

— И всё-таки ты хвастаешься, — мотнул головой Пущин.

— Или в соратники зову? — подмигнул я всем троим, заставляя их серьёзно задуматься.

Глава 18

Всему приходит конец и даже самому затяжному осеннему дождю. Не то чтобы он сильно усложнял жизнь: мы с Пущиным эти несколько дней провели не в открытом поле, а под крышей мастерской, где пахло металлом и свежей краской. Успели не только переждать непогоду, но и собрать несколько прототипов торпед, которые Иван просто мечтал запустить в воду.

— Подождём денёк, пока всё просохнет, или всё-таки сегодня на озеро выйдем? — кивнул он за завтраком на окно, залитое солнечным светом. — А если завтра снова затянет?

Идея самоходной мины будоражила приятеля. Сказать по правде, порой мне казалось, что она стала для него чем-то большим, чем проект.

Маяком.

Целью, которую он должен был достичь, как моряк — горизонта.

За эти дни ненастья он не давал ни мне, ни себе покоя. Ни утром, ни вечером. Бывало, чуть ли не силой вытаскивал меня по утрам из кровати, едва рассвет начинался. А после завтрака — бегом в мастерскую, где под шум дождя он проверял работу механизмов так, будто в этом была вся его судьба. Особого внимания удостаивалась крыльчатка, которая должна была взводить взрыватель торпеды через сто сажень после начала её движения.

К счастью, в моём селе дороги были сделаны с умом и не раскисали от двух капель дождя. Так что я не рисковал застрять по щиколотку в грязи, как это обычно бывает в других сёлах и деревнях. В противном случае, честно скажу — ни за какие благие цели я бы не вышел из дома.

— А чего тянуть? — встал я из-за стола и подошёл к окну, чтобы погреться в солнечных лучах. — Озеро же всё равно не высохнет.

— Князь, мне кажется или ты и правда на вершок* подрос? — заметил сидящий за столом Дельвиг. — Вилли, ты что скажешь?

* 1 вершок равен 4,45 см

— Может и подрос, — меланхолично ответил Кюхля. — Я, в отличие от вас, Александра каждый день вижу и мне сложно говорить о его изменениях. Да и куда мне с моими двумя аршинами и девятью с половинами вершками о вас, низкорослых, судить. **

** Кюхельбекер был одним из самых высоких учеников Царскосельского лицея. Его рост был 184,5 см.

— Француз, у тебя какой рост? — подошёл к окну Антон и прислонился к моей спине своей. — Братцы, посмотрите кто из нас выше.

— Да вы оба одного роста, — оценил нас Пущин, поднявшись из-за стола. — Саша, так какой у тебя рост?

— Два аршина пять с половиной вершков***, — озвучил я известные в моём мире цифры. — По крайней мере, в лицее такой был. Чёрт, то-то я думаю, с какой бы стати мне одежда короткой становится, а обувь жать начала. Я уже, грешным делом, Акульку начал подозревать в диверсии — думал, что она по ночам мне понемногу рукава со штанами подшивает, чтобы те короче стали.

*** Рост А. С. Пушкина в реальной истории составлял 166,7 см

— Не поделишься секретом роста? — по-дружески положил мне руку на плечо Дельвиг. — Я же помню, что ты в лицее был ниже меня, а сейчас вровень стал.

— Если бы я ещё сам знал, — задумался я, плюхнувшись на стоящий у окна стул.

В этот момент появилась Лариса и повертела указательным пальцем у виска, а затем этим же пальцем ткнула себе между грудей.

— И что значит сия пантомима? — мысленно поинтересовался я у тульпы. — Хочешь сказать, что я тупой?

— У вас медальон с артефактом Здоровья на груди висит, — невозмутимо ответила девушка. — Он и возобновил продольный рост костей. Сами вы этого заметить не смогли, а приятель, давно вас не видевший, заметил.

— Если я за год подрос на четыре сантиметра, то, сколько ещё могу прибавить? И почему бабушка с дедушкой не выросли, если кости из-за перла растут?

— У деда с бабкой возраст уже не тот, чтобы расти. Они только спину разогнули да плечи расправили, а сколько стати себе вернули, — улыбнулась Лариса. — Человек в среднем растёт до двадцати пяти лет, до тех пор, пока у него хрящевые пластинки роста не заместятся эпифизарной линией. В Вашем случае вы с артефактом Здоровья сможете прибавить ещё сантиметров пять-шесть. Другими словами — рост порядка ста семидесяти пяти сантиметров для вас вполне реален. Захотите прибавить ещё немного — придётся ломать ноги и полежать с полгода, а то и больше, с аппаратом Илизарова, чтобы кости удлинялись за счёт костной мозоли, образующейся на месте перелома. Такая процедура, кстати, в вашей реальности практиковалась.

Ликбез оборвал Прошка, ворвавшийся в столовую:

— Барин, Колька с Максом спрашивают: будете ли вы на испытаниях летающей платформы?

— А где они сейчас? — спросил я у пацана, отложив вопросы роста на потом.

— Дык на берег озера сразу обе платформы пригнали, — объяснил казачок и почесал затылок. — И оба этих… Как их там… О, вспомнил, инженеры. Те тоже на озере. Ждут-с.

— Ну что, други, пойдём новый вид транспорта испытывать? — обратился я к приятелям. — Уверяю вас, такого вы ещё не видели.

— А как же торпеда? — окликнул меня на выходе Пущин.

— И её испытаем, — заверил я приятеля. — Всё равно же на озеро идём.

* * *

К моменту появления нашей компашки возле озера, солнце уже не просто светило — оно грело и миллионами зайчиков отражалось от водной глади. На берегу около обеих летающих платформ, а проще СВП, собрался и млад, и стар — каждому ведь интересно, какое очередное чудо изготовил барин.

— Всё готово? — спросил Пущин у старшего сына кузнеца, чья бригада помогала нам в постройке, как самой торпеды, так и торпедного аппарата.

— Как и просили, ваше благородие, — коротко кивнул тот в ответ. — И аппарат закрепили, и снаряд ваш энтот в него уже зарядили.

Наша новая торпеда, изготовленная совместно с Пущиным, представляла собой тонкостенную стальную трубу, длиной чуть более сажени, с внутренним диаметром в два вершка.

Первое испытание у нас было намечено с торпедой, рассчитанной на полпуда пороха. Но сейчас в ней пороха всего четверть фунта, а остальной объём занимает опил с песком, имитирующие весом и объёмом полный пороховой заряд.

Велье сменило многих именитых владельцев. Один из них видимо решил было что-то строить на воде, но дальше первого этапа не сдвинулся

В результате около берега нагорожен частокол свай из лиственницы, он то и станет нашей мишенью.

Солидный помост — наша испытательная площадка, на которой установлена труба прототипа торпедного аппарата. Торпеда у нас маленькая, так как для больших пока нет подходящих целей. Все корабли из дерева, и никак иначе.

Я недаром пригласил Пущина в соавторы изобретения. Его опыт артиллериста оказался полезен.

Разумеется, я ему помогал. Чаще, советами, бессовестно снабжая приятеля знаниями из будущего. Но все вопросы по боевой части, взрывателю с его механизмов самовзвода, и расчётом вышибного заряда — это его заслуга. Собственно, как и сам торпедный аппарат. С ним отдельная история. Когда мы попробовали вдвое увеличить вышибной заряд, стреляя деревянной имитацией торпеды, то ствол разорвало. Теперь казённая часть торпедного аппарата у нас усилена. Кто всем этим занимается? Пущин, кто же ещё.

Я всего лишь сформировал ему Перл Материи… Потом у нас было два дня ремонта сельхозтехники, в виде практики. В основном плуги и бороны Пущин правил, под пристальным взглядом мастера ремонтного цеха И лишь когда он освоился, я отпустил своего приятеля в свободное плавание.

Боже, сколько стали он перепортил! Но это отдельная история… Сталь у меня нынче и с Демидовских заводов идёт. Превосходная! После знакомства с нижегородским купечеством я перестал волноваться за дефицит металлов. Медь, олово, бронза, чугун и сталь. Всё есть на Нижегородской ярмарке! Перевозка, правда, в копеечку встаёт, так и я металл не на чепуху трачу. На каждый рубль, вложенный в металл, в среднем получается два рубля чистой прибыли!

— Ну, что, поехали? — спросил я у Иван Ивановича.

Пущин посмотрел на меня, вздохнул, ещё раз проверил, верно ли наведён аппарат на центр частокола, обозначенного белой тряпицей, и лишь потом бесшабашно кивнул головой, поджигая запальный шнур и отбегая в укрытие.

На этом я настоял. Пока технологию не отработаем, никакого прямого контакта.

— Ждём хлопка, — как заворожённый уставился приятель на свой Брегет с двумя секундными стрелками — подарок отца на восемнадцатилетие, и предмет зависти его друзей.

Хлопок! Мы выскочили из-за укрытия, успев заметить, как упали в воду брызги от плюхнувшейся торпеды.

Вскоре раздался второй хлопок — сработал сигнальный заряд.

— Примерно двадцать восемь секунд на четыреста сажен, — наморщил лоб Пущин, что-то старательно про себя высчитывая, — Около тридцати узлов выходит.

Я предпочёл поверить на слово. Сажени, вёрсты, узлы и прочие местные меры измерения порой ввергают меня в ужас. Пересчитать одно в другое, не имея калькулятора под рукой — выше моих возможностей, и уж тем более представить это в привычных мне километрах в час.

Кстати, попали вроде неплохо. Пусть не в «десятку», но на «восьмёрку » вполне тянет.

Выйдя на помост, я помахал шляпой. Местная пацанва тут же спустила на воду лодчонку и понеслась вылавливать всплывшую часть торпеды, с мышью и Перлом.

Перл пусть и пустотелый, но денег стоит и дефицитный аурум на него потрачен.

— Может завтра с полупудовым зарядом бахнем? — пребывал в эйфории Пущин.

— Бахнем, Иван Иванович, обязательно бахнем, но потом. После серии из пяти удачных пусков подряд. С сырым изделием я ни перед адмиралом, ни перед Великим князем предстать не готов. И тебе не советую. Случись неудача, и торпеду лет на десять положат под сукно и на остальные наши проекты будут волком смотреть.

— А у нас буду ещё проекты? — выделил голосом Пущин самый интересный для него момент.

— Обязательно! И я очень рекомендую тебе начать присматриваться к соратникам. Я не всегда смогу с тобой сотрудничать так плотно, как сейчас.

— Разве может быть сейчас что-то важней для страны, чем торпеды! — на чистом глазу спросил Пущин, словно он напрочь позабыл про свои чаяния об освобождении народа от монархии.

— Ты прав, — ни в коем случае не стал я гасить его порыв души, — Но я ранее взял на себя определённые обязательства, и для меня дело чести их соблюсти, — слегка пафосно обозначил я причины, по которым ему стоит работать в команде.

Я жду отмашки от Великого князя Николая, но пока Император не вернётся из Аахена, где сейчас проходит встреча на высшем уровне представителей Австрии, Великобритании, Пруссии, России и Франции, он мне ничего не скажет. Даже его свобода и та ограничена длиной поводка.

* * *

Как я и обещал приятелям, закончился наш поход на озеро гонкой на парящих платформах.

Если честно, то с месяц назад я уже испытывал оба СВП. В тот момент на них не то, что нормальная кабина отсутствовала — сидеть не на чем было. Так и рассекал по озеру стоя, держась за леера ограждения. Кюхля тогда отказался составить мне компанию, а я вот до сих пор помню, как мошка с прочим гнусом в лицо летели.

Сейчас и не верится, что казавшиеся в тот момент утлые и непонятные платформы, обрели свои черты, и словно сказочные гадкие утята превратились в красивых лебедей.

Если кратко, то будки и того и другого СВП практически ничем друг от друга не отличаются. На обоих судах одинаковые двухместные кабины для рулевого и его помощника, позади которых расположен просторные салоны с иллюминаторами по бокам и креслами на дюжину пассажиров в каждом. При желании сиденья в салоне можно убрать и тогда вместо парящего над землёй автобуса получится вместительный грузовик.

Основное различие между судами заключается в разных воздушных подушках. На первом СВП гибким ограждением служит эластичная юбка из ткани, пропитанной пластмассой. На другом эту роль выполняют надувные скеги из того же материала. Обе концепции хороши, но каждая для своих целей. Так, если СВП с юбкой юркий и менее требователен к поверхности, над которой парит, то тот, что на скегах устойчивее и более быстроходен, особенно над водой и льдом. Понятное дело, что материал гибких ограждений изнашивается, но в этом случае перлы из ветви Материи рулят и выправляют ситуацию.

— Ну что, барон? На каком корабле желаешь полетать над озером? — в шутку толкнул я плечом Дельвига.

— На том, что быстрее, — почему-то смутился Антон и поправил на переносице очки.

— Тогда занимай место на этом, — кивнул я в сторону СВП со скегами. — Кстати, а чего ты в очках ходишь? Напомни мне потом, чтобы я тебе зрение исправил.

— А это разве возможно? — опешил приятель.

— Конечно, возможно. Более того — нужно. Не веришь — у моего управляющего поинтересуйся, какая у него раньше дальнозоркость была, и какое теперь зрение стало, — пожал я плечами.

— Чудеса-а… — покачал Антон головой и полез в салон СВП.

В самый разгар покатушек мне пришёл вызов от дяди.

— Александр, со мной один из пилотов связался. Спросил про погоду у нас и запросил посадку через полчаса. Император на обратном пути из Аахена решил Велье посетить.

— Принял. Подготовь своих учеников к смотру, а я с охраной свяжусь, — коротко ответил я, так как времени на подготовку осталось мало.

Шевелиться пришлось крайне быстро. Помнится, я когда-то пошутил, что с появлением гидропланов прилёт царственных особ может оказаться настолько же неожиданным, как выпадение снега для чиновников коммунальных служб. Вот, сейчас на своей шкуре ощущаю, что такое — «как снег на голову».

Но мы успели.

Дядька с женой взлетели на двух Катранах и составили почётный эскорт императорскому самолёту ещё на подлёте.

На воде к ним присоединились оба СВП, в каждом из которых было по четыре охранника.

На берегу Императора ожидали шестнадцать курсантов лётной школы и почётный караул из двенадцати конных служак моей охраны, находящиеся поодаль. Около подогнанной кареты и пролётки.

Отчего пролётка? Так это мой первый опыт с обрезиниванием колёс. Да, пока сплошной резиной, а не пневматикой, но и то — шаг вперёд.

— Ваше Императорское Величество, рад вас приветствовать в своём имении Велье. Даже представить себе не готов, чем вызвана столь высокая честь, — вроде бы неплохо начал я знакомство поближе.

— Мне не только матушка о вас все уши прожужжала, но и братец описывал и вас, и имение сплошь в восторженных тонах, чего я прежде за ним не замечал.

— Если бы я знал, что вы нас посетите, то поверьте, сумел бы лучше подготовиться, — поддержал я разговор, отметив, с каким живым интересом Император осматривается.

— Это было бы не так познавательно, — вполне справедливо заметил государь, вдоволь наевшийся показушными смотринами, — А что это у вас там на помосте за диковинное орудие сооружено? Я его даже в подзорную трубу пытался рассмотреть, но так и не догадался о предназначении.

— Всё расскажу, мой государь, — склонил я голову, — Но в приватной беседе.

— Я запомнил. Ладно, показывайте, чем матушку и брата удивляли.

Мы пошли вперёд, но Александр несколько раз останавливался около какого-то из пилотов, задавая им самые разные вопросы, и лишь потом шёл дальше. Въедливый.

Когда подошли к конвою, я позволил себе подсказку:

— Рекомендую выбрать пролётку. Будете удивлены, — вполголоса посоветовал я Императору.

Мне уже было подали оседланного Орлика, но тут государь, оценив ширину дивана в пролётке, пригласил меня к себе.

Хех… Плюс сто к карме! Увидев меня сидящим рядом с Императором… Даже не готов сказать, как и чем проникнутся мои пейзане. Но по Псковской губернии это в легенды пойдёт.

— Григорий, на козлы! — крикнул я, меняя возничего, — И прокати-ка нас, братец так же, как мы с Её Величеством ездили.

Понятливо кивнув, Григорий повёз нас на экскурсию по имению. Вот и славно. У меня в усадьбе сейчас аврал. Заполошно готовят блюда и гостевые покои.

Стоило нам выехать на дорогу, приведённую в порядок, как Император изумлённо уставился на меня:

— Князь — это магия? Я не слышу стук колёс.

Так-то, Александр Первый — известный путешественник. Пожалуй, ни один из Российских Императоров не исколесил столько дорог, сколько он.

— Абсолютно никакой магии, Ваше Величество. Всего лишь хорошие дороги, которыми нынче стала богата Псковская губерния, и нововведения в колёса.

Император прикрыл глаза, прислушиваясь к своим впечатлениям, а я понял — вот он момент! Мне теперь даже убеждать его в чём-то особо не нужно. Он мои нововведения прочувствовал на уровне ощущений, с которыми ни один рассказ не сравниться. Осталось его придержать до завтра, и можно будет брать тёпленьким.

Глава 19

Уговорить Императора на ночёвку в Велье оказалось не сложно. Достаточно было сказать, что завтра мы будем испытывать самодвижущуюся мину для флота. Какой нет ещё ни у одной державы мира.

Собственно, за время нашей экскурсии у Александра Первого и другие вопросы появились.

Очень его удивило, к примеру, как я со знанием дела про посевы и пятиполье рассказываю, тут же иллюстрируя рассказы цифрами про наши урожаи. А уж когда я ему про лён и пеньку начал вещать, упирая на то, какие деньги на нас Англия наживает, он мне поначалу не поверил, что и высказал не совсем деликатно.

— Вот теперь верю, что вы с Великим князем Николаем Павловичем родные братья, — сумел я ответить необычно, заинтересовав его, — Он мне тоже сначала не поверил. Даже теперь, уже перепроверив мои слова раз на пять, Его Высочество до сих пор проверяет мои цифры, не в силах понять, зачем Россия Англию кормит, когда ей самой на реформы денег недостаточно.

— Вы и про это знаете? — удивлённо изогнул он бровь.

— Всё благодаря вам, Ваше Императорское Величество.

— В каком смысле?

— Я выпускник царскосельского лицея, который вы учредили. Поверьте, базовые знания нам преподавали превосходно.

Александр I замер на мгновение, его лицо выражало смесь удивления и любопытства.

— Царскосельский лицей… — протянул он, будто пробуя это название на вкус. — И чему же вас там научили, кроме цифр и сельского хозяйства?

Я улыбнулся, понимая, что император начал подозревать нечто большее, чем просто удачное образование.

— Нас научили мыслить, Ваше Величество. Анализировать. И… задавать правильные вопросы. А вот сельскому хозяйству не обучали, о чём я сильно пожалел. Но вопросы есть.

— Например? — в его голосе прозвучал лёгкий вызов.

— Например, почему мы продаём лён и пеньку Англии за гроши, а покупаем у неё же готовые ткань и канаты втридорога? Или почему наши крестьяне, кормящие половину Европы хлебом, сами живут впроголодь?

Александр нахмурился, но не от гнева — скорее, от внезапного осознания.

— Вы говорите так, будто знаете ответы.

— Знаю. Но боюсь, они вам не понравятся. Поэтому я и с советами никуда не лезу.

— Продолжайте, — наконец сказал император, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который я надеялся увидеть — огонь реформатора, заглушенный годами войны и интриг, но не потухший до конца.

— Хорошо. Но сначала — самодвижущаяся мина. Завтра вы сами увидите, что Россия способна на большее, чем быть сырьевым придатком Европы. А потом… потом я готов поговорить о том, как сделать так, чтобы англичане платили нам — а не наоборот.

Император усмехнулся:

— Пушкин… Вы либо гений, либо безумец.

— История рассудит, — поклонился я.

Предстоящий ужин обещал быть интересным.

* * *

Торжественный ужин в честь прибытия Его Императорского Величества в Велье провели у меня дома. Казалось бы, собрались только свои — дядя с тётей да одноклассники, а личная столовая начала казаться мне маленькой. Сделал себе отметку, что при случае нужно обязательно расширить трапезную. Даже отец Пётр из местного храма и тот пожаловал. Ещё бы он не явился, если его сам Император на ужин пригласил, когда мы во время экскурсии по селу нагрянули в церковь Воздвижения Креста Господня.

В общем, компания подобралась пёстрая. Подумать только — за одним столом царь и будущие декабристы, а один из них в моей реальности и вовсе пытался стрелять в брата присутствующего Императора. Сюр!

Я не рассчитывал, что Александр I поразится тому разнообразному меню, что метали на стол дворовые девки под предводительством Акулины. Уж кому-кому, но не мне удивлять кулинарными изысками царя, обедавшего в лучших домах всей Европы. И всё-таки у Императора глаза полезли на лоб, когда дворня в столовую внесла запеченного порося весом с пуд. Что интересно, его Величество пожирал взглядом не еду, а поднос. Разве только вилкой в него не потыкал.

А что я мог сделать? Поднос, как поднос. Меня Акулька попросила их наделать как раз для подобных случаев. Ну, я и наштамповал этих самых подносов разных форм и размеров… из алюминия.

Хоть я и не очень надеюсь на повтор аферы с металлом, но это же не значит, что я отказался от добычи самого алюминия. Вот и штампуем из него разную мелочёвку вплоть до кухонного инвентаря.

— Князь, можете мне такой же изготовить? — поинтересовался Александр I, не сводя взгляд с подноса. — Будет любопытно понаблюдать за реакцией французских дипломатов, когда в следующий раз они изволят отобедать в Зимнем Дворце.

Хм. А Император-то у нас оказывается тот ещё тролль. Чтобы подыграть можно ему и целый набор алюминиевой утвари презентовать, благо он у меня уже имеется. Нужно только герб правящей фамилии на каждом экземпляре тиснуть, но с помощью переделанной камеры-обскуры это дело нескольких минут. Просто взамен медной пластины нужно подставить тот же поднос и настроить перл Света так, чтобы он вместо негатива сделал позитивный оттиск. Стоить мне это будет сущие пустяки, а хорошие отношения с правящим двором дорогого стоит.

— Я оценил удобство ваших самолётов, — завёл разговор Его Величество, когда, мы с ним оставили гостей в столовой, а сами прошли в мой кабинет, уселись возле камина и принялись за горячий шоколад, поскольку царь отказался от спиртного. — Расширять производство не планируете?

— У меня в планах с Августином Бетанкуром построить авиационный завод в районе Нижнего Новгорода, — не стал я скрывать договоренностей с министром путей сообщений, поскольку не сегодня, так завтра сей факт уже не будет новостью ни для кого. — Там проще рабочих и мастеров найти. Да и логистика удобная.

— Согласен, — кивнул Император. — А что с теми летающими судами, что встретили меня на озере? В них какое удобство, и какие у них перспективы?

— Их проще делать и обучение управлению не столь затратное, как подготовка пилотов самолётов. Для них не преграда любое бездорожье, ненастье и время суток. Скорость, конечно, не такая высокая, как у вашего гидросамолёта, но два десятка судов в состоянии за день перевезти пехотный батальон с полным обмундированием и боеприпасом, например, из Минска в Варшаву, — парой фраз описал я преимущества СВП. — Планирую их в ближайшее время к князю Голицыну отправить для образца — он выразил желание заняться производством подобного транспорта у себя в имении.

— О каком Голицыне речь? — встрепенулся царь.

— Я, к сожалению, знаком только с Дмитрием Владимировичем. Он сейчас в штабе своего корпуса занят призывной кампанией. Вот к нему в Ярославль и отправлю парящие платформы с парой своих мастеров, чтобы он потом у себя в Рождествено смог организовать производство.

— Стало быть, генерал рекрутов подсчитывает в Ярославле, — задумчиво постучал пальцами по подлокотнику кресла Император. — Давно собирался, но всё к одному сводится — пора князю московским военным генерал-губернатором становится — нынешний правитель Златоглавой, граф Тормасов, не единожды просил меня дать ему отставку по состоянию здоровья.

О том, что Александр Петрович Тормасов давно болен и долгое время безуспешно просит у Императора отставку со своего поста, в Москве говорят давно, а потому слова Романова на меня не произвели особого впечатления. В моей реальности граф прожил до ноября девятнадцатого года и скончался в свои шестьдесят семь лет до последнего дня оставаясь на посту московского градоначальника. Я не то чтобы топлю за Голицына, но может в этой истории Тормасов проживёт дольше, пусть уже и не будучи генерал-губернатором Москвы.

— Кстати, Александр Сергеевич, а почему вы не хотите и эти ваши суда производить в Нижегородской губернии? К чему это распыление средств на два производства, если их можно объединить? — задал вполне логичный вопрос Император.

— Дело в том, что с князем Голицыным договорённость возникла ранее, чем с Бетанкуром. Как бы пафосно не прозвучало, но мне честь и совесть не позволят отказаться от своих обещаний генералу, хотя они и были только на словах.

— Отрадно слышать слова о чести из уст такого молодого человека, как вы, — на серьёзных щах высказался Романов. — В таком случае два производства можно объединить под эгидой акционерной компании. Не слышали о такой форме собственности?

— В том же Нижнем Новгороде я уже являюсь учредителем акционерной компании, занимающейся станкостроением, — ответил я. — Так что для меня это не ново, а вот за подсказку я вам благодарен — есть о чём подумать.

— А чтобы вам думалось веселее, я могу добавить, что готов прикупить у вашей компании немного акций, — внезапно подмигнул мне Император. — Скажем так, сотня-другая пятьсот рублёвых акций мне не помешает. У вас же будут таковые?

Ого, как широко шагает Его Величество. Сто тысяч рублей даже в ассигнациях это уже не просто акции с расчётом на приличные дивиденды — это можно смело назвать прямой инвестицией. Александр I, хотя и консервативен по природе, но видимо осознаёт, что Россия должна развиваться не только указами, но и через новые формы экономики. Хотелось бы верить, что его желание купить акции — символический жест, показывающий, что он готов принять изменения, если они происходят в рамках существующего порядка.

Ну и предполагаемые дивиденды, конечно, играют свою роль. Насколько я знаю, Император любит вкладываться в акции. Так, к примеру, он с матерью и женой имеют на руках семьдесят акций Российско-американской компании стоимостью пятьсот рублей каждая, что составляет один процент от общего числа, и получают с них от десяти до тридцати процентов ежегодной прибыли. Здесь стоит отметить, что прибыль этой компании зависит от множества порой не предсказуемых факторов и, тем не менее, Александр I вложился в бумаги.

А ведь вслед за Императором акции наверняка пожелают приобрести и другие крупные игроки, прекрасно понимаю, что если уж сам царь вошёл в дело, то оно надёжное и стоящее.

В свете таких событий, пожалуй, мне стоит самому смотаться в Ярославль, чтобы лично переговорить с князем Голицыным о предложении Его Величества. Ну и заодно подготовить его к предстоящей смене рабочего места — не верю я, что Александр I просто так мне брякнул, что готов Дмитрия Владимировича на Москву ставить губернатором.

— Князь, а как вам Крым понравился? — вдруг сменил тему разговора Император. — Насколько я знаю, мы теперь вроде как соседями по дачам будем.

— Ландшафт, мягко говоря, не очень, а вот климат отличный, — не стал я скрывать своих впечатлений от полученных земель. — Но в целом мне понравилось.

— Несмотря на сложный ландшафт? — удивился моему ответу царь.

— Право слово, это мелочи, — с улыбкой вспомнил я Кольку с Максом, которые будучи в Крыму спорили между собой какую горку нужно снести, а какой овраг закопать. — Сложностей я не боюсь — так даже интересней.

— И что вы собираетесь с землёй делать?

— Ветеранами заселю. Я успел убедиться, что это надёжные люди, — озвучил я свои планы. — А чем они займутся — это уже их дело. У кого руки к земле лежат, пусть виноград и фрукты выращивают. Кто без скотины себя не мыслит может тонкорунных овец или ещё какую живность разводить. Я с адмиралом Грейгом на тему отставных моряков беседовал — он обещал мне людей порекомендовать. Понятное дело, что им будет трудно на берегу, но можно рыбачьи артели организовать, а рыбу затем теми же судами на воздушной подушке хоть в Москву, хоть в столицу доставлять.

— И какую же вы рыбу собираетесь в Чёрном море промышлять? — усмехнулся Император. — Хамсу?

— Не только, — помотал я головой. — Англичане с французами за тысячи верст за скумбрией и сельдью плавают, а у нас она практически у берега обитает. Да и крупной белуги полно рядом с тем местом, где наши дачи.

— Я ещё понимаю, что белуга в Азовском море ловится, но откуда она у берегов Крыма? — не поверил мне царь.

— Я с парочкой местных греков успел пообщаться, — на ходу придумал я более-менее правдоподобную версию объяснению своего послезнания. — Рядом с южным берегом Крыма проходит течение от Керчи до Севастополя. Зимой на глубине в сотню сажень в районе течения обитает султанка, служащая белуге зимним кормом наряду с хамсой, мерлангом и креветкой. Обычно ловятся рыбины весом от семи до тринадцати пудов, но иногда попадаются экземпляры и в тридцать пудов.

— Это же.… Это же… — хватая ртом воздух подскочил с кресла царь и начал шагам отмерять, какого размера, по его мнению, должна быть белуга весом почти в полтонны. — Князь, я должен увидеть это чудо у себя на даче.

— А представляете, какое вкусное мясо у зимней белуги? — подлил я масла в разгорающийся костёр императорской фантазии. — Каспийский осётр ни в какое сравнение не пойдёт. Да и не мне вам рассказывать, что неспроста с Керчи зимняя рыба в две цены идёт по сравнению с той же Астраханью.

Александр I вернулся в кресло и задумчиво уставился на огонь в камине.

Я не собирался гадать о том, какие мысли в голове у Императора, но как по мне, то вечер прошёл вполне удачно, за исключением одного «но». Царь готов купить акции ещё не существующей компании, а значит, дело станет не только моим. Оно переходит в разряд государственного интереса. Хорошо это или плохо — покажет время. Пока я знаю только одно: если Император решил играть в долгую, значит и я должен думать не меньше, чем на два шага вперёд.

* * *

Утро следующего дня началось для меня рано. Оно и не удивительно, когда у тебя в доме ночует Император, которому ты обещал сегодня показать испытание торпеды.

Уже рассвело, когда я отправился на озеро, где вовсю кипела работа: команда, руководимая Пущиным проверяла механизмы, а на помосте уже стояла та самая «самодвижущаяся мина» — длинная, обтекаемая, и пока не такая уж большая.

Александр I приехал со мной вместе после чашки утреннего кофе, бодрый, несмотря на ранний час. Его взгляд сразу упал на странный металлический снаряд.

— И это… должно двигаться само? — спросил он скептически.

— Не просто двигаться, Ваше Величество, а поражать вражеские корабли на расстоянии, — ответил я и дал знак инженерам, что можно заряжать торпеду в аппарат, — Пока мы видим лишь небольшую модель, которая сегодня понесёт лишь половинный заряд пороха. Полпуда.Потом торпеда будет увеличена. Пудов этак до четырёх — пяти по заряду, как мне кажется.

На глазах Его Величества торпеду зарядили в аппарат, и я пригласил Императора в укрытие — за стену из брёвен и земли, что была сооружена шагах в тридцати от помоста.

— Целью будет вот тот частокол из морёной лиственницы, — указал я, пока мы шли на безопасное место.

Зашли. Пущин махнул платком. И когда торпеда пошла, он вслух начал отсчёт секунд, глядя на свой Брегет.

Вскоре раздался оглушительный взрыв. Столб воды взметнулся вверх, а когда брызги осели, от шести столбов остались лишь щепки, да и ближайшие к пробоине выглядели неважно, с изрядным креном.

— Двадцать восемь секунд. Скорость всё та же — тридцать узлов, — браво доложил Пущин.

Император стоял неподвижно, широко раскрыв глаза.

— Чёрт возьми… — прошептал он, что для него было крайне несвойственно.

Человек он воспитанный. Можно сказать — религиозный фанатик, а тут — на тебе… Чертыхается.

— Теперь представьте, Ваше Величество, эскадру англичан, уверенно идущую на рейд Кронштадта… и вдруг их флагман взрывается без единого выстрела с наших батарей. Далеко в море.

Александр медленно повернулся ко мне.

— Вы понимаете, что это меняет всё?

— Далеко не всё, — покачал я головой, — Но это лишь начало. Представьте теперь паровые корабли, железные дороги, заводы… Всё это возможно, если перестать быть просто дешёвым поставщиком пеньки, чугуна, зерна и льна.

Он задумался, глядя на дымящиеся обломки частокола.

— Вы говорите так, будто знаете, как это сделать.

— Знаю. Но для этого вам придётся пойти против многих в своём окружении.

— Вы имеете в виду Аракчеева? — резко спросил он, глядя мне в глаза.

— Не только его. По-своему Алексей Андреевич вовсе не плох и вам верен. Его бы я даже менять не стал. А вот тех, кому выгодно, чтобы Россия оставалась в прошлом…

Александр внезапно улыбнулся.

— Знаете, Пушкин… Вы и впрямь достойный выпускник Лицея, и я начинаю жалеть, что не учредил его раньше. Вы и Пущин сегодня доказали мне пользу подобных учебных заведений. Великолепно, господа лицеисты!

Я рассмеялся.

— Ваше Величество, это только одно из многих изобретений, которые могут изменить будущее России. Если, конечно, вы готовы их поддерживать. Россия богата на таланты.

Он посмотрел на озеро, затем на меня, и в его взгляде появилось что-то новое — решимость.

— Продолжайте. Я слушаю. Вы что-то хотите для себя?

— Вовсе нет. Денег у меня достаточно. К наградам я довольно равнодушен. Карьеру чиновника делать не намерен. Земли… Они не так дороги. Куплю, если нужда появится. Так что, просить для себя лично мне вроде бы и нечего. Хотя… — выдержал я небольшую паузу, а государь глянул на меня с прищуром, — Организуйте Тайную полицию. Буду премного благодарен.

— Вы желаете её возглавить?

— Упаси Бог! Конечно же нет! — истово замотал я головой, — Но представление о её работе и первоначальных задачах могу представить. Пока летите — ознакомитесь от скуки. Не понравится, выкинете эти листы, как юношеский бред.

— Не пойму я вас, Александр Сергеевич, а когда я не понимаю — мне это не нравится. Объясните мне, в чём ваша выгода — заниматься на свои деньги теми же торпедами, и уж тем более просить меня учредить ещё одну надзорную службу.

— Прежде всего, я дворянин, Ваше Величество.

— И что с того?

— Вот видите, — огорчённо махнул я рукой, — Даже вы перестали воспринимать дворян, как точку опоры для государства. И я вас понимаю. В моей семье предпочитают говорить на французском, а мой отец даже стихи сочиняет исключительно на этом языке. Зато спроси его, почём нынче рожь в его имении и какие запасы у его крепостных на зиму заготовлены — никогда не скажет. Ибо не знает. Самое смешное — он не виноват! Его так научили. Стихи, философия, богословие и французский язык — всё это здорово, но дворяне перестали служить России! Отчего я ничего не собираюсь просить за изобретение торпед — так я дворянин в исконном значении этого слова. У меня есть земли в Крыму, и я заинтересован в их защите. Я уже передал адмиралу Грейгу своё изобретения по средствам связи и делаю для него самолёты. Это мой вклад в оборону Отечества, как дворянина. Зачем мне ещё что-то просить от вас?

— Допустим. А зачем вам ещё один надзорный орган?

— Я изобретатель. И меня уже посещали иностранные шпионы, желающие выведать тайны изобретений для нужд своих стран. Это, во-первых. Во-вторых, я помещик. И мне не понравится, если некоторые вольнодумцы начнут подговаривать народ к бунтам. Хоть я за своих крестьян и спокоен — они у меня сыты, хорошо зарабатывают, дров у них в достатке и крыша не течёт. Даже если вся губерния взбунтуется, мои люди такое вряд ли подхватят. Сытый и довольный народ бунтовать не станет.

— Вы забываете про Веру в Господа, — сыграл государь желваками.

— Я — нет. А вот крестьянин и его жена могут позабыть, если у них по зиме от голода дети начнут умирать. Один за другим. И нет, я не против Веры. Мы просто говорим про разное. Может, я не самый лучший христианин, но на службы хожу. Жертвую изрядно и звонницу за свой счёт храму воздвиг. На позапрошлой неделе часовенку в Бородино заложили.

— На месте битвы?

— Нет, в той деревне, где у меня ветераны поселены, что вместе с Кутузовым всю Европу прошли и обратно вернулись.

— Вы ни мне, ни матушке об этом не рассказывали, — отстранённо заметил Александр.

— А разве обо всём нужно говорить? И, кстати. Раз уж мы затронули вопрос Веры, мне можно высказать пару своих мыслей на этот счёт, которые я считаю аксиомами?

Ох, как его проняло! Едва зубами не заскрипел.

— Извольте, — бросил Император, а тон его был настолько холоден, что им можно айсберги в Арктике замораживать.

— Самодержавие должно заботиться о народе, как Бог о своих детях.А крепостное право — грех перед Богом и Россией, — надавил я на больную мозоль Императора, зайдя с его слабого места — Веры.

Государь наш глубоко религиозен, оттого и считает наивно, что Вера в Бога многие косяки его управления исправит.

Ну-ну…

Глава 20

— Ваше Сиятельство, к вам Морозов Савва Васильевич просится, — доложил мне дворецкий, когда я после завтрака под кофе просматривал только что доставленные письма и газеты.

— Зови.

Савва зашёл с таким торжественным видом, словно его только что орденом наградили. На согнутой руке он нёс четыре отреза ткани.

— Чай будешь? — встретил я его вопросом, уже зная, что кофе он не любит и не понимает.

— Благодарствую, — осторожно присел он за стол, — Я вот новые ткани принёс. Всё получилось, как вы и говорили.

— Сейчас посмотрим, но ты пока мне своё мнение скажи. Годные ткани вышли?

— Не то слово, Ваше Сиятельство! — заблестели у него глаза, и он даже про чай забыл, начав рассказывать.

Повезло мне с фанатиком своего дела. А говорит-то как красиво. Не каждый поэт про любимую так расскажет, как Савва про ткани. Он то в кулаке ткань пожмакает, то ладонью пригладит, любуясь ей на отсвет, то растянет, чтобы показать возросшую эластичность ткани с добавлением вискозы.

Собственно, результат я заранее знал. Лариса каждый день про свой проект рассказывала, за которым сама же и приглядывала.

Но расскажу по порядку.

Всё началось с мозгового штурма. Увидел я, сколько соломы у нас без дела заскирдовано, и офигел. Впору Великую китайскую стену вокруг села из неё возводить.

Вот и заставил я своих тульп думать. Серёга, понятное дело, тут же про порох и взрывчатку всякую принялся рассуждать. А вот Лариса про вискозу вспомнила. А что такое вискоза? Правильно — обычная целлюлоза, разведённая в щелочи до кашеобразного состояния и пропущенная через фильеры, чтобы сформировать нить. Потом их обрабатывают кислотой — и вот тебе вискозные нитки готовы. Успевай только сматывать.

Целлюлозу у меня уже варят из соломы. А этой соломы у меня — завались. Не знаю куда девать, а держать такое количество пожароопасного материала страшно. Если полыхнёт на ветру — полсела выгорит.

Так что два отреза у Морозова — это лён плюс вискоза, в разных соотношениях. А вторые два отреза — это уже лён с шерстью.

Да, пошла уже первая шерсть от староверов. Не зря я для них почти тысячу десятин болот под пастбища осушил. Теперь шерсть вычёсывают. Тонкие сорта пойдут на ткани, а что потолще — на войлок и валенки.

Вот. Кому радость, а кому думай теперь, где я ещё хотя бы два — три котла — скороварки быстро раздобыть смогу. И у кого мне сланцев или угля заказать — дровами топить — это низкий пилотаж. Лес до слёз жалко.

— Ладно. Рад, что всё получилось. Ты мне лучше скажи, кто участие принимал?

— Два студента — химика, пятеро рабочих, и бабы, намотчицы и что на стане работали. Тех дюжина, — старательно перечислил Морозов, загибая пальцы.

— Значит так. Тебе триста, студентам по сто, — вытащив портмоне, начал я шелестеть ассигнациями, — рабочим по двадцатке и по десять женщинам. Передай, что я всеми доволен.

— А не многовато будет, Ваше Сиятельство? Все и так на окладе работали, и должен заметить, на хорошем, — поинтересовался Савва Васильевич, не решаясь взять пухлую пачку денег.

— По-моему, в самый раз. Мы же с тобой на этом не остановимся?

— Ещё что-то подсказать желаете? — живо вскинулся Савва, убирая деньги во внутренний карман.

— Не сегодня, но обязательно подскажу, а пока твоих предложений жду, — предоставил я ему право на эксперименты.

* * *

— Ваше Сиятельство, к вам купцы иностранные прибыли. Ганс и Фридрих Шульцы. Ганс по-нашенски сносно балакает, — не удержался мой дворецкий, вставив простонародные словечки в свою речь.

— У меня сегодня что — приёмный день? — проворчал я, но с улыбкой. Порадовал меня Морозов, сильно порадовал, — Ладно, зови купцов и самовар ставь, — вернулся я за стол.

Купцы зашли, представились. Оценил их вид. Одеты прилично, но не более того. Хотя какие-то вычурные перстни на руках имеются.

— Присаживайтесь, господа. Рассказывайте, что вас привело в Велье?

— Мы есть ваши постоянные клиенты. Мой брат торгует в Любеке, а мои лавки и склады находятся в Риге. — С заметным акцентом начал Ганс, — Я купил через Дерпт много лапши вашей фабрик. Мы хотеть покупать лапша без посредник.

— В каком количестве?

— По тысяча упаковок в месяц. У вас есть столько?

Я взял с полки амбарную книгу и открыл её на закладке сегодняшнего дня.

— Сейчас на складе больше пятнадцати тысяч упаковок, — пробежался я пальцем по строкам, пока не нашёл нужную позицию.

— Зачем так много? Лапшу не покупают?

Вместо ответа я открыл предыдущую страницу. Нашёл нужную строку и специально придержал палец, чтобы немцы смогли подглядеть, что там написано.

— Вчера было двадцать две тысячи. Как видите, покупают, и неплохо.

Ганс перевёл наш разговор брату, и немцы взгрустнули. Наверняка рассчитывали себе какой-то эксклюзив выторговать, вот только не с их оборотами. Зато мне удалось порадовать купцов отпускной ценой. Оказывается, посредник из Дерпта нагревал их на пятнадцать процентов.

— Мне сказали, что у вас есть хорошая парусина, — продолжил Ганс.

— Есть, но это не основная наша продукция. Впрочем, какое количество вас интересует?

Быстро выяснили, что с их потребностями мы справимся.

Потом Фридрих начал что-то говорить.

— Брат спрашивает, что за ткани вы имеете производить?

— Вот это новые образцы, — кивнул я на край стола, где Морозов оставил ткани, — А так — от батиста до костюмных тканей.

— Батист? Русский батист? Не может быть! — вскинул Ганс брови.

Вместо ответа я вынул из нагрудного кармана платок.

— Это Англия! — уверенно заявил Ганс.

— Это Велье. В Англии такого качества пока нет, — ухмыльнулся я в ответ.

И я не соврал. Мы с Морозовым, как только не издевались над батистом, сравнивая наш и английский. И наш лучше. Он тоньше и прочней. Секрет прост. На хорошо удобренной земле и при частой высадке наш лён сильно превосходит по высоте стебля любой другой, и снимаем мы его вовремя. Оттого волокна получаются более длинные и тонкие, а значит — и нитка прочней выходит.

— А как в Любеке обстоят дела со спиртными напитками? — дождался я, когда немцы осмотрят ткани на столе и обсудят их качество, — Точней, с их производством.

— Нужно покупать лицензия у магистрат, — уверенно ответил Ганс.

— Дорого?

— Пятьсот гульденов в год, — перевёл купец ответ брата.

— Примерно двести семьдесят рублей серебром, — тут же подсказал мне Виктор Иванович.

Мой тульпа давно уже сидел за столом, с интересом прислушиваясь к разговорам немцев, которые он мне переводил гораздо лучше и быстрей, чем Ганс.

— У меня есть пшеничный и картофельный спирт высочайшего качества и в большом количестве. Мне было бы интересно найти компаньона в Любеке, чтобы на равных с ним паях открыть там водочный завод.

Моё предложение оказалось для немцев полной неожиданностью. А мне куда деваться, если я недавно запустил в работу перегонный куб и ректификационную колонну. Мне их даже зарегистрировать успели. Приехала пара чиновников, представители казённого склада, что-то мерили, вычисляли, успели при этом нажраться, как свиньи, но клейма поставили.

— Нам нужно подумать и выяснить все детали, но вы знаете, мне отчего-то перестала нравиться Рига, — натянуто улыбнулся Ганс, и у него даже акцент куда-то пропал.

* * *

Самое начало ноября. Снег ещё не выпал, но по утрам лужицы уже начинает затягивать ледком. Пока тонким, и он едва слышно хрустит под колёсами пролётки.

Я собрался в Тригорское, заодно деда навещу.

— Над чем задумались, Александр Сергеевич? — участливо спросил Григорий, прекрасно зная, что я не люблю, когда один на один он ко мне с полным титулованием обращается.

— Размышляю, где баб прикупить. Вот и собрался в Тригорское. Может мне помещица Осипова что подскажет.

— Тю-ю, если вам бабы понадобились, так скажите Акулине. Она полсела приведёт и в строй поставит — любую выбирайте, — по-простецки предложил мой главный конюшенный.

— Да не мне, — отмахнулся я от его предложений, — Мне бы для переселения в Крым кого прикупить. Отставников я найду, с этим проблем нет. Надо бы баб им раздобыть, чтобы по доброй воле пошли. Тогда бабе вольную дам, мужику лошадь с телегой, подъёмных рублей сто, и марш-марш в Крым, мои земли обживать. Там сейчас ещё тепло. Купаться вовсю можно.

— Не хватит ста рублей. Только на дорогу разве что, — задумался Григорий, — А жить им где?

— Пока они едут, я с адмиралом Грейгом договорюсь. Он их встретит — в счёт наших дел денег даст и со строительством поможет. Фундаменты мы уже оборудовали. Ехать-то им месяца два придётся, а то и больше. Может успею, — уже не так уверенно предположил я, с трудом представляя себе, как по снегу будут передвигаться телеги, и как на них начнут мёрзнуть мои переселенцы.

— Это вряд ли, — почесал Григорий бороду, — А до весны никак не отложить?

— Видимо, придётся, — неохотно признал я, что он прав.

— А за бабами вам лучше в Шлепиху ехать. Там баб валом, а мужиков нет. Покойный барин всех соседям продал, чтобы в рекруты отправили. Рекруты нынче в цене.

— Ты откуда знаешь?

— Конюхи всякое болтают, пока кони отдыхают, — спокойно заметил Григорий.

— И где эта Шлепиха?

— Версты четыре от вашего Матюшкино будет. За рекой Иссой. Только туда лучше верхом ехать. Моста через реку нет, никто его по лету не ремонтировал, а на дрожках вас на броде замочить может. Вода холодная уже. Простынете и мне Акулька потом всю плешь проест.

— Остановись-ка, и давай ещё раз про эту Шлепиху расскажи. Поподробней.

— Так там две деревни без мужиков остались. Шлепиха и Седуниха. Барин всех мужиков и парней продал, а деньги то ли пропил, то ли в карты проиграл. А потом сам утонул. Говорят, пьяным по реке из Опочки возвращался и в промоину заехал. Помещица-то у них жалостливая. В прошлую зиму дважды имение перезакладывала, чтобы людей спасти от голода, а эту зиму им уже точно не пережить. Все по миру пойдут.

— Разворачивай. И как приедем, Ваньку мне найди, который у нас пилотом на летающей лодке. Съезжу я в эту Шлепиху. Заодно испытания проведу.

* * *

Как ни странно, но мой разговор с Бетанкуром получил продолжение. Если быть точнее, то я вынес уроки из его речи, где он рассказал мне о том, что колодцы ищут с помощью перлов, а сами артефакты можно делать многопользовательскими.

К сожалению, в книгах предка не нашлось ничего похожего на перл-радар и мне пришлось самому придумывать его с нуля, но я справился с этой задачей. В результате из ветви Света я создал парочку пустотелых перлов, при формировании которых использовал личную эссенцию сразу нескольких ребятишек приведённых Прошкой.

У кого-то возникнет вопрос: к чему такие сложности, если имеется Афанасий, а сам я обладаю эссенциальным зрением.

Дело в том, что Афанасий только задаёт направление, а колодцы мне приходится искать самому. И делаю я это собственными ножками, несмотря на погоду, грязь, буераки, колючие кусты и прочие природные «радости». Стоит ли говорить, что двенадцатилетние пацаны лучше меня знают местность, легче на подъём и имеют больше свободного времени?

Кстати, возраст ребят стал причиной того, что перлы пустотелые — через год-другой артефакты перестанут работать, но и пацанва повзрослеет. Ребят ждёт работа в поле, мастерских, на стройках или ещё где-то и им будет не до поиска колодцев.

Так что пока под предводительством Афанасия у меня по окрестностям носятся две ватаги, выискивают ещё не найденные колодцы, ставят флажки, и уже у меня дома на карте отмечают обнаруженные источники.

Стоит заметить, что, несмотря на свой юный возраст, относятся к делу ребятишки ответственно и ещё ни разу меня не обманули. Секрет прост — я за каждый отмеченный на карте колодец выплачиваю небольшую премию, которой можно лишиться в случае, если в обозначенном месте ничего не окажется.

А ещё я успел заметить в некоторых пацанах стремление научиться осознано пользоваться перлами. Пусть из десятка ребят пока такое желание ярко выражено всего у троих, но Максим с Николаем уже ведут с ними работу. Дай Бог и в моём имении свои мастера вырастут, и в дальнейшем не придётся просить у деда прислать ребят из Арапово.

* * *

В середине ноября зима пришла не в виде метелей и белоснежного покрова, а осторожно, словно ювелир, едва касаясь земли. Холод уже давал о себе знать по ночам, оставляя на почве серебристые узоры инея, но не решался покрыть всё сразу.

Всюду были заметны следы ещё не ушедшей осени: жёлтые и бордовые листья на мёрзлых тропах, тёмная земля между деревьями да птицы, которые почему-то всё ещё не улетели. Впрочем, с пернатыми могу и ошибаться — я всё-таки не орнитолог — может оставшиеся птицы вовсе и не перелётные.

Озеро затянуло тонкой плёнкой льда — прозрачной, как стекло, и такой хрупкой, что даже заяц мог бы её пробить. Самолёт на лыжах или гидроплан на воде — оба варианта сейчас были бесполезны: ни взлететь, ни сесть без риска. Крылатые машины замерли в ангарах, словно выжидая своего часа. Авиашкола, где ещё неделю назад курсанты изучали теорию и практику, теперь отдыхала из-за невозможности летать.

С момента отъезда Императора мои умельцы построили ещё один СВП, но в грузовом варианте. Как я и предполагал, делать подобный грузовичок намного проще, дешевле и быстрее. Да и пользы от него не меньше, а то и поболее, чем от пассажирского варианта.

Кстати, предполагаемую выгоду от грузовика заметил не только я. Купец Песьяцкий, узнав о том, что платформа способна без труда перевозить более сотни пудов, обратился ко мне с просьбой продать ему только что построенный транспорт.

— Чем же тебя подводы-то не устраивают, Григорий Харлампиевич? — поинтересовался я купца после того, как мы обсудили стоимость и договорились, что следующий «парящий грузовик» будет сделан в течение месяца персонально для него.

— Дык Псковская губерния огромная, а у вашего корабля скорость вон какая большая. К примеру, от Велье до Торопца напрямки двести вёрст, а с объездами и все триста выйдет. Обоз дня четыре будет плестись, а на вашем транспорте, вжух-вжух, и за день можно туда да обратно сгонять, — без запинки выдал мне аргумент Песьяцкий, словно подготовил речь заранее. — Разве не выгодно?

— Не дорогой ли транспорт получится?

— Не дороже, чем содержать своих лошадей или платить возницам по копейке с пуда за каждые десять верст, — услышал я в ответ. — К тому же, насколько я знаю, вы в Москве целый завод собираетесь строить по производству летающих кораблей. Когда люди узнают об их удобстве, начнут скупать ваши платформы, а значит и цена на них поднимется. Так что, лучше я первым куплю и дешевле, чем последний и дорого.

Наш небольшой караван, состоящий из трёх СВП, мчался в сторону Москвы, а я, сидя в пассажирском салоне, смотрел сквозь стекло иллюминатора на пролетающие мимо деревни и вспоминал наш с купцом разговор. Он был прав, конечно. При таких огромных расстояниях, как в России, гужевой транспорт очень медленный. Естественно, задуманный завод по производству СВП не покроет все потребности страны, даже если начнёт выпускать по одной платформе в день, но в отсутствии железных дорог это будет хоть что-то.

— Князь, впереди какие-то лиходеи дорогу несколькими санями перекрыли, — где-то подо Ржевом услышал я через перл Связи голос Дмитрия Владимировича, начальника службы безопасности, находящегося в первом СВП. — Рядом с санями никого, а вдоль дороги полтора десятка разбойников попряталось.

— И как ты их увидел? — невольно возник у меня вопрос.

— Так в тепловизор человека в мороз отчетливо видно за сотню саженей, — последовал ответ. — Так что делать будем? Можно, конечно, выйти и перестрелять всех из арбалетов, но…

— Отставить геройство, Дмитрий Владимирович, — приказал я. — Доберёмся до ближайшего яма и предупредим смотрителя, что у него на участке бандиты промышляют. А пока сворачивай с дороги в поле и объезжай засаду по большой дуге.

Мой СВП, вслед за ведущим свернул с дороги и оказался в заснеженном поле. Замыкал нашу колонну тот самый грузовичок, гружённый новыми тканями и фурнитурой, которые я вёз в Москву Минаевой. В иллюминатор я разглядел, как вдали небольшая кучка людей разделилась на две группы — одна трясла кулаками над головой, а вторая, стоя на коленях, крестилась и била челом о землю.

Понятное дело, что грабители устроили в поле засаду вовсе не нас, а на случайных путников или купцов. И да, можно было остановиться и перестрелять бандитов, как предлагал мой безопасник. Да что там говорить — я один мог выйти против толпы и помножить всех бандитов на ноль с помощью перла Воздуха, как однажды уже сделал это больше года тому назад. Но ведь за мной и мои люди пошли бы. Где гарантия, что мы не услышали бы в ответ выстрелы и какая-нибудь шальная пуля не задела моих людей? К чему лишний раз подставляться, если СВП позволяет маневрировать в поле и можно спокойно избежать стычки? И нет, это не трусость, а здравомыслие.

Что интересно, Пётр Исаакович, полностью поддержал наш обходной манёвр, когда я вечером того же дня, уже будучи в Москве, рассказал о происшествии под Ржевом.

— Всё правильно ты, племяш, сделал, что не сунулся с разбойниками разбираться, — услышал я за ужином слова одобрения от дяди. — Разбойники народ изобретательный. С ними всего не учтёшь. Вспомни, как мы с тобой их в уезде вылавливали. Вроде всё предусмотрели, и народу нас было не мало, а дядьку твоего, тем не менее, хорошо зацепило. Хорошо ещё, что местный поп поблизости оказался с лечебным перлом и Никита легко отделался. А случись что в поле с одним из твоих людей — успел бы довезти его до лекаря? А если б рулевых случайно ранило, чтобы ты тогда делал?

— Егеря ропщут, — не нашелся я что ответить. — Мол, на войне французам спину не показывали, а тут от каких-то бандитов убегали.

— Твой начальник охраны того же мнения?

— Нет. Он полностью на моей стороне. Он, конечно, предлагал перестрелять бандитов, но я не заметил в его голосе задора.

— Я с ним больно-то не общался, но догадываюсь, что он из унтер-офицерского состава, — заявил дядя. — Если это так, то ему знакомо чувство ответственности за подчинённых. Думаю, он найдёт слова, чтобы донести до простых егерей, что ты в поле кому-то из них возможно и жизнь спас.

— Фельдфебель*, — невпопад ответил я, вспомнив звание Дмитрия Владимировича.

— Я примерно так и думал, — улыбнулся в ответ Пётр Исаакович.

* Фельдфебель — в Вооружённых Силах Российской империи соответствовал современному званию «старший сержант».

Глава 21

Ночь в доме Минаевой выдалась неспокойной. Ветер то шептал за окном, как ворчливая старуха, то швырял в стекла снежные заряды, словно хотел убедить меня остаться. Но я знал: если задержусь здесь на день-другой, то вполне может настать момент, когда Император решит, что мои технологии ему больше не интересны.

Утром, едва свет коснулся окна, мы отбыли. Москва осталась за спиной, а вместе с ней крепкое рукопожатие дяди и тёплый, почти материнский взгляд Екатерины Дмитриевны, брошенный мне вслед, когда я покидал её дом.

Ближе к обеду наш караван прибыл в предместье Ярославля, где находилась штаб-квартира второго пехотного корпуса. К счастью, попасть на территорию воинской части оказалось несложно — достаточно было через перл Связи вызвать генерала Голицына и дать послушать его рык и мат дежурному по КПП. Испуганный унтер-офицер даже одного дневального выделил, чтобы тот бежал впереди наших СВП и показывал дорогу на плац, куда нам велел прибыть Дмитрий Владимирович.

Князь Голицын уже был на плацу в окружении офицеров своего штаба. Он стоял чуть впереди, в генеральской шинели, которая не теряла строгости даже под снегом, и смотрел на наши судна, как человек, который видел многое, но такого ещё не встречал.

— Ваше Сиятельство, — начал я, когда вылез из аппарата и сделал шаг вперёд, — Надеюсь, я вас не разочаровал?

— А уж я-то как надеюсь, — усмехнулся он, пожимая мою руку. — Я своим людям успел набросать картину ваших машин, но они всё равно не поверили. Так что теперь пусть сами смотрят. Может, и убедятся в правдивости моих слов.

Офицеры, собравшиеся на плацу, действительно не скрывали интереса. Одни подходили близко, другие тыкали рукой в юбку и скеги, кто-то и вовсе попытался заглянуть под корпус, словно ожидал увидеть там коня или, как минимум, паровой двигатель.

— Впечатляет, — сказал наконец-то Голицын, когда закончил осмотр. — Только вот вопрос: куда бы нам отправиться, чтобы проверить ваши машины?

— Можно по тракту добраться до села Богородицкое, — предложил я. — Оттуда через поле до Волги. По её руслу пройдём мимо Ярославля и обойдём его стороной, а обратно вернемся, форсировав Которосль. За два часа управимся.

Генерал почесал щеку, как человек, который явно не привык считать время в часах.

— Если бы мы это делали на лошадях, нам бы понадобился целый день. А вы говорите — за пару часов?

— Это не лошади, — ответил я. — Это машины, которые не знают времён года. Они могут парить над водой, скользить по льду, и даже преодолевать болота, где никто не рискнёт идти пешком.

— Тогда пусть будет так, — решил Голицын. — Займите места, господа офицеры! Мы отправляемся!

Ужин в доме генерала был тихим. Только я, князь и пара слуг, которые понимали, что им лучше быть невидимыми, а потому и появлялись они только при смене блюд.

— Александр Сергеевич, — начал Дмитрий Владимирович, когда последний слуга закрыл за собой дверь, — скажите прямо: платформы, на которых вы прибыли в Ярославль, правда, сделаны вами?

— В моём имении, но, само собой, не мной лично, — ответил я, насадив на вилку сразу несколько опят. — Скажу больше — даже принцип работы судов был придуман моими инженерами, по сути, вчерашними студентами. Мой вклад измеряется только необходимыми для производства артефактами, а остальное уже дело рук моих мастеров. После небольшого обучения ваши люди смогут делать то же самое.

— Значит, вы даёте людям перлы, но сами остаётесь…

— … только организатором, — закончил я. — Чем-то мы с вами похожи. Вы ведь во время боя лично не уничтожаете неприятеля. Более того, вы даже план боя не разрабатываете, а руководите работой своего штаба и утверждаете или отвергаете предложенные им варианты.

— Случалось и лично в атаку ходить, — скорее для вида заметил генерал, ничуть не оскорбившись. — Но с вашим сравнением я, пожалуй, соглашусь.

Мы с генералом перешли к кофе, когда я, немного помолчав, сказал:

— Его Императорское Величество настоятельно рекомендовал создать акционерную компанию по выпуску СВП и гидросамолётов. Не казённое предприятие. Просто форму собственности, которая позволит развивать технологии без давления чиновников. И с возможностью контроля со стороны тех, кто действительно в них понимает.

— Вы имеете в виду себя? — прищурившись, спросил Дмитрий Владимирович.

— Не только. Меня. Бетанкура. Даже вас, если вы согласитесь.

— Августин Августинович как в этот список попал? — поинтересовался князь.

Пришлось рассказать, как Император гостил у меня в Велье и предложил создать компанию.

— И что нам даст подобная форма собственности? — спросил Голицын, выслушав мой рассказ.

— Инвестиции, — пожал я плечами. — Вспомните историю Русско-Американской компании и как вслед за Императором все, кто мог, начали скупать её акции.

— Боюсь, мне не на что будет приобрести пакет акций, позволяющий быть в составе директоров, — посетовал князь.

— Ну почему же? Производство СВП будет ведь на вашей земле и при участии ваших людей. Это всё отразится в количестве причитающихся вам акций. К тому же в начале этого года учреждён Государственный коммерческий банк, выдающий ссуды под шесть процентов годовых. Согласитесь, что это не те грабительские двадцать процентов, под которые ссужают частные конторы.

— Если дивиденды будут превышать ставку банка, то есть над чем подумать, — согласился со мной Голицын.

— Кстати, у вас в перле связи случайно не добавилось собеседников?

— Сёстры с недавних пор начали мне надоедать, — кивнул Дмитрий Владимирович. — Обычно в год пару писем присылали ко дню рождения да на Рождество, а тут вдруг кинулись через артефакт общаться. Где они их только взяли?

— Надо полагать там же где и вы, — более чем намекнул я на работу Екатерины Дмитриевны. — И в отличие от вас, едва ли вашим родственницам перлы достались бесплатно.

Генерал задумался над моими словами. Постепенно морщины на его лице начали разглаживаться, а лицо озарила улыбка. Под конец он хлопнул себя по ляжкам и зашёлся смехом:

— Ай да дочка! Утёрла нос своим тёткам. Князь, а сколько стоит один комплект артефактов Связи.

— Порядка сорока тысяч ассигнациями, — озвучил я сумму, которую Катерина планировала брать со своих родственниц.

— Ого. Это же в несколько раз выше моего служебного оклада со всеми надбавками, — в очередной раз задумался генерал.

Думал Голицын долго. Даже успел три чашки кофе приговорить. В результате он пришёл к какому-то решению и, положив кулаки на стол, заявил:

— Я согласен с предложением Императора создать компанию. Думаю, что нам нужно повидаться с Бетанкуром и всё обсудить при личной встрече.

— Он сейчас в Санкт-Петербурге принимает дела в Министерстве. Я ему через артефакт Связи вкратце объяснил ситуацию. Моя позиция ему известна. Так что он ждёт вашего ответа.

— Как всё удачно складывается, — заметил князь. — Мне как раз в столицу нужно — генерал Коновницын зачем-то потребовал, чтобы я явился в Военное Министерство. Император при встрече с вами случайно не говорил обо мне?

— Говорил, — подтвердил я догадку Дмитрия Владимировича. — Только не случайно, а скорее целенаправленно. Есть у его Императорского Величества мысль поставить вас на пост генерал-губернатора Москвы. Думаю, ваша новая должность пойдёт на пользу нашему общему делу.

Генерал вновь задумался. В принципе, где-то я его понимаю — слишком много новостей за вечер он узнал. Такое трудно разом переварить.

— Александр Сергеевич, а какие у вас лично ближайшие планы? — вкрадчиво спросил князь. — Вам часом в столицу не нужно?

В принципе, я предполагал подобное развитие событий и потому не просто так прибыл лично в Ярославль. В случае согласия, я планировал посадить Голицына в один из СВП и доставить его в столицу для встречи с Бетанкуром. Единственное, чего я не знал, так это о вызове князя в Военное Министерство, где ему, скорее всего, предложат сдать дела пехотного корпуса преемнику.

— У нас теперь общее дело, так что в столицу мне нужно не меньше вашего, — заметил я. — Возможности СВП вы уже видели. Так что, если рано утром отбудем из Ярославля, то вечером будем в Санкт-Петербурге.

Утром выехать не получилось — Голицын хоть и командир корпуса, но и он не мог оставить свою часть, никого не предупредив, и не отдав соответствующих распоряжений.

Одним словом, прибыли мы в Санкт-Петербург ближе к вечеру следующего дня. Припарковав СВП на территории завода Берда, мы с генералом прямо у проходной наняли «лихачей» и отправились кто куда — я к себе домой, а он к своей сестре графине Строгановой.

* * *

Когда я добрался до своего небольшого, но уютного особнячка в Питере, то первым делом распорядился затопить мне баню. Промёрз, пока ехал на извозчике.

К холодам это моё тело привыкает неохотно, зато жару я легко переношу. Любую. Не раз проверено.

Пока пил горячий чай с мёдом, связался с сестрой. Оказалось, у неё сейчас Лёва в гостях, и они оба меня ждут с нетерпением.

Брата, которого я мысленно назначил на место «наше всё», я давно не видел. Даже совестно стало.

Оттого и чаепитие не стал растягивать, а немедля стал собираться.

Ёжась под шквалистым балтийским ветром, изредка посыпающим меня редкой снежной крупкой, я быстрым шагом добрался до дома сестры.

Меня ждали. Сестра, зная про нашу семейную мерзлячесть, даже глинтвейном обеспокоилась и камин велела затопить. Так что, беседовали мы в тёплой и дружественной обстановке. В самом прямом смысле этих слов. Понятно, что в основном рассказывать пришлось мне. Долго. Пожалуй, с час. Зато, когда брат выяснил, на чём я в этот раз добрался до Санкт-Петербурга, он стал очень настойчив в расспросах, а потом вдруг ушёл в себя. Я даже сестре пальцем погрозил, когда она попробовала до него достучаться. Минут через пять Лёвка очнулся, и встряхнув головой, признался:

— Я стишок сочинил. Сырой, правда, и ты наверняка к размеру будешь придираться, но это черновик. Прочитать?

— Давай, — махнул я рукой.

— Парит над землями, следов не оставляя

— Рождённый силой магии птенец

— И нет соперников, и тройка удалая

— Во весь дух мчась, отстала наконец

— Куда ты летишь, горделивый орёл?

— Тебе ж безразличны любые пути

— Как дух ты свободу свою приобрёл

— В дорогах, где зверь не рискует пройти!

— По-моему, отлично получилось! Смысл пойман, — не поскупился я на похвалу, зная, как это для него важно, — А вот скажи мне, что у тебя с оценками в пансионате?

— Троек нет, но математика мне плохо даётся, — признался брат.

— То есть награду ты заслужил? Ладно, прокачу тебя на новом судне. Благо, завтра день выходной и тебе не на учёбу. Если погода позволит — до Кронштадта сгоняем, а если ветрено будет, то по окрестностям покатаемся.

— Саша, а можно я друзей приглашу. Немного. Хотя бы трёх? — возрадовался было Лёвка, но тут же нашёл ещё более весомый вариант.

И я его понимаю. Одно дело просто рассказать, как его брат катал, и совсем другое — когда они все начнут хвастаться, невольно становясь свидетелями.

— А кто у тебя в друзьях?

— Смоленский и Глинка… Ты знаешь, пожалуй, мне их достаточно будет, — подумав, определился Лёва с теми, кто ему действительно близок.

— Не возражаешь, если я нашу компанию одной девушкой разбавлю? Но это пока не точно.

— Признавайся, как её зовут? — тут же включилась Ольга в разговор.

— Узнаешь, если она согласиться, — усмехнулся я в ответ, — Лёвка, у меня баня уже истоплена. Пойдёшь париться?

— Пойду.

— Александр, ты с ума сошёл. Как он после бани домой поедет? — тут же всполошилась сестра, — Заболеет же.

— Так у меня и переночует. А родителей мы запиской предупредим, точней, бабушку. Родители один чёрт они сейчас на каком-то празднестве время проводят и им до Льва нет никакого дела, — спокойно отреагировал я, прекрасно зная, что так оно и есть.

Ох и вопил же брат, когда я его вениками охаживал, а потом мы с ним вместе выскочили из бани в и упали сугроб!

— Екатерина Дмитриевна, — как можно нежнее начал я ворковать в переговорник, когда измученный брат уснул, — Я вас не сильно отвлекаю?

— Слушаю вас, Александр Сергеевич, — с заметной радостью в голосе отозвалась Голицына.

— Мы тут с вашим отцом до Петербурга прокатились на новом судне, а завтра я пообещал покатать на нём своего брата и пару его друзей. Не желаете составить нам компанию?

— Боюсь, такое недопустимо. Я нарушу все мыслимые и немыслимые правила поведения, — ответила она с явным сожалением, но на редкость твёрдо.

— Хм… А в театр… В театр я могу вас пригласить? — тут же нашёлся я, не желая признавать поражение.

— В театр можете, но завтра премьера. Если вы заранее билетами или ложей не обеспокоились, то у вас нет шансов, — мне показалось, что я даже увидел, как грустно она усмехнулась.

— Билетов и ложи нет. И всё-таки я попробую. Я вас дополнительно извещу, а вы постарайтесь быть готовой часа за два до начала.

— Зачем? — одним вопросом выразила Катенька весь спектр своих эмоций.

— Надеюсь, вы не передумали обучаться формированию перлов? Мне вот только что одна интересная мысль пришла в голову — как вы думаете, часто ли дамы в театре пользуются лорнетами?

— Очень часто, и что с того? — несколько обескураженно отозвалась Екатерина.

— Завтра я буду вас обучать, как можно сделать Перл, который будет в разы лучше любого лорнета, — уверенно заявил я в ответ, — А сейчас желаю вам спокойной ночи и подумайте на досуге, как бы вас претендентки, желающие обзавестись такой новинкой, не порвали на части.

— А ничего не выйдет, Александр Сергеевич, — слегка расстроенно сообщила моя пассия, — Мне неоткуда взять столько аурума.

— Весьма легкомысленное замечание, — тут же парировал я в ответ, — Вы не учли меня в роли делового партнёра.

Нет, а что тут такого? Я уже и так, и этак, но крепость под названием Голицына до сих пор неприступна. Значит сделаю заход с тыла.

— Вы собираетесь продать мне аурум?

— Не продать, а предоставить под наше семейн… совместное дело, — аккуратно поправил я её рассуждения, чуть было не оговорившись.

А то я не знаю, что любопытные женщины в театре не только актёров на сцене рассматривают, оттого и спрос среди фрейлин и дворян будет далеко не маленький.

— Значит, мне остаётся ждать вашего приглашения в театр, — чуть слышно хихикнула Голицына, прежде чем прервать разговор.

Вот тут-то я и задумался… Всерьёз. Нет, вовсе не над театральными биноклями, а над их более продвинутыми моделями.

Сколько тех театральных биноклей купят? От силы сотню — другую.

Но вот более серьёзные модели? Те, что с увеличением до десяти — пятнадцати раз?

Собственно, чем они будут отличаться? Мощностью и размерами перла? Так не очень значительно. Для армейских моделей и вовсе пустотелые сойдут. А теперь стоит прикинуть — сколько армии и флоту таких перлов может понадобиться? Полагаю — многие тысячи.

И значит что? Правильно — формируем Перл хорошего качества и оформляем привилегию. До этого времени откладываем идею создания армейского и морского биноклей до лучших времён. Скажем, до времени создания Великим князем Николаем его собственной структуры, которой предстоит двигать прогресс в Империи.

Почему бы не нынешнему Императору с Аракчеевым? Так отчего-то не верю я им.

Знаете, к бизнесу нужен талант. Один на производстве обычных гвоздей способен стать миллионером, а другой с богатым золотым рудником через год — другой в банкротах окажется.

Вот и оценил я эту парочку руководителей, как не слишком способную управлять таким сложным предприятием, как Российская Империя.

Признаюсь, не сразу дошёл. Требовалось понять и принять непривычный масштаб, расценив страну, как отдельно взятое предприятие.

Зато, когда всё проанализировал, то понял — проблемы стали обретать свои черты и персоналии.

И тот Александр Первый, который в первые годы своей власти был реформатором, теперь оказался крайне неуверенным консерватором, уповающим на религиозную веру народа.

С таким каши не сваришь!

Особенно с его отношением к армии, где хвастливое: — «Да мы их шапками закидаем», — принимается за догму.

Я уже понимаю, что маховик Истории сдвинулся, причём, в сторону ускорения. Мои Перлы и магия тому свидетели.

Но государство, и его первые лица, словно не от мира сего. Живут воображаемой жизнью, до сих пор надеясь, что, победив армию французов они стали неприкосновенны.

И как мне убеждать гордых победителей Наполеона, что нужно не количество солдат увеличивать, отрывая мужиков от земли и промышленности, а саму армию реформировать?

Нужен не экстенсивный, а интенсивный уровень её развития?

Никак. Не услышат и не поймут.

В одночасье эту махину, даже будь я Императором, и то не подвинуть.

Впрочем, стоит ввязаться в бой, а дальше война покажет…

И пусть в моих предстоящих сражениях не будет прямого мордобоя и крови, но они от этого не станут более значимыми.

Глава 22

В Малом театре давали «Отелло». Со знаменитой Екатериной Семёновой в роли Дездемоны.

Ложу я достал через Дельвига, пусть и дорого, но оно того стоило. Катенька зачла мне этот маленький подвиг.

К сожалению, за час, проведённый в кафе нашего доходного дома, я не успел её научить формировать Перл, предназначенный выполнять роль театрального бинокля. Однако так даже лучше вышло. Смущаясь, она попросила о дополнительном уроке. Улыбаясь, пообещал. В любое удобное для неё время.

А потом мы поехали в театр.

Екатерина Дмитриевна, закутанная в бархатную шаль, с нетерпением ждала начала спектакля. Ложи бенуара, где мы расположились, давали прекрасный обзор сцены, но при этом скрывали нас от любопытных взглядов.

— Говорят, Семёнова сегодня в ударе, — шепнула она, поправляя перчатки. — В прошлый раз, когда я видела её в «Федре», она довела половину зала до слёз.

Занавес дрогнул, и в зале воцарилась тишина.

Отелло — могучий, страстный — уже ревновал, ещё не зная причины. А Дездемона… Ах, эта Дездемона! Семёнова вышла на сцену — и казалось, будто сама невинность сошла с полотен старых мастеров. Её голос, то нежный, то полный отчаяния, проникал в самое сердце.

— Боже, как она играет, — прошептала Катенька, сжимая веер. — Смотри, как дрожит её рука, когда Отелло приближается…

Я украдкой взглянул на Голицыну — её глаза блестели в полумраке. Она дышала в такт происходящему на сцене, словно сама переживала каждое слово.

Когда в финале Дездемона замерла в последнем вздохе, в зале кто-то вскрикнул. Голицына схватила меня за руку.

— Я не могу… Это слишком… — её голос дрогнул.

Занавес упал. Аплодисменты грохотали на весь зал, как гром. Семёнова вышла на поклон — бледная, почти невесомая, словно ещё не вернувшаяся из мира, где только что погибла её героиня.

— Хочешь, заедем куда-нибудь перекусить? — предложил я.

Голицына покачала головой.

— Нет… Не сейчас. Мне нужно прийти в себя.

Помолчали, давая улечься впечатлениям.

— Странно, — наконец сказала она. — Чем прекраснее искусство, тем больнее после.

И, вздохнув, взяла меня под руку, чтобы идти домой.

— Александр Сергеевич, здравствуйте. Можно вас на пару слов? — услышал я знакомый голос из-за спины.

Оглянулся. Ба, какие люди! Сам Великий князь Николай со свитой из трёх молодых людей и пары девушек. Мы чуть отошли в сторону и остановились у одной из колонн.

— Я знаю, что вы встречались с государем, и сумели произвести на него впечатление, — негромко сказал Николай, — Ваши идеи мы ним дважды обсуждали, и если коротко, то я получил карт-бланш на большинство наших начинаний. Предлагаю встретиться в Царском Селе послезавтра в полдень. Обсудим, с чего начнём. Надеюсь, у вас имеется план. А сейчас пойдёмте, представлю вас своей супруге.

— План имеется. А обе дамы выглядят великолепно, сочту за честь, — машинально сказал я дежурные фразы, пытаясь сообразить, что именно было одобрено государем.

Что могу сказать. Александра Фёдоровна, до принятия православия Фридерика Шарлотта Вильгельмина, отличалась грациозностью, любезностью и весёлостью. Компанию ей составляла близкая подруга детства, графиня Цецилия Гуровская, ставшая женой русского офицера Фредерикса. Изъясняться вся компания предпочитала на французском.

Из театра мы вышли вместе, а затем раскланялись, прощаясь. Незамеченным такое событие не осталось. На нас глазели со всех сторон.

— Вы говорили с Великим князем, как с равным, — словно невзначай заметила Екатерина Дмитриевна.

— Надеюсь, никому, кроме вас это не бросилось в глаза?

— Вроде бы нет, разве что Их Высочество бровями сыграла, — сказала наблюдательная Катенька.

— Надо будет ей что-нибудь забавное подарить, — вслух сделал я себе заметку.

— Пруссачке и забавное? Не поймёт. Зато швейной машинке, хорошо оформленной, будет чрезвычайно рада. Как и всяким новым образцам тканей.

Столь меткие замечания заставили меня по-другому взглянуть на Голицыну. Как советчица она оказалась на удивление хороша. Ещё бы, кто, как не она, знает жизнь двора изнутри. И матушка ей в помощь.

В Царское Село я прибыл вовремя, но не в карете… на СВП.

«Удивить — значит победить!» — это цитата из учения Александра Васильевича Суворова из его знаменитых трудов «Полковое учреждение».

Победа сегодня мне необходима. Оттого и удивляю. Стараюсь. И судно на воздушной подушке — всего лишь один из моих козырей. Так, для начала разговора.

Скорей всего Николай про него уже слышал, но между слышать и видеть — разница величиной с дорогу от Петербурга до Царского Села, не меньше.

Всю дорогу я думал, отчего Николай назначил мне встречу в Царском Селе, если вся его семья уже давно переехала в Петербург. Отчего-то у меня возникло предположение, что меня ожидает испытание. Наверняка Николай попробует проверить меня в споре с некоторыми одиозными личностями, если так можно назвать тех, кто не только не разделяет мои взгляды, но и декларирует абсолютно иное понимание происходящего в стране. В этом плане опустевший дворец в Царском Селе — место более чем, удобное. Нет ни лишних свидетелей, ни ушей.

Под эти мысли я добрался до дворца, минуя заборы и посты охраны. Отчего у меня всё получилось? Так я ещё со времён лицея тут каждую тропку знаю.

Своё судно я припарковал прямо напротив парадного крыльца, на которое и взбежал, опередив замешкавшегося слугу.

В зале, куда он меня проводил, было прохладно и слегка накурено. На столе стояло вино и лёгкие закуски.

Кроме Великого князя в зале было ещё восемь человек, и каких! Что не лицо — то Личность!

Представлял нас друг другу адъютант князя Адлерберг.

Граф Орлов, князь Меньшиков, граф Нессельроде, граф Бенкендорф, граф Сперанский, граф Канкрин, и как вишенка на торте — гвардейский ротмистр Пестель.

— Александр Сергеевич, а мы вас чуть позже ожидали, — заметил Николай, мельком глянув на большие напольные часы.

— Выехал с небольшим запасом, но поля уже убраны, так что немного сократил путь, оттого и уложился в сорок пять минут, — по-военному коротко доложил я в ответ.

— Это откуда же вы стартовали? — не выдержал Меньшиков.

— От завода Берда на Матисовом острове.

— Шутите? Или вы на своём самолёте прилетели?

— Не сказать, чтобы на самолёте, но ваша догадка близка к истине. Впрочем, можете просто выглянуть в окно, — предложил я.

Меньшиков поднялся и выглянул.

— Хм, господа… Странная карета. Без колёс и лошадей! — заявил он, пожимая плечами.

Тут уж все не выдержали, поднялись с мест, и пошли к окнам.

— Ну, чтож, Александр Сергеевич, расскажите нам про ваш загадочный экипаж, а затем мы про ваши задумки хотели бы услышать. Те, что вы у себя в Велье вводите, — уточнил Великий князь, возвращаясь за стол.

А мне что… Могу и рассказать.

Говорил я долго. Почти полчаса. Потом ещё часа полтора отвечал на вопросы.

Про многое рассказал. И даже про две деревеньки, где хозяин перед смертью почти всех мужиков соседям в рекруты продал. Да, я их купил, но лишь после того, как уговорил бывшую помещицу возглавить в Велье детский сад. Детишек, которых не с кем оставить, в Велье много, а бабы вынуждены дома сидеть, хотя могли бы тот же лён мять. Зато с детским садом им прямая выгода. Баба за день даже на низкооплачиваемой работе свои пятнадцать — двадцать копеек у меня нынче заработает, так что бы не отдать три копейки, чтобы дитя было присмотрено, накормлено и обихожено. Пусть и не сразу, но лёд тронулся. Впору начинать про второй детский сад думать.

Когда закончил, выдохнул. Тут Николай своё слово вставил, и предложил всем мои идеи обсудить.

А дальше уже Сперанский, Нессельроде и Пестель меж собой сцепились.

И хорошо начали. Горячо так.

Я только хмыкал и улыбался, а когда мне давали слово, что-то одобрял, а иной раз в пух и прах развеивал бесполезные и завирательские идеи, щедро иллюстрируя их практическими примерами из крестьянской жизни, от которой многие оказались крайне далеки.

Бенкендорф и Канкрин тоже не остались без дела. Но уже не по общим вопросам, а по более частным. Например, в Канкрине я увидел чуть ли не своего союзника. Он, как и я, горячо ратовал за необходимость экономического подъёма страны, справедливо отмечая, что без денег в казне любые реформы — это глупость несусветная.

Спорить закончили в пять часов пополудни.

— Вы знаете, Александр Сергеевич, а роль арбитра вам идеально подошла, — прощаясь, заметил Великий князь.

* * *

Иногда события складываются так, будто время само играет человеком, как картёжник колодой. Вроде бы ещё недавно я говорил с Дмитрием Владимировичем Голицыным о его будущем назначении на пост московского генерал-губернатора почти вскользь, как о чём-то далёком, возможном, но неизбежном. А сегодня он уже на правах главы города в честь своего назначения даёт бал в усадьбе Кологривова.

Вообще-то, Москва зимой всегда жила своим особым ритмом.

Не как Санкт-Петербург — холодно и с расчётливой торжественностью.

Нет. Москва танцевала. Гремела. Светилась в каждом окне.

Зимние балы здесь были не просто развлечением. Помимо торжеств и приятного времяпровождения они ещё были и обрядом, где старые семьи искали новых связей, а молодые девушки — своих первых взглядов.

Если столица был местом, где появлялись указы, то Златоглавая — тем городом, где зарождались помолвки. Не зря в народе говорят, что Питер — это пристанище женихов, а Москва — ярмарка невест.

Кстати, дом Кологривова был площадкой, на которой периодически устраивались так называемые «детские балы», где взрослые мужчины могли посмотреть на девочек, готовящихся выйти в свет. В моей истории именно здесь во время одного из таких балов тридцатилетний Пушкин впервые увидел шестнадцатилетнюю Гончарову.

Но это, так, лирическое отступление, поскольку сегодня усадьба была арендована для бала в честь нового правителя Москвы — князя Голицына. Ну, а я на этот праздник был приглашён, как компаньон Владимира Дмитриевича и один из соучредителей акционерной компании с пафосным названием «Крылья России», временную штаб-квартиру которой мы недавно открыли рядом с домом генерал-губернатора Москвы на Тверской улице.

* * *

Усадьба Кологривова встретила меня светом окон, музыкой и смехом, который, казалось, летел со всех сторон, включая потолок.

Голицын стоял в центре зала, как человек, которому только что вручили ключ от города. Его мундир сиял, как после парада, а сам он здоровался со всеми, кто подходил, и, кажется, знал большинство имён без напоминания.

— Дмитрий Владимирович, — начал я, когда мы остались наедине у буфетного стола, — признаюсь, ваш бал стал для меня неожиданностью. Думал, сначала должным образом примете дела, а потом будете праздновать. А вы — сразу и то, и другое.

— Это не мой праздник, — усмехнулся тот в ответ. — Это «бал благодарности». Дворяне Москвы устроили его в мою честь. Или, точнее, в честь того, что я теперь буду править Москвой, как сторожевой собакой — с суровостью и вниманием к порядку.

— Думаю, что купцы устроят вам не менее пышное торжество, — оглядел я зал и заметил среди присутствующих представителей знатных дворянских фамилий.

— Вам что-то известно о планах купечества? — встрепенулся генерал.

— Конкретики не знаю, но слышал смелую идею, что неплохо бы провести бал в вашу честь на Манеже.

— Там же у целого конного полка парад можно принимать, — ужаснулся князь и поспешил достать из кармана платок, чтобы промокнуть покрывшийся испариной лоб.

— Купеческая Москва умеет гулять, — пожал я плечами. — Привыкайте.

Мы ещё немного постояли и поговорили о производстве. В частности, генерал посетовал на нехватку пиломатериала для производства СВП, а я обнадёжил его тем, что не далее чем через месяц в Нижнем Новгороде начнётся собственное производство паровых двигателей и потребность заказывать их в столице у Берда останется в прошлом.

— Вы же буквально недавно говорили мне, что некому организовать строительство двигателей, — напомнил генерал один из наших с ним разговоров. — Что-то изменилось?

— Когда Император гостил у меня в Велье, я выпросил у него одного талантливого инженера-механика. До недавнего времени я считал, что его Величество забыл о своём обещании, а на днях узнал, что ошибся и означенное лицо скоро прибудет в Нижний Новгород.

— И откуда же следует сей инженер? — поинтересовался князь.

— С Забайкалья.

— Он часом не из ссыльных?

— Нет, к счастью, не ссыльный. Просто довелось человеку родиться в Барнауле, а затем работать на Нерчинских заводах, откуда он был направлен на обучение в столицу. После получения чина шихтмейстера второго класса вернулся обратно в Забайкалье, а я его «выцыганил» у Императора, — вкратце пересказал я историю Степана Васильевича Литвинова.

Зачем мне Литвинов в частности и паровые двигатели в целом?

Во-первых, Литвинов, обогнал время почти на столетие и конструировал паровые двигатели, интуитивно используя законы термодинамики, которые ещё даже не сформулированы. Достаточно сказать, что этот гениальный самоучка первый в мировой практике изобрёл монокомпаунд — машину двойного действия, получившую высокую оценку в столице, но так и не принятой в производство. Я, в отличие от государства, в состоянии предоставить изобретателю всё необходимое, чтобы его труды не пылились в архивах, когда стране нужны десятки тысяч двигателей во всех отраслях промышленности.

И здесь мы переходим ко второй части вопроса — зачем нужен паровой или другой двигатель, если имеется магия.

Всё очень просто — как не старайся, но на потребности страны не хватит ни эссенции, ни перлов, ни их пользователей.

Магия — это всего лишь навсего костыль, которым не каждый может пользоваться. А освоить работу с паровым двигателем и его обслуживание, как показал мой личный опыт, способен даже деревенский пацан, никогда в жизни не видевший артефактов.

Другими словами, магия нужна там, где без неё пока ещё нельзя обойтись. Но в промышленности паровой двигатель надёжнее.

Ну и не будем сбрасывать со счетов, что прибыль двигателестроение приносит тоже не малую. Шутка ли, если один паровой двигатель Берда мощностью десять лошадиных сил стоит порядка десяти тысяч ассигнациями.

Тем временем генерал продолжал здороваться с прибывающими, и я уже собирался оставить его на растерзание гостей, как в зал вошли княжна и княгиня Голицыны и направились в нашу сторону. Я даже на всякий случай кулаками глаза протёр, чтобы убедиться, что передо мною не мираж, поскольку ещё вчера вечером Екатерина через перл Связи уверяла меня, что в столице снегопад, а они с матушкой скучают в Зимнем Дворце.

— Вы сформировали Перл перемещения? — негромко спросил я у княжны первое, что пришло мне в голову в связи с её внезапным появлением. — Если это так, то я готов стать вашим учеником.

— Всё намного прозаичней, — слабо улыбнулась Екатерина, теребя при этом скромную нитку жемчуга, висящую у неё на шее. — Сегодня с утра в Санкт-Петербурге распогодилось, и Мария Фёдоровна отправила на своём самолёте в отпуск до самого Рождества фрейлин, живущих в Москве. Вот мы с матушкой и воспользовались оказией.

— Надо будет при случае поблагодарить Императрицу за то, что позволила мне снова видеть вашу красоту, — попытался я отвесить девушке комплимент, но был прерван Татьяной Васильевной:

— Молодёжь, успеете ещё поворковать. Идите, лучше, потанцуйте, — с теплой материнской улыбкой на губах, покачала головой княгиня. Посмотрев на мужа, женщина добавила чуть строже, — Дмитрий Владимирович, вас это тоже касается. Немедленно пригласите меня, а то я успела забыть, когда вы последний раз со мной танцевали.

Мне невольно пришлось воспользоваться советом Татьяны Васильевны и увести её дочь в зал. Впрочем, Голицын тоже недолго сопротивлялся супруге и вслед за нами повёл её танцевать.

Мы с Екатериной станцевали несколько раз, и каждый раз казалось, что между нами происходит нечто большее, чем просто движения по паркету.

Один раз — длинный польский полонез, когда её щека чуть задела мой подбородок.

Другой — вальс, где я чувствовал, как её сердце билось быстрее, чем обычно.

Третий — ненавистный мне контрданс, то есть танец в колонне, во время которого требуется периодически застывать в той или иной позе.

— Мы уже не первый раз танцуем более трёх танцев и я, как порядочный дворянин обязан просить у ваших родителей вашей руки, — заметил я Екатерине, раскрасневшейся от движений. После чего подставил ей локоть, и когда она схватилась за него, решительно направился в сторону четы Голицыных.

— Александр Сергеевич, вы же сейчас пошутили насчёт благословения? — ни на шаг не отставала от меня Екатерина.

— Никогда ещё в жизни я не был так серьёзен, — не сбавляя хода, ответил я девушке. — Можно сказать, я ждал этого момента с тех пор, как впервые увидел вас в моём имении.

— Представляю, насколько глупо я выглядела, когда пробовала в вашем доме капусту, предназначенную Императрице, — еле слышно хихикнула Екатерина.

Когда мы подошли к Голицыным, я немного замялся. Не потому, что не знал, что сказать. Просто понимал, что сейчас начнётся то самое — когда папенька начинает хмуриться, маменька — нервно теребить веер, а ты чувствуешь себя так, будто тебя вызвали на экзамен, к которому не готов.

— Дмитрий Владимирович, — начал я, стараясь выглядеть уверенно. — Татьяна Васильевна… можно вас на минутку?

— Минуты у нас нет, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Есть вечность. Или, как минимум, весь бал. Так что говорите, Александр Сергеевич. Только не тяните, как наш сосед, граф Бобринский, который три года сватался к своей жене, пока его не отправили в полк.

— Это было жестоко, — заметил генерал, поправляя перчатки. — Но вполне справедливо.

Он взглянул на меня внимательнее:

— Так что там у вас за разговор такой?

— Я хотел бы… — начал я, но осёкся. — То есть, если позволите…

— Да скажите уже, — перебила Екатерина, которая до этого стояла рядом молча. — Вы же всё равно намекаете на это каждый раз, когда мы вместе.

— Хорошо, — собрался я с духом. — Я хотел бы попросить руки вашей дочери.

На мгновение воцарилась тишина. Такая, будто даже музыка в зале решила притормозить, чтобы послушать, что дальше будет.

Голицын медленно перевёл взгляд с меня на свою жену. Та, в свою очередь, посмотрела на меня, потом на дочь, потом снова на меня. Потом кивнула.

— Ну, наконец-то! — произнесла она. — Мы уже начали думать, что вы просто прирождённый интриган, который умеет красиво входить в дом, но не решается выйти из него с предложением.

— Я не интриган, — сказал я. — Я человек действия. Просто действие это требует времени.

— О как. Значит, вы ещё и философ? — спросил Голицын, слегка приподняв бровь. — А я думал, вы просто богатый дворянин, который живёт в своём имении, как князь-лесник и устраивает вылазки то в Москву, то в столицу.

— Богатство — понятие относительное, — ответил я. — Особенно если у вас есть несколько заводов и производств, которые работают круглые сутки.

— Более чем согласна, — кивнула Татьяна Васильевна. — Мы давно наблюдали за вами, молодой человек. И, должна сказать, не только мы. Даже наши знакомые спрашивали: «А кто этот князь, что всё время вертится возле Голицыных?»

— И что вы им отвечали? — спросил я, опасаясь услышать что-нибудь вроде «неизвестный авантюрист».

— Что вы не женаты, — сказала она. — Что у вас есть ум и положение. И что, кажется, вы единственный, кто не смотрит на мою дочь, как на приданое.

Мы немного помолчали. В зале закончился один танец и начался другой — опять какой-то вальс, где дамы кружились, как будто сами были частью музыки.

Екатерина слушала, чуть покусывая губу. Иногда она сжимала мой локоть чуть сильнее, иногда наоборот — отпускала, будто проверяла, не испугаюсь ли я.

— Так что, вы серьёзно хотите жениться на нашей дочери? — спросила княгиня, чуть суровее, чем прежде.

— Совершенно серьёзно. Только не уверен, что она согласится. У неё характер, как у вашего мужа.

— Вот именно, — усмехнулся Голицын. — Если вы сможете с ней договориться, то со мной у вас проблем не будет.

— Значит, вы не против? — уточнил я.

— Против чего? Против того, чтобы у вас была возможность ошибаться? Нет, конечно. Только пусть ваши ошибки будут весёлыми, а не глупыми.

— Я постараюсь, — кивнул я.

Татьяна Васильевна, после паузы, сказала:

— Ладно. Пусть будет так. Только одно условие.

— Какое?

— Чтобы свадьба была не в Петербурге. Там они все такие холодные и сырые, что невеста может простудиться ещё до первого поцелуя.

— Тогда пусть будет в Москве, — предложил я. — Или в Велье. Там, правда, с достопримечательностями не очень, но я по такому случаю что-нибудь придумаю.

— Велье — звучит как деревня, — заметил Голицын. — Но, знаете, почему бы и нет? Там, по крайней мере, не придётся слушать сплетни, пока вы будете целовать невесту.

— А вы будете сидеть в сторонке, и радоваться, — добавила его супруга.

— Либо закрою глаза, — кивнул генерал.

После этих слов мы выпили по рюмке мадеры, которую принёс один из слуг, и Татьяна Васильевна, немного задумавшись, добавила:

— А теперь, молодой человек, идите искать кольцо. Или как там это называется, что дарят девушкам в таких случаях.

Тут мне захотелось прокричать: «Мать! Ты это сейчас серьёзно? Какое на фиг кольцо, если мне всего лишь несколько минут назад взбрело в голову просить руки твоей дочери?»

Немного остыв, я решил, что требование потенциальной тёщи не лишено смысла — вдруг это своего рода проверка моих возможностей. Отойдя к окну, я связался с Минаевой и вкратце обрисовал ситуацию.

Вот кому повезло с женщиной, так это моему дяде. Екатерина Матвеевна не стала выяснять подробностей моего сватовства, а только уточнила размер кольца, и какой камень предпочтителен. Бросив напоследок короткое «Жди. Через час кольцо у тебя будет», Минаева отключилась, а я вернулся к семье Голицыных.

На немой вопрос Татьяны Васильевны я ответил кивком, мол, сейчас всё будет.

Бал продолжался. Гости переходили с одного места в другое. Девушки смеялись. Мужчины обсуждали политику.

А мы с Екатериной стояли у окна, глядя, как снег падал на крышу соседнего здания, будто тоже наблюдал за нами.

— Ну что? — спросила она. — Теперь я ваша?

— Пока только частично, — ответил я. — Следующий шаг — кольцо. Второй — благословение Императорского дома, поскольку вы служите ему. А третий — свадьба.

— А если я скажу «нет»? — спросила девушка, глядя мне прямо в глаза.

— Тогда я сделаю вам предложение в следующем году. Или через год. Или в день рождения. Или в самый неподходящий момент. Например, на балу в честь вашего замужества за кого-нибудь другого.

— Вы всегда так оригинальны? — улыбнулась она.

— Всегда, — кивнул я. — Потому что если я начну быть банальным, то стану скучным, и вы меня бросите. А я хочу, чтобы вы остались. Даже если не сразу.

Наш разговор прервал вызов Минаевой. Та попросила меня выйти на улицу через парадный вход, что я и сделал.

— Держи, жених, — протянула мне Екатерина Матвеевна прямо у дверей небольшую коробочку, обитую розовым бархатом. — Надеюсь, с размером угадали. Впрочем, если кольцо велико, можно надеть его поверх перчатки.

Я открыл футляр и обомлел от красоты. Не знаю, как и где Минаевой удалось достать это, но она вручила мне не банальное ювелирное изделие, а минимум произведение искусства. В вершине тонкого колечка из белого золота находился усыпанный крошечными бриллиантами небольшой диск, который в свою очередь являлся оправой для жемчужины. Со стороны это было очень похоже на маленькую копию Сатурна с его дисками.

Стоит отметить, что моя профдеформация тут же сыграла со мной злую шутку, потому что я сразу начал размышлять о том, какой бы Перл лучше всего вставить в кольцо после того, как я подарю его Екатерине.

Когда я вернулся в зал, кольцо уже лежало в кармане жилетки, согретое телом и… нервами.

— Ну что? — спросила Татьяна Васильевна, когда я подошёл. — Нашли?

— Нашёл, — ответил я, доставая его из футляра. — Правда, теперь мне страшновато представить это Екатерине. Боюсь, она решит, что я собрался её купить, а не просить.

— Не переживайте, — усмехнулся Голицын. — Если она вас и так уже терпит, то с кольцом — тем более.

Екатерина стояла чуть поодаль, разговаривая с одной из знакомых девушек, но как только заметила меня, сразу напряглась.

Не сильно. Только глазами.

— Что там? — спросила она, подойдя ближе, и не отрывая взгляда от моей ладони.

— Это, — сказал я, открывая коробочку, — то, что делает сватовство официальным.

Она посмотрела на кольцо. На меня.

— Александр Сергеевич, вы серьёзно? Вы действительно собираетесь… предложить мне руку и сердце при всех?

— При всех, — согласился я. — А что в этом такого? Но если вы сейчас скажете «нет», я сделаю вид, что просто примеряю украшение.

— Ага, конечно, — фыркнула она. — Примеряете-то вы его на мои пальцы, а не на свои.

— В таком случае, — я взял её руку, — Это не просто подарок. Это… шаг. Один из тех, которые сложно отменить.

Кольцо легло на палец легко, будто знало, что его место именно там. Девушка посмотрела на него. Потом на меня. Потом снова на него.

— Ужас какой, — сказала она наконец-то. — Теперь чтобы соответствовать кольцу я должна буду быть милой.

— Не обязательно, — ответил я. — Достаточно быть собой. Хотя бы первые десять лет замужества.

— Мама, — позвала она, поворачиваясь к родителям. — Александр Сергеевич надел на мой палец кольцо.

— А ты согласилась? — спросила Татьяна Васильевна, подходя ближе.

— Не успела. Он говорит слишком быстро.

— Значит, давай повторим, — кивнула матушка. — Александр Сергеевич, вы хотите жениться на нашей дочери?

— Хочу — это слабо сказано, — ответил я. — Я уже несколько недель думаю, как бы быстрее это сделать. Только боюсь, что в церковь нас пустят не раньше, чем через месяц. Или вы считаете, что можно и завтра?

— Завтра — воскресенье, — напомнила Татьяна Васильевна. — В церквях будут очереди на другие таинства.

— А мы в понедельник, — предложил я, сводя разговор к шутке, чтобы снять со всех напряжение.

— Вы серьёзно? — удивился Голицын.

— Более чем. Особенно если вы не против.

— Мы не против, — кивнула княгиня. — Только не вздумайте торопить нас с подготовкой. Свадьба — дело хлопотное. И если вы думаете, что можно просто прийти, надеть кольцо и стать мужем, то вы глубоко ошибаетесь.

— Тогда пусть будет как надо, — нарочито громко вздохнул я. — С цветами, музыкой, свидетелями и всеми прочими атрибутами, без которых свадьбу не признают настоящей.

Тем временем в зале закончился очередной вальс, и кто-то из гостей вслух уже начал строить догадки:

— Говорят, Пушкин Голицыной кольцо вручил.

— Да не просто кольцо, а с бриллиантами.

— И с жемчужиной. Как у государыни.

— А может, и дороже.

— Да, да! Я слышал, что он вчера вечером три кареты заказал, чтобы доставить его из Петербурга.

— А я слышал, что он его выиграл у австрийского посла в карты.

Я стоял рядом с Катериной и с улыбкой слушал смелые предположения присутствующих. А что мне оставалось делать? Огрызаться на домыслы толпы и доказывать, что я не верблюд? Нет уж, со временем правда сама найдёт себе дорогу… или не найдёт и окажется погребённой под кучей слухов и сплетен. Опять же, на истину укажет только время, поскольку оно лучший арбитр.

Кстати, не так давно Великий Князь Николай Павлович меня назвал арбитром. А что⁈ Мне нравится.

Сначала я принял это за метафору.

Потом задумался.

А почему бы и нет?

Может, так и есть.

Не судья, не начальник, не командир.

Просто тот, кто старается быть между.

Между государством и наукой.

Между прогрессом и порядком.

Между тем, что можно сделать, и тем, что должно быть сделано.

Беспристрастным быть трудно.

Но если я хоть немного буду соответствовать этому слову — значит, мой путь не напрасен.

Очень скоро на этом месте появится ссылка на следующую книгу цикла.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Магнат Пушкин

Content

Магнат Пушкин

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene