Михайловский Г.Н.

ЗАПИСКИ

Из истории российского внешнеполитического ведомства. 1914–1920

В двух книгах

Книга 2

Октябрь 1917 г. — ноябрь 1920 г.

÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷

Часть 3. Дипломатическое ведомство и Белое движение (октябрь 1917 г. — ноябрь 1920 г.)

Настоящие записки являются прямым продолжением моих предшествующих записей, которые я вёл как очевидец и участник жизни дипломатического ведомства при царском режиме с начала мировой войны в августе 1914 г. до Февральской революции 1917 г. (I часть) и при Временном правительстве до его падения в октябре 1917 г. (II часть). III часть этих записей охватывает период от Октябрьской революции 1917 г. до врангелевской эвакуации в начале ноября 1920 г., когда дипломатическое ведомство как учреждение теряет территориальную базу в России и становится «астральным телом» вместе с другими остатками врангелевских военных и гражданских организаций.

Несмотря на то что и после эвакуации из Крыма дипломатические учреждения за границей фактически продолжали некоторую деятельность и в эмигрантской печати появлялись сведения касательно высшего их органа — Совещания послов (под председательством М.Н. Гирса), тем не менее это было уже не дипломатическое ведомство, т.е. весьма существенная отрасль правительственной власти, а эмигрантские учреждения — организации общественно-политического, но не международно-правового характера. Дипломатическое ведомство перестало существовать со времени врангелевской эвакуации не только вследствие потери территориальной базы в своём отечестве (пример Бельгии, Сербии и Румынии во время мировой войны говорит о возможности существования временного, конечно, правительства и без территории), но и потому, что с этого момента исчезает всякое русское антибольшевистское правительство, с которым дипломатическое ведомство было бы связано. С дальневосточным правительством, появившимся впоследствии, Совещание послов связано не было. Бесправительственное эмигрантское существование некоторых дипломатических учреждений не является темой моих воспоминаний, так как это противоречило бы I и II частям моих записок, где дипломатическим ведомством выступает Министерство иностранных дел, которое сохраняет как формальное единство, так и преемственность, несмотря на падение монархии.

На службе у белого движения

В эпоху белого движения, за исключением первого года после Октябрьской революции, дипломатическое ведомство находилось в тесной связи с правительствами как Колчака — Деникина, так и Врангеля и исполняло обязанности высшего правительственного органа в области международных отношений. С этой точки зрения белое движение всегда стремилось встать на путь государственно-организационно-территориальный, и за это время ни на один момент дипломатическое ведомство не теряло правительственного характера. Правда, в эту эпоху оно никогда не было всероссийским, но это уже отличительная черта всего белого движения, всей эпохи гражданской войны или, вернее, гражданских войн этого времени. В дипломатическом ведомстве как в зеркале отражались все черты белых правительств, и в этом отношении его история резко отличается от эпохи 1914–1917 гг., до большевистского переворота.

Автору этих записок пришлось, как и в годы 1914–1917, быть очевидцем и участником главнейших этапов жизни дипломатического ведомства, начиная с Октябрьской революции и кончая врангелевской эвакуацией. Характерно для этой эпохи, что я часто post factum узнавал о том, что был назначен на ту или иную должность. Иногда моё назначение на один пост сопровождалось неизвестным мне дальнейшим продвижением, или же моё имя упоминалось в связи с движениями, которым я не сочувствовал.

Так, будучи в Париже в марте 1920 г., я вдруг узнал, что больше месяца назад был назначен правительственным юрисконсультом Всевеликого Войска Донского. Телеграмма об этом от имени Нератова пришла в парижское посольство, но ни до, ни после получения телеграммы никто меня об этом не извещал, со мной не говорил и никаких официальных бумаг я не получал, да и сам отнёсся к этому назначению без интереса ввиду последующего краха всего деникинского движения.

Когда я выезжал из Ростова-на-Дону в качестве члена делегации от главного командования в Североамериканские Соединённые Штаты в декабре 1919 г., я не знал также, что по приезде из Вашингтона должен был отправиться к Колчаку для замены Сукина, т.е. для заведования дипломатической канцелярией. Об этом я узнал уже позже в Париже, когда и Колчак, и Деникин пали, а Врангель принял командование над южнорусской армией.

Наконец, осенью 1918 г., в правление Скоропадского, мне пришлось быть в Киеве. Получив ряд предложений от украинского гетманского правительства касательно дипломатической службы на ответственных постах (мне предлагали пост старшего советника в Яссах на совещании, впоследствии там бывшем), я категорически отказался, не желая ни в какой мере даже ради борьбы с большевиками способствовать расчленению России. Несмотря на это, как я опять-таки узнал значительно позже, моё имя всё время упоминалось при различных дипломатических комбинациях украинского движения.

Не могу не добавить, что летом 1918 г., когда Чичерин налаживал дипломатический аппарат, социал-демократические друзья моего отца, ставшие большевиками, наводили через моих родных справки о моём местонахождении, чтобы предложить мне службу на прежней должности в Комиссариате иностранных дел. Если принять во внимание, что мой отец не только морально сочувствовал социал-демократическому движению, но и помогал тогда ещё единой партии материально (в последние годы своей жизни — до 40 тыс. руб. в год), то ничего удивительного в этом приглашении не было. Находясь в это время в Нижегородской губернии, через моих родных я ответил отрицательно, чтобы не поставить их в ложное положение, но просил сообщить, что они не знают моего местопребывания; это и было сделано моим покойным зятем, у которого я в то время жил. Если бы комиссариат об этом узнал, то и мне, и моим родным пришлось бы поплатиться за моё нежелание служить по своей специальности рабоче-крестьянскому правительству. Однако не только у белых, но и у красных в ту эпоху был хаос в управлении, и осенью 1918 г. я под собственной фамилией уехал в качестве украинского подданного из Петрограда «на родину», т.е. на Украину.

Жизнь дипломатического ведомства после Октябрьской революции распадается сообразно с общим течением событий на три периода: первый — это саботажно-подпольное существование нашего министерства в Петрограде и бесправительственное, совершенно самостоятельное существование дипломатических учреждений за границей до основания Добровольческой армии и возникновения колчаковско-деникинского правительства; второй — деятельность дипломатического ведомства при Колчаке и Деникине; третий — врангелевский период. Все три периода резко отличаются по политическим задачам, методам работы и, наконец, по географическому признаку.

В соответствии с этими периодами истории белого движения мои записки разбиваются на три раздела. В каждом из них я постараюсь показать как судьбу всего дипломатического ведомства в эти периоды, так и моё личное участие в его деятельности. Не предвосхищая дальнейшего изложения, замечу только, что, несмотря на все старания главных деятелей нашего ведомства, формальное единство и преемственность министерства, сохранившиеся после Февральской революции до падения Временного правительства, в эпоху белого движения были окончательно нарушены. В глубине души мы чувствовали правоту слов, сказанных в первые дни Октябрьской революции князем Н.В. Голицыным, начальником Архива Министерства иностранных дел, что история нашего министерства с этого момента есть история Комиссариата иностранных дел. Но история Комиссариата до врангелевской эвакуации не может обойтись без дополнительного очерка о судьбе того дипломатического ведомства, которое олицетворяло международно-политическую ориентацию, принятую Россией в 1914 г., в начале мировой войны, и осталось ей верным до самого последнего момента своего существования.

Дипломатическое ведомство после октябрьского переворота

Как я писал в самом конце II части моих записок, когда Троцкий после 27 октября 1917 г. пришёл к нам в качестве народного комиссара по иностранным делам нового рабоче-крестьянского правительства и предложил служить новому правительству так же, как мы служили раньше царскому и Временному, всё министерство единогласно, от штатных служащих до машинисток и канцелярских работников, ответило отказом. Одновременно с объявлением забастовки, провозглашённой также и всеми остальными ведомствами, был образован стачечный комитет, которому общим собранием 27 октября было поручено руководить забастовкой и созывать в нужных случаях общие собрания всех чинов ведомства.

Сдача ключей большевикам

Укажу здесь на одно очень своеобразное обстоятельство, фактически имевшее большое значение для стройного течения забастовки и для всей дальнейшей линии поведения нашего министерства, а именно на то, что во главе стачечного комитета очутился наш почётный председатель, товарищ министра А.М. Петряев. Ввиду внезапного отъезда на короткое время А.А. Нератова он являлся также и нашим начальством. Таким образом, «революционно-стачечное состояние» дипломатического ведомства возглавлялось законным начальством и в глазах всех служащих министерства имело начальственную санкцию. Нератов, старший товарищ министра, после своего возвращения находился в самом тесном контакте со стачечным комитетом, и мы ничего не предпринимали без совета с ним. В глазах иностранных посольств и миссий наш комитет пользовался, в силу личных отношений с Нератовым, полным доверием, и мы, когда надо было сноситься с нашими дипломатическими учреждениями за границей, делали это через них, пользуясь даже и их дипломатическим шифром.

Для того чтобы разъяснить положение стачечного комитета, который я для краткости буду дальше именовать просто комитетом ОСМИДа (Общества служащих Министерства иностранных дел), я должен заметить, что, в отличие от большинства ведомств, в ОСМИД входили только штатные чины и канцелярские служащие, курьеры в него не вошли. Благодаря своеобразному начальному «демократизму» Октябрьской революции курьеры стали фактически хозяевами в опустевших ведомствах, что, как я укажу дальше, было для нас очень выгодно. Через наших курьеров, относившихся, как и большинство простых людей того времени, к новым хозяевам с нескрываемым скептицизмом, мы получали прекрасную информацию о том, что совершалось в стенах министерства. Кроме того, в случаях ареста кого-либо из нас курьеры шли депутацией к Чичерину и заявляли, что арестованный «прекрасно относился к низшему персоналу и всегда был демократом». Эта процедура в сочетании с закулисными приёмами, т.е. подкупом, давала наилучшие результаты в первое время существования советского строя. С другой стороны, канцелярские служащие в лице машинисток, экспедиторов и регистраторов ни численно, ни по своему положению в ведомстве никакой серьёзной роли не играли, и хотя для формы представители их присутствовали в комитете, я не помню случая, когда бы канцелярские служащие были в чём-либо с нами, штатными служащими, не согласны. Замечу, что в других министерствах довольно скоро обнаружилось расхождение двух этих категорий — чиновников в собственном смысле слова и канцелярских письмоводителей и машинисток.

Наши канцелярские служащие, хотя и не входили в штат и вообще правами государственной службы не пользовались, фактически были людьми квалифицированными, так как от них в большинстве отделов требовалось знание иностранных языков для несекретной переписки с иностранными посольствами и миссиями. Не удивительно, что, потерпев неудачу со штатными чиновниками, большевики в первые же дни Октябрьской революции не щадили средств для привлечения на свою сторону канцелярских служащих и машинисток, которые могли бы быть, на первых порах во всяком случае, крайне полезны им своим, иногда многолетним опытом. Помню, уже значительно позже, весной 1918 г., когда в Петрограде явно чувствовался голод, я встретил как-то на набережной нашего экспедитора Гусарского. На его лице были все признаки недоедания, но он с гордостью заявил мне, что, как его ни соблазняют, он служить [большевикам] не будет.

Таким образом, Троцкий и его помощник Чичерин нашли в нашем министерстве лишь стены и далеко не сочувствующих курьеров. Но были и шкафы, в которых скрывалась «тайная дипломатия», и новые хозяева обнаружили самое страстное желание раскрыть все «тайны». Поспешное опубликование затем «тайной» дипломатической переписки совершалось настолько безграмотно и неумело, что обнаружился ряд нелепостей и курьёзов самого дикого свойства. Так, например, все записки на иностранных языках переводились какими-то переводчиками с обратной транскрипцией русских фамилий (Шариков вместо Чарыков, Сцербатов вместо Щербатов и т.п.).

Как нам передавали наши курьеры и обнаружившиеся впоследствии «изменники» вроде А.А. Доливо-Добровольского, нашего вице-директора департамента, большевистские хозяева министерства приходили в отчаяние из-за полного отсутствия персонала. Они недоумевали, почему чиновники ведомства, так легко перешедшие от монархии к Февральской революции, не пожелали перейти к Октябрьской. Имели место случаи «уговариваний», и не только с помощью угроз, как впоследствии, но и «по-хорошему», с обещанием всяких официальных подписок о непричинении насилия в случае, если чиновник «по своим политическим убеждениям» откажется исполнить те или иные поручения, т.е. обещалась ненаказуемость за проступки против служебной дисциплины. Наконец, не раз высказывалось «изумление», как можно допускать мысль, что новая власть будет прибегать к насилию по отношению к чиновникам, не желающим с ней работать: рабоче-крестьянское правительство «приглашает на службу, но не приказывает». Таков был язык новой власти в самые первые дни её существования.

Надо признаться, что в течение первых месяцев советской власти методы её были очень мягкими по сравнению с последующим взрывом террора в августе 1918 г. В Петрограде издавались газеты кадетского направления, например «Речь», и даже были злостно-сатирические, вроде «Кузькиной матери», где новую власть не щадили. Ничто не предвещало столь близкого грозного будущего, и если у нас, чиновников дипломатического ведомства, не было ни малейшего доверия к большевистской власти и её сладкозвучным уверениям, то не столько потому, что мы угадывали в новых комиссарах будущих Маратов, сколько потому, что мы отчётливо понимали: мир на фронте неминуемо откроет войну в тылу. Не правительственный террор, а разнузданная стихия масс, возвращающихся с фронта при попустительстве власти, — вот что пугало нас. К уговорам мы были так же глухи, как и к запугиваниям. Мы знали, что большевики далеко не овладели государственным аппаратом, а при этих условиях о терроре говорить было преждевременно. Наш комитет ОСМИДа был представлен в Центральном комитете Союза всех служащих Петрограда князем Л.В. Урусовым, В.К. Коростовцом и мною. Мы трое ежедневно бывали на заседаниях ЦК и потом докладывали о происходящем в комитете ОСМИДа.

Прежде чем перейти к тому общему положению, которое создалось в Петрограде из-за всеобщей чиновничьей забастовки, я считаю необходимым коснуться хода нашей забастовки в дипломатическом ведомстве. Поскольку новая власть, в противоположность Февральской революции, выступила с лозунгами полного изменения международной политики России в самом главном вопросе — о продолжении войны, она придавала нашему министерству важнейшее значение, что явствовало и из назначения комиссаром Троцкого, бывшего тогда, как известно, вторым лицом после Ленина. «Овладение министерством» им не удалось в том, что касалось привлечения на свою сторону его персонала. Единодушный отпор не давал никакой надежды на близкую перемену с этой стороны, а между тем рядом с практической задачей овладения дипломатическим аппаратом стояла не менее важная задача демагогического характера — оправдание совершённого переворота путём сенсационных разоблачений в области «тайной дипломатии». Надо было произвести это разоблачение сию же минуту, так как большевики заманивали массы близостью мировой революции, а раскрытие дипломатических «тайн» союзников должно было стать сигналом ко всеобщему восстанию во всех армиях на Западном фронте.

Между тем приступить к простому вскрытию шкафов с документами большевики не решались, боясь подвоха со стороны опытных дипломатов. Троцкий в личном разговоре с Нератовым и Петряевым, обоими товарищами министра, сказал им, что делает их лично ответственными за пропажу «тайных соглашений с союзниками по поводу войны». Это произвело на обоих самое сильное впечатление, и когда тот же Троцкий потребовал, чтобы начальники всех отделов явились к нему для «сдачи дел и ключей от шкафов», то Нератов и Петряев оба стали настаивать на передаче ему и того и другого. После совещания начальников отдельных частей, на котором присутствовал и я в качестве начальника Международно-правового отдела и юрисконсульта министерства, вопреки моему мнению, было решено передать Троцкому и Чичерину все дела и ключи от шкафов с необходимыми пояснениями, конечно, самого формального характера, что и было выполнено в ближайшие дни.

Из начальников отделов только я один не пришёл в министерство и долго хранил связку ключей от наших шкафов, чтобы, как говорили мне в шутку, впоследствии выставить в своём гербе ключ. Любопытно, однако, что, хотя Нератов присутствовал на этом совещании, он сам в министерство не только не явился, но и уехал на короткое время в Казанскую губернию, где у него было имение. От его имени ключи передавал Петряев. По поводу этой неожиданной поездки Нератова у нас носились самые разные слухи, тем более что Нератов с 1910 г. был товарищем министра и знал все дела лучше Сазонова, не говоря уж о преемниках последнего — Штюрмере, Покровском, Милюкове и Терещенко, которые могли ознакомиться с делами лишь самым поверхностным образом, занимаясь только общей линией международной политики. Нет сомнения, что и Петряев, всю свою жизнь прослуживший на Балканах и ознакомившийся с делами министерства лишь за последние полтора года, не мог заменить Нератова.

Отъезд Нератова был весьма тонкой дипломатической уловкой с целью избежать личного соприкосновения с новыми господами министерства, но это был, кроме того, и мудрый акт в том, что касалось союзных посольств, с которыми Нератов находился в самых доверительных отношениях. Благодаря тому, что Нератова не было в Петрограде, его личный кредит в глазах союзников оставался совершенно нетронутым. Но если причин для отъезда Нератова было с дипломатической точки зрения больше чем достаточно, то у нас его отъезд объясняли ещё и другим обстоятельством: говорили, что Нератов, отдавая ключи от своих шкафов Петряеву для передачи большевикам, самые «тайные» договоры, т.е. те, которые больше всего могли пригодиться большевикам для их сенсационно-демагогических разоблачений, будто бы увёз с собой в имение в Казанскую губернию. Так утверждали сослуживцы Нератова, знавшие его много лет. Они не могли допустить мысли, чтобы он действительно разрешил передачу самых важных и секретных наших соглашений в подозрительные руки новых хозяев ведомства, которые, как все были убеждены, недолго удержатся у власти.

Спустя какое-то время, уже за границей в 1920 г., я слышал рассказ о том, что именно в первые дни Октябрьской революции, когда царил хаос и когда это можно было сделать, Нератов скрыл у себя в Казанской губернии важнейшие документы. От самого Нератова я никогда ничего об этом не слышал. Я думаю, что если он так поступил, то при его скрытности и профессиональной осторожности дипломата, сделавшего на этих качествах всю свою служебную карьеру, он мог сказать об этом С.Д. Сазонову, своему другу и начальнику, с которым был на ты, но едва ли кому-либо другому.

В комитете ОСМИДа, где далеко не все начальники отделов были представлены, вопрос о передаче ключей вызвал целую бурю. Более молодые чиновники считали это «изменой» со стороны начальников, и те должны были оправдываться, говоря, что передача носила совершенно формальный характер. Наконец, некоторые дела надо было передать «в порядке» в интересах России. К таковым принадлежали, например, дела о военнопленных, денежной и вещевой помощи им со стороны международного Красного Креста и некоторые им подобные. Надо отметить, что эта добровольная передача дел и ключей, носившая, как я сказал, самый формальный характер, вызвала разговоры не только среди наших служащих, но и в Центральном комитете Союза союзов служащих Петрограда, где недоумевали: неужели дипломатическое ведомство не сумело «утаить» важнейшие дипломатические документы?

Надо сказать правду, я лично не только не одобрял этого поступка и сам уклонился от него, но и считал его не согласующимся с боевой позицией министерства. Конечно, «утаить» все эти соглашения фактически было возможно. Правда, если бы это было сделано, то последовали бы репрессалии и они коснулись бы старших чинов ведомства. Можно совершать героические поступки, но можно ли требовать этого от других? А ведь когда у нас в комитете ОСМИДа или в ЦК Союза союзов об этом говорилось, то именно в форме требования от наших старших чинов такого героического поведения.

Первая трещина в забастовке

Как бы то ни было, передача дел и ключей совершилась, и при этом произошла первая трещина в нашей забастовке — отход от забастовщиков вице-директора II Департамента А.А. Доливо-Добровольского, подробную характеристику которого я дал во II части моих записок, где отметил также, что он на другой день после объявления забастовки выступил в «Правде» с пламенным призывом ко всей интеллигенции России поддержать новое рабоче-крестьянское правительство. Уход Доливо-Добровольского, как я отмечал в предшествующих записках, не представлял собой ничего удивительного, ведь и его родной брат, капитан I ранга, участвовал в качестве морского эксперта при заключении Брест-Литовского мира, но он тем не менее имел большие практические последствия.

Доливо-Добровольский, совершив своё печатное выступление в пользу большевиков, тем самым, конечно, от нас откололся, нарушив им самим поддержанную забастовку. Тогда, 27 октября 1917 г., в залах министерства и в присутствии всех служащих он не решился голосовать против, но после опубликования своей полусумасшедшей по эксцентричности выражений и причудливости образов статьи волей-неволей должен был от слов перейти к действиям. И он перешёл. Как я писал в конце II части записок, комитет ОСМИДа послал через посредство Линдли, поверенного в делах великобританского правительства, телеграмму всем нашим дипломатическим учреждениям за границей о том, что как нашим ведомством, так и всеми министерствами в Петрограде объявлена забастовка и что мы, как и вся культурная Россия, не признаём совершившегося переворота. Телеграмма эта была послана от имени великобританского посольства в Foreign Office для передачи К.Д. Набокову, нашему поверенному в делах в Лондоне, на предмет дальнейшего распространения. Она была зашифрована английским шифром и шла как английская. Эта телеграмма действительно была получена, распространена Набоковым во все наши дипломатические и консульские учреждения за границей и встретила единодушную поддержку нашего заграничного дипломатического корпуса, послужив сигналом для первой антибольшевистской акции, причём сигнал этот был ценен тем, что исходил не от партий и общественных течений, а от самого государственного аппарата.

Доливо-Добровольский, конечно, знал о посылке этой телеграммы и, чтобы доказать на деле свой переход к поддержке новой власти, разослал клерную, т.е. нешифрованную, циркулярную телеграмму во все наши посольства, миссии и консульства, призывая продолжать работу при новом правительстве. Впоследствии Доливо-Добровольский, ссылаясь на эту телеграмму, требовал ответов по разным текущим делам и запрашивал о вновь возникавших конкретных делах. Отправив циркулярную телеграмму, Доливо-Добровольский вышел прежде всего за пределы своей компетенции и допустил явное превышение власти: отправлять циркулярные телеграммы такого содержания мог либо министр, либо, в случае его отсутствия, товарищ министра. Вице-директор департамента, каким был Доливо-Добровольский, не имел права на подобный шаг. Само собой разумеется, телеграмма эта не вызвала никакого положительного отклика, а породила недоумение, быстро рассеянное нашей дополнительной телеграммой, посланной тем же путём, в которой комитет ОСМИДа объявлял всем нашим дипломатическим учреждениям за границей об измене Доливо-Добровольского. Мы сочли необходимым послать такую телеграмму, так как в первой говорилось о нашем единогласном решении по поводу забастовки.

Надо отметить, что и за границей нашёлся свой Доливо–Добровольский — наш поверенный в делах в Лиссабоне барон Унгерн-Штернберг, на которого в первые годы войны нападало «Новое время» за его германофильство. Лиссабонский наш коллега действительно перешёл к большевикам, но объяснить его переход я затрудняюсь. Сазонов очень ценил его как работника и с негодованием отвергал нападки «Нового времени», оставив его на посту. Может быть, не было дыма без огня, и, судя по этому поступку, бывшему ярким исключением на общем антибольшевистском фоне, нашего министерства, германофильские тенденции рабоче-крестьянского правительства пришлись по вкусу барону Унгерн-Штернбергу.

Деятельность Доливо-Добровольского не ограничилась посылкой телеграмм. Он с тем же явным превышением власти разослал циркулярное приглашение на службу ряду лиц, ему подведомственных и ему не подведомственных, в том числе мне, тому, кто имел право доклада министру по своей должности и не был ни в какой мере ему подчинён. Это письменное приглашение принёс мне на мою квартиру, вернее, на квартиру моего родственника П.П. Гронского, у которого я тогда жил, курьер. Я на его глазах разорвал бумажку и велел передать, что Доливо-Добровольский может не утруждать себя подобными «приглашениями» в мой адрес. Поговорив в самых откровенных выражениях о новой власти и рассказав пикантные подробности об общении её с курьерами (в это время советская власть общалась только с ними), наш курьер ушёл, задавая вопрос, ставший затем стереотипным: «Когда же это кончится?»

«Приглашение» Доливо-Добровольского имело, однако, неожиданный успех у четырёх его подчинённых — Августовского, Чельцова, Телегина и Каченовского, которые явились на службу и стали, таким образом, штрейкбрехерами. Через несколько дней, впрочем, они испугались новой обстановки и полного одиночества и «раскаялись». Этот случай с «четырьмя» обсуждался, объяснения их штрейкбрехерства были самого наивного характера, и комитет ОСМИДа, увидев их раскаяние, простил их. Этот инцидент наделал больше внутреннего шума, чем практических последствий. Пример «четырёх», как их называли, не вызвал подражания, и их раскаянием дело было закрыто.

Гораздо существеннее был поступок старшего чиновника, заведовавшего Славянским отделом, Обнорского, к которому от имени Троцкого явился Радек и потребовал сведений по польскому и другим славянским вопросам для русской делегации в Брест-Литовске. Обнорский, испугавшись или по каким другим соображениям, не поколебался дать просимые сведения и снабдил Радека всеми нужными документами, в том числе и моей докладной запиской по холмскому вопросу, представленной в своё время в русско-польскую комиссию Ледницкого в качестве мнения по этому предмету Министерства иностранных дел. Записка оказала практическое влияние на ход переговоров в Брест-Литовске, что видно из того обстоятельства, что Холмская губерния действительно по настоянию русской делегации отошла к Украине, а не к Польше, как того добивались поляки, и в Варшаве и Кракове был объявлен трёхдневный траур по поводу этого невыгодного для Польши решения.

О совещании Радека с Обнорским мы узнали не сразу, так как сам Обнорский об этом нам не рассказал. Когда же это стало известно, то в комитете ОСМИДа, где тогда ввиду отсутствия Петряева и Урусова председательствовал князь Н.В. Голицын, началось расследование этого дела, и Обнорский вынужден был дать исчерпывающее объяснение своего странного поступка и не менее странного молчания. Потом князь Голицын с присущим ему флегматичным спокойствием задавал вопросы, а Обнорский, красный от смущения, отвечал в нашем присутствии. Надо сказать, что при Временном правительстве Обнорский вместе с М.М. Гирсом, помощником начальника Среднеазиатского отдела, вступил в малоизвестную в ту пору республиканско-демократическую партию. Они вообще «левели» не по дням, а по часам. Так как оба названных чиновника при царском строе не выделялись радикализмом политических взглядов, то такое полевение вызывало естественный скептицизм в отношении его мотивов, но поскольку практически ничего шумного или карьерного из этого не вышло, то на это не обращали внимания.

Естественно, разговор с Радеком перед его отъездом в Брест-Литовск имел уже, можно сказать, не только внутриведомственное, но и прямое международно-политическое значение, и Обнорскому припомнили его неожиданный радикализм при Временном правительстве. Его поведение при этом допросе было крайне двусмысленным, равно как и его объяснения. Обнорский говорил, что не решился отказать Радеку, потому что тот жаловался будто бы, что из-за саботажа Министерства иностранных дел русская делегация в Брест-Литовске лишена нужного дипломатического аппарата и что «враги России», т.е. немцы, имеют грандиозное преимущество, так как их делегация располагает всеми необходимыми экспертами и техническими силами; что, плохо это или хорошо, большевики говорят от имени России и в интересах последней, чтобы они говорили со знанием дела, а не наобум. Радек гарантировал Обнорскому полную тайну их свидания и передачи соответствующих документов.

Обнорский сказал, что, ни в малейшей мере не сочувствуя большевизму, он тем не менее как русский человек не мог уклониться от «исторической миссии» — помочь русской делегации в Брест-Литовске по такому важному для России вопросу, как славянский, которому он посвятил всю свою жизнь. Эти объяснения вызвали, конечно, соответствующий отпор как явно противоречившие позиции активной борьбы с большевизмом, на которую встало наше министерство. Что же касается славянского вопроса, то сам факт ведения переговоров в Брест-Литовске являлся прямой изменой славянскому делу. Наконец, если фактически большевистская делегация в Брест-Литовске говорит и действует от имени России, то, по нашему единодушному убеждению, Россия никогда не признает результатов брест-литовских переговоров. Насчёт своего молчания после свидания с Радеком Обнорский сказал, что он был связан «честным словом дипломата» и, так как обещание сохранить дело в тайне было взаимным, он не считал для себя возможным «в интересах русского дела в Брест-Литовске» разглашать этот конфиденциальный разговор.

Объяснения Обнорского были признаны по всем пунктам неудовлетворительными, ему было высказано порицание как за само содействие большевикам по дипломатической части, так и за сокрытие этого факта от комитета ОСМИДа. Обнорский признал вину и ошибочность своих действий и просил принять во внимание его «раскаяние». На этом и закончилось «дело Обнорского». Сам он, насколько мне известно, после этого ни в какие разговоры с советской дипломатией не вступал и нам не сообщал, что к нему обращались. Но этот факт лишний раз подтвердил то состояние технической беспомощности, в котором находились новые хозяева нашего ведомства и, в частности, большевистская делегация в Брест-Литовске.

Барон Б.Э. Нольде, который из практических и политических побуждений весной 1918 г. усиленно занимался Брест-Литовским миром и всеми относящимися к нему документами, не раз говорил мне о смехотворных курьёзах, которые вкрались в эти акты просто вследствие безграмотности в дипломатическом отношении русских авторов Брест-Литовского мира, в то время как германская и австро-венгерская дипломатия, наоборот, гениально использовала невежество своих контрпартнёров. В самом деле, такая простая вещь, как взаимность тех или иных положений в Брест-Литовском мире, совершенно отсутствует, те или иные правовые или экономические преимущества Германии не компенсируются ничем в пользу России и нет никаких признаков, чтобы русская делегация этот принцип взаимности выдвигала. Нольде ужасался тогда, так как серьёзно думал, что Брест-Литовский мир станет «отправным пунктом для русской дипломатии на многие годы».

Чтобы не возвращаться к этому вопросу, отмечу, что не только Обнорский, неожиданно принявший активное участие в подготовительной работе по брест-литовским переговорам, но и другие, ставшие впоследствии ярыми противниками большевизма, считали, что «интересы России» требуют «технической помощи» советской делегации на этих переговорах. Так, например, генерал Данилов, которого я во врангелевскую эпоху видел в Париже в роли одного из главных деятелей белого движения, был военным экспертом при брест-литовской большевистской делегации. Скорее по недоразумению туда же в качестве эксперта попал Аркадий Борман, сын А.В. Тырковой, который в 1919 г. при Деникине не только был в белом лагере со своей матерью, но и играл в нём «архи-белую» роль. Во время брест-литовских переговоров ему пришлось много поработать. В целом, по имевшимся в комитете ОСМИДа сведениям, состав экспертов был разношёрстный и случайный, ни в какой мере не отвечавший своему назначению.

Нельзя также не отметить и того обстоятельства, что на подготовительной стадии А.А. Доливо-Добровольский как единственный чиновник из крупных, сразу перешедший к большевикам и бывший по своему служебному положению вполне в курсе дел, несомненно, чрезвычайно помог новой власти. Правда, он заведовал административно-консульскими делами и не стоял близко к решению политических вопросов, но как опытный чиновник дипломатического ведомства, находившийся в самом тесном общении с ответственными чинами министерства, мог быть и был ценным помощником, упавшим с октябрьского неба на Дворцовую площадь к советским дипломатам. Так, например, по состоявшемуся в комитете ОСМИДа решению, наши дипломатические и консульские шифры не были переданы Троцкому и Чичерину, но Доливо-Добровольский знал их и пользовался ими, а следовательно, мог научить этому и научил, как мы узнали позже, большевиков.

Советская карьера российских дипломатов

Доливо-Добровольским не ограничился список чиновников, с первых дней перешедших в советский лагерь. Это были, правда, чиновники, уволенные из министерства ещё при царском правительстве, но всё же по традиции ведомства «числившиеся в списках министерства», а именно Петров (по прозванию Петров-Клинский) и Вознесенский.

Петров-Клинский получил своё прозвище за нашумевшее перед самой войной 1914 г. дело, связанное со станцией Клин Николаевской железной дороги. Дело это было весьма скандального свойства. Петров, чиновник демократического происхождения («из крестьян», как было обозначено в формуляре), занимал в это время довольно важный пост драгомана в нашем политическом агентстве в Бухаре. Тот факт, что в столь замкнутое и аристократическое министерство, как дипломатическое ведомство, иногда попадали чиновники из крестьян, объясняется тем, что на Востоке нужны были специалисты по восточным языкам a tout prix[1], а Петров кончил Лазаревский институт в Москве и восточными языками владел в совершенстве.

Личность ничем другим не приметная, он вдруг прославился на всю читающую Россию тем, что на станции Клин во время дебоша, учинённого одним из пассажиров III класса, где оказался и Петров, последний из-за неуважительных слов в адрес вмешавшейся в дело железнодорожной жандармерии был отведён в станционное жандармское управление и двумя жандармами высечен в буквальном смысле этого слова. Как показало дознание, никаких бумаг, удостоверяющих его положение как правительственного служащего, при Петрове не оказалось да и, кроме того, он был в нетрезвом состоянии. По приезде в Петроград Петров немедленно явился к начальству, т.е. к Сазонову, и рассказал свою печальную историю, умолчав, конечно, о невыгодных для себя обстоятельствах. Дело попало в печать, по собственной ли инициативе Петрова или иным образом — неизвестно. Замять инцидент не было никакой возможности, и Сазонов со свойственным ему темпераментом потребовал удовлетворения за оскорбление своего чиновника.

Чем дальше двигалось дело, тем картина оказывалась все больше и больше не в пользу Петрова. Он, как выяснилось, сам буйствовал и вёл себя во всех отношениях не так, как подобает чиновнику дипломатического ведомства. Левая печать, отдавая должное демократическому происхождению Петрова, взяла его под своё покровительство, и, поскольку независимо от личности пострадавшего методы станционной жандармерии не заслуживали одобрения, двух виновных жандармов уволили со службы. В результате этой печальной известности уволили Петрова, так как его поведение также заслуживало порицания.

Петров появился в министерстве после Февральской революции, когда все жертвы царского строя не всегда заслуженно получали щедрую компенсацию за свои обиды в прошлом. Помню его высокую худощавую фигуру в чёрном сюртуке. Глаза его беспокойно блуждали, он таинственно шептался с сослуживцами по углам и явно хотел как-нибудь пристроиться. Но либо не было у него связей с деятелями Февральской революции, либо вообще нужды в нём не было, но Петров при Милюкове и при Терещенко так и не пристроился ни в центральном ведомстве, ни за границей. Каково же было наше удивление, когда этот запуганный Петров-Клинский в первые же дни Октябрьской революции пришёл к Чичерину и, объяснив своё положение, не только был принят на службу, но и получил немаловажный пост директора Департамента личного состава. Другими словами, Петров-Клинский оказался вершителем судеб всего дипломатического персонала и на этом посту удержался, тогда как Доливо-Добровольский, таланты коего были несоизмеримы со способностями Петрова, уже через несколько месяцев был большевиками уволен.

Головокружительная карьера Петрова-Клинского объясняется абсолютным безлюдьем в дипломатической области при новых господах, но именно своей головокружительностью она произвела ошеломляющее впечатление на всех бастовавших чиновников министерства. Прежде не всем одинаково везло по службе, и казалось, что именно теперь можно было быстро вознаградить себя за долгое ожидание видного места. К чести служащих министерства надо сказать, что они, как станет ясно из моего дальнейшего изложения, этой лёгкой возможностью хорошо устроиться не воспользовались.

Следующим перешедшим к большевикам из нашего ведомства был сравнительно молодой чиновник Вознесенский, назначенный сразу же начальником Среднеазиатского отдела и играющий и по сей день видную роль в советском Комиссариате иностранных дел. Вознесенский был также уволен Сазоновым уже во время войны за то, что систематически доставлял все секретные сведения, вверенные ему по службе, «Новому времени», а занимал он пост шанхайского вице-консула, пост весьма значительный на Дальнем Востоке. Являясь сотрудником названной газеты и чувствуя себя под защитой ультраправой камарильи, Вознесенский держал себя вызывающе по отношению к министерству, и в то же время благодаря ему в печать проникали сведения, о которых надо было бы молчать. Вознесенскому было дано знать о недопустимости разглашения подобной информации, хотя бы и через «патриотическую» газету.

Когда же из-за статей «Нового времени» произошёл ряд неприятных объяснений с нашими союзниками по китайскому вопросу, а Вознесенский всё-таки продолжал смешивать публицистические и консульские функции, он был уволен из министерства. «Новое время» лишний раз взъелось за это на Сазонова, но, конечно, ни одно дипломатическое ведомство не могло держать на службе таких людей, как Вознесенский, да ещё в военное время, когда от всех чинов заграничной и центральной служб требовалась сугубая осторожность. Вознесенский тотчас приехал в Петроград и стал работать под протекторатом А.А. Пиленко в «Новом времени», корреспондентом которого он был в Шанхае.

Во время Февральской революции Вознесенский как-то отошёл от «нововременцев» и стал усиленно «леветь». Несколько раз, ещё при царском строе, появлялся Вознесенский у нас в министерстве и просил разных сведений, в частности и у меня. Нольде предупредил меня насчёт него, и я, конечно, как и другие чиновники, не сообщил ему ничего. Не знаю, делал ли Вознесенский попытку поступить снова в министерство в эпоху Временного правительства, но на службу до Октябрьской революции он возвращён не был. Летом 1917 г. я случайно встретил его в трамвае, вид у него был очень «демократический», в кепи и косоворотке, и он объяснил мне, что едет в какой-то Совдеп с докладом «О международной политике России». Нет сомнения, что связи Вознесенского с большевиками начались именно в эпоху Временного правительства, так как до этого он был ультрапатриотом «Нового времени».

С первых же дней октябрьского переворота Вознесенский стал на своём крупном служебном посту одним из столпов Комиссариата иностранных дел, и так как при полной моральной неразборчивости этот ренегат был не лишён способностей и кое-чему научился, будучи шанхайским вице-консулом, думаю, что он оказал большевикам немало ценных услуг, а публицистическая деятельность в «Новом времени» придала надлежащую демагогическую хлёсткость его дипломатическим нотам по восточным вопросам. Но на безрыбье и рак рыба. Если Петров-Клинский мог стать директором Департамента личного состава, то почему Вознесенский не мог быть директором нашего Среднеазиатского отдела? В конце концов, и тот и другой были лишь второстепенными чиновниками министерства.

Любопытно, что в руки Петрова-Клинского попали, между прочим, все наши личные документы — метрики, дипломы, брачные свидетельства, формуляры, и он почему-то взял и отослал их в Нижний Новгород, хотя там никакого отдела Архива министерства не было. Все попытки получить назад эти документы остались безуспешными, но такое было время, что никто из нас об этих вещах не думал и мы на этот факт никак не реагировали, только смеялись, говоря, что Петров хочет изгладить всякий след «клинского дела». Другими соображениями трудно объяснить этот поступок, но раз он был директором департамента, то у него была и власть делать то, что заблагорассудится.

Надо также прибавить, что, как мы узнали от четырёх раскаявшихся подчинённых Доливо-Добровольского, несколько дней проработавших с ним в атмосфере советского комиссариата, помощником Доливо-Добровольского был какой-то матрос, совершенно не владевший иностранными языками да и вообще полуграмотный, который, не имея возможности «помогать», попросту следил за каждым его шагом, а иногда и пытался контролировать его работу. Доливо жаловался своим сослуживцам, что ему «не доверяют». И действительно, как я сказал выше, Доливо-Добровольский через несколько месяцев был уволен к его же собственному удовольствию с назначением пенсии — вот вся реальная награда, которую получил бывший «нововременец» за услуги рабоче-крестьянскому правительству в столь критическое для него время сразу после Октябрьской революции.

Пробольшевистская агитация

Когда первая паника спала и большевики увидели, что наш саботаж продолжается, то в «Собрании узаконений и распоряжений рабоче-крестьянского правительства» был опубликован длинный, бестолково и с большими пропусками составленный список «уволенных бывших чиновников Министерства иностранных дел», где все титулы были выставлены с прилагательным «бывший»: «бывший граф», «бывший князь», «бывший барон» и даже «бывший фон», что по-русски звучало глупо. Моей фамилии, как и ряда других чиновников, в списке почему-то не оказалось. Зато барон Б.Э. Нольде, сам ушедший вместе с П.Н. Милюковым и П.Б. Струве в мае 1917 г., был ещё раз торжественно уволен советским правительством. Автором приказа был, по всей вероятности, Петров-Клинский; формально приказ был написан прескверно и небрежно, как всё, что исходило тогда из Комиссариата иностранных дел.

Рассказав о прямом переходе на сторону большевиков Доливо-Добровольского, Петрова-Клинского и Вознесенского и об инциденте с «четырьмя», а также о случае с Обнорским, я должен отметить, что внутри комитета ОСМИДа, а также среди наших чиновников велась несомненная ловко замаскированная пробольшевистская агитация. Три лица из состава служащих явно поддерживали её — это В.И. Некрасов, оплывший жиром начальник Среднеазиатского отдела, большой «демократ», о котором я писал во II части моих записок, фон Беренс из дальневосточных консулов и М.М. Гирс, помощник Некрасова, о котором я упоминал как о члене республиканско-демократической партии. Все трое состояли на консульской службе на Востоке, были между собой дружны и афишировали демократические убеждения.

В этой компании несколько странную роль играл фон Беренс, когда-то давным-давно пострадавший в министерстве за свою близость к охранному отделению. В 1905–1906 гг. он вдруг написал крайне монархически-патриотическую брошюру. Одновременно у него начались денежные неурядицы, и оказалось, что он служит в охранном отделении. Министерство предложило ему выбрать между департаментом полиции и дипломатическим ведомством, он выбрал последнее, но, естественно, в министерстве, которое во времена Извольского и Сазонова было либеральным, карьеры не сделал, тем более что, как выяснилось, он писал доносы на своих сослуживцев. Беренс с Февральской революцией «полевел», а к октябрю 1917 г. был не то народным социалистом, не то ещё левее. В дни Октябрьской революции, не состоя в комитете ОСМИДа, он через Некрасова и Гирса пытался влиять на нашу твёрдую антибольшевистскую позицию, добиваясь её смягчения.

Во-первых, уверял он, большевики — лишь подставные лица монархического (?!) движения, люди еврейского происхождения выдвигаются намеренно, чтобы вызвать антисемитские чувства масс, и надо во что бы то ни стало свалить Керенского, дабы не упрочить республиканско-демократического режима; во-вторых, он заверял нас, что центр тяжести не в социалистических лозунгах большевиков, а в их германофильской ориентации. Надо заключить сепаратный мир, который не мог заключить Штюрмер из-за сопротивления Николая II и которого не желало Временное правительство, и пусть лучше это грязное дело делают всякие проходимцы вроде большевиков, чем приличные русские люди. Что заключить мир надо, равно как и перейти к германофильской ориентации, в этом Беренс был убеждён и убеждал нас. Некрасов и Гирс считали также, что антантофильская политика министров от Сазонова до Терещенко привела Россию к гибели, что мы таскаем каштаны из огня для Англии, она же со свойственным ей коварством отплатит нам за это ударом в спину в восточных делах. При этом оба ссылались на свой среднеазиатский опыт, а Беренс — на дальневосточный.

Как это ни странно, из всех нас А.М. Петряев наиболее прислушивался к этой тайной монархическо-германофильской агитации, смысл которой заключался в том, что как только Германия получит необходимый ей сепаратный мир с Россией, то сейчас же будут восстановлены на троне Романовы, которые поведут, конечно, германофильскую политику, и это будет превосходно с точки зрения нашего общего международного положения и, в частности, восточной политики. Он не то чтобы её поддерживал, а, как говорят французы, pretait 1’oreille[2].

Эти сведения преподносились нам в виде писем Беренса, который «информировал» нас через Некрасова, читавшего его письма вслух. Источник своих сведений Беренс не указывал, как он писал, «по само собой разумеющимся обстоятельствам». Нам, конечно, была ясна цель этой пропаганды; монархическая же приманка не могла не действовать на чиновников министерства, видевших собственными глазами слабость Керенского и всех остальных членов Временного правительства. «Неужели мы будем бастовать ради возвращения Керенского?» — говорил Некрасов, который ещё совсем недавно был самым яростным его защитником.

Сам Петряев указывал, что, как только мир с Германией будет заключён, ни одно русское правительство не сможет возобновить войну, какими бы симпатиями оно ни вдохновлялось в пользу союзников. По поводу германофильской ориентации он говорил, что вопрос очень сложен и будет зависеть от исхода войны. О большевиках Петряев думал, что они выдвинуты дезертирской волной и будут смыты после заключения мира с Германией, а по теории вероятности после революционного правительства придёт реакционное. Но, высказываясь так, Петряев предлагал продолжать забастовку, занимая выжидательную позицию. Дней через десять после возвращения в Петроград Нератова Петряев уехал от нас окончательно на Украину, к себе на хутор в Полтавской губернии. Встретился я с ним уже значительно позже в Ростове-на-Дону в деникинские времена.

Успеха беренсовско-некрасовская агитация не имела, но характерно, что мнение, будто большевики лишь подставные лица, работающие на пользу монархии, весьма широко распространилось среди наших чиновников, хотя они должны были бы лучше разбираться в положении вещей. Разочарование в Февральской революции снова отодвигало петроградское общество на монархические позиции, казалось, навсегда скомпрометированные распутинской эпохой. Позже, когда в связи с острыми разногласиями в Брест-Литовске между немцами и большевиками над Петроградом нависла угроза немецкой оккупации, по рукам ходили списки нового монархического правительства, заготовленные будто бы германскими властями.

Пассивное сопротивление интеллигенции

Большинство нашего комитета ОСМИДа и мы трое, представители ведомства в ЦК Союза союзов служащих всех ведомств Петрограда, — князь Л.В. Урусов, В.К. Коростовец и я, равно как и весь ЦК, стояли на платформе легальности, т.е. верности Временному правительству и идее Учредительного собрания. Независимо от наших личных взглядов, мы понимали, что во время борьбы с большевиками нет места партийным раздорам. Опасность была налицо, а чувство возмущения большевистской узурпацией настолько сильно, что в ЦК работали рядом люди от прежних октябристов до меньшевиков и эсеров. У всех была одна мысль — борьба с большевиками, и, как я писал в конце II части моих записок, наш ЦК ввиду фактического отсутствия Временного правительства сам оказался Временным правительством № 2.

В самом деле, как в нашем министерстве, так и в других ведомствах массы петроградского чиновничества единодушно пошли за ЦК, и забастовка протекала блестяще. Заседания ЦК Союза союзов всех правительственных служащих в Петрограде (который я для краткости буду называть Союзом союзов) представляли из себя многолюдные собрания, происходившие в разных местах, чаще всего либо в Министерстве внутренних дел, либо в Министерстве финансов. Председателем ЦК Союза союзов был Кудрявцев из МВД, а товарищами председателя — Харьковцев, видный чиновник Министерства финансов, и наш князь Л.В. Урусов. Как я писал во II части моих записок, забастовка была объявлена всеобщей, за исключением тех учреждений, которые обслуживали потребности населения в продовольствии, освещении и отоплении.

Пути сообщения были включены в забастовочную волну, но беда заключалась в том, что железнодорожники и входили и не входили в наш союз. Поскольку Министерство путей сообщения входило в Союз союзов, то к нам попадали и железнодорожники, но так как последние составляли «государство в государстве», то с ВИКЖЕЛем мы вынуждены были вести переговоры на паритетных началах, приказывать ему мы не могли. Между тем, подобно тому как железнодорожники, не пустив Николая II в Ставку, довершили крушение монархии, их явно двусмысленное поведение в дни Октябрьской революции дало возможность большевистским узурпаторам осуществить свержение Временного правительства. Судьба обоих правительств в эти дни одинаково зависела от железнодорожников, с той лишь разницей, что в одном случае (при Николае II) мы имели дело со стихийным движением кучки железнодорожников, тогда как в октябрьские дни ВИКЖЕЛЬ был крупной, хорошо организованной силой. Президиум ЦК поручил переговоры с ВИКЖЕЛем представителям Министерства путей сообщения, их естественному начальству, но из этого ничего не вышло. Нет сомнения, что именно ВИКЖЕЛЬ, встав фактически на сторону Советов, обеспечил им победу.

Чтобы дать представление о степени нашей лояльности в отношении Временного правительства, большинство членов которого сидело в это время в Петропавловской крепости, достаточно упомянуть о случае с нашим молодым чиновником по фамилии Нечаев. Он с Царскосельского вокзала поехал на свой страх и риск в Гатчину к Керенскому и Краснову и там передал Керенскому выражение нашей лояльности и решимости продолжать борьбу с большевиками до последней возможности. Вернувшись, Нечаев рассказал нам о своём свидании с Керенским. Тот просил передать благодарность всем бастующим чиновникам и выразил надежду на своё скорое возвращение в Петроград. Вместе с Нечаевым вернулись на автомобиле в Петроград Станкевич и ещё трое, размножив и подделав подпись Троцкого под удостоверением, выданным нашим чиновникам 27 октября 1917 г.

Посещение Гатчины, как известно, кончилось ничем, и предпринятая с риском для жизни поездка Нечаева практических результатов не дала. Эта поездка интересна только как свидетельство того, что наша забастовка и борьба с большевиками протекали под флагом Временного правительства и даже личной лояльности к его главе Керенскому. Какие бы чувства у каждого из нас ни были, мы с государственной точки зрения стояли исключительно на почве отрицания большевистской узурпации. Таково по крайней мере было настроение в эти первые дни борьбы. О нечаевской поездке доложили в ЦК Союза союзов, и она была им ободрена. О ней мы сообщили и на первом общем собрании служащих министерства вне стен его, где опять-таки эта делегация к Керенскому получила одобрение.

Что касается течения забастовки в других ведомствах, то картина была повсюду благоприятная. Штрейкбрехеров из штатных служащих было совсем мало — единицы. Позже, 8 ноября по ст. ст., по решению ЦК Союза союзов была проведена анкета по всем ведомствам о числе бастующих, «освобождённых» по решению ЦК учреждений или их отделов, о числе штрейкбрехеров, отношении штатных чиновников к нештатным и низшему персоналу (курьерам). В общем анкета дала блестящие результаты. По нашему ведомству общее число бастующих совпадало с числом служащих (минус Доливо-Добровольский; Петров-Клинский и Вознесенский не были на службе к моменту октябрьского переворота) — 250 человек в центральном управлении.

Расхождения получались только там, где, как, например, в Министерстве внутренних дел, в состав союза служащих входил и низший персонал, т.е. курьеры. Принимая во внимание огромное число учреждений этого министерства и его служащих, не удивительно, что большевистская пропаганда, не имевшая успеха у чиновников, легче проникала в этот слой. У нас, например, курьеры, как я отметил выше, не входили в состав союза, к забастовке не примыкали и были на самом деле даже полезны нам. Между тем в Министерстве внутренних дел курьеры входили в один союз с чиновниками, и хотя это было очень демократично, но ввиду разнородности интересов курьеры там скоро оказались штрейкбрехерами и встали во враждебные отношения к чиновникам. Надо сказать, что все эти чиновничьи организации возникали спорадически, каждое ведомство, а часто и учреждение имело свой устав и совсем не предвидело возможности превращения в строгие ряды бастующих — вопрос о курьерах, например, при всей его, казалось бы, незначительности, был промахом ЦК Союза союзов, которому следовало бы освободить союз от этого элемента.

Другим вопросом, неизмеримо более важным, был список тех учреждений, которые исключались из забастовки для обеспечения населения продовольствием, освещением и отоплением. Среди членов ЦК Союза были сторонники самых решительных мер борьбы с большевиками, а именно, прекращения всей жизни страны во всех областях, как в общих учреждениях, так и продовольственных, снабжения водой, топливом, освещением, — словом, всеобщей забастовки в самом буквальном смысле слова. Само собой разумеется, эта мера заставила бы население выйти из пассивного состояния и встать либо на сторону большевиков, либо на сторону их противников.

Большинство ЦК Союза союзов было, однако, против столь радикальных мер, считая, что в таком случае большевики найдут сочувствие в самых широких слоях населения и антибольшевистское движение станет сразу же непопулярным. Не располагая, кроме того, вооружённой силой, мы не могли довести борьбу до конца, и пришлось бы позорно капитулировать. Быть может, в этом и заключалась основная ошибка саботажно-забастовочного движения: вывести население из пассивного состояния и быстро решить так или иначе вопрос можно было только проведением всеобщей забастовки в самых жёстких формах, но, конечно, тогда надо было идти до конца и подумать заранее о той вооружённой силе, которая охраняла бы в меру рьяных забастовщиков от самосуда и эксцессов толпы.

Как бы то ни было, ЦК Союза союзов вступил на путь забастовки «с исключениями». Список этих исключений утверждался на общих собраниях ЦК и с каждым разом всё расширялся и расширялся. Особенно настаивало на его расширении Министерство финансов. Так, например, ссудосберегательные кассы, — куда сразу же бросилось население, пожелавшее запастись наличными деньгами в столь критическое время, как первые дни Октябрьской революции, не подлежали исключению, поскольку не имели прямого отношения к снабжению продовольствием населения, и оказались закрытыми. В некоторых пригородных районах Петрограда, где владельцами ссудосберегательных книжек были рабочие и вообще малоимущие слои населения, толпа потребовала их немедленного открытия, и в нескольких местах дошло до битья стёкол. Иногда в отмену распоряжения о всеобщей забастовке местные чиновники, заведующие ссудосберегательными отделениями, на свой страх и риск открывали их и производили выдачу денег. Post factum об этом было доложено ЦК Союза союзов, и Министерство финансов настаивало на немедленном открытии всех ссудосберегательных касс, дабы не давать повода к самым диким эксцессам. ЦК постановил освободить ссудосберегательные кассы от забастовки. Тогда пришлось пойти и в других случаях на подобные же уступки.

Когда я выступил на заседании ЦК против беспредельного расширения списка исключений, то начался очень резкий обмен мнениями, причём Министерство финансов угрожало разрывом с забастовкой, если предложенный им список не будет принят. В конце концов удалось достичь компромисса и исключения были введены в надлежащее русло, причём категорически запрещалось под угрозой занесения на «чёрную доску» какому бы то ни было правительственному учреждению самовольно освобождать себя от забастовки без предварительного разрешения ЦК Союза союзов. Если нам пришлось потерпеть в общем неудачу с ВИКЖЕЛем, который так до конца и не примкнул к забастовке, оставив за собой «свободу действий» — стереотипная формула для всех подозрительных элементов в критические моменты жизни государства, — то у нас вышла неожиданная удача с другим весьма важным учреждением — ПОТЕЛем (почтово-телеграфным союзом): на съезде в Нижнем Новгороде он торжественно примкнул к забастовке под флагом скорейшего созыва Учредительного собрания.

В самом деле, благодаря почтовикам и телеграфистам наши саботажные призывы распространялись по всей России, и, как мне пришлось впоследствии самому удостовериться, в самых глухих уголках провинции шло саботажное движение, если и не увлекавшее за собой массы населения, то, во всяком случае, мобилизовывавшее против большевиков многочисленную русскую служащую интеллигенцию. Весь государственный аппарат в течение короткого времени был дезорганизован на всём протяжении России.

Как я писал в самом конце II части моих записок, для нас, декретировавших 27 октября 1917 г. всеобщую забастовку в ЦК Союза союзов, было ясно, что такая забастовка не может продолжаться дольше двух-трёх недель, но легче было вызвать духа, чем загнать его снова в бутылку. Чем дальше, тем больше это стачечное движение в связи с отсутствием настоящей активной, т.е. вооружённой, борьбы с большевиками принимало характер пассивного сопротивления русской интеллигенции и становилось хроническим. Большевики метали громы и молнии против саботажников, на первых порах редко приводя свои угрозы в исполнение. Чиновники ожесточались в ненависти к власти и приспосабливались, как могли, к новому безработному состоянию.

С другой стороны, положение ЦК Союза союзов становилось все более и более щекотливым. Если для нас, членов ЦК, куда стекалась вся информация не только из Петрограда и Москвы, но и со всей России, ввиду неудачи вооружённого восстания в Москве против большевиков, разложения фронта и массового дезертирства было ясно, что нет никакой надежды на окончательное свержение большевиков, то ведь за нами шли массы наших избирателей, для которых борьба с большевиками стала идейным содержанием их жизни. Мы чувствовали всю невозможность продолжать борьбу, не имея за собой военной силы, и часто думали, что своим самоустранением только расчищали для советской власти путь к прочному укоренению в России. Нет сомнения, что фактически большевики никогда не смогли бы так прочно овладеть положением в России, если бы не наше саботажное движение, которое дало им возможность после первого периода анархии поставить во все ведомства своих людей, а прежний персонал свести к положению подчинённых им «спецов». Для нашего ЦК Союза союзов стачка была лишь пробой сил, а из этой кратковременной схватки вышло могучее антибольшевистское движение, которое, будучи побеждено в центре — в Петрограде и Москве, было отброшено на периферию и вылилось в белое движение с совершенно новыми лозунгами, а затем очутилось в эмиграции.

В ЦК Союза союзов мы не обманывались в отношении безнадёжности нашего саботажа и с каждым днём яснее видели все практические последствия нашего «харакири». Но тем, кто захотел бы упрекнуть нас в том, что наш ЦК Союза союзов тем не менее продолжал самоубийственную забастовку, мы можем ответить только одно: существовали моральные принципы, не позволявшие массе русской интеллигенции, которая в 1914–1917 гг. проливала на фронте кровь в войне против немцев, спокойно перейти к брест-литовским переговорам. Достаточно вспомнить, какую огромную роль в Февральской революции сыграло опасение сепаратного мира, призрак которого был неразрывно связан с распутинской эпохой.

Тот же моральный элемент не позволял нам перейти немедленно после первых двух недель к прекращению саботажа. Наконец, и близость Учредительного собрания, намеченного на 28 ноября 1917 г., тоже не позволяла нам до его открытия прекратить забастовку. Наш ЦК Союза союзов стоял во все время своей саботажной деятельности на платформе Учредительного собрания, и мы, естественно, не могли складывать оружия до этого срока. В этом убеждении мы и действовали. Нашу забастовку мы видели главным образом как выжидание и считали перед лицом своих избирателей невозможным передать в этот критический момент весь государственный аппарат в руки большевиков. И, как это отметил 28 ноября в Учредительном собрании Церетели, «саботажная деятельность буржуазии» не позволила большевикам овладеть государственным аппаратом. Мы сделали всё, что было возможно, мы застопорили на территории всей России аппарат власти, нанесли большевикам огромный моральный и материальный ущерб, но для борьбы до конца нам не хватало вооружённой силы.

Единый антибольшевистский фронт чиновников

Не столько переоценка наших сил и значения государственного аппарата в жизни страны, вполне, впрочем, простительная со стороны чиновничества, посвятившего всю свою жизнь этому аппарату и, естественно, склонного к переоценке своего значения в государстве, сколько абсолютно безнадёжное состояние на фронте погубило антибольшевистскую акцию в это время.

Белое движение началось лишь через год, когда офицерский элемент смог наконец избавиться от дезертирской стихии масс, охваченных пацифизмом, желанием немедленного мира какой угодно ценой. Наш ЦК Союза союзов на ряде секретных заседаний занимался вопросом о привлечении военного и морского ведомств в наш состав, но это было безнадёжно. Трагедия Октябрьской революции заключалась именно в том, что армия и флот были неизмеримо больше заражены большевизмом, чем какие бы то ни было слои населения. Чиновники вступили в открытую борьбу с большевиками, железнодорожники своим непротивлением помогли большевикам, а массы населения далеко ещё не горели энтузиазмом по отношению к новой власти. Что же касается армии и флота, то это был настоящий «красный ад», по выражению председателя ОСМИДа князя Урусова.

Не могу не остановиться здесь на отношении петроградского гарнизона к событиям этого времени, чему я был случайным свидетелем. В дни Октябрьской революции и после неё я жил не в своей квартире на Каменном острове, а на Шпалерной, в квартире моего родственника, члена Государственной думы профессора П.П. Гронского, тогда отсутствовавшего. Вместе со мной там жили профессор В.А. Косинский, приехавший на кадетский съезд в Петроград (там я с ним впервые познакомился), и Виктор Николаевич Пепеляев, впоследствии премьер Колчака, в Сибири с ним расстрелянный. По вечерам мы сходились, пили чай и делились впечатлениями: Косинский вперемежку со своими аграрными теориями рассказывал о кадетском съезде (на котором был и Пепеляев), я сообщал сведения из саботажных чиновничьих кругов, а Пепеляев занимал нас своими похождениями среди петроградского гарнизона.

Должен сказать, что мы с захватывающим интересом слушали его рассказы, ставшие вскоре стереотипными, так как Пепеляев, которого за его солидный вес в Государственной думе прозвали «кадетским Хвостовым», принадлежал к тем честным русским интеллигентам, которые делали из своей антибольшевистской позиции все выводы. Он вовсе не был популярен в кадетской партии, блиставшей самыми крупными именами во всех областях русской культуры. Пепеляев был практик, сибиряк, человек цельный и независимый. Не раз он говорил, что большевиков надо «вырезать», что если нужно «запачкать руки в крови», то нельзя перед этим останавливаться и при необходимости надо самим быть палачами.

В устах кадета такие слова поражали решительностью, но у Пепеляева дело сопрягалось со словом, и он работал среди солдат петроградского гарнизона, одетый в простую солдатскую шинель. Правда, пенсне выдавало его интеллигентскую сущность, но он старался походить на солдата грубостью языка и манер. Не знаю, насколько это было успешно, но он бывал в третьеразрядных ресторанах-трактирах и обрабатывал кого мог. Кроме того, он, естественно, выступал и среди офицерского состава петроградского гарнизона и говорил с горечью и возмущением, что всякий прапорщик за своё участие в борьбе против большевиков требует чуть ли не наполеоновского положения. Часто он повторял: «В городе что-то неспокойно», но так как, кроме пьяных красноармейцев, горланивших по улицам непристойные солдатские песни, и нелепой перестрелки на окраинах, а порой и в центре города, ничего не было, то мы посмеивались над Пепеляевым и его «контрреволюцией». Петроградский гарнизон, которому так недавно грозили отправкой на фронт, не желал принимать ни малейшего участия в возвращении Временного правительства, большевистская власть сулила ему только выгоды.

Деятельность Пепеляева в Петрограде в течение осени 1917 г. и зимы и весны 1918 г. не имела, по всей видимости, никаких практических результатов в смысле подготовки военного восстания, но зато она укрепила его деятельную, упорную и честную натуру, его решимость перенести борьбу против большевиков в Сибирь. Весной через Самару он уехал туда, приглашая меня с собой и заявляя, что по моей дипломатической части работы будет достаточно. Он резко критиковал союзников за бездействие, но когда зимой обнаружилась в ЦК кадетской партии в Петрограде «германофильская струйка» (барон Б.Э. Нольде и Аджемов), Пепеляев решительно воспротивился этому и до конца остался верен союзнической ориентации. Можно даже сказать, что он активно боролся против этого германофильского направления и говорил, что без П.Н. Милюкова нельзя менять международно-политическую ориентацию кадетской партии. На этой же точке зрения стояло и большинство ЦК кадетской партии в Петрограде. Про Нольде Пепеляев говорил, что тот «мартовский кадет», а Аджемова называл «хитрым инородцем». Он не раз беседовал со мной на дипломатические темы и не скрывал, что мечтает об «антибольшевистском правительстве, хотя бы на окраине России». Эта мысль вскоре стала получать все большее распространение.

Наш ЦК Союза союзов не был, конечно, единственной организацией, которая вдохновляла и вела антибольшевистское движение. Скорее наоборот — обстоятельства сделали наш ЦК центром политической борьбы, но фактически мы не были к ней подготовлены и не имели надлежащих средств. Помимо остатков Временного правительства, состоявших из неарестованных министров, было ещё Совещание товарищей министров, которое и издало последний акт Временного правительства о созыве 28 ноября 1917 г. Учредительного собрания. Акт был подписан А.И. Коноваловым, которому Керенский перед отъездом в Ставку 23 октября передал свои полномочия по председательствованию во Временном правительстве. Это Совещание товарищей министров было номинально нашим высшим начальством. Мы, ведя забастовку, обращались к нему в критических случаях за советом и руководством. Так, относительно выдачи жалованья чиновникам 20 ноября состоялось решение Совещания товарищей министров и нашего ЦК Союза союзов, потом 16 ноября на этот предмет состоялся указ Правительствующего Сената как высшего правительственного органа России. Бастующие чиновники получили, таким образом, деньги из кассы своих ведомств с максимумом формальных законных гарантий, которые только были возможны.

Между тем в Государственном казначействе происходили душераздирающие сцены, когда большевики впервые хотели получить «по ордеру рабоче-крестьянского правительства», подписанному «В. Ленин», сумму в 10 млн. руб. Управляющий казначейством им отказал, и весь персонал заявил, что поддерживает его и что лишь силой можно будет получить казённые деньги. На заседании ЦК Союза союзов представители Министерства финансов с гордостью рассказывали нам о подвигах чиновников казначейства. Эти рассказы, с молниеносной быстротой разносившиеся по городу, поднимали, конечно, дух бастующего чиновничества, но, разумеется, не могли воспрепятствовать новой власти овладеть казёнными деньгами.

Помимо Совещания товарищей министров были тогда ещё вполне сохранившиеся политические партии и организации, которые, однако, фактически не только не стали во главе саботажно-антибольшевистского движения, но шли за ним в хвосте. Существовал Комитет спасения Родины и Революции, с которым находились в сношениях и Совещание товарищей министров, и ЦК Союза союзов. В качестве соединительного звена выступала «тройка», а именно организация, составленная из пяти представителей Комитета спасения Родины и Революции, пяти товарищей министров и пяти членов нашего ЦК Союза союзов. Эта «тройка», названная так за тройственность соединённых и представленных там организаций, должна была заниматься развитием антибольшевистского движения в общероссийском масштабе. Реальной связи между участниками, правда, не было, но всё же даже почти номинальное единство было единством, и единый фронт против большевиков, неисчерпаемая тема всей антибольшевистской публицистики, существовал в первые дни Октябрьской революции, пока разъедающая струя политических разногласий не коснулась ещё антибольшевистского движения.

Первые ласточки белого движения

Политические организации по вполне понятным причинам сразу же спрятались в подполье, они, в особенности социалисты, делали ставку на Учредительное собрание, а не на саботажно-чиновничье движение. Никакого руководства нами с их стороны не было, повторяю, они шли тогда в хвосте, за нами, одобряя саботаж, но не давая нам никаких директив — до какого момента его вести, когда кончить. Принимая во внимание нашу полнейшую лояльность Временному правительству и будущему Учредительному собранию, можно предположить, что, если бы политические партии больше нами интересовались и не ждали чудес от Учредительного собрания, наш ЦК мог бы и дальше вести борьбу с большевиками. Между тем политические партии рассчитывали исключительно на Учредительное собрание, и его разгон, к которому никто не был подготовлен, нанёс самый жестокий удар по престижу партий в глазах бастовавшего и до тех пор лояльного чиновничества.

В самых широких кругах не только петроградских чиновников, но и всей петербургской интеллигенции крушение надежд на Учредительное собрание знаменовало собой резкий перелом вправо. Если до этого времени чувства служебной дисциплины и опасность совершённого переворота, для всех наглядная в первые дни большевистской революции, сдерживали критику всего того, что принесла с собой Февральская революция, а, с другой стороны, были ещё свежи воспоминания о распутинской эпохе, то именно с разгона Учредительного собрания начинается с каждым днём всё ярче выступающее поправение интеллигентско-чиновничьих кругов, в эпоху белого движения принимавшее характер нескрываемой реакционности.

Для меня как члена ЦК Союза союзов и секретаря ОСМИДа это было особенно ясно. 22 ноября я уехал из Петрограда в Нижегородскую губернию и, приехав 6 декабря назад, был поражён психологической переменой, происшедшей в саботажно-чиновничьих кругах. Вместо лояльности к Временному правительству и идеям Февральской революции царило насмешливое отношение к «демократической» платформе ЦК Союза союзов, и наш ЦК был совершенно дезориентирован, так как единственное, на чём политически все сходились, — это борьба против большевиков как узурпаторов, за сохранение Учредительного собрания. Будничная картина самого разгона оскорбляла и эстетическое чувство тех, кто «демократию» предпочитал большевистскому захвату, а таких в нашем ЦК Союза союзов было огромное большинство. Хотелось активного и реального выступления партийно-политических кругов именно тогда, когда в нашем ЦК Союза союзов многие, если не большинство, ожидали черновского Совета министров, и бастовавшее тогда чиновничество несомненно было бы так же лояльно по отношению к нему, как прежде к правительству Керенского.

Любопытно отметить, что в крайне правых кругах ввиду краха Учредительного собрания и построенной на нём «демократической» платформы обсуждался в это время вопрос о выступлении под монархическим флагом с террористическими действиями против большевиков. Дабы не компрометировать монархическое движение, после разгона Учредительного собрания его предлагалось вести совершенно иными методами, долженствовавшими принести немедленную победу. Террор считался единственным действенным методом для свержения большевистских узурпаторов, но после длительного обсуждения он был отвергнут в крайне правых кругах, так как, мол, «не дворянское это дело».

Дворянство XX века не имело гвардейской энергии для физического устранения своих противников, как это было в XVIII веке, да и «дворцовый переворот», возможность которого была упущена ими в декабре 1916 г. и январе – феврале 1917 г., был совсем не то, что борьба с матроснёй и разнузданной дезертирской солдатской массой. Крайне правые заняли выжидательную позицию, рассчитывая больше всего на международные неурядицы, неизбежные в связи с несвоевременным выходом из войны. Более обстоятельно об этом монархическом натиске на бастующее чиновничество я скажу ниже, где речь пойдёт о событиях января 1918 г., когда ход брест-литовских переговоров заставлял нас считаться с совершенно реальной возможностью германской оккупации Петрограда. В то время по рукам ходили списки будущего монархического правительства со Щегловитовым в качестве премьера.

Позиция дипломатического ведомства стала особенно щекотливой после разгона Учредительного собрания. То, чего мы так боялись в царское время — преждевременного окончания войны и сепаратных переговоров — стало совершившимся фактом. Учредительное собрание не оказало ни малейшего влияния на международную политику, скорее, напротив, его исчезновение фактически укрепило позиции большевистских узурпаторов. Спрашивается, как было действовать нам, подходившим до сих пор к большевистской революции с международно-политической точки зрения? Мы, чиновники дипломатического ведомства, выступали против большевиков не потому, что они узурпировали власть (Февральская революция тоже была узурпацией, фактически всеми признанной), а потому, что политика сепаратного мира с Германией нами трактовалась как измена интересам России. Мы сделали всё, что было в наших силах, чтобы помешать осуществлению большевистского плана, но всё было безрезультатно. Наша забастовка превращалась постепенно из реальной борьбы с большевиками в благородный, но самоубийственный жест: во имя антантофильских интересов мы уступали наши места невежественным и недобросовестным элементам как не из нашей, так потом и из нашей среды. Но если саботаж и забастовка для огромного большинства петроградского чиновничества после разгона Учредительного собрания потеряли практический смысл, то для нас, чиновников дипломатического ведомства, это было не так. До разгона Учредительного собрания мы просто шли в ногу со всей небольшевистской Россией против советского правительства, с особенной ясностью сознавая невыгоды октябрьского переворота в связи с международно-политическим положением России. После этого события наша забастовка, формально подчинённая ЦК Союза союзов, приобрела профессионально-дипломатический характер. Нашим неучастием в брест-литовских переговорах мы сохраняли для России дипломатические и консульские кадры на тот случай, если бы силой вещей Россия вернулась на антантофильские позиции 1914–1917 гг. Мы намеренно, невзирая на крах демократической платформы всего антибольшевистского движения и всеобщее разочарование в самой идее саботажа, продолжали отстаивать в ЦК Союза союзов необходимость дипломатической антибольшевистской акции до завершения брест-литовских переговоров даже в том случае, если будет декретировано окончание нашего саботажа. Но в то же самое время в нашей среде оживлённо обсуждались международно-политические последствия большевистского переворота, упрочения и развития созданного им режима.

Комитет ОСМИДа был не только пунктом, где сосредоточивалась вся информация об антибольшевистском движении, но и дипломатическим клубом, где обсуждались шансы той или иной международной ориентации России. Это имело значение для дальнейшего поведения всего русского дипломатического корпуса в эпоху белого движения, так как в комитет ОСМИДа входили самые видные чиновники ведомства и большинство начальников политических отделов, т.е. именно те, кто в царскую эпоху и в эпоху Временного правительства вёл международную политику России. Не только члены комитета, как В.И. Некрасов, начальник Среднеазиатского отдела, или Г.А. Козаков, начальник Дальневосточного отдела, но и лица, не входившие в комитет ОСМИДа, например Б.А. Татищев, посещали иногда наши заседания, и, конечно, благодаря участию Татищева, начальника Канцелярии министра и I Политического отдела, заведовавшего европейскими делами, наши обсуждения международно-политических вопросов носили не академический характер, а служили подготовкой к новой акции.

Не лишено интереса, что и крупные чиновники, ушедшие вместе с Сазоновым ещё при Штюрмере, как, например, барон до. ф. Шиллинг, бывший в 1914–1916 гг. начальником Канцелярии министра и ведший внешнюю политику России в европейских делах, самых важных для неё в период войны, и барон Б.Э. Нольде, бывший товарищем министра при П.Н. Милюкове и вместе с ним ушедший в отставку в мае 1917 г., прислушивались к комитету ОСМИДа и интересовались тем, что там происходит. Барон Шиллинг, встретившись со мной в декабре 1917 г., очень подробно расспрашивал о нашей забастовке, о плане наших действий, выразил полное сочувствие нашей работе и просил время от времени его информировать; в случае нужды он ставил себя «в распоряжение комитета ОСМИДа». Такой опытный дипломат, несомненно, желал не упустить случай возвратиться на дипломатическую службу, а тогда это было возможно лишь через посредство комитета ОСМИДа.

Но было в этом желании, вполне законном, так как Шиллинг, конечно, пострадал зря из-за штюрмеровской жажды «жертв», и другое. Шиллинг и в министерстве, и вне его был правой рукой, советником и конфидентом С.Д. Сазонова. В разговоре со мной он прямо сказал, что хотя Сазонов в Крыму, но он находится с ним в тесном контакте, что он, Шиллинг, имеет возможность непосредственно и вполне надёжным способом информировать Сазонова обо всём происходящем в Петрограде, и просил меня иметь это в виду и доложить обо всём в комитете ОСМИДа. Комитет принял к сведению это сообщение, что и было отмечено в протоколе. В прениях по этому сообщению говорилось, что, естественно, положение Сазонова особенное — он был кандидатом на министерский пост, но ведь назначение правительства — прерогатива высшей государственной власти. Едва ли комитет ОСМИДа будет иметь тут решающий голос. Мы и не можем прямо выступить с требованием назначения того или другого министра, так как это могло бы скомпрометировать интересы всего нашего ведомства, если бы, скажем, новое правительство не пожелало нашего кандидата. Это было бы прямым участием в политике и новой узурпацией. Психологически и юридически наша забастовка велась не во имя какого-либо государственного строя, а уж тем менее — определённого лица. Вот почему мы ограничились этой осторожной формулой касательно Сазонова, считая постановку вопроса о нём по меньшей мере преждевременной. Но это были уже первые ласточки белого движения, так как Сазонов в этом движении играл в колчаковско-деникинскую эпоху самую активную роль.

Всплески германофильства

Другим лицом, заинтересовавшимся комитетом ОСМИДа, был барон Б.Э. Нольде. Его участие преследовало совсем другие цели, соответственно и подход его был иным. Для всех петроградцев было секретом полишинеля, что Нольде после своего ухода из министерства стал решительным сторонником сепаратного мира с Германией. Так он высказался и в августе 1917 г. на секретном заседании, созванном по этому вопросу М.И. Терещенко. Сразу же после октябрьского переворота Нольде как вышедший в отставку чиновник не мог, конечно, присоединиться к нашей забастовке и вообще принимать участие в работе комитета ОСМИДа. Вместе с тем его, несомненно, интересовало, что делалось в комитете, так как последний был важным элементом нашего министерства в эпоху Терещенко и мог (так по крайней мере казалось тогда) претендовать на известное влияние в будущем.

Встретив через несколько дней после октябрьского переворота В.К. Коростовца, моего коллегу и по ОСМИДу, и по ЦК Союза союзов, Нольде расспросил его обо всём, что у нас делается, и просил меня прийти к нему. О встрече с Нольде и его взглядах Коростовец сообщил на заседании комитета ОСМИДа. Не занося это в протокол, мы с интересом выслушали взгляды Нольде на положение дел в передаче Коростовца и отнеслись к ним с некоторой настороженностью. Заигрывание с нами Нольде было воспринято с нескрываемой холодностью большинством комитета ОСМИДа и даже В.И. Некрасовым, вообще склонным к германофильству в этот период.

Нольде был настолько крупной фигурой в нашем министерстве и, как показал его уход из товарищей министра, настолько высоко сам себя ценил, что говорить о нём можно было или как о кандидате на министерский или посольский пост, или же как о защитнике германофильской ориентации, находившейся в полном противоречии с нашей саботажной тактикой. Но если попытка Нольде наладить отношения с комитетом ОСМИДа и не привела ни к каким практическим последствиям, то она всё же была показательна, свидетельствуя о том, что на нас смотрели в этот момент как на организацию, от которой многое могло зависеть в самом ближайшем будущем.

Само собой разумеется, ввиду наших прежних отношений с Нольде я пришёл к нему в его квартиру на Фурштадской. После неизбежных разговоров о моих научных занятиях Нольде перешёл на политику и поразил меня своим спокойным отношением к большевистскому перевороту. С проницательностью, которая делала ему честь, он, смеясь, сказал, что наступает для всех нас «заминка» в дипломатической карьере и лет восемь – десять можно беспрепятственно заниматься наукой. Но с некоторой нелогичностью он напал вдруг и на Сазонова, и на Милюкова, говоря, что эти-то люди, во всяком случае, «кончены» и надо думать об их «заместителях». Потом, иронически отозвавшись о Терещенко и его «бесславном» управлении ведомством, вдруг заявил, что работает над биографией Ленина. И действительно, в более позднее время, весной 1920 г., и в совершенно другой обстановке появилась на французском языке в Париже его книжечка в ярко антибольшевистском духе «Le regne de Lenine»[3]. Если бы Нольде отложил её издание и последующие обстоятельства не испортили бы его отношений с большевиками, думаю, что брошюра была бы написана в другом духе. Одно было заметно и отразилось в его книге — несомненное преклонение перед личностью того, кто в этот момент был нашим главным врагом.

По поводу нашей забастовки Нольде не говорил ничего неодобрительного, так же, как и все, выжидая её результатов, но в то же время он учитывал возможность дальнейшего укрепления большевиков и в международной политике считал единственно разумной германофильскую линию поведения, жалея, что Временное правительство в августе 1917 г. не приняло его предложения о сепаратном мире с Германией и центральными державами. Впрочем, прибавил он, «такое предприятие было не по плечу Терещенко». К Временному правительству он относился скептически и ничего не ждал ни от социалистов умеренного толка, ни от кадетов, готовых на соглашение с Учредительным собранием. Он высмеивал Кишкина, который оставался ещё на соглашательской позиции в отношении эсеров.

Всё это я отмечаю потому, что в течение зимы 1917/18 г. и вплоть до убийства графа Мирбаха Нольде играл активную роль среди деятелей германофильской ориентации. Весной 1918 г. после приезда Мирбаха в Москву он вместе с А.В. Кривошеиным ездил к Мирбаху и предлагал ему начать антибольшевистскую русскую монархическую акцию с ярко выраженной германофильской ориентацией. Мирбах отказался, заявив, что Германии важно прекращение войны на Восточном фронте, а не новая военная авантюра, свержение же большевиков не могло бы в это время произойти без гражданской войны. Нольде и Кривошеин с этого момента сильно разочаровались в Германии, и их старания убедить Мирбаха и соблазнить его перспективой будущего расцвета русско-германских отношений потерпели фиаско. Но до этой поездки поздней весной в Москву Нольде и в ЦК кадетской партии в Петрограде, и вне его усиленно агитировал в антибольшевистских кругах, доказывая необходимость вырвать у большевиков их международно-политическую программу, которая, по его словам, была единственной реальной программой.

Само собой разумеется, что деятельность Нольде была напрасной как раз потому, что единственной русской германофильской партией в этот момент были большевики. Именно поэтому они и очутились у власти после разложения армии при Временном правительстве. Нет сомнения, что патриотические круги, не желавшие сепаратного мира с Германией, попали из огня да в полымя, заменив царское правительство Временным и открыв путь большевикам, заключившим сепаратный мир в крайне неблагоприятной для России обстановке. Но это было абсолютно неизбежно, принимая во внимание полный маразм правых монархических кругов, которые не смогли даже произвести дворцовый переворот в 1916 г. или в крайнем случае в январе 1917 г., после убийства Распутина. Ретроспективные ламентации Нольде не имели успеха в петроградских кругах, так как его имя было тесно связано и с манифестом вел. кн. Михаила Александровича, который был составлен им и В.Д. Набоковым, и с именем П.Н. Милюкова, чьим верным соратником он был.

Было бы, однако, несправедливостью сказать, что Нольде только и думал о германофильской ориентации. Правда, чисто теоретически он считался с совершавшимся отторжением от России некоторых её частей — Финляндии, Польши и Балтийских государств. Позднее Нольде вместе с приват-доцентом Загорским издавал журнал «Мировое хозяйство и международная политика», в котором старался согласовать фактическое международное положение России с возможностью дальнейшего «собирания Земли Русской». В отличие от нашего комитета ОСМИДа, Нольде был ультрареалистом, он, несомненно, недооценивал силы союзников и переоценивал силы центральноевропейских держав. Кроме того, желая в каждый данный момент играть политическую роль, он в своих смелых предположениях и поворотах в сторону германофильства опаздывал и шёл вразрез с общим настроением всей русской интеллигенции. Постепенно нам становилось ясно, что, вместо того чтобы стать der kommende Mensch[4], как его называли в начале Февральской революции, Нольде в политическом отношении стал I’homme fini[5]. А сколько людей в нашем ведомстве, ещё не старых и вполне пригодных, даже блестящих в нормальных условиях, совершенно запуталось в международном положении и, подобно Нольде, следовало германофильской ориентации позже, когда уже обессиленная и побеждённая Германия сама нуждалась в поддержке! Любопытно, что в ЦК кадетской партии в Петрограде на все происки Нольде (поддерживал его тогда лишь Аджемов) отвечали неизменно отрицательно, ссылаясь на твёрдую позицию, занятую в этом вопросе П.Н. Милюковым, который, однако, осенью 1918 г. встал неожиданно на германофильскую позицию в самый неудачный для Германии момент и, кроме вреда для себя, ничего не принёс, лишний раз обнаружив своё неумение разбираться в международно-политической обстановке.

Забастовочный фонд саботажного движения

Вопросом, который нас — ЦК Союза союзов — не мог не занимать, был вопрос материальный. В той атмосфере единодушного отпора большевистским узурпаторам, которая царила в первые дни Октябрьской революции, все правительственные учреждения, принявшие участие в забастовке, располагали теми казёнными суммами, которые были в их кассах. Бухгалтерские и казначейские части повсюду присоединялись к саботажному движению, и функции контроля за состоянием кассы переходили к стачечным комитетам. В частности, в нашем ведомстве все казённые суммы были переданы В.Б. Лопухину, директору Департамента личного состава, а контроль осуществлял комитет ОСМИДа при участии А.А. Нератова как старшего товарища министра.

Я уже отмечал, что 20 ноября ст. ст. 1917 г., т.е. в первый месяц большевистского правления, ЦК Союза союзов обратился в Правительствующий Сенат, которому тогда-то и надо было стать по-настоящему правительствующим за отсутствием Временного правительства, сидевшего в Петропавловской крепости, но который, как и следовало ожидать, остался верен своей роли исторического пережитка и никакой энергии не проявил. Сенат отдал распоряжение о выдаче всем бастовавшим чиновникам казённого содержания по своим ведомствам. Сенатский указ, составленный в резких антибольшевистских тонах и помеченный 16 ноября ст. ст., узаконивал нашу забастовку и оправдывал в наших глазах выдачу нам казённого жалованья. Мы оставались на почве легитимизма и лояльного отношения к исчезнувшему Временному правительству и с совершенно особенной щепетильностью относились к вопросу о расходовании казённых сумм на себя.

Когда вышел сенатский указ, мы организовали на частной квартире одного из наших чиновников (Каченовского) выдачу жалованья. Была составлена ведомость по точному образцу предшествующей, за октябрь 1917 г., и тот же кассир, который нам прежде выдавал жалованье, выдавал его и теперь, но только под контролем президиума комитета ОСМИДа под председательством Урусова. Жалованье было выдано 20-го числа, как всегда во всех ведомствах. Помню, что когда после выдачи жалованья в кассе оказалась лишняя десятирублёвка, кому-то недоданная, об этом был сейчас же составлен особый протокол, подписанный всеми присутствующими во главе с Урусовым. Так обстояло дело в ноябре, декабре и январе. В феврале последний раз состоялась выдача жалованья в половинном размере, а после этого выдавались только пособия в самых экстренных случаях, поскольку ресурсы иссякли.

В некоторых ведомствах дело обстояло лучше, в других совсем хорошо, и я был крайне удивлён, когда, приехав в начале сентября 1918 г., узнал, что до того времени существовали в некоторых ведомствах и комитетах чиновников какие-то «ликвидационные суммы», кто-то ещё их получал. Что касается нашего ведомства, то кроме сумм, отпускаемых по бюджету из Государственного казначейства, никаких других у нас не было. Мало того, поскольку заграничным дипломатическим и консульским учреждениям деньги высылались по третям года вперёд, мы не смогли даже сэкономить на невысылке денег за границу, что стало совершенно невозможно после октябрьского переворота. Сентябрьская треть была уже выслана, следовательно, всё, что было в нашем распоряжении, — это те суммы, которых должно было нам хватить до конца года. Мы из них и выдавали жалованье точно по образцу месяцев, предшествовавших Октябрьской революции. Тех остатков, которые неизбежно накапливаются к концу года, хватило нам всего на полтора месяца — январь и половину февраля 1918 г.

Как я упоминал в конце II части моих записок, в ноябре предполагалась эвакуация всех ведомств из Петрограда в Москву, впоследствии осуществлённая большевиками (часто ими осуществлялось то, что было намечено их предшественниками). Часть денег на эвакуацию была уже выписана, а другая запланирована, но эти суммы ещё не были получены из казначейства. С большим трудом удалось в декабре выдать наградные. Если бы они не были выданы, то мы продержались бы до марта, а не до февраля. Само собой разумеется, что при столь плачевном положении нашего ведомства нам надо было бы с самого начала забастовки подумать о будущем.

В самом деле, мы могли питать саботажное движение первые месяцы и поддерживать антибольшевистское настроение чиновничьих масс этими скудными выдачами, но надо было думать о будущем, и ЦК Союза союзов на первых же заседаниях создал финансовую комиссию, которая должна была заняться этим вопросом. Само собой разумеется, что полагаться на остатки казённых сумм по разным ведомствам нельзя было, и потому постановили создать общий забастовочный фонд в распоряжении ЦК Союза союзов. Решено было обратиться ко всем общественным и частным предприятиям для сбора денег. От ОСМИДа в финансовую комиссию входили Урусов и Коростовец, а после их отъезда — Ф.Ф. Новомейский. Коростовец принял энергичное участие в сборе денег и ходил вместе с членами финансовой комиссии ЦК Союза союзов по фабрикам и заводам, в правления крупных предприятий, делая сборы и произнося речи. Так, например, у Нобеля было собрано сразу 90 тыс. руб.

Тем не менее, несмотря на энергию отдельных лиц, для поддержания саботажного движения в Петрограде требовались большие суммы, которых неоткуда было взять. Так совершенно естественно возник вопрос о необходимости крупной финансовой операции на случай, если саботажное движение затянется, и поскольку при начавшейся национализации фабрик, заводов и всех торгово-промышленных предприятий, а равно и банков на их средства рассчитывать не приходилось, то в финансовой комиссии ЦК Союза союзов обсуждался вопрос о получении для этих целей внешнего займа у союзников, причём, конечно, обратились по этому поводу в наш ОСМИД для ведения соответствующих дипломатических сношений.

Такой вопрос нельзя было выносить на общее заседание ЦК Союза союзов, но миновать обсуждения в нашем комитете ОСМИДа было невозможно, так как это был предмет весьма щекотливый с дипломатической точки зрения. При его рассмотрении в комитете ОСМИДа столкнулись разные точки зрения. В.К. Коростовец, активный противник большевиков и энергичный сборщик денег на саботажное дело, решительно высказался против финансирования саботажного движения из иностранных источников, указав, что тогда невольно утратится чисто русский национальный характер протеста против большевистской узурпации и, так как шила в мешке не утаишь, большевики получат возможность оклеветать антибольшевистское движение в самом его зародыше. Противоположной точки зрения держался Урусов. Он заявил о необходимости решительной борьбы с большевиками до конца не столько для противодействия идее социализма, сколько по мотивам дипломатическим, а именно, вредности для России преждевременного окончания войны. Поскольку соображения лояльности по отношению к союзникам играли в нашем ведомстве решающую роль, то, казалось бы, в ответ на это мы имели право требовать соответствующих жертв и от них, принимая во внимание, что жертвы эти фактически будут ничтожны в сравнении с теми, какие понесут союзники, если большевики останутся у власти. Большинство комитета ОСМИДа выслушало речь Коростовца без энтузиазма и, наоборот, одобрило точку зрения Урусова.

Третье предложение было сделано мной, и заключалось оно в том, что, прежде чем прибегать к финансированию антибольшевистского движения иностранцами, необходимо использовать собственные ресурсы, а именно те кредиты, которые находились в распоряжении наших посольств и миссий за границей. В самом деле, во время войны как царское, так и Временное правительства, дабы не задерживать выплату процентов по заказам, а также и сами военные заказы, перевели крупные суммы в распоряжение наших дипломатических учреждений за границей, главным образом в Париже, Лондоне, Вашингтоне и Токио. Я предлагал дать знать о недостатке у нас средств в наши посольства; получив эти суммы, мы могли бы, не компрометируя русского источника нашего саботажного движения, вести его на русской территории, а эти суммы были настолько значительны, что могли бы надолго обеспечить если не вооружённую борьбу с большевиками, то саботаж в центре. Моё предложение было принято условно, т.е. решено было дать знать о нём в наши посольства и миссии, но окольным путём, так как мы боялись, что союзники могут в противном случае просто конфисковать названные суммы и мы вообще их потеряем.

Несколько раз при разных оказиях нашим посольствам в Париже, Лондоне, Вашингтоне и Токио сообщалось о моём предложении перевести находившиеся в их распоряжении казённые суммы для нужд саботажного антибольшевистского движения, но посольства остались глухи к этому предложению, мотивируя отказ «фактической невозможностью перевода». Тем самым эти посольства приняли на себя тяжёлую ответственность, так как саботажное движение впоследствии распылилось прежде всего из-за отсутствия нужных ресурсов. В Париже и Лондоне посольства находились под столь стеснительным контролем соответствующих дипломатических ведомств, что действительно не могли этого сделать, с трудом отстояв сравнительно небольшую часть казённых сумм; остальные же были фактически под секвестром. Что же касается Вашингтона и Токио, то там эти деньги были немедленно переведены на частное имя наших послов Крупенского и Бахметьева и могли быть без труда использованы для указанной мною цели. Дальше при описании белого движения я изложу подробно эту финансовую сторону антибольшевистской борьбы; на стадии же саботажно-чиновничьего движения 1917–1918 гг. этот финансовый источник вовсе не был использован.

Возвращаясь к вопросу об иностранном финансировании саботажа, надо сказать, что первые два месяца он не стоял на повестке дня, так как мы могли обходиться собственными средствами. Лишь в декабре, после разгона Учредительного собрания, вопрос об обращении к союзникам за финансовой помощью встал в конкретной форме. Поскольку дело требовалось вести в строжайшем секрете, была образована специальная комиссия из двух представителей Министерства финансов — служащих кредитной канцелярии Сувчинского и Дезэна — и трёх представителей нашего министерства — Урусова, Козакова и меня. На Козакова как на старшего из нас были возложены переговоры с союзными посольствами по поводу суммы 10 млн. руб. Эта сумма могла, по нашим расчетам, обеспечить саботажное движение до 1 июля 1918 г., а к этому времени международно-политическая обстановка должна была проясниться.

Следует объяснить, почему мы остановились именно на кандидатуре Козакова. Козаков был одним из наших самых выдающихся дипломатов и почти 10 лет руководил Дальневосточным отделом. При нём в 1912 г. Монголия попала под протекторат России, а в 1911 г. был улажен русско-китайский конфликт, грозивший войной. Козаков был автором русско-японского соглашения 1916 г., которое разделило сферы влияния России и Японии так, что Северный Китай фактически должен был превратиться в вассальное владение России. Это соглашение можно сравнить по значению со знаменитым соглашением Англии и России по персидским делам в 1907 г., которое положило начало тройственному согласию Англии, Франции и России. Козаков фактически пользовался положением товарища министра по дальневосточным делам, так как Нератов, никогда не бывавший на Дальнем Востоке и его не знавший, дал ему полную свободу действий. Козаков ещё при Извольском непосредственно докладывал министру и умел проводить свою точку зрения с редкой для русского дипломата при царском режиме настойчивостью. Комитет ОСМИДа в таком щекотливом случае обратился к его помощи, дабы с дипломатической стороны обставить дело самым тщательным образом.

Дело Козакова

Несмотря на абсолютную тайну всего дела и из рук вон плохую шпионскую службу большевиков в тот момент, сведения о переговорах Козакова с союзными посольствами, не знаю по чьей вине, дошли до большевиков, они его арестовали и посадили в тюрьму. Надо сказать, что к этому времени наша статистика арестов была достаточно велика. Однажды был арестован ЦК Союза союзов служащих в правительственных учреждениях, правда, не в полном составе (во время моего непродолжительного отъезда из Петрограда с 22 ноября по 6 декабря).

Из наших чиновников был арестован Ф.Ф. Новомейский, которого мы освободили за 5 тыс. руб. через посредство одного матроса-полуинтеллигента. Впоследствии он часто нам помогал, так как принадлежал к левым эсерам, тогда находившимся в силе. По-видимому, матрос этот денег не брал, но страдал одной слабостью — писал стишки, и мы устраивали чтение его произведений в дамском обществе, что ему весьма льстило. Кроме того, как я уже писал, отправлялась делегация курьеров министерства, заявлявших, что, мол, такой-то всегда прекрасно относился к «низшему персоналу» и «демократ по убеждению». Впоследствии Новомейский и его симпатичная жена из грузинской княжеской фамилии специализировались в освобождении через упомянутого матроса наших арестованных, и дело шло затем по трафарету.

Я сам присутствовал на вечерах, устраивавшихся в честь матроса. Одна из подруг жены Новомейского — бывшая смольнянка Маковская дирижировала этими вечерами, где кавказское вино и стихи, а также дамское общество подкупали наших противников и при существовавшем хаосе избавляли наших коллег от очень серьёзной опасности. Требовалось большое самообладание, чтобы не расхохотаться и не обидеть таким образом нашего приятеля-матроса, потому что вирши были прескверные и самого дурного тона. Но, само собой разумеется, подобного рода освобождения и подкупы были возможны лишь в тех случаях, когда дело не имело слишком серьёзного характера.

Арест Г.А. Козакова, крупного дипломата, по такому обвинению, как внешний заём для субсидирования саботажного движения, не мог быть отнесён к безобидным делам, все наши обычные уловки оказались бесполезными, и освобождение через Новомейского и его магического матроса не могло состояться. Большевики не только арестовали Козакова, но и собирались устроить судебный процесс, чтобы, как и предсказывал Коростовец, оклеветать всё саботажное движение. Троцкий распорядился уведомить союзные посольства, что малейшая финансовая помощь с их стороны бастующим чиновникам будет сочтена «вмешательством во внутренние дела России» и будет иметь самые большие практические последствия для отношений советской России с союзными державами.

Эта угроза, сопровождавшая арест Козакова, произвела тогда самое сильное впечатление на союзников. Они сообщили нам, бастующим чиновникам, что при всём их сочувствии нашему делу не могут открыто вмешиваться в нашу борьбу с большевиками и субсидия, хотя бы и в самых скромных размерах, совершенно исключается. При этом в частных разговорах поверенный в делах великобританского посольства Линдли, наш главный посредник в сношениях с союзниками, сказал Урусову, что финансовая помощь исключена даже в скрытой и тайной форме, так как арест Козакова показывает, что тайну в таком деле соблюсти невозможно.

Нам необходимо было, конечно, как можно скорее освободить Козакова не только из чувства дружеской солидарности, но и для того, чтобы замять дело в самом начале и не допустить громкого процесса, который мог бы подорвать антибольшевистское движение в самом корне из-за попытки его иностранного финансирования. Испробовав безуспешно наши прежние пути освобождения арестованных, мы обратились к Б.Э. Нольде, который вместе с Н.П. Юдиным, помощником Козакова по Дальневосточному отделу, отправился к Чичерину, ставшему тогда помощником комиссара по иностранным делам (комиссаром был Троцкий).

Как нам рассказывали наши делегаты, Нольде и Юдин встретили Чичерина в министерстве на лестнице. Он был в пальто, так же как Нольде и Юдин, и они тут же на лестнице, не раздеваясь, объяснили Чичерину «как старому коллеге по министерству» (Чичерин был раньше, как известно, чиновником министерства) суть дела с арестом Козакова. Нольде и Юдина мы выбрали потому, что оба лично знали и помнили Чичерина по его службе в ведомстве. Сначала Чичерин и слушать не хотел об освобождении Козакова, заявив, что этот вопрос его абсолютно не касается, так как относится к внутренней политике и саботажному движению. Тогда Нольде и Юдин, напомнив свои прежние встречи с Чичериным, сказали, что Козаков обвиняется в сношениях с союзниками и что дело, безусловно, имеет дипломатический характер. При этом Нольде добавил, что с точки зрения международно-политической недипломатично рвать с союзниками и из ареста Козакова устраивать крупное дело, когда в Брест-Литовске переговоры с Германией идут негладко. Быть может, придётся воды напиться и из союзнического колодца.

Подействовал ли этот «дипломатический» аргумент, весьма по тем условиям весомый, или что другое, но к концу разговора Чичерин размяк и сказал Нольде и Юдину, что хотя он и не обещает ничего положительного, но в это дело вникнет и, если будет возможно, окажет «товарищескую услугу». Этот любезный тон в самом конце беседы обнадёжил нас, и действительно через две недели Козаков был освобождён.

Принимая во внимание возможность громкого процесса по такому в высшей степени неблагоприятному для всего саботажного движения поводу, надо признать, что козаковское дело окончилось на редкость благополучно, и мы все были уверены, что это следует приписать исключительно Чичерину. До разговора с ним Нольде и Юдина мы хлопотали две недели, и нам неизменно говорили, что дело слишком громкое и опасное, чтобы его можно было закончить без «чрезвычайных мер». Нет ни малейшего сомнения и в том, что, несмотря на явно германофильскую линию поведения нового советского правительства, Чичерин да и сам Троцкий в тактических целях первое время не раз давали понять немцам, что если те не станут более уступчивыми, Россия будет вынуждена вернуться к союзной ориентации. Немцы, конечно, на такие уловки не попадались, прекрасно зная, что для этого надо было продолжать войну, а Советы, свергнув Временное правительство, не могли вернуться к его лозунгу продолжения войны до победного конца.

Но если немцы хладнокровно воспринимали несерьёзные угрозы большевиков вернуться к союзникам, то последние, наоборот, были донельзя чувствительны к самым скромным авансам большевиков, относясь к ним с серьёзностью, которой они совершенно не заслуживали. Во время брест-литовских переговоров анонимный французский дипломат в прессе, которая тогда ещё была не вполне задушена большевиками, высказывался о выступлениях Троцкого с восторгом и называл его «великим русским дипломатом и патриотом». Само собой разумеется, такая лесть не могла отвлечь большевиков от немцев, но подобные печатные выступления союзников, которых большевики предавали в Брест-Литовске, действовали самым охлаждающим образом на саботажно-чиновничьи круги.

Нам приходилось быть plus royalistes que le roi lui-meme[6]. В частных разговорах с представителями комитета ОСМИДа союзные дипломаты в период брест-литовских переговоров указывали, что обязаны пользоваться всякой трещиной в русско-германских отношениях, чтобы по возможности вернуть большевиков к союзнической ориентации. Вообще здесь лишний раз обнаружились незнание союзными дипломатами России и непонимание ими её положения. Если германская дипломатия сумела использовать до конца Февральскую революцию, то союзники сделали всё, чтобы помочь немцам. Правда, вековые ошибки не исправляются в несколько месяцев, и англичанам и французам нельзя было наверстать за войну 1914–1917 гг. вековые усилия немцев по изучению России и русских.

В общей сложности Козаков просидел в тюрьме месяц и был выпущен на свободу в административном порядке, никакого обвинения ему официально предъявлено не было, и впоследствии это дело никогда более не воскресало. Козаков — и это делает ему честь — после ареста не перестал быть членом комитета ОСМИДа. До самого моего окончательного отъезда из Петрограда в сентябре 1918 г. я с ним встречался, и он принимал активное участие во всех делах ОСМИДа.

Бесперспективность саботажа

Говоря здесь об арестах, нельзя не коснуться чрезвычайно важного момента, а именно ареста после Учредительного собрания ЦК Союза союзов. Как я упомянул, это был арест далеко не полного состава ЦК. Нам приходилось постоянно менять место сбора, чтобы не возбуждать подозрений. Я во время ареста находился уже в Нижегородской губернии, В.К. Коростовец уехал к себе в Черниговскую губернию. Со свойственным ему бесстрашием он вёз с собой антибольшевистскую саботажную литературу и, что гораздо важнее, мешки, в которых были ружья. И то и другое он провёз благополучно почти через всю Россию, т.е. от Петрограда до Чернигова.

На место Коростовца представителем в ЦК Союза союзов был назначен Новомейский, который и был арестован вместе с остальными членами ЦК. Урусов не был арестован только благодаря своему опозданию. Помещение, в котором собирались, находилось во дворе. Подойдя к воротам, он увидел подозрительных солдат и, сообразив, в чём дело, не стал входить во двор, а самым небрежно-спокойным тоном спросил солдат, как пройти на Греческий проспект (помещение находилось на Песках). Дойдя до угла и перейдя на другую сторону, Урусов, скрывшись от взглядов солдат, смог предупредить ещё несколько человек. Среди арестованных не было председателя ЦК, но были вице-председатель Харьковцев и ряд видных участников нашего саботажного движения. По случайности это собрание было малочисленным, так как вопросы, стоявшие на повестке дня, не были интересными.

Урусов, не попавший в число арестованных, принял все меры для немедленного возобновления деятельности ЦК Союза союзов в новом, дополненном составе, а вместе с тем были сделаны шаги для освобождения его членов из-под ареста. Это и был наш первый опыт по освобождению арестованных. Именно тогда через супругу Новомейского мы познакомились с упомянутой барышней Маковской и магическим матросом из левых эсеров, который впоследствии нам так помог. Наши хлопоты об освобождении мы решили вести не все вместе, а по ведомствам и, как я уже отмечал, через курьеров. Новомейского мы освободили через неделю, но, за исключением нескольких человек, выпущенных вместе с ним, все остальные арестованные члены ЦК Союза союзов были освобождены лишь через месяц после ареста. По их отзывам, сидеть в тюрьме было нестрашно, относились к ним неплохо, кормили хорошо и позволяли доставлять еду в тюрьму.

Вообще эти первые месяцы Октябрьской революции мало походили на всю ту страшную картину красного террора, который тогда было трудно предугадать по мягким приёмам советской власти. Арестованные пережили лишь один жуткий момент: когда их вели по улицам, толпа прохожих и зевак, следовавшая за ними, толпа, в которой, как всегда, большинство составляли солдаты и матросы, узнав, что идут «саботажники», хотела с ними расправиться и требовала с криками и угрозами их выдачи. Конвой не допустил эксцессов, но этот факт показывает, что большевистская агитационная литература того времени, направленная против «буржуев-саботажников», не прошла бесследно для толпы, которой, наверное, не было достаточно ясно само иностранное слово «саботаж».

Само собой разумеется, арестованных членов ЦК Союза союзов допрашивали об их деятельности, но мало, как это ни странно. Ответы, конечно, тоже были скупыми. Посадили их главным образом «для острастки» и спустя месяц после ареста выпустили, не предъявив, как и в козаковском деле, никакого обвинения и не начиная процесса. Повторяю, этот первый период большевистского правления не имел тех жестоких черт, которые он приобрёл позже, главным образом во время гражданской войны. Все арестованные были, таким образом, выпущены на свободу, и многие вернулись работать в ЦК Союза союзов, при этом не столько они боялись за себя, сколько мы боялись за нашу организацию, так как за выпущенными могли следить.

Арест членов ЦК первого состава не мог, конечно, не оказать на нас влияния. Было ясно, что чем дальше, тем больше укрепляются большевики, нигде не вырисовывалась контрсила, и мы должны были считаться с тем, что не сегодня-завтра они, как и всякая власть, могли перейти к совершенно иным приёмам борьбы. С другой стороны, хотя забастовка продолжалась, наступала тяжёлая пора «саботажа по инерции». Мы видели, что наше стремление не дать большевикам овладеть государственным аппаратом может только замедлить ход событий, но не изменить его. Не имея за собой военной силы и не питая никаких надежд на её появление, мы были обречены на пассивность, и единственным нашим утешением было знать, с каким бешенством новая власть говорит о саботажниках. По резкости выражений в наш адрес мы могли судить о том, какой вред мы им причиняли.

В то же время ЦК Союза союзов был центром, куда стекались сведения со всех концов России. Мы знали, что провинциальное чиновничество и интеллигенция следовали за нашими лозунгами и пассивное сопротивление шло по всей стране. Из провинции просили директив, но какие директивы мы могли дать при нашем полном бессилии? Тем не менее провинциальные настроения на нас действовали, мы чувствовали себя в положении генерального штаба рыхлого, но широко раскинувшегося по всей России антибольшевизма, главным образом русской интеллигенции, задыхавшейся от инертного молчания масс или активного одобрения ими большевистских правителей. Мы и после разгона Учредительного собрания продолжали забастовку, хотя без особенных надежд и иллюзий и, если сказать правду, полагаясь больше на моральный элемент и на русское «авось», думая, что удача может изменить большевикам.

Само собой разумеется, были в ЦК Союза союзов энергичные и молодые люди, которые требовали превращения ЦК в настоящее подпольное антибольшевистское правительство. Они говорили о необходимости выступления чиновничества отдельно от политических партий, безнадёжно провалившихся, по их мнению, т.е. стояли за превращение нас в чисто политическую организацию. Но тут-то и сказалось основное противоречие: наши избиратели-чиновники хотели, в сущности, одного — спокойного продолжения правительственной службы. В момент, переживаемый тогда Россией, это было абсолютно невозможно, и мы знали: превратись мы в боевую политическую организацию антибольшевистского толка, мы не были бы поняты и наше «войско» бросило бы нас. В силу этого, не становясь на партийную платформу, мы фактически занимались политикой, т.е. борьбой с большевиками.

Наконец, были и такие фантазёры, которые хотели «упорядочить» саботажное движение, собирать анкеты самого разнообразного свойства, начиная от сведений касательно забастовки и штрейкбрехеров вплоть до политических убеждений, дабы выяснить политический состав бастовавшего чиновничества. Были, наконец, и такие, кто смотрел на саботаж с «архивной» точки зрения. Мне показывали коллекцию карточек одного инженера, который изо дня в день заносил туда все события нашего саботажного движения, весь персонал не только ЦК Союза союзов, но и комитетов всех ведомств Петрограда. Этот же инженер просил нас, членов ЦК Союза союзов, дать ему по всем ведомствам точный список саботажников чуть ли не с адресами. Я решительно протестовал против преждевременной деятельности этих историографов, так как, попади эти списки в руки большевиков, всех нас в одну-две недели переловили бы.

Между тем я знал, что попытки анкетирования не всегда кончались неудачей и многие сообщали и свои адреса, и адреса сослуживцев, и все вообще просимые сведения, не отдавая себе отчёта в опасности совершаемых действий. Кажущееся добродушие советской власти в этот период многих вводило в заблуждение, и даже от членов ЦК Союза союзов я слышал, что большевики — это «второе издание Временного правительства», что они такие же «головотяпы», как деятели Февральской революции, и проч. Что же касается анкеты о политических убеждениях, то этот вопрос обсуждался на пленуме ЦК Союза союзов. После разгона Учредительного собрания ЦК Союза мог существовать только в виде аполитичной организации. Из-за такой анкеты мы, однако, неминуемо должны были перейти в область чистой политики, анкета повела бы к политической агитации, агитация — к разъединению на политической почве, а если что и было ценным в саботажном движении, так это наше беспрецедентное единство, поистине единый фронт против большевиков. Вот почему предложение о политической анкете было отвергнуто, хотя мы сознавали, в какой мере эта анкета помогла бы нам выяснить политические настроения чиновничьих масс.

Нельзя, конечно, не сказать, что крушение Временного правительства и разгон Учредительного собрания отодвинули вправо большинство чиновничества, и если бы такая анкета была проведена, то нет ни малейшего сомнения, что она дала бы ярко выраженные «правые» результаты. Но какое значение имело поправение буржуазно-интеллигентских кругов, когда вся страна гигантскими шагами шла влево? Саботажное движение могло бы оказаться полезным для той антибольшевистской группы, которая действительно боролась бы с большевиками, все наши личные жертвы и личный риск тогда окупились бы, но мы, стоявшие на верху саботажного движения, прекрасно сознавали свою собственную splendid isolation[7].

На основании всей той печальной картины, которую я наблюдал в ЦК Союза союзов, не находя в его составе штатских Наполеонов, я лично очень скоро пришёл к пессимистическому выводу. От брест-литовских переговоров я не ждал ничего хорошего для России и ни в малейшей мере не разделял наивных иллюзий союзных дипломатов в Петрограде, ожидавших возвращения большевиков к союзной ориентации. Но я не мог встать и на оппортунистическую позицию слепого германофильства Нольде. Те заявления, которые впоследствии сделал Гинденбург, сказавший в начале 1918 г., что Германию судьба России не интересует, вытекали из самой сущности германской поддержки большевизма в России. Россию надо было вывести из строя, и это было всё. Дальнейшее же зависело не от взглядов Германии, а от окончательного исхода войны на Западном фронте.

Деятельность Нольде, который не раз намекал мне на возможность совместной работы с ним в указанном германофильском направлении, не могла иметь никакого исторического оправдания, и впоследствии я не раз радовался, что ответил решительным «нет» на предложения Нольде. Правду сказать, меня начинала тяготить роль активного участника саботажа. При его полной бесперспективности это положение было не таким лёгким, мы чувствовали, что на нас смотрели люди, изверившиеся в политических партиях. Вместо того чтобы выявить своё политическое творчество, они хотели и ждали от нас чудес в борьбе с большевиками, а мы знали и чувствовали, что все плотины безнадёжно прорваны и большевистская революция должна затопить всю бывшую Российскую империю.

В большевистском Сормове

Единственной надеждой оставалась русская периферия, т.е. окраины и дальняя провинция. То, что с такой силой испытывал В.Н. Пепеляев, стремившийся в Сибирь, испытывали и мы все в Петрограде. В центре России сопротивление большевикам было бесполезно, но мы колебались, что лучше — наше «бегство» на край России или присутствие нас, антибольшевиков, в центре России.

По этому поводу у нас и происходили оживлённые обсуждения в комитете ОСМИДа. Козаков высказывал мысль, что окраины России, менее заражённые, должны и раньше выздороветь, следовательно, надо отправляться туда и там заново и на новых началах организовывать борьбу с большевиками. Эта мысль легла в основу белого движения, начавшегося именно с периферии России. Другое мнение заключалось в том, что, даже побеждённые и загнанные в подполье, мы более опасны большевикам, пока находимся в центре России — Петрограде и Москве, чем когда ринемся с насиженных мест и начнём борьбу с большевиками в совершенно новых условиях, среди чуждого нам населения. Защитники этого взгляда были обычно сторонниками «эволюции» большевиков и говорили, что революционный пыл с них быстро сойдёт под влиянием прозы русской жизни, не позволяющей думать о социалистическом рае в такой стране, как Россия начала XX века.

Русская интеллигенция, объединённая в начале саботажного движения, впоследствии раскололась: одни действительно поехали на окраины России и прошли все этапы белого движения вплоть до эмиграции, другие же остались и приспособились к новым, советским условиям. Но уже осенью 1917 г. было ясно, что этот раскол произойдёт по указанной линии. Ошибкой было бы думать, что все, кто принял участие в саботажном движении и даже кто его возглавлял, были готовы к длительной борьбе с большевизмом. Психологически казалось абсолютно невероятным, чтобы вековые устои жизни России сразу рухнули, водворение большевизма представлялось в виде кошмарного сна, который неминуемо должен был рассеяться, а вместо этого оказался сном вчерашний российский быт.

По всем этим пессимистическим мотивам в начале 20-х чисел ноября я уехал на две недели в Нижегородскую губернию к сестре, где мой зять был помощником директора крупного заводского центра — Сормовских заводов. Отчаяние охватывало меня в Петрограде именно потому, что я лучше других знал об истинном положении вещей, и я с радостью ехал в провинцию. В то же время мне хотелось посмотреть, как провинция воспринимает большевистский переворот. Две недели, проведённые в Сормове, были для меня весьма поучительными.

Социальные вопросы, поднятые большевиками, проявлялись часто в самой неожиданной, но ярко бытовой форме, если принять во внимание, что в Сормове рабочее население с семьями рабочих исчисляется в 30 тыс. человек, а служащих — инженеров — около 50. Инженерский мирок окружён деревянным забором, а за ним «инженерские дома», где и находится та самая «буржуазия», против которой объявлен «крестовый поход». Рабочему не надо ломать голову, кто его враг: очевидно, те, кто находится за хрупкой деревянной оградой в «инженерских домах», и есть его враги. Но если теоретически это ясно, то, с другой стороны, это его начальство, да ещё такое, без которого работа должна немедленно остановиться. А если прибавить к этому 2000 «старых» рабочих, т.е. квалифицированных мастеров, которые имели свои дома, своих коров и огороды, то получится ещё и средний слой, весьма консервативно настроенный и чувствующий инстинктивно свою солидарность с инженерной олигархией Сормовских заводов.

Не буду описывать увиденной мной картины — начало Октябрьской революции было зловеще серым и бесцветным. «Национализация» завода выражалась в бесчисленных мелких фактах, как то: образовании заводского рабочего комитета, отмене премий для инженеров, составлявших в материальном отношении главную привлекательную сторону инженерной службы на всех заводах, частных и даже казённых, «уплотнении» инженерных квартир, отобрании автомобилей, у кого они были, как у моего зятя, и т.д.

За деревянной оградой текла ещё широкая русская провинциальная хлебосольная и радушная жизнь. За время войны я уже успел отвыкнуть от этого провинциального жизненного уклада и изобилия и, попав на ряд именин и прочих празднеств, был поражён тем, о чём в Петрограде мы тогда уже забыли. Внешне не было никакого различия между 1911 г., когда я был в Сормове последний раз, и осенью 1917 г., только воцарялась неизбывная скука, когда разговор переходил на политические темы, и все вздыхали, повторяя мотив, использованный Ламартином в его «Жирондистах»: как скучно жить в интересную историческую эпоху. Но если отвлечься от параллелей с прошлым, которые вызывали столовое серебро и белоснежные скатерти, столы, уставленные обычными российскими яствами, наливками и вином, разливаемым в старинные стаканчики, то уже по всему было заметно кольцо надвигающихся бедствий, и никто здесь в провинции не обманывался, понимая, что прежнему беззаботному житью пришёл на этот раз несомненный конец.

Известие о разгоне Учредительного собрания поставило в политике крест на ожиданиях быстрого переворота изнутри России. Что же касается гаданий насчёт будущего, то что оставалось делать, как не гадать? Нигде я не видел и не чувствовал ни малейшей поддержки антибольшевистской агитации. Было в Нижнем Новгороде и саботажное движение, но я его наблюдал в самом центре, а в провинции видел только отголоски самого по себе мёртвого движения. Любопытно, что огромное большинство рабочих в Сормове поддерживало эсеров, но это нисколько не помешало большевикам навязать им свой «заводской комитет по назначению», и с этими эсеровскими симпатиями большевики абсолютно не считались. Рабочие могли воочию видеть, как большевики будто бы от их имени действуют против них самих. В то же время национализация делала своё дело, и никто на заводе не думал оказывать большевикам сопротивление.

Я пишу про то, что видел осенью 1917 г. На митингах большевистских ораторов освистывали, но на самом деле они были господами положения. Многое изменилось и в быту, и позже, приехав вторично на более долгий срок, я лучше увидел разницу между Сормовом в царские времена и Сормовом большевистским. В начале декабря я вернулся в Петроград, который за это время ещё больше укрепился в большевизме.

Эпопея с освобождением Л.В. Урусова

По приезде в столицу после разгона Учредительного собрания я попал на квартиру моего родственника профессора П.П. Гронского, который вместе с другими членами Комиссии по созыву Учредительного собрания — бароном Б.Э. Нольде, В.Д. Набоковым, М.В. Вишняком — находился в тюрьме. Я сразу же по приезде говорил с Гронским, который вызвал меня по телефону и попросил прислать ему необходимые вещи.

Вскоре после этого он с вышеупомянутыми членами комиссии был освобождён и передавал в красочной форме свои впечатления о пребывании в тюрьме. О большевиках он говорил, что они относятся к заключённым без всякого зверства, весьма «корректно». Время в тюрьме коротали рассказами: Набоков — о последнем большом придворном бале перед русско-японской войной, на котором присутствовали царь и все великие князья, Нольде — о начале мировой войны по личным впечатлениям (он был в кабинете министра Сазонова через три минуты после того, как Пурталес вручил Сазонову ноту с объявлением войны), Вишняк — об отношениях эсеровской партии в лице её вождей к чайной торговле (некоторые фамилии крупных торговцев чаем оказались во главе партии), Гронский — о первых часах Февральской революции, которую он наблюдал в качестве члена Государственной думы и первого комиссара почт и телеграфа, информировавшего о ней всю Россию. В общем, по его, Гронского, словам, атмосфера была благодушная. Нольде, как известно, явился сам в тюрьму, так как он не был на заседании комиссии, за участие в котором другие были арестованы.

Повторяю, это всё было в духе времени, большевики стали впоследствии кровавыми и жестокими тиранами, но они не были ими в первые месяцы Октябрьской революции. Я не говорю, само собой разумеется, о том, что делалось на фронте и в помещичьих усадьбах, где были и зверства, и самосуды, я говорю только о мягком, сравнительно с последующим, отношении новой власти к своим политическим противникам в центре.

Гронский в качестве члена ЦК кадетской партии в Петрограде ввиду моего участия в комитете ОСМИДа посвящал меня в то, что иначе мне было бы трудно узнать, рассказывая о тех намечавшихся в антибольшевистских кругах предположительных шагах, из которых впоследствии развилось белое движение. Он совсем не разделял оптимизма В.Н. Пепеляева относительно возможности военного переворота в Петрограде и не советовал мне принимать предложения Пепеляева, впоследствии уехавшего в Сибирь. Не раз мы втроём обсуждали всякие политические возможности, и Пепеляев говорил, что движение может и должно начаться не иначе как за Уралом. Гронский указывал на Дон и Украину.

Князь Л.В. Урусов, находившийся безвыездно в Петрограде, посвятил меня во все вышеописанные обстоятельства ареста членов ЦК Союза союзов. После первых же наших разговоров я понял, что он сам находится в состоянии полной депрессии. Он и я за отъездом В.К. Коростовца оказались во главе саботажного движения в дипломатическом ведомстве. Я поделился с ним моими впечатлениями о провинции, он же говорил мне о грядущей ликвидации саботажного движения как о необходимом выводе из объективного положения вещей. Я сходился с ним в последнем, но спрашивал: если ликвидация саботажа неизбежна, то что же будет дальше — капитуляция или новая форма борьбы с большевиками? Мне представлялось, что надо было выждать результат брест-литовских переговоров и сообразовать наше поведение с окончательными итогами мировой войны. Но экспансивный и впечатлительный Урусов искал немедленного выхода, ему хотелось играть роль освободителя России от большевиков, хотелось возместить в критическую минуту ещё не укрепившегося большевизма и свои собственные карьерные неудачи в ведомстве.

Не раз комитет ОСМИДа, кочевавший по частным квартирам наших членов и никогда не собиравшийся два раза подряд в одном и том же доме, заседал в холостой, но элегантной квартире Урусова на Фонтанке. Его отец тоже был дипломатом и дослужился до поста посланника в Мюнхене, а затем в Пекине. На этом его карьера остановилась. Урусов, прекрасный оратор и темпераментный человек, обладал одним качеством, которое чрезвычайно мешало его дипломатической карьере: он быстро вспыхивал и горячо увлекался, но увлечение его быстро проходило, и тогда он охладевал к начатому делу. Выдержки и настойчивости у него не было. Не было у него и другого — надлежащих политических связей вне нашего ведомства, а в такие времена надо было, конечно, выйти из чиновничьей скорлупы и проявлять политическое творчество в самом широком масштабе. Но при всех этих недостатках Урусов был человек талантливый и живой и выделялся из общей чиновничьей массы настолько, что даже в родном ведомстве, где на него по примеру начальства смотрели свысока, его авторитет в это время был очень высок, и, уж конечно, если бы тогда пришлось реконструировать ведомство, Урусов занял бы высокий пост, так как его заслуги в борьбе с большевиками были очень велики.

И вот в самом разгаре нашего саботажного движения, после ареста первого состава ЦК Союза союзов и ареста Козакова, Урусов сообщил мне, что собирается ехать к своей матери в Кисловодск и вообще бросает саботажное движение. На мой вопрос, не собирается ли он организовать сопротивление большевикам на окраине России, Урусов сказал, что нет, он просто «устал» от бестолковой сумятицы нашего саботажного движения, бессильного остановить течение событий, и хочет уйти в «частную жизнь». Как часто потом, в эпоху белого движения, Урусов бросал вдруг с азартом начатое дело, «уставал», «разочаровывался», а потом возвращался назад с новыми планами. Человек влиятельный, умевший убеждать, он по этим качествам всегда выдвигался в первые ряды, но органически не умел никакого серьёзного дела довести до конца. Это первое разочарование в саботажном движении, как бы психологически оправдано оно ни было, раскрыло мне глаза на Урусова и подтвердило в моём мнении скептицизм нашего начальства в отношении Урусова. В вожди он не годился, а между тем фактически стал вождём и у нас в ведомстве, и до известной степени в ЦК Союза союзов.

Не отговаривая Урусова, потому что вести такое дело, как борьба с большевизмом, a contre-coeur было невозможно, я ему всё же сказал, что его отъезд нанесёт нашему делу серьёзный ущерб, в частности, комитет ОСМИДа остаётся без председателя. Урусов предложил князя Н.В. Голицына, начальника Архива министерства, человека спокойного, даже флегматичного, в высшей степени порядочного, но совсем не боевого и на замену Урусова не годившегося. За это время у нас было только одно общее собрание всех служащих министерства на Бассейной, где председательствовал Н.П. Юдин, а Урусов в обстоятельной и прекрасно произнесённой речи изложил ход саботажного движения и нашу позицию неприятия большевизма в связи с брест-литовскими переговорами и преждевременным окончанием войны. Если принять во внимание серьёзность момента, то надо сказать, что Урусов умел воодушевлять и вести за собой массы, но, подобно многим талантливым ораторам Февральской революции, он сам не знал, куда надо идти. Для того чтобы играть большую политическую роль, Урусову не хватало ряда качеств, а хороших и зажигательных ораторов было в это время много и значительно крупнее Урусова.

Но если он не годился для настоящей большой политики, что подтвердилось и позже, во время белого движения, то многие дипломатические чиновники уж вообще ничего из себя не представляли и подходили лишь для канцелярской работы, но не для борьбы с большевиками. Ни Голицын, ни Татищев, ни другие, даже умнейший Григорий Александрович Козаков не были способны заменить Урусова. И вот теперь Урусов решил уехать. В разговоре со мной он просил меня принять его функции в ЦК Союза союзов и вообще руководить комитетом ОСМИДа.

Я тоже предполагал уехать в Нижегородскую губернию, чтобы отвезти туда к старшей сестре моих младших сестёр и пробыть там две-три недели. Взять на себя роль Урусова в нашем комитете, где после отъезда В.К. Коростовца в Черниговскую губернию номинальным руководителем был князь Н.В. Голицын, значило, во всяком случае, быть в полном курсе того, что совершается. Несмотря на мой полный пессимизм в отношении перспектив нашего саботажного движения, я не считал для себя возможным уклониться от выпавшей мне роли и сказал князю Голицыну, что уезжаю в Нижегородскую губернию ненадолго, только для устройства моих сестёр.

24 декабря по ст. ст. был назначен наш отъезд, и я с сёстрами собирался уже ехать на Николаевский вокзал из квартиры моей тётушки В.Г. Хилковой, как вдруг меня немедленно потребовали в комитет ОСМИДа, заседавший в это время (8 часов вечера) на квартире Холодковского на Сергиевской улице. Я, конечно, отменил наш отъезд и отправился в комитет, где мне сообщили об аресте Урусова вместе с несколькими другими членами ЦК Союза союзов. Это был третий крупный арест в нашей организации. Комитет ОСМИДа поручил мне и Новомейскому освободить Урусова, и, конечно, до его освобождения я не мог и думать об отъезде из Петрограда.

Новомейский сразу же после заседания пригласил меня к себе, сказав, что его жена вместе с Маковской, о которой я упоминал выше, отправилась за магическим матросом. В самом деле, когда мы приехали на квартиру Новомейского, то застали уже всех в сборе. Помимо жены Новомейского, Маковской и матроса было ещё две подруги Новомейской, бывшие на войне, как и многие барышни из общества, сёстрами милосердия и потому привыкшие к таким людям, как наш спаситель-матрос. Надо сказать, что этот матрос из недоучившихся гимназистов, как он нам говорил, а скорее всего, просто из городского четырёхклассного училища старался нас всячески утешить и уверял, что «урусовское дело» можно устроить, но по высшей таксе, а именно 10 тыс. руб. Эту сумму мы ему обещали доставить на другой день в 10 часов утра.

После изысканного ужина и не лишённых интереса разговоров на политические темы, где левый эсер ругал большевиков, уверяя, что левые эсеры против террора, тогда как большевики не прочь пойти на террор против саботажников, началось неизбежное чтение стишков. Комический элемент переплетался с трагическим, роль Урусова в саботажном движении была настолько велика, что наказание могло оказаться самым серьёзным. Любопытно, что вопрос о таксе ставился прямо в присутствии дам и матрос говорил: «Вот с какими людьми нам приходится работать, с людьми, которые берут взятки, как околоточные при царе». При этом он жаловался на «безлюдье» у большевиков и говорил, что нельзя себе представить, с какими «некультурными элементами» приходится иметь дело, в особенности по тюремной части.

Меня брало сомнение, чтобы этот рифмоплёт, двадцатидвухлетний юнец мог действительно устроить освобождение Урусова, так как отчёт о дне 27 октября 1917 г., когда Троцкий пришёл к нам в министерство, попал в газеты и фамилия Урусова, который сказал Троцкому столыпинское «не запугаете», звучавшее тогда не менее исторически, чем в Государственной думе у Столыпина, была прямо названа как фамилия председателя стачечного комитета ОСМИДа. После ухода матроса в 12-м часу ночи Новомейский удержал меня, и мы распределили роли на другой день. Новомейский взялся передать 10 тыс. руб., их должен был ему выдать из казённых сумм министерства В.Б. Лопухин, у которого эти деньги хранились, а мне предстояло встретиться с Новомейским у него на квартире в 4 часа, чтобы узнать, в каком положении дело, и предупредить ЦК Союза союзов. Я высказал Новомейскому свои сомнения касательно возможности освобождения Урусова столь простыми средствами, как подкуп, принимая во внимание, что Урусов был председателем комитета ОСМИДа и вице-председателем ЦК Союза союзов, кое-кто из членов которого в тот момент находился ещё под арестом. Новомейский, уже посидевший в тюрьме и на практике знакомый с состоянием тюремного дела при большевиках, сказал мне: «Вы не знаете, что за хаос творится у большевиков, там могут расстрелять совершенно невинного человека и выпустить крупного преступника». «Но что же, — возразил я, — разве они не читают газет? Ведь о роли Урусова в саботажном движении знает весь город». Новомейский рассмеялся иронически. «Это не охранка», — ответил он мне.

И в самом деле, когда на другой день, который прошёл у Новомейского и у меня в лихорадочных хлопотах, я в 4 часа пришёл к Новомейскому на его квартиру на Троицкой улице, он встретил меня с сияющим лицом: Урусов с минуты на минуту должен был быть выпущен на свободу. Новомейский подробно рассказал, как получил от Лопухина 10 тыс. руб., как передал их матросу, как тот сказал, чтобы он привёл депутацию наших министерских курьеров, как наши курьеры по заученному трафарету дали Урусову самую лестную аттестацию, заверив их в его «демократичности», как им был задан вопрос, ручаются ли они, что политически Урусов «безвреден для рабоче-крестьянского правительства», и каковы были их ответы.

В 2 часа дня матрос сообщил Новомейскому, что «дело сделано» и Урусов будет освобождён к вечеру. Моему изумлению не было конца, когда Новомейский сказал, что я могу вечером ехать в Нижегородскую губернию, поскольку он уверен, что всё действительно произойдёт так, как обещал матрос.

Тем не менее я не мог ехать без разрешения комитета ОСМИДа, который нам обоим — Новомейскому и мне — поручил столь сложное дело, как освобождение из-под ареста нашего «вождя» Урусова. В 6 часов вечера на заседании комитета ОСМИДа на квартире у Голицына мы доложили о состоянии урусовского дела, и Новомейский сказал, что у него нет ни малейшего сомнения, что к вечеру Урусов будет освобождён или уже свободен. Звонить на квартиру Урусова мы, конечно, не могли, так как там мог быть оставлен кто-либо большевиками, чтобы следить за квартирой. Комитет ОСМИДа ввиду заявления Новомейского, что в случае недоразумения он берёт всё на себя, разрешил мой отъезд.

В тот же вечер я с моими сёстрами уехал в Москву, покидая Петроград с тяжёлым чувством, так как в душе мне как-то не верилось, что Урусова могут освободить так быстро по слову какого-то «левого эсера» из матросов. Но я окончательно успокоился, когда в Твери в буфете увидел остроконечную барашковую шапку Урусова, теснившегося у столика и пившего кофе быстрыми глотками рядом со знаменитым матросом Дыбенко, возлюбленным Коллонтай и «личным врагом Керенского», как тот его именовал. Мы только успели переглянуться с Урусовым, с радостью узнав друг друга, как раздался третий звонок, и мы расстались.

Итак, наш «вождь» Урусов был действительно освобождён по слову матроса за взятку в 10 тыс. руб., и услуги падкого на комплименты и дамскую похвалу рифмача приобрели в этот момент совершенно особенную цену. Урусов не только оказался на свободе, но и сразу же осуществил свою мечту — поехать к матери на Кавказ и уйти в «частную жизнь». Конечно, после этого ареста со стороны Урусова было бы неблагоразумно оставаться в Петрограде, но его фигура рядом с матросом Дыбенко в Твери за буфетным столиком была символичной. Два злейших политических врага мирно трапезничали рядом.

Эпопея с урусовским освобождением, последовавшим через 24 часа после его ареста, только показывает всю неосведомлённость новой власти и хаос, царивший тогда, в эти патриархальные первые месяцы Октябрьской революции. На вокзале в Москве мы с Урусовым не виделись, и наша встреча произошла только в Константинополе в 1920 г., в эпоху белого движения. Никогда уже этот человек, занимавший впоследствии важное место в белом движении, не играл такой большой политической роли, как в первые месяцы октябрьского режима, и, несомненно, он очутился бы у власти, если бы большевики пали в тот момент. Ликвидация саботажного движения прошла уже без Урусова, хотя мы часто вспоминали его энергичное и горячее участие в начальном этапе этого движения.

В ожидании немецкой оккупации

Мой второй приезд в Сормово, вызванный исключительно семейными делами, совпал с рождественскими праздниками. Поскольку вся семья моего зятя приехала в Сормово и вообще в том году «приезд» в Сормово был большой, то какая-то волна веселья, напоминавшая пир во время чумы, охватила этот заброшенный инженерный мирок, отделённый от «диктатуры пролетариата» всего лишь хрупкой деревянной оградой. Святочные празднества никогда не казались такими безудержно весёлыми, и все веселились так, как будто чувствовали, что уже никогда или очень долго не придётся веселиться. Только газеты отрывали от святок и возвращали к страшной действительности. Мои родственники, т.е. свойственники со стороны зятя, в январе 1918 г. продали иностранному подданному свой дом в Москве, и половину стоимости им уплатили при подписании контракта, а другую половину должны были уплатить в январе 1919 г. Это показывает, насколько иностранцы тогда мало верили в прочность большевиков. Половина продажной цены была уплачена частью в русском золоте, частью в иностранной валюте, частью в золотых слитках.

По газетам я узнал тогда же о декрете от 31 декабря 1917 г., по которому была произведена национализация произведений как классических авторов, так и ряда тех, чьи авторские сроки далеко не истекли. В числе «национализированных» авторов был и мой отец Н.Г. Гарин-Михайловский. Таким образом, в награду за большую материальную поддержку социал-демократической партии и, следовательно, большевикам, они теперь, очутившись у власти, лишали нас, наследников отца, доходов с его произведений. По последнему контракту с издательством Маркса мы продали права «Ниве» для приложений в 1916 г. и не могли в следующем, 1917 г. распоряжаться произведениями отца, но с 1 января 1918 г., не будь советской революции, мы могли бы снова издавать их. Декрет о национализации был издан сроком на пять лет.

В 1922 г. моей матери удалось добиться «денационализации» сочинений отца, и с 1 января 1923 г. авторские права снова вернулись к нам. Но тогда для нас это был большой материальный удар. Предчувствуя, что положение вещей в политическом отношении нескоро исправится, я отвёз своих младших сестёр в Нижний Новгород, где они должны были оставаться поблизости от старшей сестры. Я не без сожаления уехал из веселившегося напропалую Сормова в мрачный Петроград, где происходила величайшая историческая ломка старой России.

По приезде в Петроград в середине января 1918 г. я, вопреки ожиданию, нашёл чрезвычайное оживление. Комитет ОСМИДа был взволнован слухами о предстоящей оккупации Петрограда немецкими войсками в связи с неудачей брест-литовских переговоров. Совершенно случайно через одного балтийского немца, служившего в немецкой миссии в Петрограде, появившейся сразу же после октябрьского переворота, я узнал о том, что оккупация Петрограда в немецких петербургских кругах считается почти неминуемой. Этот немец приходился племянником нашей бонне из балтийских провинций и не только не скрывал оккупационных планов немцев, но сказал, что им в миссии велено было «подготовить» население Петрограда к немецкой оккупации.

Может быть, такие слухи об оккупации намеренно распространялись германскими источниками в Петрограде, чтобы «пугнуть» большевиков, но, во всяком случае, они достигли цели, население «подготовлялось» весьма энергично, и надо сказать, что после большевиков, заставлявших «буржуев» счищать снег на улицах и вообще пользовавшихся всяким случаем, чтобы показать свою власть над саботажниками, русская интеллигенция не пугалась перспективы германской оккупации. Наряду с «оккупационными» слухами носились слухи из явно черносотенных источников о якобы предполагавшемся монархическом перевороте, и по рукам ходили списки будущих министров. Возбуждение было настолько велико, что при встрече со мной на улице наши чиновники министерства, не входившие в комитет ОСМИДа, останавливали меня и расспрашивали насчёт предстоящей германской оккупации Петрограда.

Когда я явился на заседание ЦК Союза союзов, вырабатывавшего формулу ликвидации саботажного движения, на меня набросились с вопросами, не знаю ли я чего-нибудь о планах оккупации Петрограда. Я, в свою очередь, стал расспрашивать и узнал лишь то, что знал тогда весь город. Конечно, нам, членам ЦК Союза союзов, надо было тоже готовиться к событию такой важности. ЦК запросил комитет ОСМИДа, какую линию поведения целесообразно, с международно-политической точки зрения, избрать в отношении немцев в этом случае. Мне выпала роль посредника, и я в нашем комитете сделал доклад на эту тему. Для обсуждения этого важного вопроса мы назначили особый день и пригласили Нератова и Татищева, а также некоторых начальников политических отделов, не входивших в состав комитета ОСМИДа. На этом расширенном заседании обсуждались всякие возможности, которые могли открыться в случае прихода германских войск в Петроград. Само собой разумеется, что обсуждался и вопрос об образовании русского правительства на оккупированной территории. В результате долгих прений выяснилось, что позиция «нейтралитета» была по международному праву единственно приемлемой для нас.

Продолжение саботажа при этих условиях становилось бессмысленным, так как германская оккупация должна была бы во всяком случае выгнать из Петрограда большевиков, против которых был направлен саботаж. Но если прекращение забастовки напрашивалось само собой, то из этого не следовало, что мы могли бы работать при любом правительстве, которое захотело бы образовать германское оккупационное управление Петрограда. Комитет ОСМИД считал, что в случае попытки немцев создать новое русское правительство, имея в виду распространить его власть на всю Россию, именно пленум ЦК Союза союзов должен был бы, приняв во внимание все особенности образования такого русского правительства, решить вопрос о подчинении ему. Все сходились на том, что чиновники могли приступить к работе лишь по приказаниям своих собственных исполнительных комитетов, а не по простому объявлению оккупационных властей. Другими словами, мы, бастующие чиновники, хотели оставить за собой право судить о приемлемости или неприемлемости того или иного правительства, поставленного немцами.

Если во время Февральской революции чиновничество покорно подчинилось событиям, а при октябрьском перевороте выступило решительно против, то теперь оно желало «сказать своё собственное слово». Вера в политические партии после разгона Учредительного собрания рассеялась, и комитет ОСМИДа считал только себя вправе принимать решение о подчинении или неподчинении грядущему правительству. Никаких вопросов в связи с «монархическим переворотом» не поднималось, так как преждевременно было касаться этой темы.

Решение комитета ОСМИДа, совпавшее и с точкой зрения Нератова, было сообщено мной в ЦК Союза союзов и было положено в основу резолюции ЦК, разосланной во все ведомства. В этой резолюции указывалось на наличие слухов о предстоящей германской оккупации, на допустимость такой меры с точки зрения существующей международно-политической обстановки, на возможность прекращения с этого момента чиновничьей забастовки, направленной против большевистских узурпаторов, которые тогда должны будут исчезнуть из Петрограда, и, наконец, на возможность образования на оккупированной немцами территории русского правительства. Вопрос об отношении к этому русскому правительству, независимо от его политической окраски, должен был решаться не самими чиновниками и не отдельными ведомственными союзами, а пленумом ЦК Союза союзов, и никто не мог явиться на работу без разрешения ЦК. Для предотвращения нарушения «товарищеской дисциплины» рекомендовалось устраивать общие собрания служащих правительственных учреждений, на которых разъяснять значение возможной германской оккупации Петрограда и позицию ЦК Союза союзов.

Хотя резолюция была принята без возражений, во время прений были выступления с пожеланием приветствовать германскую оккупацию и даже говорилось о том, что недурно было бы довести до сведения немцев, что бастующее чиновничество встретит их как «освободителей». Если принять во внимание эти, правда, отдельные, но характерные мнения, то можно предположить, что, совершись на самом деле германская оккупация и назначь немцы какое угодно небольшевистское правительство, оно было бы встречено с восторгом обывателями Петрограда. Наконец, звучали и прямо монархические нотки. Как всё это было далеко от патриотического негодования, с каким была встречена огромным большинством русской интеллигенции Октябрьская революция! Вопросы патриотизма вставали теперь в совершенно ином освещении. Надо сказать, и позиция союзников, выступавших с хвалебными речами в адрес большевиков, принимавших иногда задиристый тон по отношению к немцам, сильно сбавила накал антантофильских чувств.

Монархический призрак

Ввиду того что возбуждение по поводу якобы предстоящей оккупации немцами Петрограда приняло особенно острые формы в дипломатическом ведомстве, комитет ОСМИДа провёл специальное общее собрание ведомства. Оно состоялось 19 января 1918 г. и началось с доклада князя Н.В. Голицына, где говорилось о том, что инструкциями ЦК Союза союзов предусматривалась близкая ликвидация саботажного движения, при этом момент ликвидации определит комитет ОСМИДа особым циркуляром, который должен был быть вручён каждому члену ОСМИДа, т.е. каждому служащему.

Предлагались на утверждение общего собрания следующие основные положения: 1) в указанный срок саботаж объявлялся оконченным; 2) запрещались возвращение на службу и вообще советская служба в тех отраслях государственного управления, где она принимала политический характер; 3) дипломатическая служба, а также консульская и за границей, и в Центральном ведомстве как имевшая явно политический характер запрещалась на всё время пребывания большевиков у власти. Таким образом, для всех служащих дипломатического ведомства ликвидация саботажа принимала форму перманентного саботажа, т.е. вечного запрещения дипломатической службы у большевиков. Всё, что дозволялось, — это служба в нейтральных учреждениях технического свойства, но при этом на первое время поступать на службу можно было лишь в те учреждения, где саботаж законно прекратился с разрешения ЦК Союза союзов.

Доклад Голицына, произнесённый с обычным для него спокойствием, равнялся, proportions gardees[8], решению, принятому в своё время французским Учредительным собранием о запрещении его членам выставлять свои кандидатуры в Законодательную палату. Это было мужественное решение, соответствовавшее настроению чиновников, но жестокое для отдельных личностей. Закрывалась навсегда дипломатическая карьера при большевиках, и эта резолюция была принята единогласно — так крепки были антибольшевистские настроения в чиновничьих массах. Но что ещё характернее, одним из чиновников было предложено следующее многозначительное дополнение: предлагалось запретить членам ОСМИДа всякую советскую службу. Это вызвало протест со стороны членов комитета, отметивших, что как в императорский период никому, каких бы он ни был убеждений, нельзя было дать себе зарок не служить ни в одном императорском учреждении, точно так и в советский период России, если он продолжится, нельзя будет избежать службы в советских учреждениях. Дополнительная резолюция как слишком радикальная была отвергнута, но всё же характерно, что она ставилась на баллотировку и за неё голосовала группа «непримиримых» саботажников.

После доклада Голицына по уполномочию комитета ОСМИДа я выступил с разъяснением вопроса касательно предстоящей германской оккупации Петрограда, о которой тогда так много говорилось. Начав с предупреждения, что мы имеем дело пока что лишь со слухами, вероятность коих весьма сомнительна, я в кратких словах определил наше положение в оккупированном германскими войсками городе, указав на наш вынужденный нейтралитет в борьбе немцев с большевиками и на принципиальную необходимость окончания в этом случае саботажа против большевиков, которые должны будут тогда исчезнуть. Вместе с тем я указал на опасность положения, если германские власти вздумают образовать нечто вроде русского правительства. В моей речи я прямо сказал, что мы не можем относиться равнодушно к тому, в чьи руки попадёт власть, а власть в этот переходный момент может попасть и в руки «авантюристов, проходимцев и политических шарлатанов». Поэтому нам надо строго следить за этой стороной дела и, соблюдая «товарищескую дисциплину», идти на службу лишь с одобрения комитета ОСМИДа. При этом я настаивал на том, что поскольку по обстоятельствам времени, скорее всего, невозможно будет созвать общее собрание служащих министерства, собрание, состоявшееся сегодня, должно дать carte blanche в этом деле нашему комитету ОСМИДа.

Из моей постановки вопроса, заранее одобренной комитетом ОСМИДа, вытекала по существу диктатура нашего комитета, и никогда ещё ему не давалось таких широких полномочий со стороны общего собрания. Мы подошли к пределу синдикалистско-политических аспираций бастующего петербургского чиновничества. Моя речь, выслушанная с не меньшим вниманием, чем доклад князя Голицына, закончилась проектом резолюции комитета ОСМИДа, который предусматривал ту самую carte blanche, о какой я говорил. Резолюция также была принята единогласно.

По окончании общего собрания, на котором Урусова не было, но где, несомненно, над нами витал его дух, Юдин обратился к комитету: «Составляйте нам правительство!» Через несколько дней после этого, последнего, кстати сказать, общего собрания служащих министерства в Петрограде Н.П. Юдин, один из самых ценных людей нашего министерства, внезапно скончался от заражения крови. У него появилось какое-то гнойное воспаление на ноге, и так как он последнее время недоедал, содержа большую семью, то на ослабленный организм это пустячное поначалу заболевание оказало роковое воздействие. Его смерть по условиям того времени прошла незамеченной, а между тем он вместе с Козаковым вёл всю русскую политику на Дальнем Востоке.

Как ни фантастичны были те полномочия, которые были нам даны, мы, т.е. члены комитета ОСМИДа, отнеслись к ним с серьёзностью, вызываемой если не объективным положением вещей, то взбудораженным состоянием петербургского обывателя. Не было сомнения, что некоторые политические группировки только и ждали германской оккупации Петрограда, чтобы проявить себя. Я говорю здесь о правых, в частности о крайне правых.

Вообще говоря, после Учредительного собрания, когда в широких кругах петроградского чиновничества и русской интеллигенции исчезла вера в чудодейственную силу лозунгов демократического характера, психологически почва была расчищена для правых партий, о которых было так мало слышно не только при Временном правительстве, но и в первые дни и недели Октябрьской революции. Монархический призрак, который, казалось бы, исчез под февральскими лучами, снова ожил после злоключений, вызванных демократическими и социалистическими экспериментами как при Временном, так и при большевистском правительстве. Надвигающаяся германская оккупация придавала этому монархическому призраку традиционно уютный германофильский оттенок, не говорилось о монархии вообще, а говорилось о Романовых, которые одни только и могут заключить «настоящий» мир с Германией. Опустошённая и усталая душа петербургского чиновника, терявшегося в серой дезертирской толпе солдат и матросов, днём шатавшихся по улицам, а вечера проводивших на танцульках или постреливавших (я помню, что ни в один вечер зимой и весной 1918 г. я не возвращался домой, не слыша отдалённых звуков ружейных выстрелов), жаждала возвращения к старому.

Очень осторожно мы пробовали узнавать об обстановке через немцев, вернее, тех, кто находился с ними в сношениях. Там намекали на возможность оккупации, но молчали относительно германских планов касательно образования русского правительства. Зато вовсю работали монархисты, которые, не называя имени своего кандидата, усиленно пропагандировали как монархическую идею, так и германофильскую ориентацию. Мы, члены ЦК Союза союзов, были прямо засыпаны всякого рода монархическими инсинуациями и заманчивыми картинами восстановления чинов, орденов и прочих атрибутов русской монархии. Было много людей, раньше скептически относившихся к царскому режиму, но в это время ожидания окончательного исхода брест-литовских переговоров искренне жаждавших и германской оккупации Петрограда, и возвращения монархии.

Появление «спецов»

Несмотря на эти надежды, ликвидация саботажа шла полным ходом. В конце II части моих записок я писал, что, объявляя забастовку 27 октября 1917 г., мы не думали, что забастовочное движение затянется более чем на три недели. Между тем ещё в феврале 1918 г. забастовка далеко не кончилась, а для нашего ведомства, благодаря оговорке о занятии «политических» должностей, она привела к полному прекращению службы. Комитет ОСМИДа, выдавая последний раз жалованье в половинном размере 20 февраля 1918 г., объявил об окончании забастовки в том смысле, что наши чиновники могли с этого времени поступать на советскую службу на нейтральные должности. Здесь я должен упомянуть о том, что, приступая к ликвидации забастовки, ЦК Союза союзов помимо запрещения служить в учреждениях, имеющих политический характер, декретировал и запрещение занимать «комиссарские» должности, хотя бы в нейтральных учреждениях, совершенно справедливо считая, что на высших ступенях советской службы политика неустранима, а мы, ликвидируя саботаж, не намеревались увеличивать кадры активных деятелей большевизма.

Между тем «разбастоваться» было не так легко: во-первых, за время саботажа во многих учреждениях появились новые люди, ничтожное количество большевиков, т.е. партийных людей, а с ними просто всякого рода неудачники, которые были обязаны большевикам своим устройством и фактически солидаризировались с ними; во-вторых, были штрейкбрехеры. Принимая во внимание разнородный социальный состав чиновничества, начиная от сановной бюрократии и кончая мелкими канцелярскими служащими, с одной стороны, и неминуемый отбор удачников и неудачников по службе — с другой, легко понять, что струйка штрейкбрехеров была в каждом Учреждении. После разгона Учредительного собрания некоторые учреждения самовольно вышли из ЦК Союза союзов и, не дожидаясь объявления ликвидации саботажа, в полном составе пошли на работу, чем сохранили почти целиком свои кадры. Чтобы не подрывать своего престижа в чиновничьих кругах, мы вынуждены были сделать bonne mine a mauvais jeu[9] и оправдать их, задним числом разрешив им выйти на работу.

Самым главным противником планомерной ликвидации саботажа было, однако, время. За несколько месяцев советской революции большевики научились неплохо оперировать с государственным аппаратом. Пускай этот аппарат работал прескверно, это было неважно. Важно было другое: постепенно вокруг численно ничтожной партийно-большевистской группы появлялся тоненький вначале, но все утолщавшийся слой «своих людей». Большевики придавали этому гораздо большее значение, чем технически правильному ходу работы государственного аппарата. Нередко они сознательно путали карты, сажая на ответственные места невежественных, но «своих» людей и подчиняя им людей опытных и знающих, которым они не доверяли. При таком порядке вещей начинал вырабатываться новый вид чиновничества, а именно «спецы» — люди технически пригодные, политически малонадёжные, но поставленные в такие условия, при которых они могли быть полезны, но никак не вредны.

Большое значение имела и Февральская революция, успевшая насадить и в чиновничьих кругах своих людей. В огромном числе случаев новые назначения были малоудачны, но теперь, попав в общую саботажную массу, эти люди были каким-то промежуточным элементом в чиновничестве, не имея там корней. Ссылаясь на лояльность в отношении Временного правительства, нигде не проводили различия между кадровым чиновничеством и «мартовскими чиновниками», но фактически разница чувствовалась, и это ещё больше отбрасывало петербургское чиновничество вправо. Но, независимо от тех или иных настроений и запоздалого сожаления о монархии, так некстати безвозвратно исчезнувшей, тяга «на работу» все больше и больше пробивалась наружу, и постепенно правительственные учреждения начали работать.

Ещё одно обстоятельство чрезвычайно упрочило позиции большевиков — перенесение столицы в Москву. Сама мысль об эвакуации правительственных учреждений из Петрограда в Москву была мыслью Временного правительства. Большевики, как и в тысяче других случаев, исполнили лишь то, что Временное правительство по непростительной мягкотелости не успело или не пожелало исполнить. Эвакуация правительственных учреждений в Москву в сочетании с окружением «спецов» своими людьми, а также с душевной капитуляцией тех, кто после саботажа шёл на работу к большевикам, — всё это превращало первоначальный чиновничий хаос в некую новую систему, в которой диктатуру большевиков-партийцев прикрывала видимость государственного аппарата. Подчёркиваю: государственный аппарат большевиков по официальном окончании саботажа нельзя сравнивать с государственным аппаратом прежнего времени или хотя бы Февральской революции. Это был в бюрократическом отношении самый третьесортный Ersatz[10], но большевики предпочитали иметь такой Ersatz, чем сложную машину, которой им было бы невозможно управлять.

Из докладов ЦК Союза союзов в эту эпоху видно, сколь огромную роль в определении поведения большевиков играло опасение, как бы бывшие саботажники, возвратившись на свои места, не стали «надувать» рабоче-крестьянское правительство тысячами им одним известных уловок и увёрток. И в самом деле, государственное невежество большевиков-партийцев было так велико, что в некоторых учреждениях, лучше сохранившихся, были случаи систематического надувательства большевистского начальства. Я говорю здесь только о самых грубых случаях. Позже обе стороны — чиновники-спецы и большевики-партийцы — пригляделись друг к другу, и методы надувательства власти и её контроля стали утонченнее и остроумнее. В начале же совместной работы всё было гораздо проще, патриархальнее, так сказать, и, конечно, неизмеримо анекдотичнее.

Наше дипломатическое ведомство, объявив забастовку 27 октября 1917 г., не могло уже больше «разбастоваться». Мы оказались авангардом саботажного движения, и для нас примирение с большевиками было невозможно. Мы его не желали, находясь в международно-политическом отношении в разных лагерях. Большевики, несмотря на свой задор в брест-литовских переговорах, в конце концов вынуждены были, сказав «а» в германофильской ориентации, проскандировать весь алфавит до конца и капитулировать подписанием Брест-Литовского мира. «Ни мир, ни война», отказ подписать договор и приказ о демобилизации были только прелюдией окончательного большевистско-германского сговора.

После подписания Брест-Литовского мира никаких надежд на германскую оккупацию Петрограда не осталось, и в силу этого планы молниеносного свержения большевиков и образования монархического русского правительства, о котором столько говорилось в январе и феврале 1918 г., теряли всякую почву. Наше дипломатическое ведомство, запретившее своим служащим всякую службу по дипломатической и консульской части, могло только полагаться на ещё далеко не выяснившиеся результаты мировой войны. Брест-Литовский мир означал победу Германии на Восточном фронте, но ведь оставался фронт Западный. Наша международно-политическая ориентация на союзников могла оправдаться победой их на Западном фронте, а тогда и Брест-Литовский мир мог оказаться иллюзорным. Но при такой нашей позиции мы, чиновники прежнего Министерства иностранных дел, которое с 1914 г. связало свою судьбу с судьбой союзников, в тот момент были во всяком случае обречены на бездействие.

Так мы и смотрели на себя, предоставив всё течению событий. Правда, на нас с двух сторон производили нажим, пытаясь вывести нас из состояния намеренного квиетизма. Такой нажим шёл, во-первых, со стороны германофилов во главе с бароном Нольде, во-вторых — со стороны большевиков, которые хотели привлечь нас на советскую дипломатическую службу. Попытка Нольде заслуживает особенного внимания, так как он по своему прежнему положению был, с одной стороны, «свой человек», а с другой — оставался в глазах многих при благоприятной обстановке кандидатом в министры иностранных дел.

Нольде, с которым я находился ввиду наших прежних отношений в самом тесном общении, занимал позицию, враждебную большевикам, открыто издеваясь над ними в петроградской печати. В рецензии на книгу Каменева о брест-литовских переговорах он называл всю их шумную рекламно-агитационную революционную деятельность и широковещательные пацифистские лозунги «дребеденью». «Не дребеденью» Нольде называл только уступки немцам за счёт России и здесь опять-таки издевался над невежеством большевиков, «продешевивших» на переговорах с немцами. Но в то же время Нольде находил правильным, что большевики пошли на переговоры, и считал окончание войны не преждевременным, как мы все, а запоздавшим. Здесь, конечно, Нольде впадал в противоречие с самим собой: какое, в самом деле, имело значение — кончить войну в августе 1917 г. или в конце октября, а между тем только в августе сам Нольде пришёл к мысли о необходимости сепаратного мира с Германией. До этого вся его деятельность, всегда не лишённая германофильского оттенка, всё же была официально лояльной в отношении союзников.

Нольде признавал, таким образом, правильной международно-политическую программу большевиков в самом основном вопросе, его критика была более технического характера: большевики-де невежды в дипломатическом искусстве и потому в подробностях «нагаффировали»[11]. Брест-Литовский мир, по его мнению, был просто «продиктован» немцами, и никакого «сговора» не было, потому что большевики занялись «мировой социальной революцией» и прочей «дребеденью». Таковы были не раз высказывавшиеся мне взгляды Нольде. Но что для меня было совершенной неожиданностью и с чем я никак не мог согласиться, так это признание Нольде, что по объективной обстановке немцы могли нам продиктовать ещё более жестокий мир, чем Брест-Литовский.

Таково было твёрдое убеждение Нольде, и объяснялось оно исключительно переоценкой Германии и её сил, что вообще было всегда для него характерно. Когда я говорил ему, что ведь война ещё далеко не кончена, что ресурсы союзников неистощимы, если принять во внимание Североамериканские Соединённые Штаты, Нольде махал руками и отвечал: «Иллюзии». В лучшем случае он допускал, что на Западе будет признан с обеих сторон status quo ante bellum, разгром же Германии он ни за что не хотел признать возможным. Нольде был не из тех людей, которые, изобретя ту или иную внешнедипломатическую формулу, на этом успокаиваются (в этом отношении он расходился с П.Н. Милюковым и частенько его высмеивал, говоря, что для последнего самое главное «найти формулу», а остальное безразлично).

Отношение к Брест-Литовскому миру

Вскоре после подписания Брест-Литовского мира Нольде разослал целому ряду общественных деятелей и бюрократов приглашение на заседание комиссии по Брест-Литовскому миру при съезде торгово-промышленников на Литейном проспекте. Председателем комиссии был сам Нольде, членами — крупные чиновники разных ведомств. Среди присутствующих находились и бывший министр иностранных дел Н.Н. Покровский, и С.И. Веселаго, юрисконсульт Министерства юстиции, и ряд видных и знающих бюрократов. Из нашего ведомства Нольде пригласил Г.А. Козакова, кстати сказать, своего большого друга, В.А. Сабанина, своего энергичного помощника по II Департаменту (Консульскому), который потом перешёл к большевикам, и меня.

Заседание началось с подробного анализа Брест-Литовского мира. В самом начале доклада Нольде предупредил, что собранные им чиновники и общественные деятели приглашены «без всякой практической цели» и что само рассмотрение Брест-Литовского мира имеет более характер «упражнения», а не изучения с определёнными заданиями. Эти вводные, как бы оправдательные слова соответствовали действительности, все собравшиеся, несмотря на видные должности и положение в государственном аппарате ещё в самое недавнее время, теперь были лишены возможности оказывать какое было то ни было практическое влияние на события. Интерес собрания заключался больше в уяснении значения большевистского Брест-Литовского акта для России. С этой точки зрения собрание было, несомненно, компетентно и имело определённый политический смысл, принимая во внимание присутствие последнего министра иностранных дел при царском режиме Н.Н. Покровского, известного своими антантофильскими взглядами.

Нольде приступил к краткой истории брест-литовских переговоров, указал на подписанные большевистскими агентами пять экземпляров, в которых существовали разночтения. Отсюда позже, когда от подписания пришлось перейти к исполнению подписанного, возникли недоразумения. Немцы заставили подписать пять экземпляров для надёжности (а вдруг два-три экземпляра у большевиков «случайно» пропадут), но не успели их прокорректировать. Само собой разумеется, эти редакционные несообразности легко устранялись в пользу немцев как стороны сильнейшей.

Что касается содержания, то Нольде не мог не отметить варварского отношения к делу большевистских дипломатов, которые не сумели оговорить интересы России даже в тех узких рамках, в которых немцы это допускали. Это свидетельствовало не только о непонимании самого существа дипломатического искусства, но и о явно небрежном отношении к делу — их демагогическая роль казалась большевикам гораздо важнее тех или иных последствий так легко даваемых уступок. С некоторым удивлением Нольде отметил наличие выгодных для России постановлений, как то: о Холмской губернии, переходившей к Украине (следовательно, к России), а не к полякам. Не желая раскрывать всего секрета переговоров Радека с Обнорским и передачи моей докладной записки по холмскому вопросу брест-литовской делегации, я при обсуждении доклада Нольде сказал, что, насколько мне известно, в данном случае большевистские дипломаты воспользовались «дипломатическими документами Министерства иностранных дел».

Наконец, после уничтожающей критики брест-литовского «действа» Нольде перешёл к состоянию России и перспективам. По его мнению, положение немцев было настолько выигрышно по сравнению с большевиками, что этот «нелепый акт» (т.е. Брест-Литовский мир) для них будет в дальнейшем спасительным документом, за который они будут держаться, а немцы будут стремиться его «ревизовать». Не сомневаясь в благоприятном для Германии окончании войны, Нольде убеждал собравшихся в том, что Брест-Литовский акт не так уж плох: образование Украины — явление «временное», отторжение Балтийских государств ещё не означает их присоединения к Германии, образование Польши возбудит германскую национальную стихию и тому подобные мало оправданные утешения.

Завершая, Нольде указал на определённые возможные в будущем «выигрыши» России от сложившейся конъюнктуры; так, например, он утверждал, что союз Германии с Болгарией делает невозможной передачу Румынии Бессарабии, так как Болгария недвусмысленно протестует против подобного увеличения владений своей соседки. Нольде, конечно, не мог предполагать, что победа союзников даст Румынии Бессарабию, поставив, таким образом, заслуги Румынии в мировой войне выше заслуг России! Но, прибавлял Нольде, если, что вполне возможно, наше дипломатическое положение будет прескверное и надежды на рознь между Германией и отдельными государствами — её союзниками — не оправдаются, то у современной России как «всякого слабого государства» останутся возможности «цепко ухватиться за международное право, Гаагский третейский суд и тому подобные юридические институты». В общем, Нольде не мог скрыть своего конечного оптимизма: «Нет контрибуции, как в русско-японскую войну!» — воскликнул он.

Заключение Нольде было встречено, однако, далеко не дружелюбно. Один за другим выступали участники совещания, показывая и «скрытую контрибуцию» (возмещение убытков, которые потерпели германские подданные при ограничительном законодательстве 1914–1917 гг., вывоз сырья из Украины и т.д.), и «явное расчленение России» (Польша, Финляндия, Балтийские провинции, наконец, Украина); по бессарабскому вопросу указывалось, что даже его благоприятное решение ввиду несомненного вхождения в этом случае Бессарабии в Украину будет зависеть от того, как немцы будут вести себя на Украине. Что касается вопроса о Гаагском третейском суде и прочих спасительных учреждениях международного права, то нарушение Германией Гаагских конвенций показывало её отношение к международному праву. Г.А. Козаков указал на полное отсутствие у Нольде фактических данных для утверждения о будущей победе Германии в войне с союзниками. Он отметил силу, ещё совсем не исчерпанную, Северной Америки и, наконец, Японии, которая ограничилась во время войны снабжением союзников и «запугиванием Китая». Эти две державы вместе с остальными союзниками «добьют Германию», даже если благодаря германскому упорству война затянется. А при победе союзников Брест-Литовский мир «рассеется, как дым». На этом совещании за полгода до победоносного окончания войны союзниками Нольде оказался плохим пророком, а Козаков лишний раз показал себя дальновидным дипломатом.

Наконец я, присоединившись к остальным членам совещания, указал на несовместимость имевшейся в Брест-Литовском мире статьи об уважении «к германской частной собственности» с социалистической системой большевистского хозяйствования. Если принять во внимание, что большевики обязались по Брест-Литовскому миру восстановить экономическое положение германских подданных (и даже «германских колонистов»), т.е. произвести аннулирование нашего ограничительного законодательства против немцев (в разработке которого я принимал активное участие и потому знал о невозможности возвращения к status quo ante bellum), а также явное стремление Германии сделать из России экономическую базу для всего Востока, то Брест-Литовский мир, считал я, положил бы начало немецкому игу, более тяжёлому, чем татарское. Мой коллега по министерству А.В. Сабанин, работавший в Экономическом департаменте и впоследствии перешедший к большевикам, говорил, что таможенное отделение Украины от России парализует экономическую жизнь всей страны, как её украинской, так и великорусской части.

Молчал лишь Н.Н. Покровский. Председатель, чувствуя, что теряет почву, обратился к нему, но Покровский в самых любезных выражениях в адрес Нольде и его «в высшей степени остроумных предложений» сказал, что считает его основной ошибкой при построении всего доклада оптимизм в переоценке сил Германии и пессимизм в недооценке сил союзников: «Разве сильная Германия могла бы потерпеть в России большевизм, при котором ни политические, ни экономические русско-немецкие отношения не смогут наладиться? Сам союз монархической Германии с большевизмом указывает на безвыходность военного положения Германии… Я уверен в победе союзников над Германией, — сказал Покровский, — но я не уверен в их отношении к нам», и он ядовито улыбнулся. В ответ на мои слова о «немецком иге» Покровский холодно добавил: «Иго может быть и не немецкое, а всё же иго». После этого он высказал ряд соображений финансово-экономического характера, из которых сделал вывод, что подведение итогов войны заставит союзников «отыграться либо на Германии, либо на России, а вернее — на двух вместе».

На этом наше затянувшееся совещание кончилось. Нольде поблагодарил участников за их освещение Брест-Литовского мира, но был явно разочарован отношением к своей затее. Он ожидал большего. Возвращались домой мы втроём — Нольде, Козаков и я. Козаков с большой похвалой отозвался о Покровском и сказал то, что проскальзывало у многих из участников: надо выждать. «Германофильская ориентация преждевременна, — говорил Козаков, — пока немцев не разобьют, с ними нельзя разговаривать, они не представляют союза с Россией на равных началах, а всё на началах подчинения». Наконец, когда Козаков ушёл и я остался с Нольде, он обрушился на большевиков, обозвал их «изуверами», сказал, что они «поумнеть не могут, да и если начнут, сразу окажется много людей умнее их и они станут ненужными». Затем стал расспрашивать меня, что я делаю, и пригласил к себе на периодические совещания.

Подведя итоги тому, что говорилось на совещании Нольде, я убедился, что выжидание — единственная позиция, которую навязывала нам объективная обстановка. До тех пор, пока не выяснятся общие результаты войны, никакая дипломатическая деятельность в условиях советского режима невозможна. Хотя Нольде и смеялся над «лояльностью» нашего комитета ОСМИДа, но его германофильство и его деятельность были заранее обречены на неудачу.

Заманчивые посулы Иоффе

Тем не менее, как я мог убедиться в течение всей весны 1918 г. вплоть до июня, когда я уехал в Нижний Новгород к сестре, Нольде лихорадочно работал, стараясь привлечь к своей германской ориентации максимальное число людей. Основав вместе с приват-доцентом Загорским, социалистом по убеждению, журнал «Международная политика и мировое хозяйство», Нольде привлёк меня к сотрудничеству, поручив мне разработку польского вопроса. Человек осторожный, Нольде не стал повторять своего опыта с совещаниями по Брест-Литовскому миру, поняв, что среди петербургской бюрократии не встретит поддержки в немедленном переходе к германской ориентации. Он перешёл к научно-публицистической деятельности и в своём журнале тонко и осмотрительно, но упорно проводил свои мысли. Параллельно с этим, как я уже упоминал выше, он вместе с А.В. Кривошеиным, впоследствии премьером генерала П.Н. Врангеля, ездил к графу Мирбаху, безуспешно пытаясь договориться с немцами о свержении большевиков и об учреждении монархического правительства в России. Но интересна была не столько сама публицистическая деятельность Нольде, сколько то, что было за кулисами редакции.

Нольде не скрывал от меня своих усилий по непрестанной организации группы людей, «могущих заменить большевиков» в качестве правителей России. Вовлекал он в свою орбиту и наш ОСМИД. Перед самым моим отъездом из Петрограда в начале июня я был чрезвычайно удивлён, когда один из самых видных членов комитета ОСМИДа, отсутствовавший с декабря по май, М.М. Гирс, бывший помощник В.И. Некрасова, начальника Среднеазиатского отдела, пришёл на квартиру моих родственников, у которых я жил, и завёл совершенно «конфиденциальный» разговор о возможной «реконструкции дипломатического ведомства». Тема разговора меня крайне удивила, так как это была эпоха расцвета весьма дружеских отношений Мирбаха с большевиками. Правда, брезжила уже надежда на поражение немцев, но германская армия была ещё далеко не сломлена.

Гирс самым таинственным образом сказал мне, что есть надежда на быстрое свержение большевиков в силу «радикальной международной перемены». На мой вопрос, не говорит ли он о возможной победе союзников, Гирс ответил «нет». Но он решительно протестовал против всякой «ориентации». «Ни союзники, ни немцы, а Россия — вот наша программа», — закончил он. Ввиду антантофильской ориентации комитета ОСМИДа такое заявление было молчаливым приглашением в случае чего перейти и к германской ориентации. Я не стал углублять этот вопрос, зная, что наша линия поведения зависит не от Гирса, а от комитета, чьё настроение было мне известно в точности. Что меня интересовало, так это «возможность реконструкции ведомства».

Между тем Гирс вынул списки служащих министерства и начал составлять отделы и департаменты. В течение часа на большом листе белой бумаги был восстановлен весь механизм дипломатического ведомства. Гирс был в это время заместителем князя Голицына по председательствованию в комитете ОСМИДа, а я продолжал оставаться секретарём ОСМИДа, так что наш разговор имел характер совещания президиума. Любопытно, что, если бы в это время, в июне 1918 г., произошёл переворот, не только наше дипломатическое ведомство могло бы быть восстановлено полностью, но и все остальные министерства. Так мне сказал Гирс, заявив, что в ЦК Союза союзов, который я перестал посещать уже месяца полтора за абсолютной бесполезностью, произвёл «пробную мобилизацию» и она дала блестящие результаты. Почти весь командный состав чиновничества ещё оставался в Петрограде, и начиная от кандидатов в министры, товарищи министра, директора департамента вплоть до столоначальников — все правительственные институты могли быть восстановлены и начать работу без всякого ущерба для дела.

Уже через год, когда я ненадолго приехал в Петроград, налицо были радикальные изменения, и «пробная мобилизация», если бы кто-нибудь захотел её произвести, наверное, кончилась бы неудачей. Само собой разумеется, мы не касались вопроса о министре, но товарищем министра должен был остаться Нератов, а вместо уехавшего Петряева мы говорили о Нольде. Ввиду «измены» Доливо-Добровольского на мою долю выпадало при этом не только исполнение обязанностей юрисконсульта министерства, но и руководство всеми отделами Правового департамента также и по консульско-административной части на правах управляющего департаментом.

Составив подробный проект всего штата дипломатического ведомства, сообразуясь с наличием на местах тех или иных чиновников и удостоверясь в возможности немедленно «стать на работу», я за чашкой чая разузнал о деятельности ЦК Союза союзов, который считал тогда уже потерявшим значение. По словам Гирса, добросовестно наблюдавшего его за последние два месяца, там до сих пор продолжалась ликвидация саботажа, который всё никак не удавалось ликвидировать, потому что большевики проводили в ведомства своих людей, недоверчиво относившихся к кадровому чиновничеству. В связи с переездом в Москву многим главарям саботажного движения удалось незаметно укрыться и приспособиться к новому порядку вещей. В то же время происходили бестолковые трения с партийными комиссарами, в чём-то подозревавшими чиновников и старавшимися их так рассадить, чтобы они не попали на старые места, причём часто происходили курьёзы, так как большевики не считались со специальностью и сами впоследствии попадали впросак.

Помимо этой «ликвидационной» деятельности ЦК Союза союзов, потеряв прежнее значение генерального штаба антибольшевистского движения, каким он был в первые дни Октябрьской революции, оставался информационным центром, причём там же был узел всевозможных, иногда сенсационных, слухов о близости свержения большевиков и т.п. Как я ни старался узнать от Гирса причину неожиданной «пробной мобилизации» ЦК Союза союзов, а также не оправдываемого обстановкой оптимизма в отношении близости какого-то переворота, я так и не смог этого сделать. Думаю, что и сам Гирс этого не знал, а может быть, ЦК Союза союзов был сознательно введён кем-то в заблуждение.

Через несколько дней после этого многозначительного визита ко мне председателя комитета ОСМИДа я получил от него приглашение на заседание комитета с припиской: «Ваше присутствие как секретаря Общества служащих министерства абсолютно необходимо». Приписка объясняется тем, что из-за отсутствия существенных вопросов я в последнее время перестал посещать комитет. Конечно, я пошёл, так как мне хотелось выяснить причину внезапных планов «реконструкции ведомства». На этом заседании комитета, на котором присутствовали помимо его членов и начальники некоторых отделов, М.М. Гирс сделал доклад о «пробной мобилизации» и, сохраняя ту же сдержанность, что и в разговоре со мной, предложил выработанную нами схему «восстановления центрального управления дипломатического ведомства». Гирс был выслушан с величайшим вниманием, и наши чиновники с интересом стали рассматривать схему, возбуждённые этим проблеском надежды.

Наш план, несмотря на свою фантастичность, взволновал их необыкновенно. Само собой разумеется, Гирсу задали вопросы, на каком основании производится такая «пробная мобилизация», нет ли здесь «большевистского манёвра, чтобы лишний раз ложными надеждами обмануть чиновников дипломатического ведомства». Гирс улыбнулся, но в ответ заявил, что у него имеется предложение от большевиков о занятии минимум 10 мест в берлинском большевистском посольстве Иоффе, через третьих лиц обратившегося в комитет ОСМИДа, о котором он уже был достаточно хорошо осведомлён. Это предложение, как сообщил Гирс, было первым предложением со стороны большевиков, и при том направленным прямо в комитет, а не отдельным лицам. Гирс сообщил, что вообще это предложение нельзя рассматривать как изолированный шаг, и если наши чиновники захотят служить в центральном управлении ведомства, то они, конечно, всегда и сейчас же могут устроиться, причём если они предпочитают вести переговоры не по отдельности, а через комитет ОСМИДа, то большевики согласны и на такое «возвращение оптом».

Для большей точности Гирс добавил, что те из чиновников, которые поедут к Иоффе, могут рассчитывать на самые высокие посты, вплоть до советника посольства и секретарей, так как в отношении дипломатического персонала Иоффе получил от Чичерина carte blanche. Вновь поступившие чиновники снова зачислялись на государственную службу с зачётом прежней службы, правом на пенсию и т.д., причём, конечно, ни о каком мщении за прежний саботаж не могло быть и речи. Гирс сказал, что это «первое серьёзное предложение большевиков», и просил высказаться.

Сколь выгодным и соблазнительным ни казалось такое предложение, в комитете не нашлось ни одного человека, который принял бы его, хотя некоторые из присутствующих, например А.В. Сабанин, впоследствии и пошли на дипломатическую службу к большевикам. Мы не могли не высказаться отрицательно, так как по резолюции последнего общего собрания служащих министерства 19 января 1918 г. не имели права занимать «политические должности», а посольская служба в Берлине была, несомненно, квинтэссенцией большевистской политики. Я, со своей стороны, указал, что мы можем рассматривать предложение Иоффе лишь после отмены названной резолюции, а её нельзя отменить без нового общего собрания всех служащих министерства. Гирс сказал, что это абсолютно невозможно, поскольку если Иоффе сделал нам это предложение, то только в условиях «доверительности», а на собрании, где больше 200 человек, такие предложения не могут обсуждаться, так как Иоффе будет изобличён в «соглашательстве с саботажниками» и всё предложение рухнет. Иоффе обращается с этим предложением к «профессиональным дипломатам» в их комитет, но он может договариваться, если комитет предпочтёт, и с отдельными лицами. Его обращение в комитет объясняется желанием быть «корректным» в отношении этого органа, о деятельности которого им известно в Комиссариате иностранных дел, и они таким образом думают получить «настоящий квалифицированный дипломатический персонал».

Гирс, однако, признал, что ведение переговоров комитета ОСМИДа с Иоффе или с каким-либо иным советским дипломатом невозможно, так как наша организация нелегальная и, следовательно, мы всегда рискуем попасться в лапы советской власти. Он, чувствуя заранее безуспешность попытки Иоффе, считал всё же необходимым довести до сведения комитета это предложение, полученное «из абсолютно надёжного источника». Симптоматичным, во всяком случае, было совпадение во времени предложения Иоффе с «пробной мобилизацией» ЦК Союза союзов, которая имела обратный смысл, т.е. подготовлялась как будто бы на случай свержения большевиков.

Несомненным было и то, что дипломатическая работа большевистской власти только начиналась. Техническая и политическая неудача с конечной капитуляцией большевистских агентов в Брест-Литовске научила их ценить настоящих кадровых дипломатических работников. Поэтому естественным было их стремление привлечь на дипломатическую службу старых чиновников, хотя бы и недавних саботажников. Что представлялось прямо необъяснимым, так это то, что предложение было направлено в комитет ОСМИДа, явно антибольшевистскую организацию, для занятия дипломатических постов в берлинском посольстве, т.е. самом ответственном и опасном для большевиков пункте. Ведь если бы комитет ОСМИДа «поставил» в берлинское посольство своих членов, кто мог бы поручиться, что он не сохранил бы с ними тайную связь? Таким образом дипломатическая подноготная большевистско-германских отношений была бы вскрыта. Иоффе явно этого не боялся, и его предложение по своей смелости граничило с вызовом, ведь он предлагал нам, комитету ОСМИДа, направить чиновника на такой важный пост, как пост советника посольства, т.е. правой руки посла и заместителя на время его отъезда.

Было очевидно, что все имевшиеся у нас сведения касательно советского «безлюдья» получили наглядное доказательство. Комиссариат иностранных дел вынужден был обратиться к чиновникам, в сущности, царского дипломатического ведомства, так как при Временном правительстве, как я отмечал во II части моих записок, изменений в личном составе у нас произошло очень мало, а из крупных чиновников ушёл лишь Нольде, кроме, конечно, А.П. Извольского и С.Д. Сазонова — бывших царских министров — и А.А. Половцова, случайно очутившегося на посту товарища министра при Б.В. Штюрмере, а также Ю.П. Бахметева, посла в Вашингтоне, и Неклюдова, бывшего посланником в Стокгольме. В остальном это был целиком царский дипломатический корпус. И вот теперь, после заключения Брест-Литовского советского мира, царские дипломаты приглашались в Берлин для установления «традиционно дружественных и добрососедских» русско-германских отношений. Была в этом историческая сатира, которую Иоффе не чувствовал, делая нам своё предложение.

Отрицательное решение по этому предмету тем не менее не могло исчерпать вопроса, так как Гирс сказал, что, по имеющимся у него сведениям, Чичерин вообще разыскивал профессиональных дипломатов и в комиссариате даже рассматривался проект их принудительной мобилизации, но потом этот план был отброшен, так как по самому существу своему дипломатическая служба требует конфиденциальности и доверия, а при такой мобилизации советская власть может насадить к себе своих злейших врагов. Поэтому было решено переменить тактику и вместо угроз и принуждения не скупиться на самые заманчивые посулы. И действительно, как видно, Иоффе не скупился. На этот раз по окончании заседания комитета ОСМИДа наши чиновники расходились в очень приподнятом настроении, так как наши враги в нас нуждались, а «пробная мобилизация» при всей своей фантастичности всё же представляла из себя какое-то «шевеление» в антибольшевистских кругах. Перед отъездом в Нижний Новгород я навестил Нольде, который, оказывается, был целиком в курсе последних событий в комитете ОСМИДа.

Недопустимость «контрактов с совестью»

Это было моё последнее свидание с Нольде перед отъездом из Петрограда. (В 1919 г., когда я увидел его опять там же, обстановка и его настроение были совершенно иными.) Нольде был в очень приподнятом и явно оптимистическом состоянии духа. Наши дипломатические новости его интересовали, но к предложению Иоффе он относился скептически. Сам он в берлинском посольстве служить не собирался, место советника посольства было ему мало по служебному рангу, но самое главное — он не скрывал каких-то неопределённых надежд на быстрое изменение политического положения. В то же время он с чрезвычайным вниманием отнёсся к «пробной мобилизации» и похвалил нас с Гирсом за то, что мы так быстро смогли составить схему «реконструкции ведомства». В самом деле, говорил он, международное положение таково, что только чудом большевики могут удержаться.

В апрельских номерах «Речи» в исторических статейках, в которых в обычной для него манере истина искусно подгонялась под нужную политическую тенденцию, Нольде обрисовывал реставрацию Бурбонов и настроение всех тех, кто думал, что после ухода в 1820 г. оккупационных союзных войск Бурбоны будут сметены, объясняя, почему этого не случилось. Не забыл Нольде и Талейрана, в 1814 г. «случайно» оставшегося в Париже и сыгравшего немалую роль при восстановлении Бурбонов. Я имею все основания думать, что Нольде ждал только момента, чтобы обнаружить талейрановскую «эластичность», в отсутствии коей он упрекал и Сазонова, и всю нашу дипломатию, продолжавшую верить в союзников.

Со мной он был откровенен и говорил, что «и на чужих штыках можно сидеть», что это неизбежно для всякого будущего русского правительства, так как самостоятельно никакое национальное правительство не продержится и двух минут. Его вера в победу Германии была так велика, что он предсказывал окончание войны через несколько месяцев и считал большевиков «военным явлением» и следствием нахождения во время войны под ружьём миллионов людей. Большевики, по словам Нольде, нужны будут немцам ещё несколько месяцев, и нам следует быть готовыми «принять большевистское наследство».

Нольде говорил так, будто восстановление Романовых на немецких штыках дело совершенно решённое, и высказывал мне свои соображения о польском, финляндском и прочих инородческих вопросах, считая по-прежнему, что Брест-Литовский мир явится базой будущих русско-германских отношений. Будущее ему представлялось как постепенное возвышение Германии и — не сразу, по этапам — России до степени величайших мировых держав, которые должны будут низвести Англию и Францию до положения третьестепенных государств. С циничной улыбкой говорил Нольде, что наши «тайные договоры» дали ему блестящий материал для его практических занятий в Политехникуме по истории русской внешней политики и что всё это мечты, о которых пока надо забыть. Наконец, Нольде сказал, что России нужно найти своего Маргиломана и последовать примеру Румынии, вынужденной пойти на сепаратный мир с центральноевропейскими империями[12]. Он жаловался на «отвлечённость» русской интеллигенции, которая никак не может понять всю условность в международной политике словечек «друг» и «враг», на её склонность смотреть на всё с «идеологической» точки зрения.

В связи с его намёком на неудачу того совещания о Брест-Литовском мире, на котором он председательствовал, я заметил, что расхождение с ним по вопросу о германофильской ориентации базируется не на идеологии, а на том, что победа Германии в мировой войне не кажется неминуемой. Между тем при поражении Германии германофильство лишается для России всякого практического смысла. Я напомнил Нольде и слова Козакова (как я узнал впоследствии, такого же мнения держался и наш бывший министр Н.Н. Покровский) о том, что сейчас «германофильская ориентация преждевременна». Козаков ожидал победы союзников, в чём расходился с Нольде (у которого, кстати сказать, он сотрудничал в его журнале), но боялся, что союзники расплатятся с Россией за её «измену» в Брест-Литовске и что положение Германии и России будет тогда до крайности незавидным; что тогда, и только тогда, возможна будет германофильская ориентация России, приемлемая для небольшевиков. В комитете ОСМИДа, который Козаков не раз посещал и после ареста, когда один из наших экспансивных членов воскликнул, что он дал бы себя расстрелять ради того, чтобы Россия попала в положение Индии, под владычество англичан, Козаков его спросил: «А вы в Индии были?» Услышав отрицательный ответ, он улыбнулся: «Вы бы тогда этого не сказали».

Как я упоминал в отчёте о совещании, и Н.Н. Покровский в осторожной форме высказал мысль о «преждевременности» разговоров о германофильской ориентации. Естественно также, что условия для переговоров с Германией в час её победы и в час её поражения различны, а какую степень хищности проявляла побеждающая Германия, видно было по её поведению в Брест-Литовске. На все эти доводы Нольде, словно в ослеплении, возражал: «Преждевременно, преждевременно, а сепаратный мир с Германией при царе не смогли устроить»…

Так менялись люди, не успевавшие за ходом событий и считавшие себя более дальновидными, чем те, в чьих руках была власть. Ведь я-то был свидетелем того, как он высказывал совсем иные взгляды, когда сепаратный мир с Германией был так же неприемлем для Нольде, как и для всех нас, но когда он был фактически возможен. Германофильская деятельность Нольде с осени 1917 г. по лето 1918 г., равно как и его тайный сговор с А.В. Кривошеиным об образовании крупной германофильской монархической и буржуазной партии, была «преждевременна», потому что Германия была на краю краха, и Гинденбург и Мирбах, не желавшие интересоваться возможностью реставрации Романовых «на германских штыках», оказались более дальновидными, чем их русские друзья.

Совершенно неожиданно в конце нашего разговора Нольде вдруг объявил себя «человеконенавистником» — единственный урок, который можно вынести из революции. Показав мне не в первый раз свою папку с приготовленным «Курсом частного международного права», который ему так и не довелось опубликовать, он высказал желание «заняться только наукой, оставив политику». Это все были признаки «новых решений» и невыраженной, быть может, подсознательной «тяги в Европу», которая начинала овладевать всеми культурными русскими людьми, не желавшими ради интересов момента жертвовать своей совестью.

Германофильство Нольде, приспособленчество людей, окончательно попавших под советское ярмо или после впрягшихся в белое движение, словом, та или иная политика нешуточных «контрактов с совестью» была не по плечу многим из тех, кто теоретически был готов на «талейранство». Нольде, несмотря на цинизм его высказываний, так же как и прямодушный до непозволительности Сазонов, не мог подписать фаустовский контракт за счёт России. Его деятельность, какой бы активной она ни была (свидание Нольде и Кривошеина с Мирбахом), была заранее обречена на неудачу, потому что у Нольде не было ленинского экспериментаторского подхода к России. Вот почему и вышедшая впоследствии книга Нольде о Ленине оказалась написанной в антибольшевистском духе.

Для Нольде, как и для очень многих русских интеллигентов, принявших участие в белом движении, несмотря на всю их «эластичность», Россия оставалась Родиной, и, как в истории о Соломоновом суде, они предпочитали, чтобы Россия осталась в большевистских руках, а не была рассечена иностранцами. С уверенностью говорю, если бы Нольде и Кривошеин убедили Мирбаха и германское правительство в необходимости свержения большевиков, то через несколько дней они вышли бы в отставку (как это было с Нольде и Струве в мае 1917 г. в связи с уходом Милюкова) не в силах преодолеть брезгливости по отношению к германским хищникам в эпоху Брест-Литовского мира.

Я ушел от Нольде, мысленно успокоенный, что из его попыток повернуть колесо русской истории ничего не выйдет именно по этим внутренним психологическим причинам. Таков был вывод из всего саботажного движения. Люди, которые впоследствии подняли братоубийственную гражданскую войну, где «русские сражались с русскими» (выражение красноармейца во время гражданской войны, слышанное мною и произнесённое с характерным хвастовством и молодечеством), эти самые люди не могли договориться в кабинете с глазу на глаз с немцами, которые им не доверяли, считая их лучшими патриотами, чем Нольде и Кривошеин хотели казаться. Немцы знали, что только крайне левая фракция русской интеллигенции, а именно те, для кого интернационал стал «анационалом», только те могли предать Россию, надеясь отыграться на другом, т.е. на мировой революции, будто бы неминуемой после мировой войны.

Н.В. Муравьёв и А.В. Сабанин

Через несколько дней я снова уехал в Нижегородскую губернию, в Сормово. Позже я вернулся в Петроград лишь для того, чтобы с ним проститься. В Сормове я пробыл с июня по сентябрь 1918 г., причём здесь мне пришлось впервые для себя лично решать вопрос об отношении к большевикам, уже, так сказать, с семейной точки зрения. Как я писал выше, именно здесь я получил приглашение на советскую дипломатическую службу «как сын Н.Г. Гарина-Михайловского», морально и материально поддерживавшего марксизм в России и основавшего первую легальную марксистскую газету в Самаре (начало 90-х годов). Это предложение было передано мне через моего зятя; тот встретился в Москве с одним из членов ЦК коммунистической партии Л.М. Михайловым, служившим когда-то частным секретарём у моего отца, человеком, которому мы всегда протежировали и который постоянно и во время войны бывал у нас в Петрограде.

Михайлов отлично знал о моей деятельности в министерстве. Он сам писал на дипломатические темы, подписываясь «Diplomaticus», и у нас часто бывали споры, ибо он придерживался совершенно иного взгляда на политику, чем я. Получив значительное влияние в партии, Лев Михайлович не мог, конечно, забыть о нашей семье не только потому, что видел от неё столько хорошего, но и потому, что знал, как никто, о материальной поддержке социал-демократической партии моим отцом в 90-х годах и начале 900-х. Ему очень хотелось привлечь меня к советской дипломатической службе. Встретив в Москве моего зятя, он спросил, где Гаря (моё уменьшительное имя), и сказал, что Чичерин налаживает дипломатический аппарат и я им буду чрезвычайно полезен. Мой зять ответил, что не знает, где я нахожусь, хотя я в это время жил у него в Сормове. Тогда Михайлов просил передать мне, когда выяснится моё местопребывание, чтобы я немедленно явился к Чичерину, всё остальное «устроится само собой».

Здесь, у моей сестры в Сормове, вдали от всяких саботажных комитетов я просто в силу сложившихся семейных обстоятельств мог бы без всякого труда перейти на советскую дипломатическую службу и занять немаловажный пост. Думаю, что в силу вышеупомянутых семейных антецедентов отношение ко мне коммунистической партии было бы нисколько не хуже, чем царского или Временного правительств. Если я этого не сделал, то лишь потому, что не мог смотреть на дипломатическую службу, как итальянские кондотьеры смотрели на военную. Ни для кого, однако, из наших чиновников, перешедших затем на советскую службу по дипломатической части, этот переход не был столь простым и естественным, а может быть, и выгодным, каким он был бы для меня.

В связи с этим считаю нужным отметить переход к большевикам в это лето 1918 г. нескольких чиновников, а именно Н.В. Муравьёва, сына бывшего министра, и А.В. Сабанина, который, как я писал, был очень заметным чиновником по II Департаменту (Консульскому), коим при царском правительстве управлял Нольде, а при Временном — Доливо-Добровольский.

Н.В. Муравьёв был, увы, фигурой, весьма характерной для дипломатического ведомства. Замечателен он был тем, что не имел никакой специальности и никаких особых знаний ни в какой области. Для него, следовательно, не существовало никаких препятствий к занятию любого поста. Человек ещё совсем молодой (тогда ему было 32 года), он тем не менее, не будучи ничем примечателен и не имея никаких заслуг перед министерством, беспрерывно замещал во время войны самые интересные и завидные для молодых чиновников должности. Так, он был в дипломатической канцелярии в Ставке главнокомандующего, отсюда с англичанами ездил на Мурман, затем несколько раз совершал по самым секретным делам курьерские поездки за границу и был на всех межсоюзных военных конференциях в качестве «представителя Министерства иностранных дел». Его «специальностью» во время войны стало «нахождение при генералитете», хотя он и был штатским. Вид его приобрёл даже некоторый военный оттенок, так как он скомбинировал себе какую-то особенную форму, среднюю между гражданской и военной («земгусарскую»), и в министерстве щеголял в высоких сапогах, чем поражал случайных посетителей.

Его должность была «чиновник по особым поручениям при министре», т.е. самая неопределённая. Часто бывал он и у нас в Юрисконсультской части (с Нольде он был на ты), опять-таки по неопределённым делам. Если ему поручалось случайно какое-нибудь дело, то он в лучшем случае его безнадёжно запутывал, в худшем — портил и всегда переходил на новое с повышением. И при царском правительстве, несмотря на его абсолютную бесполезность, им не пренебрегали, а при Временном, в эпоху М.И. Терещенко, он стал просто необходим. Терещенко в силу своего дилетантизма нуждался тоже в дилетанте «из дипломатов», и вот эту-то печальную фигуру царизма он приблизил к себе настолько, что сделал его «начальником кабинета министров» — должность, скопированная с парламентских западноевропейских стран, но у нас, как показали события, такая же излишняя, как и сам Н.В. Муравьёв. Муравьёв неотступно был с Терещенко, и когда произошёл переворот, то 27 октября 1917 г. при объявлении забастовки Муравьёв был среди участвовавших и голосовавших. В злобном настроении, еле сдерживаясь при виде Троцкого, Муравьёв уехал в Ставку якобы для организации чего-то вроде «отпора большевикам». Вскоре, однако, он попал в Москву, где занялся публицистической деятельностью в газете «Заря» с сильным националистическим оттенком.

Муравьёв, как я уже отмечал, «осведомлял» от имени министра наши посольства и миссии за границей о внутренних событиях в наивно-оптимистическом тоне. Эти «муравьёвские осведомления» беспрецедентны и, попав когда-нибудь в архив, явятся свидетельством непозволительного легкомыслия, которым отличалось министерствование Терещенко. Между тем именно Муравьёв в эпоху Временного правительства вместе с П.Н. Врангелем и адмиралом Бубновым сочинял в Ставке будущие штаты Добровольческой армии. Это мне рассказал князь С.А. Гагарин, служивший вместе со мной в 1920 г. в посольстве в Константинополе, а Гагарин был нашим чиновником в дипломатической канцелярии при Ставке и, следовательно, находился вполне в курсе того, что там делается.

Летом 1918 г. Муравьёв был привлечён к суду и обвинён в антибольшевистской деятельности, но во время процесса проявил «эластичность», публично раскаявшись на суде в своих публицистических статейках. Затем уже начинается «советская карьера» Муравьёва, сначала служившего у Троцкого по военно-дипломатической части, а потом у Чичерина по чисто дипломатической. Муравьёв решительно перекинулся к большевикам, и, наверное, ему нетрудно было доказать свою абсолютную бесполезность как царскому, так и Временному правительству и тем самым проложить себе путь к дальнейшим успехам. В эпоху белого движения союзные дипломаты, находившиеся при белых генералах, спрашивали меня с недоумением, как царский дипломат может служить большевикам. Мне приходилось с искренностью, которой они не верили, отвечать, пожимая плечами: «Какой же это дипломат!»

А.В. Сабанин был совершенно иного склада и иных способностей. Это человек с выдающимися деловыми данными и «американизмом» в работе. Кончив Александровский лицей, он, между прочим, хотел пойти по научной части (по кафедре международного права) и, будучи первым учеником, приступил по существующим правилам к экзаменам за университет. Его однокашник, будущий профессор уголовного права Н.С. Тимашев, выдержал это испытание, Сабанин же потерпел неудачу у профессора Д.Д. Гримма по римскому праву. Гримм принял на свою душу этот провал, так как Сабанин отнёсся болезненно к своей неудаче и поступил в Министерство иностранных дел по II Департаменту (Консульскому). Позднее, когда я поступил в министерство к Нольде, Сабанин, как я совершенно случайно узнал, отзывался обо мне с абсолютно незаслуженной, явно преувеличенной похвалой («будущий Мартенс…»). Тем не менее он не раз проговаривался мне, что завидует моей возможности совмещать науку с дипломатической службой.

Превосходный чиновник, глубочайший оппортунист в политическом отношении, Сабанин перед самым февральском переворотом был ярым монархистом, а перед Октябрьской революцией — «народным социалистом». Естественно, он с его деловым и оппортунистическим характером должен был страдать от саботажа, и как только мы по постановлению январского общего собрания служащих министерства позволили нашим работникам поступать на советскую службу (не по политической части), он поступил в Министерство путей сообщения, где работал его брат, инженер-путеец. В апреле 1919 г. я встретил Сабанина в Петрограде в этом министерстве. Встреча была неожиданной, мы расцеловались и обрадовались друг другу, так как в 1918–1919 гг. совершенно не встречались. Подобно тому как в прежнее время он работал в дипломатическом ведомстве, Сабанин и теперь одновременно диктовал двум барышням какие-то две разные бумаги, говорил со мною и писал. При этом говорил он совершенно откровенно, но беспрерывной диктовкой писем не давал своим «совбарышням» возможности вникнуть в наш разговор. Называя по имени и отчеству «Сергея Дмитриевича» (Сазонова), который был тогда в Париже, где происходил Версальский конгресс, он отозвался о нём весьма резко, говоря, что он сам (Сазонов) принимает свой «писк» за «голос России». Так же неодобрительно отозвался он и о наших коллегах, лелеющих «бессмысленные мечтания», пародируя знаменитую фразу Николая II к тверскому дворянству[13].

Самый вид Сабанина был уже совсем «советский»: кожаная куртка, высокие кожаные краги. Он приобрёл «защитный вид» и для разнообразия, хотя раньше не носил бороды, теперь отпустил небольшую бородку. Как я потом узнал, Сабанин, бывший лицеист и преображенец, заядлый юдофоб, женился на еврейке. Из разговора с Сабаниным я понял, что он уже готов к переходу в Комиссариат иностранных дел, ему оставалось только переехать в Москву, что он и сделал. Он принял (и до сей поры принимает) самое деятельное участие в советском дипломатическом корпусе, подписывая свои статьи «профессор А.В. Сабанин». Не сомневаюсь, что его ценят, и, как это ни странно, сабанинская мечта о научной карьере по международному праву, не удавшаяся при царском строе, до известной степени осуществилась при большевиках, так как в Комиссариате иностранных дел он совместно со «сменовеховцем» Ключниковым редактирует издание современных международных договоров. Начиная с Версальского договора на обложке рядом с именем Ключникова красуется столь знакомое нам имя «проф. Андрей Сабанин».

Сабанин не играл столь видной роли у нас в министерстве, там международников было немало — барон М.А. Таубе, барон Б.Э. Нольде, А.Н. Мандельштам стояли ему поперёк дороги, но с Ключниковым Сабанин мог быть на равной ноге, в особенности принимая во внимание его исключительную деловитость. Сабанин был также членом комитета ОСМИДа и, не в пример Муравьёву, поступил на советскую службу не сразу и, может быть, не без внутренних колебаний, так как любил дипломатическую карьеру и относился к ней серьёзно, являясь по чиновной части человеком больших способностей. После упомянутой встречи я с Сабаниным не виделся, хотя в эпоху белого движения всё время о нём слышал. В 1920 г. Сабанин на основании своих прежних отношений с нами даже советовал нашим чиновникам, больше того, «убеждал» их служить в советском Комиссариате иностранных дел, а брат его подписал известное обращение к антибольшевистской интеллигенции о прекращении саботажа и возвращении на родину.

Немцы и власть большевиков

Лето 1918 г., проведённое мною в Сормове, было критическим для советской власти. Такие события, как убийство государя и всей царской семьи, убийство Эйхгорна в Киеве и Мирбаха в Москве, попытка левоэсеровского переворота и развал их коалиции с большевиками, наконец, ярославское восстание и террор в августе в связи с каплановским покушением на Ленина — всё это, не говоря о волжском и заволжском движении чехословаков, а также фазе военных неудач Германии на Западном фронте, предвещавших её конечное крушение, свидетельствовало о том, что большевистские узурпаторы были на волосок от гибели.

Ретроспективно мне к концу лета стали понятны и «пробная мобилизация» нашего саботажного ЦК Союза союзов, о которой я писал выше, и зондирование почвы со стороны Нольде, и более тонкое зондирование Покровского в петербургских бюрократических кругах относительно германофильской ориентации на базе Брест-Литовского мира, и вся «деятельность» Нольде — Кривошеина по созданию буржуазно-монархической германофильской если не партии, то группы, достаточно решительной, чтобы взять власть в свои руки, и, наконец, нелепые в той обстановке слухи из крайне правых кругов, будто большевики существуют лишь в качестве ширмы для монархии, и постоянные заманивания саботажных чиновничьих кругов. Всё это в сормовском уединении становилось мне ясным, но если тем не менее большевики в этот момент остались у власти, то практически только потому, что в России в это время источником власти в буквальном смысле слова были немцы, а для немцев были приемлемы лишь большевики, все остальные политические партии либо были антантофильски настроены (от левых эсеров до умеренных правых), либо немцы им не доверяли, как группе Нольде — Кривошеина, несмотря на страстное и нескрываемое желание последних встать у руля России.

Здесь я должен на основании некоторых доверительных высказываний Нольде и других русских, стоявших близко к немцам, отметить одно обстоятельство, проливающее свет на отношение немцев к русским германофилам. Это обстоятельство тогда не составляло секрета, оно открыто и оживлённо комментировалось в петербургских чиновничьих кругах весной и в начале лета 1918 г. Только после убийства Николая II с семьёй я придал ему то значение, которого оно заслуживало. Речь идёт об отношении немцев не к монархии вообще (естественно, монархическая Германия сочувствовала в принципе восстановлению монархии в России), а к Николаю II и в целом к Романовым. Здесь было самое резкое несовпадение их взглядов со взглядами русских германофилов (типа Нольде — Кривошеина или просто балтийских немцев, натерпевшихся за время войны гонений за свои двухсотлетние привилегии).

Русские монархисты-германофилы хотели попросту восстановления на престоле Николая II и уничтожения всех следов Февральской революции, они соглашались и на Брест-Литовский мир, и на союз с немцами в будущем, но в качестве монарха настаивали именно на Николае II не потому, что им была дорога личность последнего царя, но из принципа легитимизма. Николай II уже превратил в своё время манифест от 17 октября 1905 г. в «потерянную грамоту», мог он сделать то же самое и со своим манифестом об отречении, тогда и манифест вел. кн. Михаила терял юридическое значение, Николай II восстанавливался на троне, и всё шло по-старому. Такова была программа монархистов. Немцы за помощь в восстановлении Николая II на троне вознаграждались нерушимостью русско-немецких дружественных и союзных отношений, а также тяжкими для России территориальными уступками и экономическими выгодами.

Что же касается немцев, то для них вопрос о Николае II представлялся в совершенно ином свете. Во-первых, это был монарх, объявивший им войну, несмотря на все уверения в дружбе к Вильгельму II; во-вторых, это был монарх, который до конца своего царствования так и не пошёл на сепаратный мир и был по-настоящему лоялен по отношению к союзникам — это немцы знали лучше многих русских. Можно ли было верить тому, ради кого пришлось бы снять с Западного фронта несколько дивизий в столь тяжёлое военное время? Какова была гарантия искренности германофильства Николая II и его окружения в случае, скажем, неудачного для Германии окончания войны? Разве союзники не устроят в этой «стране неожиданностей» переворот в свою пользу, даже оставив своего бывшего лояльного союзника на троне или заменив его другим представителем той же династии, уже отошедшей от бисмарковского взгляда на русско-германские отношения?

С другой стороны, заниматься возведением на трон другого лица из династии Романовых было бы крайне сложным экспериментированием, на которое немцы не могли идти в силу международно-политической обстановки. Ввиду сильного напора на Мирбаха просто русских немцев, настроенных монархически, а также русских черносотенцев-германофилов с требованием освобождения Николая II я не исключаю того, что велись весьма деликатные переговоры немцев с самим Николаем II насчёт его взглядов на будущую русско-немецкую дружбу и что ответ царя их не вполне удовлетворил. Но это лишь предположение, фактом, во всяком случае, было то, что немцы в лице Мирбаха не согласились на монархический переворот и замену большевиков, в чьём германофильстве они не сомневались, Николаем II.

Мало того, немцы допустили убийство царя и его семьи, имея полную возможность приказать большевикам этого не делать. Они допустили (если не приказали прямо большевикам это совершить) расстрел того, кто тогда был самым вероятным, самым легитимным и самым удобным кандидатом русского монархического движения. Допустив убийство царя со всей семьёй, немцы обезглавили русских монархистов и, как показало будущее, не ошиблись, так как до сих пор русские монархисты не имеют какого-то одного бесспорного кандидата на русский престол. Никто другой, как русские германофилы, показали всю опасность для истинных интересов Германии восстановления русской монархии в обстановке лета 1918 г., то есть при ещё невыяснившихся результатах мировой войны.

Не желая, конечно, этого, своими переговорами Нольде, Кривошеин и прочие монархисты навели немцев на мысль об опасности для них Николая II и его семьи, не говоря уж о сибирском движении, которое просто могло, захватив царя с семьёй, вызвать величайшее волнение в России в тот момент, когда там ввиду борьбы на Западном фронте должен был бы быть абсолютный мир. Когда Нольде жаловался мне на «легкомыслие и недальновидность» Гинденбурга и Мирбаха, не желавших монархического переворота с Николаем II во главе, то он мог с большим успехом отнести эти эпитеты к себе и своим единомышленникам.

Ясно во всяком случае, что большевики никогда не решились бы на расстрел, не посоветовавшись с немцами или не будучи совершенно точно осведомлены, что те посмотрят на это сквозь пальцы или такой акт будет им определённо приятен. Николай II с семьёй были убиты по меньшей мере при попустительстве немцев. С этого момента между русскими германофилами и немцами разрывается связь, у немцев исчезают друзья из антибольшевистского, хотя и крайне правого, крыла и… 6 июля, через две с половиной недели после убийства царя, Мирбах сам умерщвляется левыми эсерами при полном одобрении этого акта всеми кругами, не исключая и монархических, которых немцы жестоко провели, допустив убийство Николая II с семьёй, объективно им столь выгодное.

Хотя и нет оснований подозревать существования определённого сговора между глубоко оскорблёнными расстрелом царя русскими монархистами и левыми эсерами, столь близкое по датам совпадение убийства царя и убийства Мирбаха станет рассматриваться в самых широких кругах будущего белого движения как Божье возмездие Мирбаху, не пожелавшему «освободить царя». Я не упоминал бы обо всём этом, если бы впоследствии эти события не положили начало совершенно определённому крушению германофильской ориентации в белом движении, так как у нас германофилы были либо у большевиков, либо у крайне правых, а крайне правые ещё много лет спустя не могли простить немцам их нежелание воспрепятствовать роковому для всего русского монархического движения убийству царской семьи во главе с Николаем II.

Россия снова меняет облик

Нельзя сказать, чтобы и Сормово представляло из себя только «русскую провинцию во время революции». Ввиду ярославских и казанских событий[14] сормовские заводы проявляли лихорадочную деятельность, и сам Троцкий приезжал в Нижний Новгород и в Сормово наблюдать за поставкой брони для миноносцев, спущенных на Волгу и участвовавших в отражении наступления против большевиков. Всё это не только вносило нервозность в нашу жизнь, но мы могли вот-вот оказаться в самой полосе военных действий. Наконец, хотя я был уверен в своей личной безопасности, августовский террор чуть не коснулся и меня из-за внезапного ареста моего зятя, занимавшего пост помощника директора завода и заведовавшего изготовлением тех самых броневых щитов для миноносцев, осматривать которые приезжал Троцкий. Я не был арестован только потому, что за несколько дней до ареста моего зятя уехал на дачу под Нижний Новгород.

Арест произошёл следующим образом. Возвратившись однажды домой в третьем часу ночи из инженерного клуба, который продолжал существовать и при большевиках, и закурив папиросу, мой зять в задумчивости смотрел в окно, выходившее в сад. Сидя так в пустой столовой, он машинально заметил отражение в окне огня своей папиросы. Опустив руку, он вдруг увидел, что отражение в окне не исчезло (столовая была освещена электрическим светом). Время было тревожное, только что газеты сообщили о покушении на Ленина, правда, неудавшемся. Не подав виду, что заметил что-то, мой зять спокойно докурил папиросу, прошёлся несколько раз по комнате, напевая вполголоса, так как час был поздний, и ушёл, потушив электричество и лишний раз убедившись в том, что в окне светится красная точка. После этого, тихо предупредив мою сестру о замеченном, он спрятал револьвер и ещё кое-какое оружие под половые доски, разделся и ждал в постели грядущего обыска. Прошло больше часа, когда пришли красноармейцы и вооружённые рабочие с обыском. Ничего не найдя, они всё же арестовали его и увели в местную чрезвычайку. Сестра, перепугавшись насмерть, плакала.

Когда моего зятя ввели в чрезвычайку, заседание, несмотря на ночь, было в полном разгаре. Председатель обратился с самым грозным видом к вошедшему, вернее, введённому и, назвав его по имени, сказал: «Нам всё известно, вы — глава белогвардейского заговора в Сормове». Мой зять в изумлении вскинул на него глаза, но, прежде чем успел ответить, председатель (мастеровой его же отделения) закричал, стукнув кулаком по столу: «Мы знаем всё, ваша партийная кличка — Гусар!» Несмотря на грозную обстановку и опасный политический момент (в Нижнем в эту ночь и в следующую расстреляли больше 50 «заложников» из местной интеллигенции, чиновничества и духовенства), мой зять рассмеялся и стал, при всеобщем недоумении, разъяснять рабочим, что его товарищи-инженеры зовут его так более десяти лет за широкую манеру игры в карты.

Подкладка ареста, таким образом, заключалась только в этой кличке Гусар, которая тогда, в это страшное время, чуть не стоила жизни моему зятю. Арестованный, после того как выяснилось, что ничего подозрительного за ним не числится и обыск был безрезультатен (а что было бы, если бы мой зять не различил в окне курившего и наблюдавшего за ним шпиона и обыск обнаружил бы оружие?), был выпущен на свободу, когда он перечислил все свои заслуги по поставке броневых щитов на миноносцы и проч.

Сам я узнал об этом только через два дня, по приезде в Сормово с дачи. Будь я при обыске, то, вероятно, меня бы арестовали, поскольку присутствие чиновника Министерства иностранных дел могло показаться подозрительным, а я ни одной советской бумаги тогда не имел. Таким образом, в эти сумасшедшие первые дни советского террора, когда масса людей расстреливалась лишь за принадлежность к ненавистному классу, я чудом избежал ареста, а может быть, и большего.

Списавшись с Петроградским университетом, я тут же поехал со своим академическим удостоверением из Сормова в Петроград. Должен добавить, что именно в дни ареста моего зятя я был без всяких бумаг, так как уже давно собирался на Украину и оттуда к матери в Крым, и моя младшая сестра выхлопотала для меня заграничный паспорт, им неожиданно воспользовался тогда мой младший брат — офицер, бывший паж, который уехал с моими бумагами, спасаясь от регистрации. Вот почему мне, дабы не возбуждать подозрений, пришлось поехать в Петроград, там я хотел взять украинский паспорт, на который имел лишь то право, что в формуляре отца значилось: «Из потомственных дворян Херсонской губернии».

В Москве же, заехав в Комиссариат путей сообщения и разыскав там формуляр отца, где значилась дата моего рождения, но не место, я попросил дать мне удостоверение, сказав, что родился в Одессе, а не на Урале, как было на самом деле. С такими данными «одессита» и уроженца Херсонской губернии по отцу я стал украинцем и уехал в качестве Георгия Николаевича Михайловского № 2, так как № 1, мой младший брат, проскочил на 10 дней раньше. Беспорядок и отсутствие контроля были таковы, что этого не заметили, тем более что, несмотря на тождество имени, отчества и фамилии, мы были разного подданства: № 1 — советского, № 2 — украинского. В Петрограде я узнал, что родной брат отца с той же фамилией, петербургский домовладелец и миллионер, стал уже польским подданным, сумев доказать польский корень рода. Так в это время русские люди могли превращаться и в украинцев, и в поляков с быстротой и лёгкостью необыкновенной.

В качестве заложников были арестованы многие знакомые и мой двоюродный брат, которого продержали 15 дней и едва не расстреляли. Позже, когда я встретил его в Екатеринославе, он мне рассказывал, как видел в Кронштадте, куда были отвезены арестованные заложники, барки с расстрелянными, которые большевики намеренно проводили днём перед окнами их тюрьмы для острастки заключённых. Россия снова меняла свой лик, и когда я вспоминал в эти сентябрьские дни 1918 г. первые патриархальные времена большевистской революции, аресты нашего ЦК Союза союзов и возможность освобождения за 5 или, самое большее, за 10 тыс. руб., мне это представлялось фантастичным.

Намеренно не повидав в Петрограде никого из комитета ОСМИДа, не побывав и у Нольде, чей прогноз оказался снова ошибочным, я постарался уехать из Петрограда, ставшего в эти дни уже не только мрачным, но и каким-то зловеще пустым. «Вдовствующая столица» весьма заметно обезлюдела, и над ней навис призрак настоящего голода. Я видел это по моим родным, остававшимся в Петрограде и начинавшим голодать. Одна сестра отца, психически больная, умерла не в силах привыкнуть к новым условиям жизни, но и вполне нормальные во всех отношениях коренные петербуржцы подходили к физической и психической черте отчаяния.

Дипломатическое ведомство при Деникине

В «Крымском государстве»

Когда в середине сентября я после усиленных хлопот переехал наконец советскую границу и очутился на Украине, то испытал нечто граничащее с физическими изменениями в организме. Поражало обилие съестных продуктов; проезжая нейтральную полосу между советскими владениями и Украиной, я был изумлён, увидев, как в одной малороссийской деревушке свиньи пожирали высыпанную крестьянами кучу картофеля, того самого картофеля, из шелухи которого в петербургских салонах зимой 1918 г. делали особые сорта печений — «картофельные коржики», как их называли из любезности, на самом деле это был лишь «картофельный мундир». Наконец, белый хлеб и сахар, от которого советская Россия все больше отвыкала, сияли каким-то нестерпимым светом. Набросившись с непривычки после целого года советского режима на белый хлеб и сахар, я на другой день получил к ним отвращение настолько острое, что в течение месяца, к удивлению матери и всей нашей семьи, должен был постепенно привыкать, чтобы не заболеть от этих лакомств. А между тем, сравнивая мою жизнь в советской России с жизнью других, я считал, что не голодаю…

В политическом отношении переход к «новой жизни», которая на самом деле была старой, я могу только сравнить с тем, когда при закате солнца из долины, где уже царит вечерний сумрак, поднимаешься на горы, ещё освещённые незашедшим солнцем. Это ощущение не оставляло меня во всё время белого движения, вплоть до врангелевской эвакуации, когда солнце старой России, его последние лучи исчезли окончательно. И, увы, мне, столько раз испытавшему эти переходы, уже после первого года советской жизни было ясно, что не в человеческих силах остановить этот закат. Вот почему, несмотря на моё участие в белом движении и самое близкое соприкосновение с его главными действующими лицами, я никогда не мог проникнуться энтузиазмом. Этот энтузиазм у меня был навсегда убит неудачей саботажного движения. Поколение, совершившее революцию 1917 г., не могло её преодолеть. Нерешительность Керенского и запоздалая рассудочность Милюкова, как это ни странно, отравляли все центры белого движения, так же как раньше они отравили Временное правительство; «керенщина» и «милюковщина» так же характерны для всего белого движения, как и для Февральской революции, несмотря на то что и здесь, и там были ударные батальоны и геройские подвиги.

Из Петрограда я проехал прямо в Севастополь, где остановился у нас на даче в устье Бельбека, часто наезжая в Севастополь и Симферополь, ставший теперь столицей «независимого» Крымского государства. Правда, «независимость» (от чего?) не чувствовалась ни в чём, и всё напоминало царские времена. Надо к этому прибавить, что германские солдаты и офицеры, которых я так много видел на Украине, из Севастополя на моих глазах исчезли, причём характерными чертами их ухода были солдатские бунты, спешное бегство германских офицеров и явный большевизм германских солдат. Эти солдаты дня три-четыре после отъезда офицеров братались с русскими матросами и бражничали. Крымское правительство торопило их с отъездом, но трогать не решалось. Если не считать нескольких дебошей в Севастополе, немцы в конце концов подчинились и ушли без особенных буйств, больше демонстративно показывая жителям, что и они тоже «дети века». Мобилизованное раньше, ещё при немецкой оккупации, офицерство с уходом небольшого германского гарнизона стало крымской армией и без труда поддерживало порядок. Большевистские элементы, столь разнузданные и страшные в зиму 1917/18 г., спрятались пока в подполье, понимая, что за маленьким Крымом находится большая по сравнению с ним Украина, где немцы — это пугало всего юга России — ещё были и в неизвестном для них количестве.

Моя мать, чей брат Н.В. Чарыков, при царском режиме посол в Константинополе, был в это время министром народного просвещения в крымском правительстве Сулькевича и в то же время председателем дипломатической комиссии, т.е. фактически руководителем внешней политики, рассказала мне обо всех ужасах разразившегося главным образом в декабре 1917 г. и феврале 1918 г. большевистского террора. Эту зиму она жила вместе со своим братом, и в памятную ночь 18 февраля, когда было расстреляно так много флотских офицеров и вообще видных деятелей царского времени, в их квартире было три ночных обыска, а моего дядю Чарыкова отвели на расстрел и не расстреляли лишь потому, что один из главарей — матрос, бывавший в Константинополе, узнал его. Со словами «Мы тебя милуем за то, что к нам, матросам, хорошо относился» он тут же объяснил своим товарищам, что, мол, «хороший посол был — матросские ёлки устраивал»… Эти матросские ёлки и спасли моего дядю, которого сопровождал его пятнадцатилетний сын, твёрдо уверенный, что отец не переживёт эту ночь. Моя мать была изумлена до последней степени, когда брат вернулся домой невредимый.

В ту ночь расстреливали так, как убивали во время «сентябрьских убийств» в 1792 г., т.е. без всякого разбора, по чистому произволу. Не удивительно, что когда 1 мая 1918 г. (день был выбран, конечно, не случайно) немецкие войска вошли церемониальным маршем в Севастополь, они были встречены действительно как избавители и их короткое пребывание в Крыму не оставило или, вернее, не успело оставить дурных воспоминаний.

Вскоре после ухода большевиков из Крыма генерал Сулькевич посетил Н.В. Чарыкова и предложил ему министерский пост в крымском правительстве, объяснив, что считает себя лишь «старшим дворником России». Надо Крым удержать за Россией, а для этого образовать правительство из русских людей. Сулькевич предложил Чарыкову пост министра иностранных дел, но тот отказался, заявив, что его прошлая славянофильская дипломатическая карьера не позволяет занимать такой пост в оккупированной немцами русской провинции. Он сказал, однако, что не отказывается фактически руководить внешней политикой крымского правительства. Вот тогда и был найден «дипломатический» выход из положения: Чарыков был сделан министром народного просвещения и председателем особой дипломатической комиссии, ведавшей всеми международными сношениями, а для отвода глаз крымчанин-татарин был назначен министром иностранных дел. Всё это было шито белыми нитками — Сулькевич до такой степени регулярно советовался по политическим делам с Чарыковым, что в крымских газетах (в Крыму была свобода печати) Чарыкова и Сулькевича изображали в виде сиамских близнецов, а с уходом Сулькевича ушёл и мой дядя.

Любопытно, что крымским татарам, которым до этого вообще никогда и не снилось «крымское государство», втирали очки указанием на «татарское происхождение» как Сулькевича, так и Чарыкова. Не знаю, как Сулькевич, но жалованные роду Чарыковых грамоты датируются временами Алексея Михайловича (1641 г.), и таких «татар» в русской бюрократии не перечесть. Но всё же считалось необходимым это подчёркивать, чтобы местные жители не путали крымское правительство с администрацией прежней Таврической губернии.

Каюсь, ничего специфически «крымского» я не приметил ни в крымском правительстве, ни в методах управления, ни в образе жизни, да и немцы, надо отдать им должное, никаких попыток «татаризации» Крыма не делали и совершенно не интересовались правительством Сулькевича, прекрасно понимая, что они хозяева положения и смогут в любой момент, если нужно, показать когти. Впрочем, по-видимому, они уже отдавали себе отчёт в общем неблагоприятном для них повороте дел на Западном фронте и вели себя совсем не так надменно и заносчиво, как можно было ожидать от авторов Брест-Литовского мира. Характерно и то, что, хотя им не могла не быть известна роль моего дяди, товарища министра при Извольском и решительного сподвижника последнего в отходе России от Германии и создании «Тройственного согласия», всё германское офицерство и генералитет в Севастополе бывали у моего дяди в доме и даже очень любили его посещать. Германская молодёжь бывала отдельно от начальства и танцевала с моими кузинами, а начальство приходило «с визитами». Таким образом, отношения были обычными светски-дипломатическими до самого ухода немцев.

Чем же это объясняется? Ведь всем и в Крыму, и вне его был известен гордый ответ вел. кн. Николая Николаевича на приглашение немцев, ответ, говоривший о нежелании вступать в сношения с «врагами России». (Эта решительная германофобская поза содержала и элемент героизма, так как, несомненно, только приход немцев спас великого князя от убийства большевиками, убийства, уже совершенно подготовленного.) Но, конечно, одно — бывший верховный главнокомандующий русской армией и член династии, а другое — вообще русские люди, спасённые немцами от неминуемой гибели от рук большевиков. Если вел. кн. Николай Николаевич мог позволить себе такой красивый жест, то в тогдашней политической обстановке саботаж со стороны крымского правительства был бы абсолютно неуместен.

Институт «старших дворников России» был в тот момент жизненно необходим, но, к сожалению, если Сулькевич мог очертить свою роль с такой меткостью и скромностью, то, не говоря уж о других правителях юга России, даже члены следующего крымского правительства С.С. Крыма (настоящее «крымское правительство») с В.Д. Набоковым и М.М. Винавером в качестве военно-морского министра и министра иностранных дел уже почувствовали себя «крымскими ханами на час». С.Д. Сазонов в Париже при мне укорял Винавера, как тот мог променять «своё положение первого адвоката России на роль последнего министра иностранных дел». Тем не менее Винавер не мог начать ни одного разговора без стереотипной фразы: «Когда я был министром иностранных дел в крымском правительстве…»

Царь расстрелян, немецкие генералы пьют шампанское…

При первой же моей встрече в Симферополе с дядей я сразу спросил о причинах, заставивших его пойти в правительство Сулькевича, и о целях этого правительства. Он мне с убедительностью показал, что какая-то русская власть должна была существовать при немецкой оккупации, и пусть лучше она находится в приличных руках, чем в руках явных агентов Германии. Его объяснения настолько соответствовали объективной обстановке, что представляли для меня уже мало интереса. Меня интересовало, что Чарыков вынес из своего вынужденного, но близкого соприкосновения с немцами за это время. Рассказав ему, как попало в тупик антибольшевистское движение в Петрограде и Москве и какие чаяния некоторые лица (Нольде и Кривошеин) связывали с германофильской ориентацией, я спросил его мнение как лица вполне компетентного и в то же время никак не германофила по всему своему дипломатическому прошлому.

Вот что я услышал:

Чарыков считал и прежде, когда ещё в 90-х годах занимал должность советника берлинского посольства и временно управлял посольством, лично зная, таким образом, Вильгельма II, что германофильская ориентация для России неприемлема уже по одному тому, что немцы желали союза с Россией на таких же началах, на каких Бисмарк установил союз с Австро-Венгрией, т.е. на началах фактического вассалитета. Таково было отношение Германии к России в XIX в. при Бисмарке, таково же оно было и сейчас, в 1918 г. Словам Чарыкова можно верить, так как фактически он был министром иностранных дел правительства Сулькевича и, следовательно, в эпоху немецкой оккупации мог составить точное представление о германском mentalite[15] в это время.

Брест-Литовский мир, по мнению моего дяди, был для немцев программой действий на случай успешного для них окончания войны: экономическая эксплуатация России, по возможности её расчленение на Украину и Великороссию (по аналогии с Австрией и Венгрией), широчайшее использование русских среднеазиатских владений для борьбы за Восток с Англией, а затем военный союз с Россией в будущем, причём русские войска должны были находиться в полном распоряжении высшего германского командования. Таковы были германские аспирации в русском вопросе.

Чарыков, видя моё изумление, улыбнулся, уверяя, что всегдашнее ослепление и самовлюблённость немцев не прошли и что только решительное поражение может изменить их отношение к России. Русско-германский союз, сказал он, в таких формах, как это рисовалось Нольде, — утопия, ещё не существует Германии, которая могла бы думать о союзе с Россией на равноправных началах. Когда я упомянул о скептицизме Н.Н. Покровского в отношении союзников и его мнении о преждевременности германофильской ориентации, Чарыков заметил, что хотя и скептицизм этот тоже преждевременен, но и англичане, и французы настолько плохо и мало знают Россию, что могут наделать «непоправимые ошибки» и тем, конечно, расчистить путь для германофильской ориентации России при условии, что Германия сама коренным образом переменит своё отношение к нашей стране.

Наконец, отвечая на мучительный вопрос, из-за которого в значительной мере сорвалось германофильское движение в русских антибольшевистских кругах, — вопрос об отношении немцев к Николаю II и вообще Романовым, Чарыков сказал: «Немцы разлюбили Романовых со времён франко-русского союза, а Николая II они ненавидели и боялись его воцарения». На вопрос, верит ли он, что немцы сознательно допустили гибель всей царской семьи, чтобы устранить возможность возрождения монархии в России при монархе, объявившем им войну и не захотевшем заключить с ними сепаратный мир, Чарыков ответил: «Если бы они не хотели расстрела Николая II и его семьи, им стоило только шевельнуть пальцем и большевики никогда не посмели бы это сделать».

«Как было встречено известие об убийстве Николая II в среде немецкого командования?» — спросил я. «Шампанским», — ответил Чарыков. Так из уст человека, находившегося на крайнем юге России, я услышал то, что с трудом угадывалось немногими в Петрограде и Москве, — правду об отношении германского командования к вопросу о монархическом перевороте в России с Николаем II во главе в 1918 г., т.е. когда немцы могли это сделать без особого риска. По поводу Нольде и Кривошеина и их германофильства, не понятого немцами, Чарыков сказал, что немцы знают Россию лучше, чем наши германофилы.

По словам моей матери, жившей с моим дядей в одной квартире эту зиму 1917/18 г., Чарыков очень следил за брест-литовскими переговорами и болезненно переживал русскую капитуляцию перед Германией. Когда постыдный мир был наконец заключён и он прочёл об этом в газете, то воскликнул: «Мерзавцы!» — и в негодовании разорвал газету. При таком настроении ему требовалось много выдержки в сношениях с немцами, но её у него всегда было достаточно.

Что касается Украины, то Чарыков прежде всего высказался крайне пренебрежительно о Скоропадском, которого как флигель-адъютанта он по своей должности гофмейстера встречал при дворе. Он сказал про него: «Самый глупый из флигель-адъютантов». Тем не менее, отвечая на мой вопрос об отношении к Украине, он сказал: «Какие же отношения Крыма к Украине? Здесь Россия и там Россия». По его словам, Скоропадский предлагал Сулькевичу «войти в Украину» на началах «автономии», но тот отказался: во-первых, это означало бы «самоуправление», на что ни одно государство, как бы мало оно ни было, не идёт без крайней необходимости, а во-вторых, было здесь и недоверие к «государственному уму» — Скоропадскому, который мог оказаться недостаточно добросовестным «старшим дворником России».

Вместе с тем оканчивающаяся оккупация немцев ставила крымское правительство в весьма щекотливое положение. Там понимали, что если большевистская волна затопит Украину, то Крыму несдобровать. Надо было войти в какое-то соглашение с Украиной, и Сулькевич с Чарыковым предлагали «союз». «Союз» Крыма с Украиной — эта весьма фантастическая комбинация и была темой оживлённых переговоров обоих правительств. Чарыков был назначен представителем крымского правительства и, захватив свой гофмейстерский мундир, поехал к Скоропадскому, которого так нелестно аттестовал. Чарыков, который по своей последней должности был сенатором, вёл там, между прочим, переговоры с другим сенатором — С.В. Завадским, «державным секретарём», писавшим свою фамилию с окончанием на «ський». Во время этих «дипломатических переговоров» оба сенатора переманивали друг друга к себе на службу, обещая разные крупные должности. «Союз» был заключён, но, как это ни странно, маленький Крым пережил на несколько месяцев Украину Скоропадского. Таким образом, Сулькевич и Чарыков объективно рассуждали правильно, не желая сливаться со столь ненадёжным государством, как «самостийная Украина».

Приглашение к А.И. Деникину

В следующий мой приезд в Симферополь я снова видел Чарыкова, уже вернувшегося из поездки в Киев. Он мне сообщил о том, что я уже знал из других источников, — об уходе генерала Сулькевича и с ним его, Чарыкова, из крымского правительства. Премьером нового правительства предполагалось сделать местного богатого табачного плантатора и винодела С.С. Крыма. Я встретил моего дядю по дороге в дипломатическую комиссию, куда он шёл в последний раз, чтобы предупредить о своём уходе вместе с Сулькевичем. Мы назначили свидание в гостинице, где Чарыков всегда останавливался. Он предупредил меня, что там же остановился и чиновник нашего министерства, бывший секретарь посольства в Константинополе Г.Н. Кутепов, который желает говорить со мной по «конфиденциальному делу».

Явившись в назначенный час к Чарыкову, я нашёл у него Кутепова, который, оказывается, специально приехал в Симферополь за мной, узнав от моей матери, что я там нахожусь. «Конфиденциальное дело» оказалось приглашением меня на дипломатическую службу к генералу Деникину, где министром иностранных дел был С.Д. Сазонов, а его товарищем — неизменный А.А. Нератов. Я был удивлён не столько самим приглашением, сколько тем, что Кутепов, который играл там роль начальника дипломатической канцелярии, специально ради этого приехал в Симферополь. Кутепов перечислил мне ряд имён, которые должны были быть привлечены на службу в самом начале, и там было имя Л.В. Урусова, с которым, однако, мне довелось встретиться лишь вне России значительно позже.

Само собой разумеется, я был растроган приглашением Кутепова, тем более что Сазонов и Нератов настаивали, чтобы я немедленно выезжал и не заботился о «штатах», что хотя «штаты» будут очень небольшие, но мне обеспечено место юрисконсульта министерства и положение чиновника V класса, т.е. восстановление того положения, которое я занимал в 1917 г. при Временном правительстве. Однако было и отличие. Как ни относиться к Временному правительству, его бесспорное преимущество перед местными белыми правительствами заключалось в том, что оно было одно; теперь же, как я мог убедиться, число «русских правительств» весьма умножилось: крымское, украинское, теперь донское…

Расставаясь с Кутеповым, я дал ему слово, что приеду, и это слово сдержал, но приехал не через две-три недели, как мы тогда думали, а через девять месяцев. Все эти девять месяцев место юрисконсульта дипломатического ведомства числилось за мной, причём целому ряду чиновников, которые приехали в Екатеринодар, а потом в Таганрог, где была дипломатическая канцелярия генерала Деникина, было отказано, а моё место, к их негодованию, оставалось вакантным. Например, граф С.П. Толстой, чиновник нашей дипломатической канцелярии в царское время, сам рассказывал мне в Париже, как выражал своё возмущение «пристрастием начальства к Михайловскому».

Здесь было, конечно, не пристрастие ко мне, а нужда в специалисте-юрисконсульте, и когда я в конце концов приехал, Нератов не скрывал своего огорчения тем, что я прибыл так поздно, объясняя моим отсутствием неурядицы в управлении по ряду вопросов, в которых я им был очень нужен. Не знаю, насколько в управлении иностранных дел при Деникине было ощутимо моё отсутствие, но не сомневаюсь, что если бы я приехал раньше, то мне пришлось бы, наверное, присутствовать с С.Д. Сазоновым в Париже на открытии Версальского конгресса и затем на самом конгрессе. Если я, несмотря на всевозможные комплименты Кутепова и заверения, что ему лестно служить «в том же ведомстве, где вы (т.е. я) служили верой и правдой», не отозвался сразу, то на это было много причин.

Прежде всего, опыт саботажного движения и год в Петрограде под советской властью научили меня относиться скептически к успеху такого предприятия, каким было деникинское, даже ничего о нём не зная. С другой стороны, всё, что я увидел в Крыму, — ужас большевистского террора при полной инертности масс, эфемерное положение крымского правительства — заставляло меня думать, что «вечерний сумрак» в скором времени неминуемо захватит и юг России. Из разговора с Кутеповым я узнал между прочим, что деникинское движение поддерживается союзниками и в случае победы над немцами Россия будет с их помощью «очищена от большевиков». Непоколебимая уверенность Кутепова в этом грядущем подвиге союзников, которые, едва закончив одну войну с Германией и Австро-Венгрией — войну мировую по своему размаху, — пойдут наводить порядок в необъятной и столь мало им известной стране, как Россия, меня поразила, но, вместо того чтобы убедить в необходимости моего участия в деникинском предприятии, действовала расхолаживающе, так как показывала, что Деникин рассчитывает не на свои силы, а на союзников.

Кутепов зло смеялся над Скоропадским, который «раскается, что сел на германские штыки», а между тем в окружении Деникина, по-видимому, были не прочь «сесть на союзные штыки». Но, конечно, этого единичного разговора с Кутеповым было недостаточно, чтобы остановить меня; во мне там нуждались, и я дал согласие, считая, что всякая деятельная борьба с большевизмом лучше нейтрального бездействия. Однако я не назвал Кутепову срока моего приезда.

Было одно обстоятельство, заставившее меня отложить участие в деникинском предприятии, — обстоятельство чисто семейного характера. Моя мать получила предложение издавать сочинения отца в Киеве в только что открывшемся издательстве, во главе которого стала А.В. Жекулина — имя, которое мне ничего не говорило. Но я знал, что там же в издательстве играет некую роль И.П. Демидов, член Государственной думы, с которым я встречался у П.П. Гронского. Предложение было для моей семьи как нельзя более кстати, так как хотя у нас был и дом, и большой фруктовый сад на Бельбеке, но надо было всё предвидеть и на случай моего отъезда в Екатеринодар обеспечить мать и сестёр.

Заручившись доверенностью от матери на заключение издательского контракта, я в начале октября 1918 г. отправился в Киев, надеясь после этого вернуться в Крым и поехать оттуда в Екатеринодар. Я рассчитывал пробыть в Киеве 10 дней, а вернулся лишь в мае 1919 г., несмотря на все мои усилия приехать как можно скорее. Такое было время.

Ещё более расположили меня к поездке в Киев несомненные зловещие признаки, которые появились в праздничной крымской жизни, наступившей после ухода немцев, естественно, сдерживавших радость тех, кто избежал большевистской власти, признаки весьма таинственного свойства. Внешне всё шло по-старому, т.е. «по-царскому». Вместо таврического губернатора было крымское правительство, Сулькевича и Чарыкова должны были заменить С.С. Крым, В.Д. Набоков и М.М. Винавер. Были, правда, законы о крымском гражданстве, но его было так легко приобрести! Нотариусы и суды действовали, немногочисленная «армия» была достаточна при безмятежности «международных отношений» Крыма, а большевики побаивались Украины, которая ещё не опасалась прихода «украинцев» (петлюровцев).

Зловещие признаки заключались в стремительном падении ценности денег (в Крыму ходили все русские деньги, кроме советских, т.е. царские, керенки, крымские, украинские, донские) и ажиотаже вокруг этого, выражавшемся в скупке недвижимости, погашении закладных на невероятно дешёвых условиях и т.д. Наша дача с садом была для многих предметом вожделений (дом был красивый, трёхэтажный, каменный), и эти бесчисленные предложения убеждали меня в том, что неминуема развязка в форме либо политического, либо чисто финансового краха. Поэтому-то предложение издательства в Киеве могло сразу обеспечить нашу семью на более или менее долгий срок.

В политическом отношении Крым, в особенности после ухода немцев, собрал весь цвет петербургской аристократии и московской плутократии. Все, кто имел дачи на Южном берегу Крыма, приехали сюда, многие — чтобы проститься с ними навсегда. Настроение было не только не боевое, но, наоборот, лихорадочно тревожное, никто не верил, что Скоропадский удержится после ухода немцев, и все надежды возлагали на союзников (опять та самая надежда на иностранцев, которая обуревала всех после октябрьского переворота). При этом наплыве «бывших людей», надеявшихся только на иностранцев, екатеринодарское предприятие рисовалось мне в самом мрачном свете. «Мобилизация» офицерства вначале шла хорошо, потом все хуже и хуже. В этих-то условиях я и уехал в Киев, простившись с надеждами на отрезвление обывательских масс русских верхов. Но всё же я уезжал с намерением так или иначе добраться до Екатеринодара и лично убедиться в том, что там затевается. Кроме того, я, конечно, испытывал любопытство в отношении Украины и тамошнего правительства, тем более что никогда до этого не был в Киеве.

«Украинская дипломатия» Скоропадского

Моя поездка в Киев неожиданно для меня чуть не кончилась поступлением на дипломатическую службу к украинскому правительству. Положительно, я был завален предложениями на этот счёт. Летом 1918 г. большевики предлагали мне службу в Комиссариате иностранных дел, в Петрограде была «пробная мобилизация» ЦК Союза союзов, в Крыму я получил приглашение от Сазонова и Нератова, моих бывших начальников, поехать в Екатеринодар, наконец, в Киеве, куда я попал по литературному делу в первый раз в жизни, мной также интересовались с этой точки зрения.

Чтобы оценить украинское предложение, я встретился прежде всего с нашими чиновниками, уже успевшими стать «украинцами» и пролезть без всякого, впрочем, труда в украинское дипломатическое ведомство, во главе которого стоял Дорошенко, личность никому из нас не известная. Но помощником его на правах товарища министра оказался черниговский помещик И.Я. Коростовец, о котором я не раз упоминал в I и II частях моих записок (другим товарищем министра был Палей). Бывший секретарь С.Ю. Витте на Портсмутской конференции, затем наш посланник в Пекине и Тегеране, он был человеком больших способностей, но с романтическим заскоком по части женского пола. Его похождения в стиле Фоблаза[16] в конце концов при царском правительстве лишили его дипломатического положения, а при Временном правительстве он чуть было не попал в послы в Североамериканские Штаты, да Б.А. Бахметьев перебил ему дорогу.

Ещё в начале Октябрьской революции И.Я. Коростовец, состоя членом комитета ОСМИДа, принимал участие в саботажном движении с тем большим пылом, что, не имея к моменту советского переворота никакой должности в министерстве, бастуя, ничем не рисковал. Но всё-таки мы его ценили в комитете ОСМИДа за подчас меткие и ядовитые суждения или оценки, выражавшиеся иногда без слов. Так, например, когда его племянник В.К. Коростовец, бывший секретарь Милюкова, стал его уверять, что Милюков скоро вернётся к власти, И.Я. Коростовец стал непристойным образом хохотать, показав этим, что Милюков — конченый человек. А ведь в 1917 г. немногие это понимали. Теперь этот самый И.Я. Коростовец стоял фактически во главе украинского дипломатического ведомства.

В.А. Косинский, выдвигавшийся, как это ни странно, некоторыми украинцами в гетманы, встретил меня весьма радушно и, занимая в это время министерский пост по Министерству труда, позвонил И.Я. Коростовцу по телефону. Тот сразу же по телефону предложил мне пост старшего советника в украинской дипломатической миссии в Яссах, где должно было происходить политическое совещание, затем действительно состоявшееся. Эта поспешность меня огорошила: я знал Коростовца как человека решительного, но далеко в политических делах не легкомысленного.

Узнав, что я только что приехал из Крыма, Коростовец назначил мне свидание в одном ресторане, где был устроен «дипломатический завтрак» всех наших чиновников, находившихся на дипломатической службе в правительстве гетмана Скоропадского. Этот завтрак действительно открыл мне глаза на новую «украинскую дипломатию» Скоропадского. На завтраке присутствовали И.Я. Коростовец, мой бывший начальник по Юрисконсультской части, уволенный при Временном правительстве, М.И. Догель, один из самых активных членов комитета ОСМИДа Чекмарев, взбалмошный, но не лишённый при своей экспансивности дара предвидения, наконец, ещё несколько человек менее замечательных.

К концу завтрака появился и племянник Ивана Яковлевича Владимир Константинович Коростовец, которого я потерял из виду после первого периода саботажного движения. В.К. Коростовец, с которым я встретился позже уже в Париже, оставался при большевиках в своём имении в Черниговской губернии, где у него был водочный завод. Его активность не только не уменьшилась, но, напротив, приняла впоследствии характер почти беспримерной дерзости: после ухода немцев он нанял к себе на службу проходивший мимо полуэскадрон синих кирасир и, встав во главе них, оборонял в течение полугода своё имение от большевиков — это тогда, когда вся губерния находилась во власти Советов. В конце концов эта вооружённая партизанская борьба стала невозможной, сам Владимир Константинович с женой уехал в Варшаву, а его мать и брат были расстреляны. Другой брат был захвачен большевиками и застрелился на глазах у взявших его в плен красноармейцев. Так трагически кончилась эта эпопея борьбы В.К. Коростовца с большевиками.

Никто из наших чиновников, среди которых были люди вроде светлейшего князя П.П. Волконского, отсидевшего в чрезвычайке больше шести месяцев и прекрасно, без малейшего признака страха и униженности, себя державшего, не проявил такой смелости в безрассудном по существу предприятии. Не удивительно, что осенью 1917 г. он вызывал удивление всего Комитета спасения Родины и Революции, где поражались его активности и пылким речам, которые не были, однако, лишь речами. Правда, Коростовец происходил из военной семьи — его отец был генералом и командовал одно время Преображенским полком, — но при всём этом сам он оставался человеком штатским, никогда воинской повинности не отбывавшим. Надо ещё отметить и то, что в своём имении в ту пору, которую я описываю, В.К. Коростовец приютил П.Н. Милюкова, причём именно там Милюков начал свою «Историю второй русской революции» и Коростовец помогал ему в составлении отдела о саботаже, опустив из скромности своё имя как участника саботажа, хотя именно он был одним из самых деятельных членов ЦК Союза союзов.

Из всей завтракавшей дипломатической компании только двое — В.К. Коростовец и я — не служили в украинском дипломатическом ведомстве. Это также было весьма характерно для Владимира Константиновича. Он как племянник Ивана Яковлевича мог рассчитывать на прекрасное место, но не пошёл на службу в ведомство (думаю, не без влияния П.Н. Милюкова, которого он продолжал боготворить).

М.И. Догель, будучи еврейского происхождения, вообще к украинству никакого отношения не имел (сам он производил себя от литовского рода Довгялло), к моему удивлению, устроился в Киеве прекрасно. Догель, как я отмечал в I части моих записок, попал в наше ведомство исключительно благодаря своему родству с А.А. Нератовым (оба были женаты на казанских помещицах сёстрах Молостовых), а также потому, что Сазонов, выдвинувший мою кандидатуру на пост начальника и юрисконсульта министерства (место, равное директору департамента), испугался протеста наших высших чинов, противившихся назначению на «генеральский» пост 25-летнего молодого человека. Сазонов не любил Догеля, и я, несмотря на моё официальное подчинённое положение по отношению к Догелю, фактически играл роль начальства, а Михаил Иванович — роль подставного лица, к величайшей, впрочем, радости его самого. Догель пробыл в дипломатическом ведомстве меньше года, а при Временном правительстве был уволен без зачисления в ведомство, и мне, естественно, казалось странным, что он мог почитаться дипломатом и занять место юрисконсульта в дипломатическом ведомстве Скоропадского, когда Нератов не имел ни малейшего отношения к украинцам и даже впоследствии был очень недоволен «украинизмом» Догеля.

Ларчик открывался просто: новое государство страдало таким безлюдьем, что принимало всех, кто к нему шёл. Надо отдать справедливость украинскому дипломатическому ведомству, оно прекрасно оплачивало дипломатическую службу, и, например, Догель был не только прекрасно одет, что в советской России уже начинало становиться редкостью для порядочных людей, но и располагал, по-видимому, наличными деньгами. Ещё более удивительно, что этот столь неделовой и невежественный, по существу, господин (несмотря на свой докторат по международному праву) был приглашён юрисконсультом двух новообразованных банков и получал там тантьему[17] — факт прямо легендарный.

В большей или меньшей степени то же можно сказать и про всех остальных наших чиновников — вице-консулы попадали в посланники, начальники отделений и столоначальники занимали места директоров департаментов, и, учитывая, что их полуопереточные должности добросовестно оплачивались, украинское дипломатическое ведомство представляло из себя для успевших изголодаться бывших дипломатических чиновников царского правительства весьма заманчивый кусок казённого пирога. Замечу, что о будущем никто не думал и на это «украинство» смотрели с точки зрения непосредственных сиюминутных выгод.

Выше я сказал, что первый раз был в Киеве. Это не значит, что я оказался там без связей. Не говоря уж о моих коллегах по украинскому дипломатическому ведомству, так замечательно устроившихся и принявших меня с искренним радушием, ко мне проявил участие профессор В.А. Косинский (прямой потомок гетманов Косинских и кандидат некоторых кругов на гетманство), бывший тогда, как я отметил, министром труда. Наконец, одна из моих сестёр, у которой я и остановился на Фундуклеевской улице, была замужем за бывшим капитаном Павловского полка, черниговским сахарозаводчиком Карпекой, находившимся в родстве с самим украинским министром иностранных дел Дорошенко. Таким образом, если бы я пожелал, моё положение при Скоропадском могло быть блестящим.

Украина в поисках «варягов»

Вернусь к «дипломатическому завтраку». Не успел я войти в общую залу, как встретил бывшего при царском режиме товарищем министра юстиции Ильяшенко, чья малороссийская фамилия, казалось бы, давала основания предполагать, что он не будет забыт в «Украинском самостийном государстве». Поскольку, как я писал в I части моих записок, мне пришлось немало поработать с Ильяшенко в комиссии против немецкого засилья, он встретил меня весьма радушно, не удивившись, что видит меня в Киеве, так как петроградцев там в этот момент было без числа. На мой вопрос, не имеет ли он, Ильяшенко, отношения к украинскому правительству, он выразительно плюнул: «Правительство — ну его к чёрту!» — и прибавил, что занимается «частными делами».

После того как я разыскал свой «дипломатический» стол, весьма оживлённый, и после неизбежных расспросов о судьбе отсутствовавших и присутствовавших мне стали с легкомыслием и цинизмом, вызывавшими изумление даже в подобные времена, «разъяснять», что такое Украина Скоропадского. Здесь не было речи о «старших дворниках России», да и вообще Россия никого не интересовала. Но зато подробно говорилось о штатах и окладах, «экипировочных», «подъёмных», «курьерских дачах» и прочих бытовых сторонах всякой службы. Такого рода откровенные разговоры я слышал впервые, потому что когда у нас в Петрограде разбирался вопрос о «реконструкции ведомства», то эта сторона не обсуждалась, так как имелись всем известные традиции и шаблоны, которых никто и не думал менять. Когда же 27 октября 1917 г. Троцкий, вздумав воздействовать на самые могущественные материальные инстинкты, стал говорить, что с приходом большевиков последует полное «уравнение жалованья», то его с негодованием перебили возгласами: «Не жалованье нас интересует, а ваша политика!»

Здесь же, в Киеве, политика имела на первый взгляд малое значение, о ней даже не говорили. Впоследствии в белом движении именно в дипломатическом ведомстве, где существовали столь завидные заграничные места, эта денежная сторона выдвинулась на первый план. К сожалению, и материальная нужда, и общее неспокойное положение заставляли этих людей, которые год тому назад с негодованием отвергли бы самую мысль о самостоятельности Украины, относиться к эфемерному украинскому правительству с величайшей внимательностью и урывать материальные блага, невзирая на будущее. Конечно, можно сказать, что, приехав в Киев, я имел в кармане предложение Сазонова и Нератова и, кроме того, предложение издательства А.В. Жекулиной, следовательно, был в более привилегированном положении, чем другие, но всё же эта забота о «штатах» меня весьма неприятно поразила.

Когда под влиянием моих настойчивых расспросов разговор наконец перешёл на чисто политические темы, выяснилось, что «украинское государство» во многом напоминает «крымское государство», с той разницей, что в Крыму вопрос о расчленении государства Российского не мог ставиться, а здесь мог. Само собой разумеется, политические взгляды людей не меняются в зависимости от «новых штатов», но манера выражения мыслей — да. Никто из присутствовавших чиновников ведомства не был настоящим «щирым украинцем», огромное большинство не знало сколько-нибудь прилично и украинского, т.е. малороссийского, языка («украинский» находился ещё в стадии формирования — im Werden[18] в буквальном смысле слова), но все на основании разных данных обеспечили себе украинское подданство и вообще полагали, что каждый русский в какой-то мере может считать себя украинцем.

Происхождение моего отца из Херсонской губернии безусловно легализовало меня как украинца, и мою фамилию местные знатоки малороссийского дворянства тотчас же произвели из казацкой старшины, которая, в свою очередь, происходила из Польши. В ответ на моё заявление, что я уж скорее поляк, так как боковая ветвь нашего рода до сих пор именует себя Михаловскими и Пажеский корпус вместе с моим братом окончил мой четвероюродный (или пятиюродный, не знаю точно) родственник Михаловский, мне было сказано, что не следует забираться так далеко да и вообще не надо к этому относиться серьёзно: сегодня — украинцы, завтра — русские. «А послезавтра?» — спросил я к неудовольствию новоиспечённых украинцев, не подозревавших, что послезавтра большинство из них станут просто «бесподданными» эмигрантами «русского происхождения».

Но, если не говорить о юмористической стороне вопроса о всеобщем украинстве, главное, что меня интересовало, — это международная ориентация, вопрос, который так горячо дебатировался в Петрограде на заседаниях комитета ОСМИДа. На это после некоторого смущённого молчания последовал ответ: «Ориентация смотря по обстоятельствам». В эпоху немецкой ориентации Скоропадскому довелось видеть Вильгельма II в Берлине и произнести речь на украинском языке, к искреннему изумлению кайзера, сразу уверовавшего в Скоропадского как в превосходного лингвиста, но это всё, видите ли, была «проформа», якобы необходимая для «спасения России». Теперь немцы уходят — и слава Богу. Немецкая ориентация была необходима, чтобы спасти огромный цветущий, несомненно, русский край от большевизма, но это отнюдь не его программа, и «украинство» не имеет никакого отношения к Германии. Напомнив об известной делегации к Вильгельму II в 1915 г. львовских украинцев, которые заявили, что «независимая Украина может возникнуть лишь в результате победы Германии», я сказал, что не могу не провести параллели между визитом Скоропадского в 1918 г. и львовскими украинцами в 1915 г., так как война ещё не кончена.

Ответ я получил неожиданный: в 1915 г. «не было большевизма». Таким образом, наличие большевизма служило оправданием для образования новой «украинской национальности», для явного расчленения России, каким было образование «украинского государства», и, наконец, для радикальной перемены международной ориентации. Думаю, что не ошибусь, назвав этот аргумент подсознательным психологическим элементом всех самых диких решений, принимавшихся ещё так недавно русскими людьми, чей патриотизм не вызывал ни малейших сомнений. Борьба с большевизмом оправдывает все средства, как бы убийственны для России и русского народа в целом они ни были, — вот лейтмотив всей правительственной мудрости белого движения. Я имел возможность наблюдать это впервые на Украине осенью 1918 г., а потом и в других белых центрах.

Возвращаюсь к вопросу о германской ориентации, которая теперь, по словам такого умного и опытного дипломата, как И.Я. Коростовец, должна была быть просто «снята с повестки дня». На немецкую помощь ввиду поражения Германии нельзя больше рассчитывать, и, следовательно, украинское правительство вольно искать себе опору вне Германии. Так как никто из присутствовавших (и это делало им честь) не сомневался, что правительство гетмана Скоропадского не может существовать без иностранной помощи, то задача заключалась лишь в том, чтобы заменить «германскую оккупацию союзной». Вопрос был поставлен совершенно чётко, и И.Я. Коростовец сказал мне, что рассчитывает на моё юридическое содействие, чтобы «оформить» в международно-политическом отношении эту союзную оккупацию, дабы не заплатить за неё слишком дорого. Впрочем, усмехнулся он, когда речь идёт о большевиках, то вообще нет такой цены, которую Россия не заплатила бы.

Признаюсь, я, при всём моём антибольшевизме, видел совершенно ясно: при таком настроении союзники могут с нами сделать всё, что им будет угодно. Вспомнил я в этот момент и то, как, проходя как-то весной 1918 г. мимо французского посольства в Петрограде, услышал от выходившей группы секретарей, которые тогда ещё не уехали с Нулансом из Петрограда в Вологду, следующую знаменательную фразу: «Et bien, c’est nous qui serons les Variagues»[19]. Союзники в качестве «варягов» — вот поистине волшебная перемена декораций, и всё тот же Скоропадский, который умилял Вильгельма II своим молниеносным постижением украинского языка, теперь будет очаровывать Пуанкаре и Ллойд Джорджа безупречным французским и английским, беседуя на темы о русско-французском союзе и русско-английском боевом товариществе.

Это казалось мне в высшей степени нелепым, и я прямо сказал Коростовцу, что удивляюсь, как элементарное политическое чутьё не заставляет его отвергнуть саму мысль о том, будто союзники могут начать переговоры о «союзной оккупации» с таким человеком, как теперешний гетман, который так далеко зашёл в своём германофильстве, что лично отправился к Вильгельму II. При этом я сослался на Чарыкова, который всё время имел возможность следить за союзной прессой и знал, как французское и английское общественное мнение относится к Скоропадскому.

Тихим голосом (иначе о таких вещах было опасно говорить) я сказал, что радикальную перемену в международной ориентации считаю возможной лишь при условии, что уйдёт Скоропадский и люди, непосредственно с ним связанные. Без этого союзники ни в коем случае не пойдут на серьёзные переговоры. «Вы ошибаетесь, — отвечал мне Коростовец, — союзники не только пойдут, но уже пошли. Переговоры идут полным ходом, союзники вынуждены (Иван Яковлевич сделал ударение на этом слове) говорить со Скоропадским, какие бы чувства они к нему ни питали, в противном случае — либо большевики, либо петлюровцы, что то же самое, поскольку петлюровцы капитулируют перед большевиками!»

По словам Коростовца выходило, что, с одной стороны, союзники «вынуждены» говорить со Скоропадским, и только с ним, а с другой стороны, и Скоропадский после победы союзников «вынужден» говорить с ними, и только с ними, потому что самостоятельно, без иностранцев держаться не может. С этим я не мог согласиться и указал на разницу между «вынужденностью» обращения Скоропадского к союзникам и обращения последних к Скоропадскому, проведя аналогию с позицией германского правительства в Советской России, не пожелавшего свергнуть большевиков, несмотря на полное идеологическое расхождение с ними. Ведь трудно вообще думать о возможности оккупации Украины союзниками. С моей точки зрения, союзники так же индифферентно отнесутся к этой затее, как немцы после заключения Брест-Литовского мира равнодушно отнеслись к русским монархистам-германофилам, приняв в расчёт лишь военно-стратегические соображения данного момента, которые союзники поймут, как и германское военное командование, лишь в том смысле, чтобы не воевать с Россией.

Тут Коростовец с несвойственным ему возбуждением начал доказывать мне, что без оккупации союзниками Украины они рано или поздно проиграют войну, потому что в дальнейшем «обольшевиченная» Россия вместе с потерпевшей поражение Германией пойдут рука об руку, а соединение таких могущественных народов в конце концов вырвет у союзников плоды их победы. Потом мне часто приходилось вспоминать эти пророческие слова.

Но если логически Коростовец был абсолютно прав как в главном (необходимость подобной оккупации), так и в деталях (лёгкая её осуществимость и отсутствие угрозы нападения большевиков на союзников в это время, т.е. осенью 1918 г.), то он не учитывал (да и никто из нас тогда не мог учитывать) степень усталости союзников от войны и их отвращение к «авантюрам», как они вообще называли в то время подобные замыслы. Но вот что он мог бы учесть и чего не хотел касаться не столько по отсутствию предвидения, сколько по отсутствию воли («керенщина»): чтобы убедить (хотя бы теоретически) союзников в необходимости оккупации, нужно было проявление какой-то жизнеспособности того, что на государственном языке осмеливалось именоваться Украиной, необходим был либо уход Скоропадского с его окружением, которому союзники никогда не простили бы его «измены», либо «дворцовый переворот», а затем соединение судьбы Украины с общерусским антибольшевистским делом, т.е. с Деникиным и Сазоновым.

В ответ на моё последнее предложение Коростовец замахал руками: «Сазонов и Нератов — вы их не знаете, мы в их глазах «изменники», они никогда не поймут наших побуждений. Передать дело в их руки — значит погубить его. Пока они будут плести свою паутинку екатеринодарскую, вся Украина попадёт в большевистские руки. Это абсолютно бесполезно. Или союзники нас поймут и не упустят момента для занятия Украины — сейчас, без всяких жертв, — или они выпустят Россию из своих рук на десятки лет». На этом кончился наш разговор за «дипломатическим завтраком», но Коростовец хотел во что бы то ни стало ещё раз со мной поговорить, и так как он, по-видимому, торопился, то мы встретились уже один на один в кафе «Франция» для продолжения начатого разговора.

Сговор немцев с большевиками в Киеве

Не могу здесь не отметить чрезвычайно тягостного чувства, охватившего меня, когда я увидел в этом фешенебельном кафе русских офицеров в форме и с погонами на плечах, разносивших блюда с мороженым, кофе и пирожными, причём тут же за столиками сидели германские офицеры, также в форме, которые с нескрываемым презрением оставляли «на чай» украинские карбованцы. Зрелище это для русского человека было нестерпимым, но разложение верхних русских слоёв уже было настолько заметно, что барышни и дамы и даже русские офицеры, сидевшие за столиками, относились к этому с совершенным безразличием. Меня как приезжего, никогда и нигде не видевшего ничего подобного, несмотря на всё то, что я наблюдал в советской России, этот мелкий факт, свидетельствовавший о потере всякого стыда (что стоило офицеру, у которого не было никакого иного выхода, по крайней мере снять форму?) и в то же время о погоне за лёгким заработком (ведь мог же такой субъект пойти в рабочие на стройку), поразил настолько, что я невольно стал терять веру во всё, что могло быть так или иначе связано с Украиной.

Своего впечатления я не скрыл от Коростовца, который мне сказал: «Как только уйдут немцы, мы погибли, если не придут союзники. Мы ничего не скрываем от союзников, ничем их не обольщаем, на себя нисколько не надеемся. Как можно надеяться на этих «ресторанных офицеров»? Но что делать, я прямо говорю им: или мы — с вашей помощью, или большевики, и надолго».

Само собой разумеется, что такая откровенность только портила дело, ибо, насколько я мог заметить во время войны, союзники были склонны поддерживать лишь сильное, слабое же и обречённое самою жизнью их не прельщало. Кроме того, усилия Нольде расшевелить воображение немцев привлекательностью будущих русско-германских отношений и неудача этих усилий ещё раз напоминали мне, что военно-стратегические соображения момента часто заслоняют самый дальновидный политический план и благодаря этому, быть может, сводят на нет в будущем плоды военных побед. Едва ли союзники окажутся дальновиднее немцев, думалось мне.

Но я ошибался, так как, несмотря на все сомнения, которые внушали им Скоропадский и его правительство, силою вещей они были вынуждены (действительно «вынуждены», по выражению Коростовца) верить Скоропадскому и готовились к оккупации. Но, как и всё «вынужденное», это делалось без всякого воодушевления, и бунтарские выступления матросов Черноморской французской эскадры, как известно, помешали совершиться этой оккупации.

Пользуясь возможностью говорить не в большой компании, а с глазу на глаз, я высказал Коростовцу следующее: на основании всего виденного как в советской России, так и в Крыму я считал, что только немедленная перемена власти на Украине может хотя бы до некоторой степени вернуть доверие союзников и придать последним необходимую в таких чрезвычайных условиях, как оккупация чужой территории, решимость идти до конца. Я не пожалел даже родного дядю Н.В. Чарыкова, который ушёл вместе с Сулькевичем, несмотря на то что союзникам была известна его дипломатическая деятельность как верного сотрудника А.П. Извольского и, конечно, в кабинете С.С. Крыма он был бы выигрышной фигурой для нового крымского правительства. Само собой разумеется, что на Украине масштаб был другой, там надо было действовать осторожнее, но всё же действовать. Однако чтобы помышлять о «дворцовом перевороте» и изобретать новую правительственную комбинацию, надо проявить огромную энергию и иметь вокруг нужных людей, а с «ресторанными офицерами» это не пройдёт.

Коростовец не захотел даже обсуждать этот план и впал в полный пессимизм. «Что касается меня, — говорил он, — я верю только в иностранцев. Если я в них обманусь, то тем хуже для них». Последние слова он произнёс с озлоблением, которое я не раз встречал после этого у всех разделявших взгляды Коростовца на необходимость союзной оккупации Украины. Затем Коростовец, видя, как решительно я настроен против Скоропадского, подчеркнул одно обстоятельство, подтверждения коего я имел потом со всех сторон, а именно, что немцы, ещё не ушедшие из Киева, продолжали оставаться хозяевами положения и смещение Скоропадского было невозможно без их согласия, а они на это не пойдут.

Надо было учитывать и другое — несомненный сговор между большевиками, уже сорганизовавшимися в Киеве, и немцами. Сговор был настолько явный, что когда полицейские или, вернее, военные власти, исполнявшие тогда полицейские функции, наткнулись на центральную большевистскую организацию, немцы не позволили арестовать её участников. Точно так же даже в отношении отдельных лиц — заведомых большевиков никакие преследования не были возможны. Немцы, чувствуя неизбежность ухода и так же не доверяя Скоропадскому и его окружению, как и союзники, хотели, покидая Украину, оставить там пороховую бочку, которая затем всегда могла быть ими взорвана в нужную минуту.

Этот «саботаж» антибольшевистских действий военных и административных властей в Киеве и других ещё занятых немцами городах в ту пору был «злобой дня» во всех настоящих патриотических русских кругах на Украине. Конечно, при такой обстановке нужны были совершенно исключительные, прямо гениальные смелость и находчивость, чтобы заменить правительство Скоропадского, которое потеряло доверие и немцев, и союзников, таким украинским правительством, которое смогло бы говорить с союзниками на условиях полного взаимного доверия. Таких людей, очевидно, не было, потому что если бы они были, то вообще вся история русского белого движения пошла бы совершенно иными путями.

Я предложил Коростовцу другую комбинацию: бросив ради общего дела все свои личные дела, сейчас же отправиться в Екатеринодар к Сазонову и Нератову и установить связь с ними для немедленного соединения всего юга России под одним командованием, с тем чтобы донские войска могли постепенно заменить уходивших немцев. Наконец, если такое замещение было фактически невозможно, то Сазонов и Нератов своим авторитетом должны были поддержать идею союзнической оккупации Украины взамен немецкой. Я, надеясь на всегдашнее доброе отношение ко мне Сазонова и недавнее приглашение через Г.Н. Кутепова в Екатеринодар, брался убедить Сазонова принять участие в этом деле, разъяснив всю важность его для самих же союзников. Я не мог себе представить, чтобы Сазонов ответил отказом в таком явно неотложном и первостепенной важности вопросе.

Коростовец ехидно засмеялся, уверяя меня, что насчёт Сазонова я глубоко ошибаюсь: «Вот увидите, что Сазонов — человек честный и решительный, но тогда, когда нужно идти по проторенным путям. Сейчас же мы в полном бездорожье. Наша «Украина» гроша ломанного не стоит, но мы вынуждены за неё цепляться faute de mieux[20], а Сазонов с этим словом примириться не сможет. Повторяю, все мы в его глазах лишь «мазепинцы», и он не только нам не поможет в сношениях с союзниками, но и потопит нас: узнав, в чём дело, заявит, что «украинцы» хуже большевиков, потому что разрушают единство России».

Из тех разговоров, которые я имел с Сазоновым уже в 1920 г. в Париже, я понял, что в этом отношении Коростовец был прав. Мало того, то, что я там увидел, заставило меня оценить всю меткость определения Сазонова как человека честного и решительного, но лишь пока идёт речь о «проторенных путях». Вся сложность послевоенного международного положения Европы в связи с гражданской войной в России не была им оценена в должной мере. То, чего не говорил Коростовец, но о чём нетрудно было догадаться по его вполне прозрачным намёкам, — это опасение прямого вмешательства Сазонова в «украинский вопрос», которого тот просто не признавал. Не веря в большие государственные горизонты Сазонова, Коростовец боялся, как бы обращение за помощью не кончилось дискредитацией самого дела или возбуждением во всей его широте живого антагонизма великорусских и украинских крайних и непримиримых националистических тенденций. Момент ухода немцев из Украины в 1918 г. был совершенно неподходящим для этого.

Вместо того чтобы принять моё предложение о соглашении с деникинским дипломатическим управлением, Коростовец продолжал убеждать меня поступить к ним на службу, причём, если мне почему-либо не хочется ехать в Яссы, он предлагал мне дипломатический пост, соответствовавший моему прежнему положению в Министерстве иностранных дел, в любом заграничном представительстве, где якобы я не только буду им полезен, но и получу нравственное удовлетворение, сознавая свою полезность для «общерусского дела». Он весьма откровенно высказался о своём дипломатическом ведомстве, заявив, что оно собрано «с бору по сосёнке», но что нет смысла задумываться о кадрах: «Все остальные министерства не лучше — сами увидите». Эти жалобы на «безлюдье» я слышал впоследствии многократно, и один из белых губернаторов (С.С. Щетинин, управлявший Екатеринославской губернией) говорил мне год спустя: «Все говорят — нет людей, а я думаю — их никогда и не было».

Когда я решительно отказался от предложения Коростовца, он вдруг посмотрел на меня: «Скажите, неужели наше положение настолько безнадёжно? Со стороны это всегда виднее…» Так говорил фактический министр иностранных дел Скоропадского. Я ответил, что не берусь судить, насколько безнадёжно положение, но подробно остановился на всех признаках более или менее быстрого конца. Не желая осуждать кого бы то ни было из наших чиновников, поступивших к Скоропадскому в самом начале предприятия, я сказал, что теперь, с моей стороны, это было бы лишь ловкое использование момента ради получения всякого рода материальных выгод, связанных со штатами и вообще поступлением на службу, без всякой веры в то, что я могу принести какую-то пользу делу. Кроме того, я был связан своим словом Г.Н. Кутепову и, хотя не был фанатичным поклонником государственных талантов Сазонова, всё же никак не мог сравнивать последнего со Скоропадским.

Ф.А. Лизогуба, бывшего в это время премьером у Скоропадского, я знал лично по Петрограду, когда в 1917 г. в качестве представителя нашего министерства работал у него в Министерстве внутренних дел (где тот был на положении товарища министра) в комиссии по облегчению положения военнопленных славян. Я помнил ярко выраженные славянофильские взгляды Лизогуба и не верил в его германофильство, но в это время, с октября 1917 г. по осень 1918 г., многие вдруг стали германофилами, вплоть до П.Н. Милюкова, о котором в Киеве я узнал ряд интереснейших деталей, касавшихся его свидания с германскими генералами. Но хотя я знал людей, с которыми мне пришлось бы работать, и лично симпатизировал И.Я. Коростовцу в его желании не дать Украине попасть в большевистские сети, всё же поступать на дипломатическую службу к Скоропадскому я категорически отказался.

На этом мы расстались. Коростовец, которому, по-видимому, искренне хотелось привлечь меня на службу, так как своих сотрудников он ценил невысоко, сказал мне на прощание, что не отчаивается меня убедить, и просил во всяком случае не уезжать без свидания с ним. Но на самом деле мы простились с ним тогда надолго, и перед своим отъездом я к нему не зашёл, так как знал во всех подробностях его планы и в них не верил. Впрочем, те из чиновников, которые потом с поразительной лёгкостью переметнулись к Деникину, говорили мне, что в своих последних комбинациях Коростовец рассчитывал на меня, готовя мне место директора правового департамента в украинском дипломатическом ведомстве. Согласия на это я никогда не давал, наш разговор закончился моим решительным отказом, и если бы я хотел служить, то никуда не уехал бы в то время, когда так нуждались в людях. Правда, мои коллеги по министерству, перешедшие тогда к Скоропадскому, тоже мало верили в прочность его правительства, но считали, что те материальные блага, которые они при этом получили, уже сами по себе оправдывали служение «украинскому государству». Во всяком случае, среди них мой отказ вызвал большое удивление, тем более что начальство, т.е. И.Я. Коростовец, хотело мне предложить совсем исключительные условия.

«Очередной милюковизм»

В это время «передвижных столиц» России Киев представлял собой своеобразную картину, где были видны признаки оккупированного города (все названия улиц неизменно были снабжены параллельными немецкими надписями) и свидетельства мучительных потуг русско-украинского государственного творчества. Одни, украинцы, пытались создать национальное государство, где должно было исчезнуть всякое напоминание о 1654–1917 гг., причём практически это сводилось к мудрёной лингвистической эквилибристике, когда каждое русское слово и технический термин, даже иностранного происхождения, получили бы обязательный украинский эквивалент. Другие, русские антибольшевики, с насмешкой относившиеся к невежественному украинскому национализму, хотели, в противоположность большевистско-советской Москве, начать какой-то новый, «киевский» период русской истории. И та и другая сторона, несмотря на очевидную шаткость положения, стремилась сделать из Киева отправной пункт своего политического творчества, совершенно не желая отдавать себе отчёт в том, что как для Великороссии, так и для Малороссии возможно лишь одно решение. В Крыму, например, не было ни одного человека в здравом рассудке, кто думал бы, что можно говорить о Крыме отдельно от России, а здесь даже русские националисты под влиянием украинцев создавали какую-то астральную «Южную Россию», которая, по их мнению, могла длительно существовать параллельно с советской Великороссией.

Если украинцев оправдывал их шовинизм, то для русских националистически настроенных «государственных деятелей» из Государственной думы и Государственного совета не было оправдания, потому что национализм есть учение о единстве народа, связанного единством его исторической судьбы. Вплоть до Врангеля у правящих кругов на юге России не было сознания того, что вся Россия станет либо большевистской, либо белой, но уж никак прежнее единое государство не распадётся на «белые» и «красные» участки сообразно способностям и удаче новоиспечённых или же профессиональных полководцев.

Совершенно особняком стоял в ту пору П.Н. Милюков, который внезапно под угрозой большевистского захвата Украины стал готов на какие угодно жертвы, уверовав в германофильскую ориентацию. Это увлечение было недолговременным, оно длилось ровно столько, чтобы весь свет узнал о нём и получил наглядное доказательство неумения правильно оценить международно-политическую обстановку и отсутствия всякой прозорливости у человека, бывшего одно время вершителем судеб русского государства. В то время как дипломаты-практики, вроде И.Я. Коростовца, не знали, какими усилиями искупить свою невольную германофильскую ориентацию при Скоропадском, Милюков, стоявший в стороне от всякого «украинства» и никем не принуждаемый, выступил на политической арене с декларацией о своём германофильстве — тогда, когда сами немцы, потерпевшие поражение на Западном фронте, тайно сговаривались с большевиками, чтобы не дать осуществиться союзнической оккупации.

Поистине всякий моральный макиавеллизм производит неблагоприятное впечатление, даже если практические последствия его неоспоримо полезны для государства, но макиавеллизм Милюкова не имел и не мог иметь никаких последствий и, как бумеранг, совершив кругосветный полёт, пал на голову Павла Николаевича. «Это не макиавеллизм, — сказал мне тогда Коростовец, — это очередной милюковизм». Так оценили поступок Милюкова те, кто сам был не чужд макиавеллизма, ибо создание «украинского государства» с несомненной тенденцией к расчленению России, да ещё при помощи оккупационных немецких гарнизонов, в то время как в остальной России всё русское антибольшевистское движение продолжало считать Германию врагом, и притом на основании Брест-Литовского мира, заключенного большевиками, было явным макиавеллизмом, которому не хватало лишь одного, чтобы стать полезным практически, — это замены немецкой оккупации союзнической и затем быстрой и решительной борьбы с советской частью России, точнее, с большевистскими узурпаторами.

В Киеве от лиц, хорошо знавших все подробности свидания Милюкова с высшим германским командованием, я слышал, что Милюков при личном свидании держал себя в высшей степени заносчиво, заявив, что обращается к немцам как к «врагам России», потому что считает большевиков «врагами человечества» и находит, что занятие Украины немцами есть «меньшее зло, чем занятие её большевиками». Вместе с тем он потребовал полнейшего невмешательства немцев во внутреннюю политику Украины. Он соглашался встать во главе правительства Украины, но отказывался дать какие бы то ни было гарантии в отношении будущей внешней политики России и вступать в какие бы то ни было отношения с Германией, считая, что этот вопрос мог быть решён лишь на предстоявшем конгрессе.

В ответ один германский генерал сказал: «Вы хотите использовать немецкие штыки для неизвестных нам целей — таких предложений мы не можем обсуждать». Тогда Милюков заявил, что немецкие штыки принесли слишком много зла России, чтобы он мог изменять в угоду им русские цели. «Есть разница между Скоропадским и мной, — прибавил он, — германское командование должно ценить жертву, которую я приношу, отдавая своё имя такому делу, как Украина под немецкой оккупацией». Само собой разумеется, что переговоры в таком тоне вообще не могли продолжаться и «враги России» не могли встать на абстрактную почву теории «относительного зла» их оккупации в сравнении с большевистским кошмаром, а тем более в столь тревожный, если не трагический, момент для Германии и Австрии отдать свои войска в распоряжение Милюкова, который с откровенностью, заслуживавшей лучшего применения, называл их в лицо врагами своего отечества.

Германские генералы не могли понять, чего хочет Милюков: если он хочет с ними договориться, то к чему этот гневно-невоздержанно-оскорбительный язык, если же он просто хочет излить свою злобу, то уж это, во всяком случае, не «вступление в переговоры», в особенности по такому действительно щекотливому вопросу, как сотрудничество в ту пору с немцами на Украине против большевиков, являвшихся в советской России международными союзниками Германии, по крайней мере фактически.

«Очередной милюковизм», судя по всему, что я о нём слышал в это время в Киеве, объяснялся, по-видимому, личными психологическими переживаниями Милюкова, который решился принести в жертву свою репутацию стойкого сторонника союзников в угоду практической и насущной задаче спасения Украины от большевиков. Но в то же время эта жертва казалась ему настолько большой, что он полагал, будто взамен испорченной репутации бывшего министра иностранных дел «враги России» должны отдать в его распоряжение свои вооружённые силы, даже не испросив гарантий поведения России в будущем. Надо думать, что Милюков очень тяжело переживал своё германофильство, настолько тяжело, что практическая его сторона, а именно все последствия его свидания с германскими генералами, осталась им не продуманной до конца. В то же время он, несомненно, был настолько потрясён первым свиданием, что дальше не пошёл, а между тем стоустая молва разнесла весть о германофильстве Милюкова по всему земному шару, и единственным политическим последствием этого прискорбного шага было то, что когда после ясского совещания Милюков из Константинополя захотел поехать во Францию, французы отказали ему в визе и он отправился в Англию, где я и видел его в 1920 г.

Были в германофильской эпопее Милюкова элементы несомненной переоценки собственной личности и её международно-политического веса. Ему казалось, что если он, Милюков, возглавит эту германо-украинскую затею, то этот факт уже сам по себе должен служить для Германии международной гарантией будущих германо-русских отношений. Немцы, которых он думал покорить своим приходом по рецепту «veni, vidi, vici»[21], должны были учесть всю разницу между каким-то неизвестным русскому обществу Скоропадским и им, Милюковым, чьё имя и недавняя роль при Временном правительстве были бы более надёжной порукой, чем пространные тайные конвенции, которые заключаются в подобных случаях.

18 апреля 1917 г. я услышал произнесённые с балкона Мариинского дворца и обращённые к толпе знаменитые слова Милюкова: «Когда я увидел на штыках Павловского полка плакаты с надписью «Долой Милюкова», я испугался не за себя, а за Россию». Я уже тогда был поражён этим его отождествлением себя с Россией. Но если в то время Милюков по своему официальному положению в государстве имел некоторое право произнести эти заносчивые слова, то когда он говорил с немцами осенью 1918 г., он не был министром иностранных дел и вообще не занимал никакого официального поста, а тон его разговоров свидетельствовал о прежнем отождествлении себя с Россией. Это произвело на его собеседников самое тягостное впечатление.

Неизбежность «войны в тылу»

Как я упоминал выше, остановился я на Фундуклеевской улице у моей сестры, жены молодого капитана Павловского полка, черниговского помещика и сахарозаводчика Н. Карпеки. Он имел собственный дом в Киеве, но наплыв в «третью столицу» России был тогда столь велик, что он был вынужден, за невозможностью иметь квартиру в собственном доме, заплатить 30 тыс. руб. отступного, чтобы получить небольшую, но, правда, прекрасно меблированную квартиру на Фундуклеевской. Карпека приходился родственником министру иностранных дел Дорошенко и предлагал устроить мне с ним свидание, но, получив из разговоров с Коростовцом и другими моими сослуживцами точную картину того, что представляет из себя украинское дипломатическое ведомство, я счёл свидание с Дорошенко совершенно излишним и уклонился от него. Этим был очень огорчён добрейший В.А. Косинский, он всячески убеждал меня, просто по своей сердечной доброте, участвовать в агонизировавшем украинском предприятии, которое по пророчеству, заключавшемуся в самой фамилии гетмана, должно было «скоро пасть», чего министры не желали видеть.

У моей сестры собиралась офицерская молодёжь, частью из Севастополя. Конечно, пили, и пили настолько неумеренно, что это было удивительно, так как, вообще говоря, вино тогда было совсем не дёшево. Но в это время каким-то чудом обнаружились склады дешёвых немецких вин, которые продавались из-под полы. Это были военные запасы немецких офицеров, «за ненадобностью» (ввиду близкого их ухода) продававшиеся за бесценок. Среди участников этих ежевечерних попоек, между прочим, была боевая публика. Например, один морской офицер, которого я знал по Севастополю. Он был приговорён к смерти матросами и бежал из тюрьмы. Не доверяя железным дорогам, он прошёл из Севастополя в Киев пешком (!), а его товарищ, поехавший по железной дороге, был на какой-то станции далеко за Таврией узнан и расстрелян черноморскими матросами, рассеянными в то время в качестве красных преторианцев по всему югу России.

Случаи таких пешеходных экскурсий были не единичны — я знал одного горного инженера, который, также опасаясь за свою жизнь, прошёл пешком из Москвы в Уфу. Насколько были опасны железные дороги в эти времена, я узнал через два месяца по собственному опыту. Об этом, впрочем, рассказ впереди.

Офицерская молодёжь, собиравшаяся у моей сестры, отражала общее настроение молодого русского офицерства, игравшего тогда такую видную роль в политике. Она не сочувствовала ни Скоропадскому, ни тем отбросам офицерского сословия, которые в форме прислуживали немцам в киевских ресторанах и кафе. Носила эта патриотическая молодёжь трёхцветные треугольники на рукавах и составляла особый отряд, который должен был соединиться позднее в Екатеринодаре. Происходила почти явная вербовка в Добровольческую армию. Вспоминались и старые гвардейские традиции, как то: вступительные вопрос командира Павловского полка: «Умеете ли вы красиво умереть?» — «Не пробовал, ваше превосходительство», — отвечал поступавший. «Так попробуйте», — говорил генерал самым серьёзным тоном. Вспоминались и недавние подвиги в «настоящей войне», был далеко ещё не перебродивший задор, и по этому офицерству, ещё «недовоевавшему», было уже видно, что «война в тылу», о которой говорил Ленин («мир на фронте — война в тылу» — большевистский девиз времени), неизбежна.

«Гражданская война — следствие неорганизованной демобилизации русской армии», — говорил мне впоследствии один старый генерал, рассказывая, что в военном министерстве ещё в царские времена с ужасом думали о демобилизации 16 млн. преимущественно совсем молодого мужского населения. Армия в это время не только в России, но и в Европе была частью населения, а не войском, и ещё в 1920 г. я видел, как боялись «демобилизованных» во Франции, Англии и Италии, через которую я тоже проезжал в то время. Попадались и честолюбивые штатские элементы, серьёзно или несерьёзно подбивавшие офицерство на самостоятельное выступление в Киеве.

Я был свидетелем такого собрания в квартире моей сестры. Сошлось человек двадцать офицеров, которых агитировал Бессарабов, харьковский присяжный поверенный. В июльские дни 1917 г. он разъезжал по казармам Преображенского и других полков Петроградского гарнизона, убеждая их выступить против большевиков и демонстрируя подлинные документы о том, что большевистские агенты подкуплены германским правительством. Бессарабов был помощником Н.Н. Каринского, которому Временное правительство поручило произвести расследование о германской денежной помощи большевикам. Тогда благодаря объезду этих казарм Каринским и Бессарабовым Петроградский гарнизон, заявивший было вначале о своём «нейтралитете», в эти так и не использованные затем Временным правительством июльские дни склонился на сторону правительства, и опасность большевистского переворота была устранена (лишь на время, увы!).

Свои несомненные заслуги в те дни Бессарабов разъяснял теперь русским офицерам, слушавшим с любопытством, но не принимавшим его всерьёз, так как, подбивая их на переворот в Киеве, Бессарабов находился в возбуждённом состоянии как от политических, так и от вакхических эмоций. Трудно было судить, насколько он серьёзен, но его речи были не только зажигательны, они носили следы некоего практического плана. По его словам, он обошёл все офицерские кружки и «там всё готово». Показывая немецкие газеты, полученные прямо из Германии, Бессарабов говорил, вполне, впрочем, обоснованно, что Германия «накануне революции» и её война проиграна бесповоротно, значит, с немцами в Киеве считаться не приходится. Надо арестовать Скоропадского и его штаб, установить какое угодно правительство, но, конечно, чисто русское, без малейших намёков на «украинство», и затем вступить в переговоры с союзниками.

Всё это было вполне логично, но сам Бессарабов, компанейский человек и собутыльник, не годился в организаторы, нужны были известные имена, и Бессарабов, чувствуя, что ему не удаётся убедить этих несомненно боевых офицеров, послал одного из них за Н.Н. Каринским. Сделано это было потихоньку от присутствовавших, и когда вдруг появилась небольшого роста круглая фигура лысого человека в штатском, Бессарабов вскочил, заявив: «Вот Наполеон!» Маленький толстый штатский, попавший в исключительно военную компанию, был растерян, а Бессарабов стал нам тут же, к величайшему смущению Каринского, разъяснять, почему именно он, а не кто-нибудь другой может и должен быть Наполеоном.

Само собой разумеется, все были в крайнем замешательстве и серьёзно говорить о перевороте после выходки Бессарабова было невозможно. Каринский сам оборвал Бессарабова, но недостаточно решительно, и на другой день в Киеве я слышал, что Бессарабов объехал ещё ряд офицерских организаций или, вернее, хотел повторить свою роль в 1917 г. Называл он себя Кассандрой, уверяя, что он вместе с Каринским самому Керенскому представил список для ареста около 500 главнейших агентов большевизма, в числе которых были Троцкий, Ленин, Зиновьев и т.д., что Керенский сначала согласился, а потом отказался.

Все эти «государственные тайны» теперь разоблачались перед молодым офицерством, чтобы убедить их «арестовать Скоропадского». Любопытно было то, что деятельность Бессарабова была известна всем, даже кругам, близким к Скоропадскому, но там было не до того, там боялись Петлюры и заискивали перед офицерством, тщетно надеясь, что оно повторит роль юнкеров при защите Зимнего дворца в ночь 25 октября 1917 г. Были и причины более скрытого характера. Говорили вполне определённо, что граф Келлер покровительствует этому движению и является сторонником свержения Скоропадского и образования нового правительства, которое должно было пойти на немедленное соглашение с Екатеринодаром, т.е. с Деникиным. В новом украинском правительстве графу Келлеру была предназначена первая роль.

Мне, свежему человеку, эта обстановка напоминала последние дни Временного правительства: открытое соглашение между немцами и большевиками, оппозиция Скоропадскому с двух сторон — чисто украинская (Петлюра и Винниченко) и русская национальная с графом Келлером во главе, за которой стояло какое-то количество офицерской молодёжи. Наиболее слабой из антигетманских групп была группа графа Келлера, так как она состояла почти целиком из приезжих элементов, не ориентировавшихся в местных условиях. Надо добавить также, что сама гетманская группа складывалась из двух частей: из местной, более или менее «украинствующей», и приезжей, которая в случае удачи келлеровского переворота немедленно встала бы на его сторону. Рознь двух групп ярко проявлялась на заседаниях Совета министров и в постоянных лингвистических столкновениях, будучи внутренней язвой всего гетманского правительства. Вся разница между украинцами петлюровского и гетманского типа заключалась лишь в социальном положении. На стороне гетмана были все крупные и, пожалуй, средние землевладельцы, на стороне Петлюры — сельская малороссийская полуинтеллигенция и отчасти крестьяне.

Никаким личным престижем гетман ко времени моего пребывания в Киеве ни в каких кругах не пользовался, так как немцы, его фактическая опора, были побеждены и все сомневались, что ему удастся наладить отношения с союзниками. Не имею возможности оценивать энергию украинских кругов, так как слишком поверхностно мог их наблюдать, но слабость не столько численная, сколько моральная «русской национальной группы», как её можно было бы назвать, бросалась в глаза. В этих условиях совещания членов Государственной думы и Государственного совета, над которыми так много работал местный киевский кадетский деятель, член Государственной думы И.П. Демидов, только вносили ещё больше неорганизованности, разжижая и без того слабое русское объединительное течение.

Пособничество «ликвидации» Украины

Я был несказанно поражён и другим явлением чисто бюрократического характера — той изумительной лёгкостью, с которой наши бюрократы, дослужившиеся при царском режиме до сенаторов (вроде С.В. Завадского, бывшего тогда державным секретарём — по-нашему, управляющим делами Совета министров), готовы были, хотя бы с задними мыслями, служить делу расчленения России, принимая во внимание, что ведь это была не просто Украина, а Украина, образованная во время германской оккупации и основанная на таком международном акте чисто большевистского происхождения, как Брест-Литовский мир. Выходило, что большевики заключили Брест-Литовский мир, а русские антибольшевики его осуществляли в самой вредной для России форме, в вопросе, уникальном для России по своей важности, — украинском. Эти люди, до 1917 г. бывшие безупречными русскими чиновниками, а ныне с гетманом Скоропадским создавшие неизгладимый исторический прецедент — «Украинское государство», являли собой новый тип «служилого сословия» при белом движении, которое считало, что борьба с большевизмом оправдывает все средства, хотя бы и самые вредные для России и её государственного единства или территориальной неприкосновенности.

Нет сомнения, что наряду с этим антибольшевистским фанатизмом, приносившим в жертву то, ради чего он боролся с большевиками, были и мотивы чисто личного честолюбия, долго вынашивавшейся обиды или беззастенчивый карьеризм. В частности, касаясь нашего дипломатического ведомства, скажу, что И.Я. Коростовец, решительно отвергавший самую мысль о координации своих действий с Сазоновым, при всём своём уме и редком даре предвидения был жертвой также и личных антипатий к нашим дипломатическим верхам — Сазонову и Нератову, которые, несмотря на ряд несомненных заслуг Коростовца перед Россией, уволили его из министерства за романтическую историю. Протекторат России над Монголией, установленный с 1912 г., Коростовец приписывал себе (он был тогда нашим посланником в Пекине), и я, лично зная относящиеся к этому вопросу дипломатические документы, считаю, что главная заслуга в этом принадлежит ему вместе с Г.А. Козаковым. Последний, между прочим, сам говорил мне о Коростовце как о «человеке умном, но себялюбивом, у которого себялюбие сопровождалось путаницей в делах на романтической или иной почве».

Сазонов вообще беспощадно пресекал всякую распущенность романтического характера. Ещё в довоенное время он сместил с поста начальника канцелярии министра шталмейстера Савинского за то, что случайно в одном фешенебельном петроградском ресторане встретил его в компании полусвета, а Савинский не только занимал крупнейшее место в министерстве, но и обладал большими связями. Точно так же и Коростовцу он не мог простить дипломатического скандала, о котором я упоминал во II части моих записок, а именно похищения восемнадцатилетней француженки, дочери почтмейстера в Пекине. Эта чрезвычайно милая дама, которая прекрасно говорила по-русски и с которой я познакомился в Лондоне в 1920 г., впоследствии вышла замуж церковным браком за Коростовца, и брак оказался очень счастливым. В Лондоне был уже семилетний мальчик — плод когда-то нашумевшего в дипломатическом мире романтического союза.

Но сколько шума ни наделала эта разыгравшаяся перед войной пикантная история, война отодвинула на задний план и многое гораздо менее невинное. Коростовец после Февральской революции ожидал своего возвращения в министерство, но хотя до самого большевистского переворота ему многое обещали, он так и не дождался ни одного из обещанных постов. Когда он очутился фактически во главе украинского дипломатического ведомства, у него, естественно, не было никаких личных мотивов торопиться опять идти под начальственное ярмо тех людей, которых он, справедливо или несправедливо, подозревал в пристрастном отношении к себе. Моё предложение о дипломатической смычке между Киевом и Екатеринодаром, будь оно принято Коростовцом именно в тот момент, весьма вероятно, заставила бы союзников отнестись не так, как они это сделали в 1918 г., к оккупации Украины, не говоря уж, конечно, о возможности единого антибольшевистского русского фронта.

Не только в украинском дипломатическом ведомстве, но и в других отраслях гетманской исполнительной власти были люди, которые сознательно, из личных побуждений не желали соединения с Деникиным, правильно, со своей точки зрения, рассудив, что их по головке не погладят за бесславное участие в эпопее Скоропадского. Я уж не говорю о прямо низкопробном элементе из русских, о тех, кто делал карьеру на «украинизировании» фантастического гетманства и, плохо владея малороссийским языком, тем не менее стремился вытеснить русский. Это была уже не просто пена, которая неизбежна при всяком государственном или квазигосударственном новообразовании.

Мои впечатления от гетманства были настолько неутешительными, что я постарался как можно скорее покончить со своими личными делами и уехать. Переговоры с издательством А.В. Жекулиной, с которой я впервые тогда познакомился, в основном закончились благополучно, она соглашалась издавать всю «Семейную хронику», т.е. 4 тома от «Детства Темы» до «Инженеров». Что же касается материальных условий, то требовалось время, чтобы определить, какое количество экземпляров печатать, и решить прочие технические вопросы. Волей-неволей дело откладывалось. Жекулина, вернее, её сын, заведовавший издательством, молодой и энергичный Николай Сергеевич предлагал мне двух– или трёхнедельный срок для окончания дела. Моё чутьё подсказывало, что гетманское правительство может и не продержаться и я окажусь отрезанным от Крыма, поэтому я предложил считать дело решённым, а что до всех технических условий, то к Рождеству я снова приеду в Киев и тогда мы сговоримся.

Может показаться странным, что я не подождал трёх недель ради дела, для которого приехал, но, скажу откровенно, будучи в Крыму, я не представлял себе, что такое гетманское правительство и насколько оно ненадёжно. В Киеве я почувствовал, насколько реальна опасность быть отрезанным от Крыма, и, как это было в саботажную эпоху, видел на всём надвигающуюся тень более или менее скорого большевистского нашествия. Если сам я мало верил в свой приезд к Рождеству, то Н.С. Жекулин относился к этому совершенно серьёзно и даже посылал мне деловые телеграммы по поводу издания сочинений моего отца в Екатеринослав, где мне суждено было застрять надолго.

Вообще во внешнем виде Киева ничто не давало оснований предполагать, что развязка наступит так скоро. Но я, уже наученный опытом двух революций — Февральской и Октябрьской 1917 г. в Петрограде, не полагался на внешний вид улиц и оживлённое деловитое движение толпы. Надо сказать, что Киев этого времени, не говоря уж о деятельности гетманского правительства, которая составляла скорее оборотную сторону киевской жизни, был центром грандиозных спекуляций самого разнообразного свойства. Не знаю в точности, чем занимался бывший царский товарищ министра юстиции Ильяшенко, но, несомненно, для юрисконсульта здесь была возможность проявить себя в полной мере.

Знаменитый «Протофис»[22] был средоточием киевской спекуляции самого широкого свойства, и М.И. Догель, бывший юрисконсультом двух банков, рассказывал мне о фантастических спекуляциях науманского размаха, рассчитанных не только на Германию, но чуть ли не на всю Mittel Europa[23]. В ответ на моё недоумённое замечание, что с поражением Германии вообще наступит совершенно новая эра и только после определения мирных условий можно приблизительно калькулировать и спекулировать, теперь же это всё вслепую, не говоря уж об эфемерности самого существования Украины после ухода немецких войск, Догель стал уверять меня, что союзники не упустят возможности «ради собственных же интересов» оккупировать Украину. Но я знал, что Догель здесь — лишь эхо И.Я. Коростовца. На мой вопрос, как оценивают банковские круги внутреннее положение Украины, Догель с гордостью ответил: «Так же, как и мы (т.е. украинское дипломатическое ведомство), надеются на оккупацию Украины союзниками». После этого ответа мне стало ясно, чего стоят киевские банковские круги, которые по международно-политическим вопросам консультируют украинское дипломатическое ведомство.

Здесь я должен отметить также милую попытку Догеля привлечь меня в Киевский университет для академического преподавания. Кафедру международного права занимал в это время П.П. Богаевский, которого я знал по его трудам касательно международного Красного Креста и Женевской конвенции, трудам добросовестным и обстоятельным, но по теме меня не волновавшим. Богаевский отнёсся ко мне очень мило, предложил чтение лекций пока на правах приват-доцента по любому отделу международного права по моему выбору. Поскольку это любезное предложение было сделано почти накануне моего отъезда, я его не отклонил, но отложил ответ до моего вторичного приезда к Рождеству.

Покидая Киев, я не переставал удивляться, что в столь короткое время — две с лишним недели — успел получить столько разнообразных предложений, связанных с возникновением «Украинского государства». Впоследствии я убедился в том, что нет момента, более удобного для самых неожиданных, иногда головокружительных карьер, как образование новых квазигосударств, точно так же, как нет более подходящего времени для накопления капиталов, как «эвакуации» и «ликвидации» этих же квазигосударств и их правительств. Но ясная для меня, постороннего человека, неизбежная «ликвидация» Украины навсегда оставила во мне неизгладимое отвращение ко всем русским, принявшим участие в этом постыдном — без кавычек — действии. Даже люди, унёсшие из этого печального периода одни воспоминания о своих эфемерных титулах и позже тщательно старавшиеся смыть следы своего участия в украинском правительстве, и те в этот исторический момент обнаружили по меньшей мере душевную дряблость.

Из всех антибольшевистских затей украинская была и осталась самой опасной для Российского государства. Никогда потом не пришлось мне пожалеть о том, что я не принял в ней никакого участия. Но, к моему изумлению, в Париже в 1921 г. я узнал, что в украинских дипломатических комбинациях и после краха Скоропадского моё имя упоминалось, когда шла речь о составлении специального посольства к союзным правительствам в целях разъяснения «украинского вопроса».

Устрашающая проза революции

Мой отъезд из Киева стал окончательным, я покинул его, чтобы не возвращаться туда до отъезда за границу. Приехав в Екатеринослав, я узнал от моего двоюродного брата, занимавшего крупное положение на Екатерининской железной дороге, что движение на Крым приостановлено. Таким образом, ехать туда я не мог. Я мог бы ещё отправиться обратно в Киев, но то, что я там видел, не вызывало у меня ни малейшего желания вернуться. Я предпочёл ждать возможности попасть в Крым. Это ожидание продолжалось семь месяцев. Правда, оно не было пассивным — я сделал попытку проехать на Рождество 1918 г., и эта попытка чуть не стоила мне жизни, но обстоятельства были сильнее меня, и мне волей-неволей пришлось жить жизнью южнорусской провинции.

Признаюсь, это был мой первый опыт жизни в провинциальном городе. Скучать не приходилось, Екатеринослав был охвачен волной переворотов: то уходили австрийцы (здесь были австрийские, а не немецкие гарнизоны), то приходили петлюровцы, то их сменяли махновцы (четырёхдневная осада с артиллерийской стрельбой по беззащитному городу — обстоятельство для меня, международника, поучительное как пример нарушения Гаагских конвенций), потом какие-то «григорьевцы», затем большевики, затем уход последних и снова их приход. В церквах молились за всех — и за гетмана, и за дирекцию, и за «вождей народа» (в махновские времена) и т.д.

К моему удивлению, именно в Екатеринославе, в этом спокойном провинциальном городе, я увидел и войну, и революцию во всей их практической неприглядности и поистине устрашающей прозе. Самым обычным делом оказалось хождение за обедом под шрапнельными разрывами, когда, нагибаясь, можно было подбирать ещё горячие осколки снарядов. В махновские дни наш дом оказался в «вилке» — снаряды попали в два соседних дома и их изрядно повредили, ранив, но не убив обитателей. Картечи в городе было столько, что мои маленькие племянники собирали её на улице и играли ею. Всё смешное чередуется с великим: двухлетняя девочка проглотила такую картечь в дни обстрела города, и мы с опасностью для жизни искали по городу доктора. К счастью, всё прошло само собой.

Картины махновских зверств я видел лично. На площади у Днепра валялись трупы, все с пробитым правым глазом и вывороченным затылком: людей расстреливали в упор из револьвера в правый глаз. Таких трупов было 52, и это были жертвы при отступлении Махно. Одежда махновцев изумляла своим фантастическим разнообразием: на фрачные чёрные брюки надевался уланский мундир, а на голове неизменная папаха, на некоторых самым диким образом одетых воинах были женские шёлковые шали, браслеты или серьга в одном ухе. Всё это было живописно и напоминало бродячую труппу разорившегося провинциального цирка, но балаганный маскарад прикрывал самый неромантический грабёж и разбой.

Самые обыденные дела, например обед, прерывались выстрелами на соседних улицах, мы выбегали посмотреть: на нашем перекрёстке с двух только что застреленных евреев-студентов махновцы стягивали хорошие военные сапоги. После торжественного входа большевиков каждую ночь в течение месяца раздавались выстрелы — это рядом, за два квартала, чрезвычайка расправлялась со всеми бесчисленными врагами советской власти, а на пасхальную заутреню в небольшой гимназической домовой церкви эти чекисты-красноармейцы, русские и китайцы, в чистых рубашках истово молились рядом с испуганными их присутствием гимназистами.

Надо сказать, что, несмотря на довольно бездеятельную жизнь этого периода, никогда не переживал я ничего подобного и волей-неволей изучил всю технику: захват власти, воззвания к населению и, наконец, неизменные приказы о сдаче оружия под угрозой расстрела, приказы, всегда остававшиеся мёртвой буквой. Наконец, даже в смысле военно-стратегическом я изучил все приёмы по овладению городом — «командные высоты», правительственные учреждения (прежде всего захватываются почта, телеграф и телефон, затем банки) и т.д. Некоторые картины незабываемы, например конная атака новой армии, входящей в город, когда кавалерия пробирается по узким улочкам с винтовками наперевес, готовая застрелить всякую любопытную бабу, смотрящую из подворотни. Всё это под конец даже приелось, с удовольствием вспоминалась предвоенная спокойная, лёгкая и скучноватая жизнь. Она казалась фантасмагорией, а смена завоевателей стала самым заурядным повседневным явлением.

Вспоминались и слова Ламартина о том, что когда народ спокоен, то кажется невероятным, что это спокойствие его когда-либо покинет, а когда народ волнуется, то кажется невероятным, что он когда-либо успокоится. Русская революционная стихия, так долго сдерживаемая, наконец прорвалась и, прорвавшись, казалось, никогда больше не утихомирится. Сама смерть перестала страшить, и угроза ею превращалась иногда в смех. Помню, как большевики, весной внезапно изгнанные из Екатеринослава «григорьевскими» отрядами (под лозунгом «Советы без жидов и комиссаров»), вернувшись назад через несколько дней, объявили всеобщую мобилизацию под угрозой расстрела по приговору ревтрибунала всего мужского населения от 18 до 60 лет. Я прочёл это объявление на дверях заколоченного здания ревтрибунала и рассмеялся: власть объявила мобилизацию и грозила ревтрибуналом, а последний не был даже сформирован. Нелепый приказ долго ещё висел, но никто никогда и в мыслях не имел его исполнять.

Наряду со всеми этими сценами военных и революционных драматических феерий с необыкновенно красивыми разрывами снарядов на фоне ночного неба шла жизнь, и так как я принципиально не желал связывать себя какой-либо службой, считая ненужным лишний чиновничий опыт в таких условиях, то принял участие в работе новообразованного Екатеринославского университета, ректором которого был во всех отношениях известный всей России человек — А.А. Мануйлов.

Екатеринославский университет был основан ещё в гетманские времена, но тогда он предполагался с «украинским» оттенком. После падения гетманского правительства петлюровцы этим не интересовались, и всё пошло по российским академическим рельсам со свойственной им устойчивостью приёмов и традиций. Ввиду того что открывались лишь первые курсы, а международное право читается на старших, на мою долю выпало конституционное право, и я занялся организацией преподавания в этой области. Наряду с академической работой были и банкеты политического характера (до прихода большевиков, разумеется), где Мануйлов с полной откровенностью излагал печальную повесть Временного правительства, причём сам производил впечатление человека, уставшего от жизни и совершенно утратившего веру в отрадное будущее России. Харьковский профессор Соболев, значительно моложе его, пытался скрасить впечатление от грустных речей Мануйлова, но это ему плохо удавалось.

Наконец я неожиданно для себя заключил с местным еврейским издательством контракт об издании кое-каких сочинений отца. Договор был заключен с обычной для мелких издателей долгой торговлей и тщательным соблюдением формальностей на три года, но, как это ни странно, я один оказался в выигрыше: мне гонорар заплатили, а издательство исчезло бесследно через несколько месяцев — так плохо местные евреи разбирались в политической обстановке.

Не только месяцы, но часто недели и дни меняли правительственные декорации и житейские условия существования. Совершенно поглощённый чуждой мне дотоле екатеринославской жизнью, я был неожиданно возвращён к дипломатии письмом моей матери, со значительным запозданием (при переходе, если не ошибаюсь, Мелитополя в руки большевиков) дошедшим в Екатеринослав. В этом письме мать с откровенностью, которая могла бы стать для меня роковой, писала о том, что её посетил в Севастополе С.Д. Сазонов и через неё передал мне приказание немедленно ехать в Париж для участия в дипломатической работе нашего посольства и его, Сазонова, при Версальском конгрессе. Сазонов настаивал, чтобы я немедленно выезжал на свой счёт, а все затраченные деньги будут мне возвращены из сумм первой же нашей заграничной миссии или посольства. Перед своим отъездом из Севастополя у матери с той же просьбой от Сазонова был мой бывший помощник по дипломатическому ведомству М.Н. Вейс. Вейс прибавил от себя, что Сазонов изумлён и огорчён тем, что я, вместо того чтобы отправиться из Крыма в Екатеринодар, поехал в противоположном направлении, в Киев, и что теперь моё присутствие в Париже на Версальском конгрессе представляется совершенно необходимым «с патриотической точки зрения», так как юрисконсультская работа будет иметь «первостепенную важность для России».

При всём моём скептицизме в отношении возможности победы антибольшевизма, учитывая настроения масс в эту эпоху, я не мог не откликнуться на призыв Сазонова, считая, что если что и можно было сделать для России в это время, то не в самой России, а именно на Версальском конгрессе. Зная, что в Париже никого из юрисконсультов нет, да и вообще за границей тогда из международников был лишь А.Н. Мандельштам, которого Сазонов недолюбливал, как я это отмечал в I части моих записок, я не сомневался, что Сазонов искренне считал моё присутствие «необходимым с патриотической точки зрения».

Не знаю, конечно, каковы были бы результаты моей дипломатической работы с Сазоновым в эту эпоху, если бы мне удалось добраться до Парижа, но плоды его сотрудничества с А.Н. Мандельштамом были убийственны. Когда я позже читал все эти меморандумы, посылаемые Сазоновым и составленные Мандельштамом, у меня волосы становились дыбом. Трудно было представить себе что-либо более неуместное в такую минуту. Сазонову не только не удалось создать благожелательную атмосферу для антибольшевистской России, которой союзники были стольким обязаны, но он оттолкнул от себя и русские инородческие круги своим непримиримым отношением к их национальным стремлениям, отнюдь не несовместимым с интересами России. Сазонов на всё происходившее на Версальском конгрессе смотрел как на «измену» России и, охваченный национальной обидой, продолжал самого себя рассматривать как представителя могущественной державы, забывая, в чьих руках была Россия. Национальная обида смешалась с личной, Сазонов потерял всё своё прежнее самообладание, обиделся на весь мир и проиграл всё. Когда-то мне пришлось изучать в подробностях поведение Талейрана на Венском конгрессе. Сазонов в эпоху Версальского конгресса явился его антиподом. Но не буду предвосхищать событий.

Должен сказать, что я сделал всё, чтобы попасть в Крым, и из Екатеринослава под сочельник выехал окружным путём (ехать прямо было невозможно из-за прекращения движения) в Александровск. Ехать пришлось в теплушке, набитой до отказа простым народом. Исключение составляла небольшая группа немецких колонистов, одетых по-европейски в котелки и безупречные костюмы, что в этой компании выглядело странным. К этому надо прибавить, что чемоданы у них были новенькие, кожаные, изящные и также выделяли их в общей неприглядной обстановке. Доехав до Александровска без инцидентов к позднему вечеру, я вместе с этими молодыми людьми прошёл через город к другому вокзалу, чтобы оттуда ехать по большой магистрали в Крым.

Станция представляла из себя весьма гнусное зрелище революционных времён, это была странная смесь бедных или обедневших людей, даже спекулянты, без которых это время обойтись не могло, и те старались приобрести «защитный цвет», т.е. одевались намеренно неряшливо и неприметно. В так называемом «буфете I и II класса» была устроена ночлежка — люди валялись не только на скамьях, стульях и своих вещах, но и на полу, что было небезопасно для вещей. Буфет функционировал едва-едва, торгуя больше пустым чаем. Само собой разумеется, щегольская группа молодых немецких колонистов ярко выделялась из общей массы пассажиров. Из разговоров я сразу же узнал, что поездов в Крым давно (недели две) не было и будто бы будут завтра, но такими «завтраками» публику кормят каждый день.

Приготовившись провести ночь на стуле, я устроился рядом с немецкими колонистами, как вдруг явилась станционная стража для проверки бумаг. На мой паспорт (чиновника Министерства иностранных дел) не обратили внимания, зато одного из моих спутников заставили пройти в станционную жандармскую часть с чемоданами для их осмотра. Через некоторое время, примерно через час, произошёл новый осмотр пассажиров, и двух остальных немецких колонистов потребовали с чемоданами туда же. Так как первый не пришёл обратно, то у меня появились подозрения, правда, самого неясного свойства.

В третий осмотр внимание остановилось на мне. Меня спросили, какое отношение я имею к моим немецким спутникам. Я ответил, что никакого. Потом пошли расспросы, почему я очутился на юге России, раз мой паспорт из Петрограда. Я более или менее удовлетворительно ответил на эти вопросы и сослался на родных. Когда мне предложили пойти в станционную жандармскую часть для осмотра чемоданов, я отказался, заявив, что у меня ничего, кроме белья и платья, нет и, если желают смотреть, пусть осматривают на месте. Решительно отказавшись последовать за в высшей степени странной комендатурой станции, я, конечно, не подозревал, что этим спас свою жизнь. Надо сказать, что во главе стражи стоял высокий офицер с офицерским «Георгием», в бурке и папахе. Правда, все эти отличия могли быть и фальшивыми.

Часа через два наша зала внезапно наполнилась душераздирающими криками ввалившегося туда незнакомца в сером арестантском костюме. Лицо его было мертвенно-бледно, и он держался руками за левый бок и живот, издавая нечеловеческие крики и стоны. С левой стороны капала кровь, и когда он разжал руки, чтобы сесть на первый попавшийся стул, то все мы с ужасом увидели, что весь бок у него был залит кровью. Он кричал: «Убили, убили казаки!» Все повскакивали со своих мест и бросились к нему в страхе и изумлении, ничего не понимая. Увидев меня, этот незнакомец закричал: «Что же, вы меня не узнаете, что ли? Я с вами ехал с Екатеринослава. Нас было трое». Тут только я наконец узнал в этом окровавленном арестанте моего спутника — элегантно одетого немца-колониста. А тот с криками и оханьями наконец рассказал страшную историю.

Оказывается, станционная стража под видом осмотра завлекла одного за другим всех трёх немцев-колонистов в станционное жандармское отделение, раздела их и, переодев в арестантское платье, чтобы потом их не узнали, с конвоем провела в овраг недалеко от станции и там прикончила штыками, чтобы не устраивать лишнего шума, так как выстрелы по соседству со станцией наделали бы переполох. Несчастный, не до смерти заколотый, дополз до станции.

Нетрудно себе представить, какая паника овладела пассажирами в зале. Всё это заняло не более нескольких минут. Тут влетела знакомая нам по «проверке документов» команда с офицером в папахе и бурке и неизменным офицерским «Георгием» и громовым голосом потребовала очистить залу. Нас всех перевели в буфет III класса напротив, где мы и оставались до утра. Недобитого немца-колониста сейчас же на носилках унесли со станции, якобы в госпиталь.

Наутро, когда нам позволили выйти из запертого буфета, станционная стража «разъяснила», в чём заключалось это страшное дело. Оказывается, накануне была схватка с местными колонистами, которые расстреляли несколько «апанасовцев» (так называли себя властители Александровска, как мы узнали позже). В отместку здешняя станционная команда, по их выражению, «порешила» трёх немцев-колонистов, направлявшихся в те самые немецкие колонии, с которыми была война. Остальное нам было понятно — переодевание в арестантское платье и аккуратненькие кожаные чемоданы, составлявшие «военную добычу». Рассказывали это стражники с бахвальством, не скрывая своего удовлетворения по поводу удавшейся мести, и с явным желанием произвести устрашающее впечатление.

Что касается дальнейшего движения на юг, то было письменно объявлено, что такого движения не будет, и запрещался даже пешеходный путь вдоль рельсов под угрозой расстрела на месте. Вся ближайшая полоса на сорок вёрст была объявлена зоной военных действий, что вполне отвечало действительности.

Впоследствии, уже в Ростове-на-Дону, я узнал, что немецкие колонисты действительно с дикой жестокостью вели борьбу с махновцами, апанасовцами и прочими бандитами самых различных наименований, называвшимися общим именем «зелёные». Те, конечно, отвечали тем же. Не сомневаюсь, что, не откажись я пойти на осмотр, меня прикончили бы заодно, так как у стражи было подозрение, что я принадлежу к той же компании. Тогда и некоторые белые офицеры действовали совместно с немцами против «зелёных».

После этой трагической, прямо шекспировской ночи, подобной которой я потом не переживал, пытаться продолжать путь было бы самоубийством, в особенности для меня, прибывшего на станцию вместе с убитыми колонистами. Если бы я сделал такую попытку, меня бы, конечно, не пощадили. Не только на меня, но и на всю публику, среди которой были люди, по нескольку дней дожидавшиеся поезда в Крым, ночное происшествие произвело надлежащее впечатление, и утром вся станция опустела. Перейдя на другой вокзал, я в ожидании поезда, уходившего только днём, обошёл весь город и узнал, что он находится в руках какой-то «рабоче-социалистически-демократической власти» и эти апанасовцы (по имени их «вождя» Апанаса или Апанасова) были, оказывается, сторонниками Всероссийского учредительного собрания (так они называли себя в своих воззваниях к населению). Не дай бог, конечно, Учредительному собранию таких сторонников! В их прокламациях поносились и большевики, и белые и с особенной ненавистью упоминались немцы-колонисты, объявлявшиеся вне закона.

Город производил обычное для того времени впечатление опустевшего и запуганного. Я понял, что не скоро мне удастся попасть в Крым, чтобы оттуда уехать в Париж на Версальскую конференцию. Не такие были времена, чтобы можно было путешествовать по собственному желанию! Вернувшись на другой день поздно вечером домой в Екатеринослав, я моим рассказом настолько напугал родных, что мы просидели до раннего утра, обсуждая бедственное положение юга России, где чуть ли не каждый город находился в новой, часто совершенно неожиданной, полосе власти, вроде александровских апанасовских молодцов. Как ни грустно сознаться, но не было сомнения, что спокойствия можно было ждать лишь от единой власти — либо белых, либо большевиков. Чересполосица власти рождала только бандитизм и зверства, в которых русские люди гибли без всякой пользы для дела. Позже я слышал много рассказов в таком же роде, как моя «рождественская ночь 1918 г.».

«Командировка» в Петроград

Хотя эта попытка проникнуть в Крым чуть не кончилась трагически, мысль о поездке в Париж меня не оставляла. Болела душа от бездействия в Екатеринославе, с которым я ничем органически не был связан. Правда, здесь я был в относительной безопасности. Как человек чужой, я не мог подвергнуться большевистскому преследованию иначе, как случайно. В то же время я был связан академической работой в Екатеринославском университете, это тоже ставило меня до некоторой степени в безопасное положение — большевики в то время не преследовали академические круги. Наоборот, было страшно не столько за себя, сколько за знакомых (т.е. тех, с кем я здесь успел познакомиться). Так, например, вдруг взяли и арестовали всех судейских и расстреляли по чьему-то доносу среди полного спокойствия в городе. У местной ЧК была своя логика, недоступная простому обывателю.

Скажу откровенно, академическая работа меня лично не удовлетворяла в этот момент, так как, во-первых, всё было крайне непрочно, беспорядочно и бестолково поставлено из-за «комиссарствования» со стороны власти, а во-вторых, я понимал, конечно, всю важность международно-политического момента и чувствовал угрызения совести, что не могу помочь С.Д. Сазонову в Париже в его нелёгкой задаче отстаивания русского дела перед союзниками. Вот почему, поставив крест на поездке в Крым, я решил сделать ещё одну попытку и пробраться на север, в Петроград, чтобы оттуда поехать за границу.

Но легче было это задумать, чем исполнить. Поскольку я никакого служебного положения при советской власти не занимал, мне было чрезвычайно трудно получить разрешение на поездку в Петроград, а в это время совершить такое путешествие из Екатеринослава можно было, только имея «служебную командировку». Получить же такую командировку от университета я не мог, так как Екатеринославский университет дрожал за своё существование и боялся такие прошения возбуждать, дабы не навлечь на себя подозрений.

Чтобы пробраться в Петроград, мне пришлось прибегнуть к следующей уловке. Высший Екатеринославский педагогический институт, временным заведующим коим был мой знакомый и друг С.И. Карцевский, нуждался в лекторе по кафедре детской литературы. Я не был знатоком детской литературы в каком-нибудь специально педагогическом смысле слова, но так как у нас дома была громадная и детская, и вообще художественно-литературная библиотека, то начитанность общего характера была у меня обширная. Я согласился прочитать курс лекций в институте, но предварительно попросил там командировку в Петроград, якобы для закупки необходимых книг. В свои планы я, кроме родных, никого не посвятил и в начале апреля 1919 г. смог наконец снова очутиться в Петрограде.

Надо сказать, что, уехав на юг в сентябре 1918 г., я не порвал ни с Психоневрологическим институтом (переименованным к тому времени в 3-й Петроградский университет — 2-м были Высшие Бестужевские курсы), ни с Петроградским Университетом, взяв отпуск и там и здесь. Таким образом, мне шло жалованье, и я из Екатеринослава переслал доверенность на получение денег моим родным в Петроград. В силу этого я мог существовать в Екатеринославе на моё тамошнее академическое жалованье, а в Петрограде у меня имелся запасной фонд. Случилось это само собой, я первые месяцы в Екатеринославе совсем забыл об этом и, только списавшись с родными, узнал, что, несмотря на мой отъезд и невозвращение, продолжал получать жалованье и числиться в списках профессуры без каких-либо отметок о моём отсутствии.

Добравшись до Петрограда, я сейчас же отправился в Петроградский университет и нашёл его в самом безобразно запущенном виде. То, от чего я уже успел отвыкнуть, а именно голод, было самым страшным. Всюду одна и та же картина нищенских пайков, запустения, конины и, наконец, жалких острот касательно пищи («Барыня, лошади поданы» и т.п.). Своего родственника профессора Гронского я застал в самом жалком состоянии. Он, несмотря на то что читал лекции в университете, Политехническом институте и служил в архиве, получал настолько мало, что прямо голодал.

В университетской столовой, где в это время столовались профессора вместе со студентами, были ничтожные порции конины с какой-то подозрительной подливкой. Соответственно и внешний вид петроградской толпы представлял собой безотрадную смесь убожества и голода. Само собой разумеется, научные занятия не могли процветать при таком материальном нищенстве. Топлива, как и пищи, не хватало, университетские помещения отапливались едва-едва, да и то только в тех частях, где устраивались заседания, например лекторская. В аудиториях обычно почти не топили. Студентов совсем мало — единицы. Всё же сила инерции и выдержка были таковы, что университет как-то существовал и научная работа продолжалась, невзирая ни на что.

Больше всего меня поражало не то, что люди в таких условиях находили в себе силы продолжать работу, но то, что они не желали расставаться с Петроградом. Так, например, когда я рассказывал хотя бы о Екатеринославе, где политические условия гражданской войны не исключали сытости и обилия пищи, то никто из моих знакомых профессоров и слышать не хотел об отъезде. Все говорили: «Надо переждать» или «Наладится транспорт — лучше будет». Они крепко держались и за свои кафедры, и за свои квартиры, жили в невозможных условиях, но предпочитали и явное недоедание, и холод неизвестным перспективам, связанным с потерей насиженного места и своих занятий. При этом у многих это носило характер настоящего подвижничества и самоотверженности.

Что касается политической стороны, то появился какой-то отбор тех, которые решили при всех условиях остаться в Петрограде. Эти люди скептически относились к идее насильственного свержения большевиков и ко всякого рода затеям гражданской войны. По сравнению с югом, где жили прошлым и активно желали его возвратить, здесь жили настоящим и лишь желали его улучшения, хотя бы и весьма относительного. Психология тех же самых слоёв русского общества была иная. Те же самые социальные элементы перерабатывались разнородно, и результаты были разные.

Но самым страшным было равнодушие, с каким относились к попыткам «спасения России». Да и нужно ли спасать, говорили мне, всё равно никаких новых сил нет и не может выявиться. А между тем основным мотивом всех рассуждений, помыслов и эмоциональной стороны белого движения было прийти оттуда, с юга, на помощь населению, которое якобы изнывает под большевистским игом. Население действительно изнывало, но, запасшись терпением на многие годы, оно верило не в хирургические приёмы лечения, а в неисчерпаемую силу русского организма, который всё может вынести и ни от чего не сломается.

Этот разрыв в настроениях между югом и севером России был настолько велик, что когда потом, в деникинские времена, белое движение докатилось до Орла, в Ростове-на-Дону строились планы насчёт московского белого правительства и обсуждался вопрос касательно формы правления, ни в Москве, ни в Петрограде никаких попыток к свержению большевиков не было да и психологически не могло быть. А ведь если бы вся русская интеллигенция и примыкающие к ней чиновничьи и офицерские круги горели здесь тем же огнём, каким были одушевлены передовые части Добровольческой армии, то, конечно, в Петрограде и Москве неминуемы были бы вспышки восстания. Те, кого шли спасать, не желали спасаться, а желали приспособляться, приспособленческое же настроение — самая непригодная почва для борьбы.

Пропасть между севером и югом России

Наш ОСМИД продолжал существовать, несмотря на то что большинство его членов покинуло Петроград. Собирались, правда, редко, все «осоветились», т.е. перешли на советскую службу, но по-прежнему чуждались Комиссариата иностранных дел. На южное наше движение смотрели без воодушевления, опасаясь возможности иностранного вмешательства в русские дела. Надо сказать, что хотя в ОСМИДе оставались лишь более или менее второстепенные чиновники (Нератов, Татищев, Некрасов и другие уехали на юг), тем не менее они рассуждали более патриотично, чем все наши главари, и Сазонов в том числе.

Сам процесс борьбы с большевизмом невольно заставлял всё подчинять военно-стратегическим соображениям. Дойти до Москвы, любой ценой свергнуть большевизм — всё это было первой задачей, что же касается будущих международных последствий иностранной помощи, об этом никто не хотел думать. Здесь, в Петрограде, наоборот, думали о России больше, чем о большевизме, думали так: большевизм исчезнет, а новые границы России останутся, и каждую пядь земли придётся потом снова отвоёвывать. Мне представляется, что если бы на юге знали, что думают на севере, то программа не только политики, но и военных действий была бы иная. Но между югом и севером была пропасть. Это были различные плоскости, и интеллигенция там и здесь говорила на разных языках, не понимая друг друга. Разница заключалась и в том, что на севере интеллигенция думала, как народ, а на юге между белыми и населением были отношения завоевателей и завоёванных.

По дипломатическим вопросам мне пришлось в Петрограде говорить с Чемерзиным — председателем ОСМИДа, о котором я упоминал при описании знаменательного дня 27 октября 1917 г. — дня прихода в Министерство иностранных дел Троцкого. Чемерзин был во время войны начальником Тихоокеанского отделения в Дальневосточном отделе, которым заведовал покойный Г.А. Козаков. Его отделение не было на виду, равно как и сам Чемерзин. До этого он был посланником в Абиссинии, что также не было в период сазоновского министерствования видным постом. Чемерзин раз в месяц собирал заседания ОСМИДа и как-то поддерживал в большевистском Петрограде общение бывших чиновников министерства. Ему каким-то образом удавалось получать информацию из-за границы, и он ввёл меня в курс совершавшегося на Версальском конгрессе.

Я с грустью видел, что никакого намёка на русскую делегацию на этом конгрессе не было. Мало того, ни Сазонов, ни Маклаков не играли, по-видимому, никакой роли и за кулисами конгресса. Тем не менее Чемерзину было известно, что Сазонов посылал протест за протестом в конгресс по поводу намечавшихся отторжений от России различных областей. В особенности резко высказывался он о Румынии, собиравшейся присоединить Бессарабию. Я поинтересовался возможностью проникнуть в Финляндию и оттуда за границу, в Париж, но Чемерзин категорически отсоветовал мне это, заявив, что даже большие деньги не помогут, как показал печальный опыт перехода Г.А. Козакова, который должен был идти без всяких провожатых по колено в снегу чуть ли не целый день. В результате он заболел и был отправлен из Финляндии в Стокгольм, где и умер в больнице. К тому же в этот момент (начало апреля 1919 г.) границу с Финляндией охраняли особенно зорко, и часто незаконный переход карался расстрелом на месте. Эти сведения я проверил в нескольких местах. Кроме того требовались большие деньги, так как финляндцы пропускали через свою границу нелегальных беглецов за определённую мзду.

Я доложил нашему ОСМИДу предложение Сазонова о моей командировке. Все отнеслись очень сочувственно, но касса была пуста, а кроме того, все считали, что ехать через Финляндию рискованно до последней степени и невозможно без больших денег, так как были случаи возвращения перешедших границу большевистским властям. Чрезвычайка особенно сурово относилась к перебежчикам, подозревая их в шпионстве. «Вместо того чтобы попасть на Версальский конгресс, вы исчезнете с лица земли так, что никто об этом и не узнает», — говорили мне в ОСМИДе.

Родные мои и думать не хотели о моём отъезде в Финляндию. Наконец, на моё решение отправиться на юг повлияла и болезнь от истощения моего родственника П.П. Гронского, который заявил, что поедет на юг только в том случае, если поеду и я. Сам он при той крайней трудности передвижения, которая была характерна для этого времени, не в состоянии был путешествовать без провожатого. Никакого провожатого, кроме меня, не было, и я решился вместе с ним поехать в Екатеринослав, чтобы ждать благоприятного случая попасть к белым. Оставить же Гронского в Петрограде в это голодное время значило обречь его на верную гибель, так как состояние здоровья его было поистине убийственное. Я попытался, однако, осторожно снестись и с теми лицами, которые имели связи с местными представителями союзников. Ответ был получен лаконичный: «Сейчас безнадёжно». После этого я уже без всяких колебаний вместе с Гронским возвратился через Москву в Екатеринослав. Гронский получил командировку от Петроградского университета на предмет «изучения самоуправления на Украине», я тоже оформил мои отношения с университетом и отправился назад на самом законном основании.

Перед отъездом из Петрограда я посетил Нольде. Борис Эммануилович при всей присущей ему бодрости был настроен мрачно. За это время, несмотря на его лояльное отношение к Советам, его всё же запрятали на три недели в чрезвычайку, и это, хотя и кратковременное, сидение отбило у него всякий вкус к совместной работе с большевиками, даже и на академической почве. Собирался он за границу и по своей психологии был уже эмигрантом, именно эмигрантом, т.е. лицом, стремившимся за границу не на год или два, а надолго и по собственной воле, а не по прихоти эвакуации, как большинство эмигрантов деникинской и врангелевской эвакуации, которых правильнее было бы назвать «эвакуантами».

Нольде с его крупным, без преувеличения можно сказать, европейским именем (во время войны в 1916 г. Кембриджский университет сделал Струве, Лаппа-Данилевского и Нольде почётными докторами), конечно, можно было рассчитывать на устройство. Нольде, мысленно воображая себя уже за границей, говорил, что ничего не имеет против того, чтобы «променять этот диван на такой же в Париже», но, прибавлял он, «если, конечно, и там социальный котёл не лопнет». Позже Нольде очень и очень недурно, можно даже сказать исключительно хорошо устроился в Париже и нисколько не боялся за «социальный котёл» Франции или Европы, но в то же время было видно по всему, что он жалеет о своём петербургском диване. В политике он уже не был тем оптимистом, как в период германофильства, никаких переговоров ни с кем не вёл да и боялся неосторожного шага, после того как посидел в чрезвычайке. Вся его забота заключалась в выгодной по возможности продаже своей богатой библиотеки (у него было пять тысяч книг исключительно по международному праву) так называемому Книжному всероссийскому фонду, существовавшему при Публичной библиотеке. В конце концов это ему удалось, и летом 1919 г. Нольде с семьёй перешёл через границу.

В Париже он рассказывал мне, как все его деньги были распределены по пачкам и как пришлось в конце концов заплатить всем вдвое против условленного, а его десятилетний сын чуть не потерялся в лесу. Другой Нольде, барон Александр Эмильевич, романист, профессор нашего Петроградского университета (дядя Б.Э. Нольде, правда, по возрасту мало отличавшийся от племянника), был несколько месяцев спустя убит при переходе финляндской границы, что показывает, насколько переход через границу был делом случая. Так я расстался с Нольде, который в теперешних разговорах уже оценивал положение с самой отвлечённо-научной точки зрения, говоря, что «заваруха продлится в России не меньше десятка лет». Он советовал мне заниматься наукой, и исключительно наукой, говоря, что я всегда успею вернуться к политике. Так или иначе, это уже был голос пессимиста.

Вернулся я в Екатеринослав в невесёлом настроении — всё, что я видел в Петрограде и Москве (там я также останавливался на обратном пути), оставило в моей душе настолько яркий след, что позже я уже не мог верить в победу белого дела даже при обстоятельствах, которые могли бы вполне объективно оправдать оптимизм. Само равнодушие к судьбе белого движения в тех северных интеллигентских кругах, которые по логике вещей должны бы быть заинтересованы в нём, было убийственным, не говоря уж о настроении масс, которые явно стояли за большевиков.

Вернувшись в Екатеринослав, я постепенно подготовил свою поездку в Крым на легальном основании. Легальное основание заключалось в том, что у меня был один родственник, молодой человек, студент, офицер военного времени (он же в гетманские времена служил в украинской армии), у которого начинался туберкулёз желёз. Он должен был ехать на юг, в Крым, а я его «сопровождал». Мой родственник служил на Екатерининской железной дороге и получил в конце концов разрешение от железнодорожной администрации. Получил его и я благодаря своим родственным связям (у меня были родственники, занимавшие видное положение в администрации железной дороги). Мой родственник и я были снабжены удостоверениями местной железнодорожной чрезвычайки, и мы ехали совершенно спокойно, зная, что весь путь вплоть до Крыма занят советской властью.

Каково же было наше удивление, когда на Перекопе при досмотре, производимом какими-то людьми с чёрными лентами в петлице, взглянув на моё удостоверение чрезвычайки, досмотрщик-офицер на меня закричал: «А вам эти бандиты не надоели ещё?!» Оказывается, Перекоп был во власти каких-то не то анархистов, не то «белых», хотя эти белые были с чёрными лентами. Поистине чудеса в решете! Я, конечно, сейчас же стал ругать чрезвычайку и объяснять, что без таких документов и путешествовать-то нельзя, а я еду с больным родственником, дабы поместить его в санаторий. Итак, мне приходилось доказывать, что я не большевик. Но, мало того, несколько человек ссадили с поезда (а может быть, и расстреляли потом) по подозрению, что это комиссары. Я, конечно, сохранил всё-таки наши большевистские документы. Мой родственник в наплечниках (вместо погон) имел защитные царские документы об офицерском звании, но благоразумно не показывал их этим «чёрным». Этот перекопский инцидент доказывал, что на юге России население далеко ещё не было в ежовых рукавицах большевистской власти.

Встреча с братом Ленина

Через несколько станций снова появились комиссары и регулярная советская власть, а в Симферополе, столице Крымской республики, где нам пришлось остановиться на несколько дней, было царство брата Ленина — Ульянова, бывшего царского военного врача, жившего ранее в Феодосии.

С этим самым Ульяновым мне пришлось лично иметь дело, и вот как это произошло. Ульянов был председателем Совнаркома Крымской республики, а притом заведовал и военно-санитарным делом по своей медицинской специальности. Хотя обычно было бы довольно странно для крымского, так сказать, наместника, брата всероссийского диктатора, заниматься такими мелочами, но устройство в южнобережных санаториях зависело от Ульянова. Предварительно надо было получить разрешение от чрезвычайки, а для человека, только что приехавшего в Крым (племянника бывшего министра белого крымского правительства), это было не так легко, к тому же мне страшно хотелось поскорее оказаться в Севастополе у матери и там узнать всё касавшееся сазоновского предложения о моей поездке в Париж. Нужно было поистине большое дипломатическое искусство, чтобы с налёта провести брата Ленина.

Сделал я это так. Моя младшая сестра была на агрономическом факультете Таврического (т.е. Симферопольского) университета, я расспросил её о подругах, и, как водится, на курсе оказалось несколько евреек, которые служили в чрезвычайке. Одну из них, с которой я познакомился в студенческой столовой, я и уговорил сделать «доброе дело», т.е. поместить моего родственника в санаторий. Девятнадцатилетняя еврейка, на совести которой было уже немало расстрелянных офицеров и которую именно за это и ценили, дала мне тут же письмо к самому главному еврею в местной чрезвычайке, который при мне весьма любезно написал письмо Ульянову, а я письмо это лично передал и получил его собственноручную надпись о принятии моего родственника в санаторий.

Сам Ульянов, коренастого сложения, с хитрыми, чисто монгольскими глазами и выдающимися скулами, производил впечатление человека завидного здоровья. Был он в военно-медицинской форме без погон, конечно, в высоких сапогах и ничем не выделялся из своих собратьев по профессии — военных врачей, разве только необыкновенным сходством со своим знаменитым братом. Ульянов принял меня в губернаторском дворце и, прочитав бумагу, спросил: «А есть ли в санатории свободные места?» Я ответил: «Если спросить вперёд, то наверное не будет; если вы напишете благоприятную резолюцию, то наверное окажутся». Этот мой ответ его обезоружил, так как из него он увидел, что я успел разузнать местную обстановку. Дело в том, что санаторные власти систематически надували Ульянова насчёт точного числа мест в санаториях.

Окинув меня быстрым взглядом, Ульянов написал: «Принять немедленно вне очереди». С этой бумагой, запомнив навсегда облик брата Ленина, я ушёл, поблагодарив его, и отправился к главному санитарному инспектору Дзевановскому. Тот был в бешенстве от якобы неправильного хода бумаги, но перед резолюцией и большой чёткой подписью «Ульянов» Дзевановскому пришлось смириться и отдать распоряжение в санаторий в Мисхоре о принятии туда вне очереди моего родственника. Когда через две недели появились белые, мой родственник расшил свои офицерские документы и спокойно продолжал пользоваться всеми благами санаторного житья. Если принять во внимание действительное переполнение санаториев, то надо признать чудом мой неожиданный успех, а не ответь я тогда таким смелым образом, наверное, ничего бы не вышло.

Не могу здесь не отметить, что эта девятнадцатилетняя еврейка, которая мне всё устроила, с откровенностью объяснила, почему все чрезвычайки находятся в руках евреев. «Эти русские — мягкотелые славяне и постоянно говорят о прекращении террора и чрезвычаек, — говорила она мне. — Если только их пустить в чрезвычайки на видные посты, то всё рухнет, начнётся мягкотелость, славянское разгильдяйство и от террора ничего не останется. Мы, евреи, не даём пощады и знаем: как только прекратится террор, от коммунизма и коммунистов никакого следа не останется. Вот почему мы пускаем русских на какие угодно места, только не в чрезвычайку». Так с государственностью Дантона рассуждала провинциальная еврейка-чекистка, отдавая себе полный отчёт о том, на чём именно держится успех большевизма.

При всём моральном отвращении, вызываемом этой преждевременной шейлоковской жестокостью, я не мог с ней не согласиться, что не только русские девушки, но и русские мужчины-военные не смогли бы сравниться с нею в её кровавом ремесле. Еврейская, вернее, общесемитская ассировавилонская жестокость была стержнем советского террора, и откровенное признание в том, что «мы, евреи, не пускаем русских в чрезвычайку», — исторический факт, высказанный мне простодушно и самым естественным тоном. Судьбу этой еврейской девушки я не знаю, но знаю, что у неё хватило предусмотрительности скрыться вместе с большевиками при первых слухах о приходе белых, тогда как другие еврейки, не служившие в чрезвычайке (но коммунистки), остались и даже в царстве белых имели «женское еврейское общежитие» в прежнем помещении «еврейского женского коммунистического общежития». Было уничтожено в вывеске одно только слово, всё остальное осталось по-старому.

Надо вообще сказать, что путешествие в то время было вдвойне опасно, во-первых, потому, что никто не был гарантирован от тщательного обыска, при котором всегда могли обнаружиться двойные документы, советско-царские, коими запасались буквально все, но и потому ещё, что путешествовали по железной дороге исключительно самые демократические слои. Так, как раз во время этого путешествия из Екатеринослава в Симферополь в вагоне III класса, набитом донельзя самой чёрной публикой, один рабочий, посмотрев на мою руку, случайно свесившуюся с чемодана, с изумившим меня сочувствием обратился ко мне: «Что, сухая?» Я тут только заметил, что среди всех мозолистых и чёрных от загара или просто грязи рук моя рука человека, не занимающегося физическим трудом, бросалась в глаза своей худобой и бледностью настолько, что производила болезненное впечатление. Чтобы не втягиваться в расспросы, я сказал «да», и рабочий долго перечислял мне случаи, когда «сухорукость» проходила от каких-то «грязей» и «примочек». Неосторожный ответ или неуместная откровенность могли иметь самые гибельные последствия, так как публика любила делиться своими впечатлениями с многочисленной станционной стражей, на каждом шагу проверявшей документы.

Крым — красный и белый

Добравшись наконец до Севастополя, я расстался с моим родственником, который поехал в санаторий, и увиделся с матерью. Большевистский Севастополь производил самое дикое впечатление. На улицах было мало народа, Приморский бульвар пустовал совсем, и, наконец, рейд был абсолютно пуст, за исключением непригодного для движения остова броненосца «Георгий Победоносец». Этот пустой рейд был для меня новшеством. Я видел Севастополь и в царское время, и при Временном правительстве, и при кончающейся немецкой оккупации осенью 1918 г., но в мае 1919 г., в отличие от всех предшествующих эпох, севастопольский рейд блистал только гладкой голубой поверхностью моря. Трудно было придумать более наглядное доказательство бесплодности власти большевиков над цветущим военно-морским и торговым портом. Эта картина вызывала представление о затишье перед бурей.

И действительно, от матери я узнал, что пустынность города объясняется отнюдь не катастрофическим уменьшением населения, а вполне обоснованным страхом. Неясные слухи говорили о близком приходе белых. В связи с этим местная ЧК, прежде чем покинуть город, собиралась его основательно почистить. В день моего приезда в Севастополь я видел, как через весь город по Нахимовскому проспекту с Екатерининской улицы проехала в буквальном смысле слова «красная кавалькада» — вся в красном одеянии с головы до ног, с белыми высокими гетрами — не столько красноармейцы, сколько красноиндейцы нового типа. Сумасшедшая кавалькада (особые отряды крымской ЧК) пронеслась по пустому городу весьма живописно, что выглядело как страница из кинематографического романа.

Спустя три недели Крым не без кровавых расправ был очищен от красных. Мой брат, зарегистрированный офицер, был вызван накануне в Симферополь. Из Симферополя он пришёл пешком с окровавленными икрами. Оказывается, под предлогом регистрации целую группу офицеров вызвали в Симферополь на расстрел. Когда их под конвоем вывели в поле, мой брат и два офицера с ним бросились бежать в разные стороны. Им удалось скрыться, хотя вслед и стреляли (отсюда окровавленные икры брата). Остальные были расстреляны. Брат шёл пешком, опасаясь железных дорог, где происходила бойня офицеров уходящими красными частями.

Отчётливо помню, как из Симферополя отправлялась в самом спокойном состоянии одна красноармейская часть для выбивания из Перекопа белых (или «чёрных»), о которых я писал. Во главе были два бравых молодых комиссара, франтовато одетые, с двумя болтавшимися наганами по бокам. Эти комиссары ежеминутно грозили направо и налево своими наганами. Им не удалось ускользнуть из Крыма, и они были расстреляны. С другой стороны, в Севастополе готовилась «красная баня» со стороны большевиков. Приход белых совершился, однако, скорее, чем предполагала севастопольская ЧК, и красные бежали из Севастополя, не успев «почистить» город. В ЧК был найден огромный список подлежавших расстрелу, он впоследствии был опубликован белыми.

Приход белых совершился за два дня до назначенной варфоломеевской ночи в Севастополе. Самое изумительное в этой перемене декораций было то, что действительно уподобляло приход белых театру: захват Крыма был совершён ничтожными силами десантов белых. В Севастополь прибыли два миноносца, лейтенант Спаде, двадцатитрёхлетний молодой человек, был назначен временным градоначальником, и сразу же весь город и всё кругом зажило прежней старорежимной жизнью. Иронические отзывы социал-демократической газеты (коммунистическая пресса, конечно, не могла выходить) закончились сценой избиения морскими офицерами двух евреев — редактора и его помощника. Лейтенант Спаде поехал извиняться, морские офицеры были посажены на гауптвахту на своём судне, а в сообщении градоначальника указывалось на неуместность тона социал-демократической прессы. Таким образом, всё шло гладко, горсточка добровольцев держала в руках власть и даже сдерживала эксцессы буйных элементов. Только недели через три в Севастополь явились большие чины, генералитет, морские суда и войска.

Что касается меня, то я на другой же день после прихода белых послал телеграмму в Таганрог в дипломатическую канцелярию при Деникине на имя Нератова, сообщая о своём местонахождении и спрашивая о Сазонове в связи с его вызовом меня в Париж. Через два дня я получил телеграфный же ответ от Б.А. Татищева, помощника Нератова, о том, что им неизвестно о моей миссии в Париж, но место юрисконсульта в дипломатической канцелярии вакантно и ожидает меня. Мне предлагалось немедленно выезжать и о дне выезда телеграфировать. Эта телеграмма меня сильно озадачила. Мать по моём приезде в Севастополь подробно рассказала о визите Сазонова и о том, как он настаивал на моём немедленном приезде в Париж для работы на Версальском конгрессе, сокрушаясь по поводу моего отъезда в Киев, в противоположном направлении. При этом Сазонов дважды сказал моей матери, что не только расходы на мой проезд будут возмещены, но и жалованье зачтётся с момента отъезда, когда бы я ни поехал. Сазонов настаивал на немедленности отъезда. А тут вдруг о моей миссии и вызове меня в Париж ничего не известно!

Как я узнал позже, я сделался жертвой желания Нератова удержать меня на юге России. Мой помощник по министерству М.Н. Вейс рассказал мне, что по получении моей телеграммы в Таганроге Нератов очень обрадовался и сказал: «Никакого Парижа, пусть едет к нам, поможет мне». На вопрос Вейса о Сазонове Нератов сказал: «У Сазонова Мандельштам, и там всё равно ничего сделать нельзя, а Михайловский будет мне необходим в Москве, когда мы начнём развёртывать министерство». Так Нератов, вместо того чтобы, согласно желанию Сазонова, помочь мне ехать в Париж, удерживал меня при себе, проявляя больше веры в Добровольческую армию, чем в союзников. Между Нератовым и Сазоновым, это я понял потом, существовал антагонизм, и Нератов увлёкся успехами Добровольческой армии настолько, что, как он мне сам позже признался, помешал моей поездке в Париж.

Конечно, моей матери я верил больше, чем телеграмме Татищева, и мог бы прямым обращением в Париж к Сазонову выяснить истину, но я понимал, что Нератов был сильнее Сазонова и я не получил бы денег без посредства дипломатической канцелярии в Таганроге, равно как и дипломатических паспортов. Приходилось склониться к поездке в Таганрог. Как я уже писал, место юрисконсульта дожидалось меня в течение девяти месяцев, и когда Нератов получил наконец от меня телеграмму, то ему, кипевшему всё это время в деникинском котле, захотелось и меня втянуть в это дело, так как, само собой разумеется, ему было невесело отдуваться при Деникине за Сазонова.

Мне, только что выкарабкавшемуся из-под советской власти, трудно было себе представить и этот сазоновско-нератовский антагонизм, и страстное желание Нератова не выпустить меня из своих рук. Признаюсь, я как-то сразу охладел к белой дипломатической канцелярии — можно сказать, я чуть не заплатил жизнью за попытку пробраться в Крым, чтобы ехать в Париж к Сазонову, пробовал и через Петроград, наконец, смастерил путешествие в Крым при всей трудности большевистских железнодорожных путешествий, и вдруг, когда я телеграфирую Нератову, он, вместо того чтобы помочь мне в большом деле, вызывает меня в Таганрог!

Приходилось, однако, мириться с таким оборотом дела, и я снова отправился в Симферополь, где уже был назначен деникинский губернатор Татищев, родной брат нашего помощника начальника дипломатической канцелярии, от которого я имел телеграмму. Прошло меньше месяца, как я разговаривал в «красном Симферополе» со всемогущим Ульяновым, братом Ленина, с рекомендательным письмом чекиста, а теперь я отправился в столицу Таврической губернии.

Правда, действительность показала, что между красным и белым Симферополем разница небольшая. Моё путешествие началось с того, что, приехав в город, я не нашёл на станции ни одного извозчика, и мне пришлось в 10-м часу ночи идти пешком с вокзала. Несколько удивлённый пустынным видом города, я шёл спокойно, как вдруг, проходя мимо одного здания, был остановлен часовым, потребовавшим пропуск, — оказывается, после 8 часов вечера запрещалось хождение по городу без пропуска. Часовой провёл меня ни больше ни меньше как в комендатуру города, т.е. попросту в контрразведку. Всё здание было набито военными и арестованными, офицеры пьяны, матерщина и слово «расстрел» висели в воздухе непрестанно. Никогда не будучи арестованным иначе, как ещё при царском режиме, за пустячное незнание местного распоряжения в 1915 г. на нашей даче, что кончилось смехом, я и здесь был вторично арестован белыми, имея в кармане царский паспорт чиновника Министерства иностранных дел и приглашение в Таганрог.

Чтобы не попасть случайно впросак, я часовому сказал отвести меня к начальнику контрразведки. Несмотря на нежелание часового, хотевшего меня сплавить дежурному офицеру, я настоял на своём, и меня провели в накуренную комнату, где сидело начальство. Человек без воротничка и небритый крайне раздражённым тоном стал меня расспрашивать. Я вынул телеграмму от Татищева, и тот, прочтя её, сказал: «Я начальник контрразведки Андриевский, счастье ваше, что при вас эта телеграмма, а то нам некогда разбираться, кто свой, кто чужой». Я был немедленно отпущен с тем же часовым и с пропуском, но у меня навсегда остался неприятный привкус от господ которым «некогда разбираться, кто свой, кто чужой».

Когда позже я узнал, что сын Брусилова был расстрелян белыми, то вспомнил о начальнике деникинской контрразведки Андриевском — tel mattre, tel valet[24], второстепенные чины контрразведки тоже не давали себе труда разбираться, кто свой, кто чужой. Нужно, конечно, сказать, что город был далеко не спокоен после ухода красных, не все коммунистические элементы успели ускользнуть, и их вылавливали, заодно губя и невинных. Спасло меня и то, что у меня была телеграмма за подписью Татищева без инициалов, а Татищев, только что назначенный губернатором, ожидался со дня на день. Андриевский, без сомнения, был убеждён, что у меня телеграмма от Татищева-губернатора — магической фамилии было достаточно.

В Симферополе я узнал, что сообщение с Таганрогом по железной дороге не налажено и что лучше всего ехать морем на военно-морском судне, так как пассажирского пароходного сообщения тоже ещё нет. Из Ялты уходил миноносец в Новороссийск, надо было спешить, пользуясь первой же оказией. Такая оказия представилась: князь Владимир Андреевич Оболенский, которого я встретил в Симферополе, уезжал на автомобиле в Ялту и на другой день в 12 часов с миноносцем отправлялся в Новороссийск. Объяснив Оболенскому, в чём дело, я получил любезное предложение ехать с ним в автомобиле. Мы условились встретиться в 2 часа дня. Когда я с чемоданом подъехал к условленному месту, князь, смущённый, извинился передо мной: кто-то из генералов по спешному военному делу должен был отправляться в Новороссийск, и в автомобиле, таким образом, не оставалось места.

Такие случаи были на каждом шагу — время было военное, и военным по военному делу давалось поневоле преимущество, так как правительство было в их руках. Я отправился в экипаже, но нет ничего удивительного, что при этом несовременном способе передвижения (другого мне не оставалось) я опоздал и, когда подъезжал к Ялте, увидел отплывавший миноносец. В эти времена каждая оказия была на счету, никакого регулярного сообщения с Новороссийском не было. Дожидаться в Ялте такой оказии, которая могла представиться и через десять, и через четырнадцать дней, было бы потерей времени. Я возвратился в Севастополь и там застал приглашение от моего родственника П.П. Гронского, который писал мне из Ростова-на-Дону, куда он прибыл из Екатеринослава, чтобы я немедленно приезжал для работы в известном впоследствии ОСВАГе[25], о котором я тогда ничего не знал.

В столице деникинской России

Таким образом, я имел приглашение и по дипломатической части, и по части внутренне-правительственной работы, но мои личные дела семейного свойства заставили меня на этот раз повременить. Мне пришлось ещё дважды съездить в Симферополь, а оттуда в Харьков, где я мог теперь при белых наблюдать этот город, виденный ранее мною при немцах и гетмане по дороге из Петрограда в Севастополь. Зрелище было впечатляющим, так как Харьков был совсем недавно освобождён от большевиков и языки у жителей развязались. С неописуемым ужасом рассказывали они про зверства местной харьковской чрезвычайки. Власти снимали фотографии, записывали показания и т.д. Как и полагается, из трёх дней, проведённых там, я целый день затратил на получение права на выезд, и хотя все мои бумаги были в полнейшем порядке, мне пришлось разным поручикам без конца их показывать, прежде чем получить право на покупку железнодорожного билета обратно в Севастополь. Только в 20-х числах августа я наконец отплыл из Ялты в Новороссийск на пароходе. Из Новороссийска я тотчас же отправился в Ростов-на-Дону, город, в котором до того никогда не был.

В то время (осень 1919 г.) это была столица деникинской России. Любопытно, что не только на меня, но и на всех приезжих она производила впечатление полного внешнего благополучия. Когда потом туда приехал Крамарж, то, наслышавшись рассказов о бедственном положении белых в тылу, был поражён блеском большого провинциального города. Магазины торговали вовсю, рестораны блистали роскошью обстановки и обилием всевозможных военных и штатских посетителей, блестяще одетых, кинематографы, увеселительные заведения и, наконец, два театра — всё говорило о внешнем благополучии. Это впечатление при ближайшем ознакомлении не только не рассеивалось, но ещё и усиливалось.

В самом деле, Ростов-на-Дону был «тылом» Добровольческой армии, и на нём лежала печать нездорового и дорогостоящего разгула. Сюда приезжали и спекулянты разного рода, главным образом военные, и с неслыханной разнузданностью пропивали и проедали баснословные барыши, полученные ими в гражданской войне. Скандалы в кабаках, в которые неизбежно превращались всякие «бары» и «кабаре», случались каждый день или, вернее, каждую ночь, но так как виновниками были военные, то ради «престижа Добровольческой армии» местная власть была непозволительно мягка с буянами. Нередки были убийства и беспричинная пальба или осада какого-нибудь насиженного ночного места. Разгильдяйство приезжавших в отпуск офицеров сопровождалось сознательным попустительством властей.

С этой точки зрения Ростов-на-Дону был оборотной стороной Добровольческой армии, клоакой, куда стекались все недоброкачественные элементы её и где они оставляли награбленные деньги. Надо ведь помнить, что это было время грандиозного наступления белых, Добровольческая армия захлёбывалась от успехов, и это сказывалось первым делом в огромном наплыве подозрительных денег. Я не говорю уж о «Реал-добыче» (т.е. реализации добычи — официальном военном учреждении, которое, вопреки всем правилам международных войн, распределяло в сухопутной гражданской войне военную добычу между захватившими её воинскими частями). Позже я познакомился во всех подробностях с современным «лагерем Валленштейна»[26], с потрясающей картиной военной деморализации и разврата, которую представлял из себя Ростов-на-Дону. Эта картина производила тем более ужасающее впечатление, что она не сопровождалась никакими воинскими подвигами, как это бывало на фронте, где грабёж и кутежи шли рядом с личным геройством и ежедневной опасностью для жизни.

Должен сказать, что ко времени моего отъезда в августе и до Крыма уже докатилась волна тыловой мути, и там были кутежи и швыряние деньгами, находившееся в таком контрасте с бережливостью и расчётливостью местного населения. Проезжая через Ялту (я ехал из Севастополя в Новороссийск), я, например, в ресторане был свидетелем кутежа молодого офицерика, сына генерала Май-Маевского.

Этот совсем юный поручик подошёл ко мне и, назвав себя, в весьма любезной форме пригласил ужинать. Отказываться не приходилось, и я невольно стал свидетелем дикого швыряния деньгами. Май-Маевский был совершенно пьян, вытаскивал каждую минуту бумажник, туго набитый донскими деньгами, говоря, что там 100 тыс. руб. По виду этого бумажника было похоже, что слова его обладателя соответствовали истине. Рядом с Май-Маевским сидел какой-то пожилой полковник, который его удерживал, но удержать эту стихию кутежа было не так-то легко. На свежего человека всё это производило самое дикое впечатление, особенно если принять во внимание тот высокий пост, который занимал тогда генерал Май-Маевский.

Но всё же в Крыму ничего подобного тому, что делалось в Ростове, не было. Это была столица стихийного чисто русского тылового военного кутежа. Позже я узнал, что наряду с молодым боевым офицерством, бесшабашно пропивавшим деньги, была ещё целая стая тех же военных, уже почтенного возраста, в полковничьих и даже генеральских чинах, которых кутежи не интересовали и которые обращали деньги либо в товары, либо в иностранную валюту. Так, например, значительно позднее, в феврале 1920 г., на пароходе из Новороссийска, на котором я уезжал с В.Л. Бурцевым и М.П. Дембно-Чайковским (beau-frere Терещенко, бывшего министра иностранных дел), находился генерал Лебедев, у которого было в багаже 23 места — все товары: сукна, сахар, табак и т.д. и все — личная его собственность. Лебедев сам мне это рассказывал, говоря, что Деникин посылает его на соединение с Колчаком (о кончине последнего ещё не могли знать, когда в декабре Лебедев выехал из Ростова). Само собой разумеется, вся лебедевская экспедиция была фиктивна… кроме его товаров и иностранной валюты.

Не предвосхищая дальнейших событий, скажу только, что через полчаса после моего приезда в Ростов-на-Дону, не успев ещё доехать до Таганрога, я получил дипломатическое приглашение, которое тотчас же и принял. Фееричность этого неожиданного предложения была ошеломляющей, всё это походило на роман, как походила на кинороман и вся жизнь в деникинскую эпоху осенью 1919 г., с «передвижными столицами» России и равнодушно-неподвижным населением, которое с глубокой тоской встречало каждую новую власть и с радостью провожало уходящую.

В самом деле, немедленно по приезде я встретил на Садовой улице моего родственника Гронского, который тут же рассказал мне, что сейчас организуется делегация в САСШ от ОСВАГа для осведомления Северной Америки о белом движении. К этой делегации будет прикомандирован дипломат, владеющий английским языком, на долю которого выпадет служить звеном между Деникиным и правительством САСШ. Мне не надо было объяснять интерес и международную важность этой затеи. Время было в дипломатическом отношении горячее, требованиям о знании английского языка и о дипломатическом стаже я удовлетворял в полной мере, вопрос был лишь в том, как отнесётся к этой идее Нератов, к которому я ехал. Рассказав Гронскому, как со мной обошлись вопреки приказу Сазонова о моём отъезде в Париж, я сразу же решил, что если буду мямлить и запрашивать начальство, то американская делегация мне «улыбнётся», как «улыбнулся» Париж, несмотря на формальное требование министра, каким был Сазонов при Деникине. Мне оставалось лишь одно — поставить Нератова перед совершившимся фактом.

Я сообщил Гронскому о своём согласии, и мы сразу же пошли к тогдашнему фактическому руководителю ОСВАГа Б.А. Энгельгардту, первому военному министру Февральской революции (назначенному ещё временным комитетом Государственной думы). Борис Александрович принял меня в высшей степени радушно, и по всему его обращению со мной было видно, что он чрезвычайно рад моему согласию. Рассказав вкратце о моей служебно-дипломатической биографии и академических достижениях, Гронский заметил, что английским языком я владею в совершенстве. Это опять-таки было очень приятно Энгельгардту, который прибавил, что хотя он, Энгельгардт, французским владеет безукоризненно, но английский не знает, а между тем неизвестно, кто будет главой нашей делегации, и если бы Деникин согласился его отпустить, то и он охотно поехал бы.

Эти откровенные слова в первую же встречу со мной Энгельгардт позже, по всей вероятности, забыл, но мне запомнилось его желание встать во главе делегации, которое потом объяснило мне дальнейшее поведение Энгельгардта. Что касается моей кандидатуры, то Энгельгардт взял на себя щекотливые объяснения с Нератовым, сказав, что вырвет у Деникина обещание послать меня в САСШ от дипломатического ведомства и, если Нератов заупрямится, прикроется авторитетом Деникина. Энгельгардт не преминул, конечно, подчеркнуть, что в настоящий момент, когда САСШ играют такую роль в мировой международной политике, посылка делегации не может не иметь самых важных последствий для отношения Европы к белому движению. При этом он сказал, что инициатива посылки делегации принадлежит молодому инженеру В.Н. Кривобоку, приехавшему из САСШ и сделавшему обстоятельный доклад Деникину о Северной Америке и отношении тамошнего общественного мнения к Добровольческой армии. Интерес к событиям там был повышенный, а информации никакой.

Само собой разумеется, информация, надлежащим образом поставленная, могла не только вызвать моральное сочувствие самых широких кругов американского народа, но и повлечь за собой политическую и финансовую поддержку правительства САСШ и оказать давление на европейские державы (т.е. союзников). Я спросил, как к этому относится Нератов. Энгельгардт ответил: «Весьма сочувственно, но отговаривается неимением чиновников для такого ответственного дела». «Теперь он отговариваться не сможет, раз вы приехали», — любезно добавил Энгельгардт. Он к тому же всячески подчёркивал, что посылка делегации ввиду военно-стратегической обстановки и ослепительных успехов Добровольческой армии — дело крайне спешное. Этого мне не нужно было объяснять, так как, очевидно, надо было ковать железо, пока горячо, пока моральный авторитет САСШ, или, вернее, Вудро Вильсона, ещё высок у союзников и пока военные успехи Добровольческой армии создавали ей необходимый для дипломатических переговоров победный ореол.

Расстались Гронский, Энгельгардт и я в самом приятном настроении. Впервые после крушения поездки в Париж к Сазонову я почувствовал, что имею наконец возможность быть действительно полезным на дипломатическом поприще. В некоторых отношениях американская делегация была для меня лично даже более интересной, чем работа с Сазоновым на Версальском конгрессе. Там, по-видимому, дело было настолько испорчено предшествующими протестами Сазонова и всем его поведением, что едва ли мой запоздалый приезд мог помочь. Напротив, дело с САСШ было хорошо тем, что в этом отношении перед нами была carte blanche и на меня падала задача, с одной стороны, чрезвычайно ответственная, а с другой стороны, весьма заманчивая — стать посредником между Добровольческой армией и Вудро Вильсоном, так как по американским законам всю внешнюю политику ведёт сам президент, во всяком случае, выбирает её общие направления.

Что касается Нератова, то я отдавал себе отчёт в некорректности моего поступка с формально-чиновничьей точки зрения, но ведь и Нератов поступил со мной некорректно, не помогая мне в организации моей поездки и удерживая меня на юге России вопреки желанию министра, т.е. Сазонова. Нельзя здесь, конечно, не отметить и роли случая: если бы я поехал прямо в Таганрог, то мог бы и не сразу узнать об американской делегации, а после того как я был бы зачислен в штат дипломатической канцелярии при Деникине, мне не так-то легко было бы вырваться. Правда, я нарочно остановился в Ростове, чтобы не попасть впросак, приехав прямо в Таганрог, но было чистой случайностью, что вопрос об американской делегации созрел как раз в момент моего приезда.

Дипломатическая канцелярия Деникина

На другой день рано утром я выехал в Таганрог. День был праздничный — 31 августа, вся дипломатическая канцелярия была в церкви во главе с Нератовым и Татищевым. Я отправился в церковь и своим появлением вызвал большое удивление моих коллег по дипломатическому ведомству, так как не сообщил им о дне своего приезда. После всего, что я видел, мне уже не казалось необычным встретить людей, которых я привык видеть в Петербурге на Дворцовой площади, в маленьком провинциальном городе, известном больше всего смертью в нём Александра I. После ростовского оживления этот тихий город навевал на меня, лично ничем с ним не связанного, и скуку, и какую-то мрачность. Мои мысли все больше обращались не к возвращению старой России, а к какой-то её загадочной смерти вроде легендарной кончины Александра I.

Я строил догадки относительно того, почему Деникин, этот бравый генерал (только что женившийся на дочери своего однополчанина), выбрал для своей резиденции Таганрог, неужели почти через сто лет после смерти Александра I в этом же самом неожиданном месте погибнет и мечта о воскрешении старой России? Повторяю, подобные мистические настроения свойственны были не мне одному, и, как я узнал позже, весьма высокопоставленные лица в Таганроге занимались тем, что вызывали на спиритических сеансах дух Александра I, чтобы узнать дальнейшую судьбу Добровольческой армии.

В числе моих дипломатических коллег я не без удивления увидел моего бывшего начальника М.И. Догеля, которого ещё сравнительно недавно встречал в Киеве при гетмане. Тогда Догель был в полном блеске своего «украинства», а также своих совершенно новеньких костюмчиков, теперь он держал себя скромно до застенчивости и если не успел сносить своего киевского гардероба, то, как было видно, и не обновлял его.

Внешний вид наших чиновников был разношёрстным. Не все были в должной мере элегантны, а иные прямо плохо одеты. Это были только что приехавшие из советской России, как, например, князь Васильчиков, бывший чиновник нашего главного отдела — Канцелярии министра. Были и такие, которым почему-то не везло, как, например, граф С.П. Толстой: начальство ни за что не желало зачислить его в штат, и он явно бедствовал.

Вообще a la guerre comme a la guerre[27], эпоха гражданской войны сильно отразилась на внешнем виде людей, лоск исчезал. Этот далеко не блестящий внешний вид соответствовал и спартанской простоте жизни как в отношении еды, так и в особенности в отношении помещения. Вся дипломатическая канцелярия размещалась в восьми комнатах, в которых, кроме того, жили две семьи — Нератов с женой, а с ними и Догель, и семья Татищева с детьми. Обедали все вместе, за одним столом. Хозяйкой дома была Варвара Владимировна Нератова, ей помогала молодая Людмила Алексеевна Беланович. Каждый чиновник ежемесячно вносил свой пай Нератовой, при этом был такой недостаток посуды, что каждый имел лишь одну чашку или стакан. Но и их было трудно достать, так что использовались не только глиняные сосуды, но и самые фантастические приборы. Мой помощник М.Н. Вейс, например, не мог во всём городе достать чашку, купил плевательницу (!) и, к моему ужасу, из этой плевательницы пил чай. Такова была скромная обстановка дипломатической канцелярии при Деникине.

Вся надежда этих чиновников, получавших жалованье в донских кредитках, все более и более обесценивавшихся, была на заграничную курьерскую командировку — раз в месяц такие курьеры посылались в Париж. На полученные деньги они могли в Париже экипироваться и вернуться назад, освежившись за границей сами и освежив свой гардероб. При этих условиях мне стала ясна и прозаическая причина «некорректности» Нератова в отношении меня, когда он не помог мне уехать в Париж. Как раз тогда туда собирался отправиться Татищев, и если бы поехал я, то не поехал бы он. Не удивительно, что своя рубашка ближе к телу. Нератову было легче отказать мне, чем Татищеву, так много ему помогавшему в это время. Тем не менее Нератов был сильно смущён, что он, такой исправный чиновник, осмелился ослушаться своего министра — Сазонова.

Надо сказать, что скромное помещение дипломатической канцелярии было, конечно, неизмеримо лучше тех, которые занимали чиновники, обитавшие где попало в страшной тесноте. От такого квартирного кризиса страдали и Таганрог — резиденция генерала Деникина, и Ростов-на-Дону. Ввиду этого почётные гости дипломатического ведомства (вроде, например, приезжавшего осенью В.А. Маклакова) останавливались в помещении канцелярии, т.е. в квартире Нератова.

Из церкви мы отправились в здание канцелярии и там пообедали, вспоминая злоключения последнего времени. После обеда Нератов пригласил меня в кабинет, и мы проговорили до 5 часов, когда пошли пить чай. Нератов выглядел несомненно смущённым в начале разговора, по существу ему было трудно объяснить, почему и как вышло, что он телеграфировал, будто ему ничего не известно о приглашении меня в Париж, ведь при его доверительных отношениях с Сазоновым он не мог не знать, что Сазонов настоятельно вызывал меня. Когда разговор дошёл до делегации в САСШ, то Нератов, несмотря на всю свою выдержку, не смог скрыть крайнего изумления, узнав, что не прошло ещё и 24 часов со времени моего приезда в Ростов, а я уже успел не только попасть в самую сердцевину внешней политики Деникина, но и заручиться местом в этой делегации. Его удивление возросло, когда я ему рассказал, что виделся с Энгельгардтом и тот хотел поговорить с Деникиным. Если бы совесть Нератова была чиста в отношении меня, то, не сомневаюсь, он рассердился бы на меня за согласие на участие в столь важном дипломатическом деле без разрешения дипломатического ведомства, но своим поведением в вопросе о моей поездке в Париж он дал мне в руки слишком сильное оружие. Я, таким образом, оказывается, случайно расквитался с ним за этот его поступок со мной.

Так как Нератов не мог рассердиться на меня и прямо призвать к дипломатической дисциплине, то стал высказывать всякого рода сомнения и недоумения. Как он будет без меня теперь? И что будет, если Добровольческая армия возьмёт Москву и придётся формировать министерство? В ответ на первый вопрос я сослался на Догеля, что очень понравилось Нератову, так как после киевской истории Догеля терпели из милости, не давая ему никакой ответственной работы. Здесь, между прочим, я с радостью вспомнил, что решительно отказался в своё время от службы в гетманском дипломатическом ведомстве. В отношении возможного занятия Москвы я сказал Нератову, что, если это случится, он всегда может вызвать меня из Америки и что такое событие, как конец царства большевизма, само собой разумеется, настолько исключительно, что я ни одной лишней недели не задержусь за границей. Вера Нератова в то, что Добровольческая армия действительно достигнет Москвы, и притом в самое ближайшее время, была непоколебима. Он сказал, что не может дать мне разрешение, не подумав предварительно.

Я знал осторожность Нератова, но так как в то же время он мне не запретил категорически участвовать в делегации, то я с радостью почувствовал, что в душе он уже соглашается. Затем, чтобы закрепить свою позицию в делегации, я спросил Нератова, не хочет ли он послать кого-нибудь другого. Нератов, однако, не ответил мне на это прямо, заявив, что против моей кандидатуры ничего не имеет, но хотел бы использовать меня здесь, так как он фактически без юрисконсульта: ни Догель, ни Вейс не были для него достаточно авторитетны, а между тем юридических вопросов бесконечное множество. Тогда я спросил, считает ли он мою юрисконсультскую работу в Таганроге более важной, чем дипломатическую в САСШ в самый разгар борьбы Добровольческой армии с большевиками. Конечно, Нератов не мог не видеть, что для дела той же Добровольческой армии моя роль была важнее в Северной Америке, чем в Таганроге, но неожиданность и быстрота моего появления с готовым решением в кармане его ошеломила, и он никак не мог примириться с тем, что девять месяцев меня ждало место юрисконсульта, а теперь, когда я наконец приехал, оказываюсь без его ведома и согласия ангажированным в делегацию в САСЩ.

Когда мы вышли с Нератовым к чаю, все присутствующие были также крайне удивлены моим намечавшимся отъездом в САСШ. Не знаю, рассчитывал ли кто из них на моё место (это более чем вероятно), но удивление было всеобщим, тем более что начальство никого не желало назначать на мою должность, следовательно, я считался необходимым и вдруг, не успев приехать в Таганрог, уезжаю в Америку. Надо мной подшучивали, что я еду в Америку жениться, так как уже установилась традиция, что все русские холостые секретари в Вашингтоне женились на миллионершах. Была зависть и не карьерного, а чисто материального характера: вот, мол, уедет за границу, будет получать жалованье в иностранной валюте да ещё подъёмные получит.

Эти житейские вопросы в тот момент, когда жалованье в донских кредитках было более чем ничтожно, играли совершенно исключительную роль в дипломатической канцелярии, и не будь этого, я бы, наверное, попал в Париж ещё до конца Версальского конгресса. Нежелание Татищева расставаться со своей курьерской дипломатической командировкой расстроило мою поездку. К моему ужасу, я узнал впоследствии, насколько весомы были эти житейские мотивы, которые в конце концов в политическом отношении привели нашу делегацию к катастрофе, но об этом дальше.

Когда на меня накинулись с вопросами о материальной стороне дела, я чистосердечно сознался в полном неведении. Б.А. Татищев назвал мне суммы, недалёкие от истины, что показало мне полную его осведомлённость в этом деле. Должен здесь оговориться, что сам Татищев отнёсся к американской делегации с полным сочувствием и даже с воодушевлением, так как считал, что при теперешнем положении дел Северная Америка способна помочь нам самым решительным образом и повлиять на отношение к нам европейских союзников.

Борис Александрович Бахметьев

Надо сказать, что одним из мотивов, по которым я так быстро решился на участие в делегации в САСШ, было моё личное знакомство с Б.А. Бахметьевым. Я считал, что именно я единственный из всего состава дипломатической канцелярии при Деникине мог быть посредником между нашим посольством в Вашингтоне и деникинской армией. Никто из наших дипломатических чиновников не был лично знаком с Бахметьевым, который вообще на посольский пост в Вашингтоне попал случайно благодаря П.Н. Милюкову, назначившему его на место Ю.П. Бахметева, ушедшего немедленно после Февральской революции 1917 г.

Как я отмечал во II части моих записок, между Бахметевым, царским послом, и Милюковым была антипатия, так как Бахметев когда-то настоял в качестве дипломатического агента на высылке Милюкова из Софии. Не дожидаясь увольнения от Милюкова, Ю.П. Бахметев сам подал в отставку, ссылаясь на свои «монархические чувства», якобы не позволявшие ему выполнять при Временном правительстве столь ответственные обязанности. Милюков сам потом в Париже говорил мне, что именно он, Милюков, назначил в САСШ Б.А. Бахметьева, который тогда был профессором Петербургского политехнического института по кафедре гидравлики. Милюков тут же прибавил, что ему Бахметьева «подсунули», что позже он получил неблагоприятную информацию о Бахметьеве, который в 1916 г. ездил в САСШ в связи с приёмкой какого-то военного снаряжения и вёл себя там не вполне добропорядочно. Но когда эта неблагоприятная информация была им, Милюковым, получена, то он уже не был больше министром иностранных дел, а Бахметьев был послом в Вашингтоне, и Временное правительство не чувствовало себя настолько прочным, чтобы менять им же назначенных послов без серьёзного подрыва престижа, да и Милюков не проявил тогда, наверное, должной энергии.

Я познакомился с Бахметьевым у моих родственников. Я не мог поручиться за него в финансовых делах, но никогда ничего плохого о нём не слышал. Во всяком случае, благодаря моему личному знакомству с Бахметьевым я мог, конечно, избегнуть остроты постановки некоторых трудных вопросов, а такие были. Не тогда, в первый мой приезд в Таганрог, а позже я узнал, что отношения между Бахметьевым и Деникиным были весьма своеобразны. Бахметьев из сумм посольства субсидировал южнорусское правительство, как он субсидировал и Сазонова, и наше посольство в Париже, но деникинские круги находили, что его субсидия ничтожна по сравнению с тем, что он мог бы им давать. Незадолго до моего приезда в Ростов туда прибыл барон Вольф, служивший в Америке в качестве военного атташе, и рассказал Деникину про Бахметьева.

Надо сказать, что военный атташе — такая уж установилась русская (а может быть, и всемирная) традиция — является если не дублёром, то, во всяком случае, соглядатаем дипломатического представителя и, как общее правило, старается ставить ему палки в колёса. Сколько было случаев, когда вследствие интриг военного агента дипломатический представитель терял своё место. В особенности это относится к Балканам, где такие случаи были в русской практике сплошь да рядом.

Я лично не был знаком да так и не познакомился с бароном Вольфом. Сазонов называл его доклад Деникину «сплетнями», но Сазонов вообще относился с явным пристрастием к Бахметьеву: он его оценил во время приезда в Париж в 1919 г., и, кроме того, именно Бахметьев финансировал всю нашу антибольшевистскую «дипломатическую акцию», руководил которой сам Сазонов. Доклад Вольфа, быть может, неточный в цифрах или отдельных данных, несомненно соответствовал объективному положению вещей: огромные денежные суммы, лежавшие на текущем счёте посольства в виде аванса за платежи по американским военным заказам для России, Бахметьев в октябре 1917 г. перевёл на свой текущий счёт.

Временное правительство, по примеру царского, предпочитало расплачиваться за американские заказы в Вашингтоне, а не в Петрограде, поэтому вашингтонскому посольству высылались вперёд суммы для расплаты на месте по заказам. Когда произошёл большевистский переворот, Бахметьев, опасаясь, что эти денежные суммы будут конфискованы или секвестрованы правительством САСШ по требованию советского правительства, перевёл их на себя. По показанию Вольфа, эти суммы составляли будто бы 58 млн. долл. В самом деле, предприняв этот шаг, Бахметьев проявил остроумие и практическую находчивость: уважение к частной собственности в Северной Америке настолько укоренилось в правительственном и общественном сознании, что этот перевод казённых сумм на себя не возбудил никакого сомнения ни у кого в САСШ. Бахметьев бесконтрольно распоряжался крупнейшими суммами на своём текущем счёте, и его чеки свято оплачивались.

Между тем в остальных посольствах, как то в Париже и Лондоне, этого сделано не было, и там английское и французское правительства сейчас же наложили секвестр на казённые суммы, в результате чего посольства оказались без средств.

Поскольку американские заказы были самыми крупными из наших заграничных заказов, то, естественно, и суммы, положенные на текущий счёт вашингтонского посольства, были самыми крупными. Не могу ручаться за точность цифры, названной Вольфом, но никого она тогда не удивляла, и, конечно, для расплаты по военным заказам в Америке нужен был не один десяток миллионов долларов. Таким образом, благодаря этой смелой финансовой операции Бахметьев спас огромные казённые капиталы. Как он ими распоряжался, на что их тратил? Этого, я думаю, никто из дипломатического ведомства, кроме самого Бахметьева, сказать не может, так как он никогда и никому не давал отчёта в этих расходах.

М.В. Бернацкий в Париже в 1921 г. говорил мне, что Бахметьев ему никакого отчёта не давал, а он, Бернацкий, его и не требовал, считая это личным делом самого Бахметьева. А ведь Бернацкий был бессменным министром финансов от Временного правительства до Деникина и Врангеля, т.е. именно тем самым лицом, перед которым должен был отчитываться Бахметьев. Неблагоприятное впечатление, конечно, производило и то, что Бахметьев увеличил сам себе жалованье до 160 тыс. долл, в год, между тем как его предшественник получал по штату 60 тыс. руб., т.е. 30 тыс. долл., иначе говоря, в пять раз меньше. Это увеличение было произведено после октябрьского переворота в 1917 г. и именно самим Бахметьевым.

Все эти закулисные стороны финансового положения Бахметьева и его бесконтрольного единоличного хозяйничанья с крупнейшими денежными суммами, само собой разумеется, стали мне известны далеко не сразу; если бы я все эти подробности узнал тотчас по приезде, то не согласился бы с таким лёгким сердцем на участие в предположенной делегации в САСШ. В деникинских кругах о Бахметьеве отзывались самым отрицательным образом.

После доклада барона Вольфа Деникин в весьма прозрачной форме предложил Бахметьеву все казённые суммы передать ему, Деникину, оставив себе лишь то, что необходимо на содержание посольства в Вашингтоне. Бахметьев ответил отказом, заявив, что считает себя подчинённым Колчаку, у которого в качестве советника по иностранным делам был агент Бахметьева Сукин, бывший до этого секретарём посольства в Вашингтоне. Но зависимость Бахметьева от Колчака была чисто фиктивной, он фактически ни перед кем не желал отчитываться и до конца этими суммами, которые к нему попали благодаря переводу всех казённых денег на себя, распоряжался бесконтрольно. Значительно позже, после эвакуации армии Врангеля, Бахметьев перевёл какие-то очень небольшие суммы Совещанию послов в Париже, а именно председателю его М.Н. Гирсу, и затем зажил в САСШ в качестве частного лица, открыв там спичечную фабрику на свои «сбережения».

Сила и слабость сазоновской политики

Но как мог я всё это предвидеть осенью 1919 г., когда у огромного большинства находившихся в Ростове правительственных чинов и общественных деятелей была твёрдая уверенность, что деникинская армия будет до конца года в Москве?! Постепенно погружаясь в самую гущу правительственной деникинской среды, я увидел, что Деникин не столько стремится найти прямой контакт с правительством САСШ, сколько хочет получить в своё распоряжение бахметьевские казённые деньги. Слово «панама» произносил даже Нератов, пересказывая, конечно, разговоры военных деникинского штаба. Сам же Нератов занимал нейтральную позицию, не желая обострять отношения ни с Деникиным, ни с Бахметьевым, который мог ему пригодиться в будущем. Моё же положение в делегации в качестве представителя дипломатического ведомства было до крайности щекотливым, и я пока что думал только о самой задаче этой делегации, которая представлялась мне чрезвычайно важной.

В этот мой первый приезд в Таганрог я не успел, конечно, ознакомиться даже в общих чертах с положением дел во внешней политике. Я попросил у Нератова разрешения познакомиться с секретным архивом дипломатической канцелярии, так как, поеду ли я в Америку или буду юрисконсультом канцелярии, такое ознакомление было мне совершенно необходимо. Нератов тотчас же дал мне разрешение, и через три дня я приехал уже с этой целью. Сначала я, однако, побывал у Энгельгардта, который сказал мне, что на этой неделе будет докладывать в Особом совещании (т.е. фактическом Совете министров Деникина) о нашей делегации в Америку и упомянет обо мне как о представителе дипломатического ведомства. Энгельгардт спросил меня, как отнёсся к моему назначению Нератов. Я рассказал ему о том, что было в Таганроге, и прибавил, что хотя я не имею ещё окончательного согласия Нератова, но, насколько я его знаю, он согласится, иначе он принял бы со мной более решительный тон. Энгельгардт был этим доволен, так как при категорическом отказе Нератова возникли бы затруднения в Особом совещании и пришлось бы прибегнуть к авторитету самого Деникина. Тон разговора с Энгельгардтом был самый оптимистичный, он настаивал на скорой отправке делегации.

Когда я вторично приехал в Таганрог, то предупредил Нератова, что вопрос о всей делегации и, в частности, обо мне лично будет поставлен в Особом совещании в течение ближайшей недели. Нератов уже успел, по-видимому, примириться с мыслью, что я поеду в Америку, и хотя как-то неопределённо протестовал по поводу такой быстроты решения, говоря, что напрасно я думаю, будто всё пойдёт так гладко, но не упоминал больше о том, что мой отъезд поставит его в безвыходное положение, принимая во внимание возможность развёртывания дипломатического ведомства в Москве. Были и прямые признаки того, что ему даже нравилась мысль о посылке именно меня, т.е. человека, которого он знал и считал во всех отношениях «своим» в дипломатическом ведомстве.

Нератов подробно рассказал мне о своём собственном положении при Деникине. Во-первых, его теснили военные, которые вообще в эпоху гражданской войны часто отодвигали на второй план официальное штатское правительство как при Деникине, так и при Врангеле. Это была так называемая «милитаризация правительства». Во-вторых, это были общественные деятели партийного толка, которые смотрели на Нератова как на «спеца» и за пределами дипломатического ведомства совсем с ним не считались, что по некоторым вопросам, вроде польского, ставило Нератова в тяжёлое положение. Наконец, в-третьих, о чём Нератов молчал, но что я знал из других источников: Нератова считали лишь временным заместителем Сазонова, а последний между тем и не думал приезжать в Ставку Деникина, т.е. в Таганрог.

К характеристике положения Нератова надо также добавить, что он с благоговейным почтением относился к самой личности Деникина. Он смотрел на Деникина как на своего рода монарха и каждый раз, отправляясь к нему, волновался так же, как в своё время волновался при поездках в Царское Село или в Ставку к государю на фронт. Мало того, за всё время моего пребывания в Таганроге, вернее, наездов туда Нератов ни разу не позволил себе при мне никаких критических замечаний в отношении самого Деникина. Таким образом, он был настоящим «деникинцем» и по духу, и по положению, чего совсем нельзя было сказать о правительственных лицах как вне, так и внутри дипломатического ведомства. Так, например, Сазонов, когда я видел его в Париже ещё до окончательного падения правительства Деникина, отозвался о последнем весьма ядовито, назвав его «превосходным солдатом, посредственным полководцем, плохим политиком и никуда не годным дипломатом».

Впоследствии я узнал, что наряду с вполне лояльным деникинским ядром существовала и совсем к нему нелояльная периферия, за куликами которой находился П.Н. Врангель. Но, даже если принять во внимание все вышеотмеченные особенности положения Нератова, следует сказать, что сам Деникин его очень ценил и вообще он по вопросам внешней политики считался непререкаемым авторитетом. Беда лишь в том, что в эту эпоху трудно было провести грань между внешней политикой и внутренней. Так было с польским вопросом, как и вообще с вопросом всех окраин, фактически отделённых от России, а также Кавказа, который в деникинское время играл выдающуюся роль.

В отношении своей собственной линии поведения в международной политике Нератов остался верен себе. Его политика, политика Сазонова, была выражением лояльности к союзникам 1914 г., которая была так характерна для Сазонова в 1914–1916 гг., в бытность его ещё царским министром иностранных дел. Сазонов, подписавший в начале войны Лондонское соглашение о незаключении сепаратного мира, остался верен своей подписи, несмотря на то что Россия, фактически находившаяся в руках большевиков, не сохранила верности своим обязательствам. Сазоновская политика поэтому принимала уже характер чисто личной лояльности к союзникам, и, получив влияние на Деникина, Сазонов при посредстве Нератова поддерживал эту лояльность до самых крайних пределов человеческой логики.

Это в особенности любопытно потому, что сам Сазонов был чрезвычайно оскорблён полным пренебрежением союзников на Версальской конференции к делу гражданской войны и к его, Сазонова, личности. Несмотря на эту личную обиду, так остро им воспринимаемую, Сазонов как министр никогда от этой лояльной линии поведения не отклонялся, равно как и его alter ego Нератов. Когда уже в ноябре 1919 г. из-за появления в Ростове каким-то образом попавших туда полуофициальных немецких агентов по городу разнёсся слух, будто Деникин заключает союз с немцами, то в Особом совещании Нератов сделал подробный обзор тогдашнего международного положения, категорически отвергнув возможность какого бы то ни было изменения раз навсегда принятой линии поведения в отношении союзников.

Пикантность положения в отношении немцев заключалась в том, что Версальский мир положил конец мировой войне, между союзниками и немцами установились уже новые, мирные отношения, Деникин же, как и Врангель, считали себя преемниками старой официальной России, а совсем не каким-нибудь новым южнорусским государственным образованием, и поскольку ни царская Россия, ни Временное правительство не заключали мира с немцами, то Деникин теоретически считал себя находящимся в войне с ними. Само собой разумеется, это была чисто академическая позиция, никто из южнорусского правительства не помышлял о военных действиях против немцев, но в то же время никто и не думал о возможности восстановления каких бы то ни было хотя бы чисто фактических, ни к чему не обязывающих отношений. Получалась картина лояльности к союзникам большей, чем проявляли сами союзники. С другой стороны, такая лояльность не отвечала первому требованию международных сношений, а именно принципу взаимности. В то время как союзники совсем не желали на Версальском конгрессе признавать Сазонова, последний во всём мире признавал только их.

Сила и слабость сазоновско-нератовской политики заключались в полном отсутствии в ней элементов авантюризма. Сазонов не подписал за время гражданской войны ни одного акта, из-за которого Россия могла бы потерпеть хоть малейший ущерб в будущем. Наоборот, вся его, кстати сказать, весьма обширная переписка с союзниками полна документов, содержащих протесты против изменения территории России и ущемления её экономических интересов. В этом была сила сазоновской позиции. Слабость её заключалась в том, что в ней не было не только ни малейших признаков дипломатического творчества, но даже элементарного приспособления к изменившемуся положению вещей. Получились окостенение, ригоризм и схоластика. Гётевское «остановись, мгновенье, ты прекрасно» смело можно отнести к Сазонову в эпоху гражданской войны, можно даже совершенно точно установить дату этой злосчастной остановки — 1916 г., последний год его министерства. Всё, что произошло за пределами этого года, Сазоновым не признавалось.

Поэтому чтение как официальных актов, так и всей секретной дипломатической переписки, которую я получил возможность изучить в Таганроге, производило на меня самое гнетущее впечатление. Если, наблюдая Сазонова в 1914–1916 гг., я не мог не восхищаться последовательностью общей линии его поведения (хотя были, конечно, и промахи, притом весьма существенные, например Болгарская война 1915 г., о чём я писал в I части моих записок), то теперь действия Сазонова в Париже были беспомощны и неудачны. Это можно объяснить двумя причинами.

Во-первых, Сазонов в эпоху гражданской войны и Версальского конгресса был лишён всего огромного технического аппарата, который обслуживал его как царского министра иностранных дел. Можно сказать, что А.Н. Мандельштам был в это время почти единственным его советчиком, не считая Нератова, который оставался на юге России. Только летом 1919 г. Нератов на короткий срок приехал в Париж, но Версальский конгресс уже кончался. Правда, там, в Париже, были ещё А.П. Извольский (он, впрочем, скоро умер) и М.Н. Гирс, но о последнем я скажу позднее, повествуя о том времени, когда он стал руководителем внешней политики при Врангеле.

Вторая причина коренилась в самом душевном складе Сазонова — человека твёрдого и честного в самом лучшем патриотическом смысле слова, но человека шаблонов и трафаретов. Поскольку в эпоху мировой войны требовались твёрдая линия поведения и неуклонное следование традиционным русским целям внешней политики, Сазонов был превосходен. Если кто и спас царскую Россию от сепаратного мира с немцами, то только Сазонов. Его тень в дипломатическом ведомстве в лице Нератова и весь состав ведомства не позволили Штюрмеру осуществить свои тайные замыслы. Но у Сазонова при этой твёрдости характера и мужестве в защите интересов России не было ни малейшей эластичности, не говоря уж о настоящей творческой силе крупного дипломата. Не было у него того суворовского глазомера, который так же необходим в дипломатии, как и в стратегии, но зато было другое — темперамент.

Сазонов не сумел приспособиться к совершившемуся грандиозному изменению мирового международного положения после окончания мировой войны, но он не мог оставаться равнодушным к тому попранию интересов России, которое позволяли себе на каждом шагу союзники на Версальском конгрессе. Отсюда полная темперамента «протестующая» дипломатическая переписка Сазонова, производившая как на союзников, так и на наших прежних подданных, вступивших на путь нового государственного бытия и протежируемых союзниками, отрицательное впечатление. Тот жар, с каким Сазонов выступал в защиту России, не только не приводил к цели, но, наоборот, создавал вокруг него, а следовательно, и вокруг Колчака и Деникина ореол враждебности, только мешавшей антибольшевистскому делу.

Союзники на Версальском конгрессе шутили, что Сазонов со своими протестами взял на себя роль советского представителя на конгрессе. Они были неправы, так как большевики были неизмеримо уступчивее Сазонова. Сам Сазонов в Париже мне говорил в момент падения Деникина, что он «по канату ходить не умеет». А положение было таково, что Колчаку и Деникину требовался именно такой человек, который сумел бы пройти по канату, протянутому историей над Версальским конгрессом. Весьма вероятно, что в составе дипломатического ведомства было бы трудно найти такое лицо (скорее уж на это мог бы годиться покойный А.П. Извольский), но ведь для гения нет закона — Талейран не был дипломатом по профессии.

Отсутствие «единого дипломатического фронта»

По моим наблюдениям впоследствии, лица, стоявшие вне дипломатического ведомства, но попавшие в него потом случайно, как то В.А. Маклаков или Б.А. Бахметьев, послы в Париже и Вашингтоне, при всех их талантах совершенно не годились для выпавшей им роли, и тот и другой, каждый по-своему, сумели только «сохранить себя». Для России этого было мало. Но если Россия, на своё несчастье, не имела Бонапарта для военных дел и Талейрана для дипломатических, то у неё были бесчисленные кадры людей, которые подражали и тому и другому, друг против друга интригуя, сводя на каждом шагу личные счёты в ущерб общему делу. Не касаясь сейчас военной стороны, которая имела в этот момент совершенно исключительное значение для внешней политики, должен сказать, что в дипломатической области эта личная закулисная борьба была, к сожалению, не менее вредоносна, чем в военной.

В чём я смог сразу же убедиться, знакомясь с секретным архивом нашей дипломатической канцелярии в Таганроге, так это в отсутствии «единого дипломатического фронта», несмотря на то что Сазонов был официальным министром иностранных дел как Колчака, так и Деникина и был единственным, кто мог говорить в международной политике от лица обоих. Между тем Колчак и Деникин мыслили в международных вопросах по-разному, а Сазонов думал по-своему и считал себя связанным лишь собственными взглядами. В противоположность Нератову, он относился без всякого благоговения к Деникину, так же как и к Колчаку. Он считал, что эти люди, выдвинувшиеся более или менее случайно на первый план, должны были гордиться тем, что их министром по иностранным делам является человек, руководивший внешней политикой России в момент её наивысшего могущества, а их соображения дипломатического порядка признавал ничего не стоящей «отсебятиной».

Мало того, при Деникине состоял Нератов, на которого Сазонов смотрел не как на авторитет для себя, а как на своё alter ego. Что же касается Колчака, то у него на роли начальника дипломатической канцелярии был некто Сукин, совсем молодой человек (тридцати лет), ничем не интересный, бывший секретарь посольства в Вашингтоне. Этот самый Сукин, носивший столь неблагозвучную для русского уха фамилию, командированный Бахметьевым для «связи» к Колчаку, чрезвычайно возгордился и поставил себя с совершенно наивным в дипломатических вопросах Колчаком чуть ли не в положение министра. Конечно, Сазонов смотрел на молодого выскочку не только с высоты великодержавного снобизма, с которым он обращался с союзниками, но и с истинным презрением, не зная, как его сплавить из Сибири.

Между тем дело осложнялось: Сукин был доверенным лицом Бахметьева, который благодаря своему положению в Вашингтоне оказал большое влияние на Колчака. Сазонов всё время хотел послать кого-либо для замены Сукина, но все крупные чины — Нольде, Петряев и другие видные чиновники — отказывались ехать в Сибирь, и Сукин так и остался до конца колчаковских дней, распростившись с ним лишь для того, чтобы спасти свою жизнь. Каковы бы ни были намерения Сазонова, ему приходилось по его официальному положению переписываться с Колчаком через посредство своего молодого коллеги Сукина. Переписка, копии которой посылались в Таганрог, носила характер полемики самого непристойного свойства. При этом Сукин «поручал», «настаивал» и даже «требовал», прикрываясь именем Колчака, а Сазонов решительно «отказывался от поручений», «настаивал на противоположном» и «напоминал о невозможности требовать, так как из Сибири нельзя разобраться в сложности международного положения».

Были выходки и совершенно недопустимые. Так, в одной телеграмме Сукин писал Сазонову, что ему сообщается данное «поручение» «не для полемики, а для исполнения», на что Сазонов отвечал угрозой ухода, если тон обращения с ним не переменится. Для всякого читавшего эту секретную дипломатическую переписку, главным образом телеграфную, было ясно, что никакой политики нельзя было вести при таких личных отношениях, а между тем Колчак официально был признан самим Деникиным в качестве верховного правителя, и в Париже надо было сохранять хотя бы внешний декорум некоторого почтения к нему.

На юге России, как известно, только Деникин был сторонником провозглашения Колчака верховным правителем. Он приказал повесить его портрет и расставить гипсовые бюсты в официальных местах, но, например, в ОСВАГе, где вся пропаганда велась от имени Колчака, огромный бюст его лежал в углу кабинета Энгельгардта, заведующего ОСВАГом, прикрытый грязной тряпкой — ею мыли пол и клали на непригодный бюст для высыхания. Я уж не говорю о многочисленных остротах на эту забавную тему. Колчак с таким же успехом мог почитаться верховным правителем юга России, как и богдыханом Китая.

С Деникиным у Сазонова переписка велась через Нератова. Само собой разумеется, эта переписка носила совсем иной характер. Нигде не видно было ничего похожего на то, что попадалось на каждом шагу в переписке с Сукиным. По форме всё было выдержано в изысканном дипломатическом стиле, с проявлением должного взаимного уважения и внимания. Но при этом, несмотря на все старания Нератова разрешить квадратуру круга — совместить требования Сазонова с требованиями деникинских кругов, разница во взглядах была огромная. Сазонов в совершенно недвусмысленной форме требовал от Деникина побед и считал, что до тех пор, пока Деникин не дошёл до Москвы, с союзниками разговаривать не о чем. Деникин и все стоявшие за ним военные круги, наоборот, считали, что союзники, если желают занятия Москвы, должны открыто встать на путь прямой интервенции. Напрасно Нератов на моих глазах убеждал военных, окружавших Деникина, что окончание войны и совершившаяся демобилизация союзных армий не позволяют думать о вмешательстве союзников в русские дела и приходится в борьбе с большевиками полагаться лишь на самих себя. Всё военное окружение считало Сазонова виновником того, что союзники не желают встать на путь активной помощи Добровольческой армии.

Здесь я подхожу к самому роковому для всего белого движения вопросу: весь генералитет не только Деникина, но и Врангеля считал, что союзники в ответ на лояльность к ним, переходившую действительно за грань житейской логики, не только должны, но и в самом деле помогут Добровольческой армии и ни в коем случае не допустят победы большевизма на всей территории России. Верить противоположному они не хотели, считая, что Сазонов, лично обидевшийся на весь мир, не желает дать себе труда представить союзникам аргументы достаточно веские, чтобы заставить их немедленно выслать нужное количество войск.

В.А. Маклаков оказал плохую услугу Сазонову своей осенней поездкой к Деникину, так как, желая быть приятным, не в такой резко отчеканенной форме говорил о невозможности интервенции, и это убедило и самого Деникина, и окружавших его, что Сазонов не проявляет должного усердия. Маклаков поступил так вопреки своей совести, но этот его не лишённый коварства шаг объясняется неприятным положением лично Маклакова, который благодаря Сазонову оказался, как аутсайдер, вне дипломатического ведомства и таким не вполне добросовестным способом подкладывал Сазонову свинью.

Недовольство Сазоновым, существовавшее в скрытой форме во всё время деникинского царствования, вылилось в его увольнение перед самой ликвидацией деникинского правительства, когда после взятия Ростова и переезда в Новороссийск на место министра иностранных дел был назначен генерал Баратов. Сазонов не признал законности своего смещения и оставался на своём посту до появления на политическом горизонте генерала Врангеля, подтвердившего его увольнение и назначившего его преемником П.Б. Струве. Положение Нератова было щекотливым, но как Сазонов был лоялен к союзникам, так же и Нератов был лоялен к Сазонову. Он защищал его как мог, и фактически только эта беззаветная преданность Нератова Сазонову сохранила последнего на его посту в Париже до врангелевского периода белого движения. В ту эпоху, о которой я пишу, внешне дипломатические отношения всё же возглавлялись Сазоновым, и как последний не мог игнорировать Деникина, так и Деникин не мог обходиться без Сазонова.

Союзнические планы расчленения России

Весьма характерным для того момента является известный инцидент, произошедший при неудачном опыте Франше д’Эспере в Одессе, закончившемся уходом из этого города французов[28]. Оставление Одессы вызвало взрыв негодования на всём протяжении юга России, во всех антибольшевистских кругах. Совершенно неожиданно франкофобия выявлялась в самой яркой форме, о чём я скажу ниже в связи с посылкой неофициального агента к Клемансо, русского армянина, французского гражданина, личного друга Клемансо князя Лорис-Меликова. Правительственные круги, вернее, военные при Деникине не только ничего не сделали, чтобы смягчить впечатление от одесского отступления, но, наоборот, подлили масла в огонь опубликованием всей секретной переписки между Деникиным и французами. Эта публикация была предпринята без ведома Нератова генеральным штабом Деникина в полной тайне от дипломатической канцелярии, причём последняя была поставлена в совершенно невозможное положение.

Таково было поистине неприглядное положение Нератова в качестве начальника дипломатической канцелярии при Деникине. Из Парижа Сазонов метал громы и молнии на безответственные военные круги, которые опубликованием тайной переписки по поводу очищения Одессы вызвали ответное возмущение как французского правительства, так и всего общества. И это было в период тех «побед», которых так требовал Сазонов от Деникина. Познакомившись со всей истинной обстановкой, я понял, что моё участие в делегации в Северную Америку будет полно самых потрясающих неожиданностей и явится искусом, чреватым самыми непредвиденными последствиями.

Таковы были отношения с французами, но и с англичанами дело обстояло неважно. Правда, англичане помогали Деникину на юге России — мне самому приходилось видеть английские команды при танках, как-то даже случайно довелось быть переводчиком на станции Таганрог, где отряд английских солдат не мог объясниться с буфетчиком. Эти простые английские парни получали жалованье в фунтах стерлингов и потому по сравнению с местным населением, жившим на совсем почти обесценившиеся донские кредитки, были миллионерами и так себя и держали, не отказывая себе ни в чём — ни в еде, ни в питье — вине, пиве и т.д., что, вообще говоря, было населению недоступно.

Осложнения с англичанами происходили на почве несомненной двуличности их политики. Если одной рукой они поддерживали на юге России Деникина, а в Сибири — Колчака, то другой — явных врагов Деникина и вообще России. Подобно тому как на берегах Балтийского моря наши прибалтийские окраины находили у Великобритании могущественную поддержку в своих сепаратистских стремлениях, то на берегу Чёрного и Каспийского морей такую же поддержку встречали и кавказские народы, желавшие отделения. Этот общий тон английской политики expressis verbis был определён самим Ллойд Джорджем в английском парламенте, когда он прямо сказал, что сомневается в выгодности для Англии восстановления прежней могущественной России.

У Сазонова в Париже были сведения, доставленные через посредство нашего прежнего посольства в Лондоне (первое время после большевистского переворота во главе посольства был К.Д. Набоков, а потом по настоянию Сазонова — Е.В. Саблин), касательно грандиозного плана Англии, имевшего целью расчленение России. Балтийские государства должны были окончательно отрезать Россию от Балтийского моря, Кавказ должен был быть буфером, совершенно самостоятельным от России, между нею, с одной стороны, и Турцией и Персией — с другой; таким же самостоятельным должен был стать и Туркестан, чтобы раз и навсегда преградить России путь в Индию. Персия попадала целиком под власть Англии, а «независимость» Кавказа, Туркестана и Балтийских государств ограничивалась бы фактическим протекторатом Англии над этими областями. Плану этому нельзя было отказать в грандиозности, что же касается его осуществления, то оказалось, что балтийскую программу ослабления России было легче выполнить, чем черноморско-каспийскую. И, зная эти истинные намерения англичан, Сазонов продолжал оставаться лояльным по отношению к союзникам, в том числе и к англичанам.

Если, однако, балтийские действия англичан не касались непосредственно Деникина, то кавказские сепаратистские устремления и подпольная работа там англичан были опасными для Добровольческой армии. Сазонов как русский патриот не мог оставаться равнодушным к происходившему на Кавказе и от имени Колчака и Деникина разослал всем державам протест против передачи в качестве концессий различным иностранным державам (читай: английским и французским подданным) естественных богатств России. При этом заявлялось, что Колчак и Деникин не признают новых кавказских государственных образований и категорическим образом отрицают всякую юридическую силу за концессиями, полученными от этих квазиправительств на Кавказе. Протест Сазонова был, конечно, голосом вопиющего в пустыне — ни англичане, ни французы не остановились ни на секунду в своём расхищении концессий на Кавказе, и только полное завоевание советской властью всего Кавказа избавило его от иностранных пришельцев.

«Коварный Альбион» не терял времени в нанесении ущерба своей недавней союзнице не только в экономической области, но и на почве чисто политической, что опять-таки логично вытекало из упомянутого выше плана расчленения России. Великобританские агенты не просто поддерживали самым решительным образом сепаратистские стремления кавказских народностей, но и подстрекали их к нападению на Деникина с тыла. Так было, например, с Горской республикой, за что поплатился жизнью кубанский казак Калабухов, повешенный по приказанию Деникина.

Всё это вместе осложняло и запутывало донельзя наши отношения с союзниками. Не удивительно поэтому, что Нератов при моём последующем появлении в Таганроге, уже решившись на моё участие в делегации, отправлявшейся в САСШ, с чувством глубокого удовлетворения заговорил со мной о тех надеждах, которые возлагались им на Америку. В самом деле, французы в одесской эвакуации, чрезвычайно для них скандальной, обнаружили полную военную неспособность помочь Добровольческой армии в её борьбе с большевиками, англичане своей коварной деятельностью на Кавказе работали против Добровольческой армии, о других союзниках — японцах и итальянцах — говорить не приходилось.

Японцы ждали лишь первого удобного момента, чтобы прочно засесть на русском Дальнем Востоке. Итальянцы не могли участвовать в начавшемся дележе России только из-за своей внутренней слабости, в высокой степени коей мне пришлось убедиться самому, когда я в мае 1920 г. проезжал через Италию в Константинополь. Оставались, таким образом, одни американцы, если не считать, конечно, немцев.

Отказ от сношений с немцами

На отношении к последним со стороны Добровольческой армии следует остановиться. Если чувства лояльности к союзникам Сазонова и Нератова не позволили Колчаку да и Деникину, у которого в силу географического расположения его армии сношения с немцами могли возникнуть, нащупать почву для русско-германских отношений в новых условиях, то Добровольческую армию в целом удерживали от сближения с немцами мотивы морально-психологического и военно-практического характера.

Во-первых, вся борьба с большевизмом была фактически борьбой с Германией на русской территории. «Мир на фронте, война в тылу» — вот стратегическое задание большевизму со стороны Германии. Так как само возникновение большевизма и его победа были делом немецких рук (от приезда Ленина до Брест-Литовского мира и гетманской Украины), то, естественно, в глазах Добровольческой армии большевизм и Германия были неразрывно связаны и германофильская ориентация деникинского движения была по соображениям морально-психологическим исключена, ausgeschlossen, как говорят немцы, несмотря на все измены союзников в отношении антибольшевистской России.

Во-вторых, к этому добавились и мотивы военно-практического характера, а именно: Германия была не только побеждена, но и обессилена до последней степени с военной точки зрения. Как практически могли немцы помочь Добровольческой армии в военном отношении?

Таким образом, германофильская ориентация Добровольческой армии могла бы иметь лишь декларативный характер, она отшатнула бы от неё союзников, а взамен их помощи, пусть слабой и неискренней, реально ничего не принесла бы. Надо было проявить поистине исключительную дипломатическую смелость, чтобы начать переговоры с немцами о подрывной работе внутри советской России по свержению большевизма.

Немцы, которые пытались заигрывать с Деникиным, на это и рассчитывали. Они зондировали почву: что может дать им Добровольческая армия в случае, если с их тайной помощью добровольцы попадут в Москву? В полной мере планы немцев не были раскрыты, так как Деникин самым решительным образом отказался входить в какое-либо общение с ними, дабы не компрометировать своё доброе имя в глазах союзников. То же самое сделал Сазонов в Париже, поступив так же, как в 1916 г. в Петрограде, когда немецкие агенты пробовали заговорить с ним на тему о сепаратном мире.

Нетрудно видеть, что обстановка для России осенью 1919 г. по сравнению с 1916 г. была совсем иная. Надо сказать, что деникинцы и сам Деникин рассуждали так: если мы вступим в соглашение с немцами, то нам придётся им за это платить, а между тем авось и так Москву возьмём. Трудно судить, что бы мог дать шахматный ход переговоров с немцами в условиях осени 1919 г., когда Добровольческая армия ещё двигалась вперёд по направлению к Москве, когда за Харьковом добровольческие отряды дошли до Орла и когда, следовательно, предательство немцев в Москве могло бы быть сигналом к движению в самой Москве, в Петрограде или просто повести к частичной деморализации советской армии на каком-либо существенном пункте добровольческого предмосковского фронта. Всё это теперь лишь догадки. Немцы кое-что могли сделать, но что именно? Этот вопрос остался навсегда не решённым вследствие категорического отказа Деникина пуститься, в дипломатическую авантюру.

Я ещё раз подчёркиваю, что силой и слабостью Деникина во внешней политике было отсутствие авантюризма. Между тем, вся военная стратегия, как раз наоборот, была сплошной авантюрой. Можно провести сравнение между гетманской Украиной времён Скоропадского, где дипломатия была сплошной авантюрой от чуть ли не союза с Вильгельмом II до мечты о союзнической оккупации всей Украины в момент ухода оттуда немцев, а военное дело было лишено всякого авантюризма, выражаясь в чахлых попытках маленьких гарнизонов, и деникинской системой, где вся война была основана на самом бесшабашном авантюризме едва объединённых внешней командой отрядов молодёжи, а дипломатия была в мёртвом оцепенении шаблонов великодержавного союза с Антантой.

И тот и другой потерпели неудачу — военный авантюризм Деникина и дипломатический авантюризм Скоропадского. Совокупностью всех изложенных соображений, подкреплённых, безусловно, кроме того, и самонадеянностью полководцев Добровольческой армии, объясняется их отказ войти в сношения с немцами. Сазонов и Нератов поспешили тотчас же использовать немецкие происки, откровенно рассказав о них союзникам, что опять-таки вызвало их благоприятный отклик, выразившийся с английской стороны в большем подвозе снаряжения, а с французской — в посылке Лорис-Меликова, о чём я расскажу ниже.

Катастрофа в польских делах

Чтобы дополнить эту картину отношений к союзникам и немцам, надо сказать и о славянских народах. Славянство как звено в отношениях с Западной Европой, могущее в этот критический момент истории России послужить мостом между Антантой и Добровольческой армией, привлекало, конечно, весьма большое внимание и Сазонова, и Нератова. В самом деле, Россия вступила в войну из-за Сербии, но ведь имелось в виду освобождение всего славянства, а не только защита балканского. В актах по польскому вопросу сначала царского, а потом и Временного правительства последняя стадия борьбы германо-мадьярства со славянством в русской внешней политике прослеживалась с полной ясностью. Естественно было в таком шатком положении опереться именно на славян. Я не касаюсь здесь сибирско-чешской эпопеи, которую я ни прямо, ни косвенно не мог наблюдать, находясь на совершенно противоположном конце России. Но мысль о том, чтобы искать помощи у западноевропейских и балканских славян, была предметом самых оживлённых дебатов в Таганроге.

Здесь надо отделить официальную политику Деникина, т.е. Сазонова и Нератова, от попытки более или менее авантюристического свойства, которая была предпринята в виде посылки особой делегации в славянские земли, в ней негласно от дипломатической канцелярии Деникина участвовал известный по I и II частям моих записок князь Л.В. Урусов. Официальная политика Деникина в славянском вопросе состояла в поддержании дружественных, чисто академических, впрочем, отношений с Югославией и Чехословакией. С Болгарией особых сколько-нибудь интересных отношений не было, но отношения с Польшей представляли, как этого и следовало ожидать, и чисто военный интерес.

Русско-польские отношения в этот период находились в явном тупике. Не было сомнения, что поляки были прямыми союзниками Деникина по военно-стратегическому положению вещей, но вылиться в союз настоящий, т.е. вполне оформленный, с обязательствами для той и другой стороны, с общеобязательным планом военных действий эти отношения никак не могли. Это обстоятельство имело самые важные и прямо катастрофические последствия как для Деникина, так и в особенности для Врангеля. В эпоху Врангеля эти русско-польские отношения благодаря руководству внешней политикой П.Б. Струве вылились и в определённую идеологическую формулу. При Сазонове этого не было. Была большая путаница в понятиях, и совершенно отсутствовало желание внести в эту сумятицу какой-то порядок. Я читал с особенным вниманием всю секретную переписку деникинского дипломатического архива в этой области и никак не мог найти руководящей нити политики Сазонова и Деникина, а между тем практически польский вопрос представлял огромнейшее значение для всего последующего хода событий.

Как я отмечал во II части моих записок, Временное правительство в акте от 15 марта 1917 г. согласилось на независимость Польши на определённых условиях: а) Польша создавалась в этнических границах, которые, в свою очередь, должны были быть определены учредительными собраниями России и Польши по взаимному соглашению, и б) Польша должна была состоять в военном (свободном) союзе с Россией. Иначе говоря, этническая Польша дипломатически и военно-стратегически должна была находиться в русской орбите. На этих условиях Сазонов и Нератов — оба убеждённые противники всякого дипломатического авантюризма — и пытались «преемственно» строить свою политику в отношении Польши.

Между тем Польша получила независимость от Версальского конгресса. Что же касается её восточных границ, то, как упоминалось в тексте Версальского мира, этот вопрос надо было решить лишь по соглашению с Россией. Таким образом, волей-неволей Польше надо было бы столковаться с Россией. Кто же мог дать ей лучшие условия — Деникин или Советы? И кто из них мог стать настоящим хозяином Российского государства? Это должно было решиться лишь в процессе гражданской войны. Польша фактически находилась в постоянных военных действиях с Советами, но чтобы эта фактическая война привела к решительному благоприятному концу, надо было не только воевать параллельно с Добровольческой армией, но и сговориться с нею.

Эти попытки сговориться с Деникиным предпринимались в Варшаве через посредство дипломатического представителя Деникина Г.Н. Кутепова, о котором я упоминал в связи с приглашением меня на службу к Деникину осенью 1918 г. Г.Н. Кутепов, с которым мне пришлось работать в министерстве в 1914–1917 гг., свою дипломатическую карьеру делал на Балканах и в Европе и считался в Ближневосточном отделе одним из способных молодых дипломатов. В дипломатической канцелярии при Деникине Кутепов до приезда Татищева был помощником Нератова. После Кутепов был назначен в Варшаву, а в помощники к нему — 1-й секретарь нашего посольства в Париже В.М. Горлов, мой бывший начальник и помощник Нольде, о котором я писал в I части моих записок.

Горлов, помещик Царства Польского, где его отец имел майорат, был знатоком польского вопроса, но отличался крайним полонофобством. Такое назначение было поэтому в высшей степени неудачным, не говоря уж о том, что Горлов отнюдь не был профессиональным дипломатом, а попал в министерство иностранных дел уже в возрасте сорока лет, имея солидный стаж бюрократической службы. Добавлю, что эту бюрократическую службу Горлов начал именно в канцелярии варшавского генерал-губернаторства. Это тот тип русского чиновника, который был представителем и проводником потерпевшей крушение политики «обрусения» Царства Польского. Почему понадобилось этого явного представителя царского режима, гордившегося своим камергерством и полонофобством, посылать в Варшаву? Татищев справедливо говорил, что это последний человек, которого можно было послать. Сазонов, по-видимому, послал его из-за знания польского языка и ещё больше потому, что Горлов ему надоел в Париже, где он держал сторону Маклакова против Сазонова.

Как бы то ни было, Горлов попал в Варшаву и, как и надо было ожидать, не столько был помощником Кутепова по части сближения с поляками, сколько всячески этому мешал, ненавидя поляков всеми фибрами своей души. Вспоминая, как у нас в Юрисконсультской части Горлов в пику Нольде всегда ругал поляков и первое время относился ко мне подозрительно «за польскую фамилию», я действительно ужаснулся странному выбору Сазонова. В самом деле, если бы надо было посеять недоверие к нашему первому посольству в Варшаве, то это был человек вполне для того подходящий.

А между тем Деникин не мог относиться к полякам враждебно. Кутепов не страдал полонофобией и вообще, в противоположность Горлову, искал сближения с польскими политическими кругами. Но и он, конечно, был далёк от полонофильства. В мае 1920 г. я видел его в Париже, и он рассказал мне о тех смешанных чувствах, которые обуревали его в это время. С одной стороны, надо было во что бы то ни стало искать сближения с поляками, с другой — ему, Кутепову, ближе и роднее были воевавшие с поляками православные красноармейцы, чем поляки. Кутепов говорил мне, что именно Великим постом 1920 г., когда русская дипломатическая миссия говела вместе с пленными красноармейцами, он почувствовал всю фальшь своего положения.

А сколько оскорблений русскому чувству наносили в это время поляки! Правду сказать, положение в Варшаве русского представителя-антибольшевика было до крайности трудное. Только что освобождённая Польша, конечно, не знала меры в негативном отношении ко всему русскому. Вот мелочь, но мелочь весьма характерная для той эпохи: когда Кутепов приехал в Варшаву в качестве дипломатического представителя Колчака и Деникина, то его вагон 17 дней не могли разгрузить, потому что не знали, куда поместить русскую дипломатическую миссию. Все эти 17 дней Кутепову пришлось провести в вагоне — положение для русского дипломатического представителя крайне унизительное. Это не могло объясняться одной оплошностью, это было намеренное невнимание, как и в дальнейшем предоставление крайне неудачного помещения для миссии, о чём Кутепов мне писал.

Но помимо всех этих неизбежных в такое переходное время унизительных ситуаций самой главной трудностью положения Кутепова было то, что он фактически был совершенно отрезан от своего прямого начальства, т.е. Деникина (Нератова). Сношения между Варшавой и Таганрогом совершались через Париж. Можно себе представить, каковы были эти сношения! Все попытки установить непосредственную связь с Таганрогом кончились с той и другой стороны полнейшей неудачей.

Кутепов рассказал мне, что в самое боевое время, когда русские деникинские войска подходили к Орлу, курьер от Деникина приехал в Варшаву на 29-й день! Это был какой-то поручик, который ввалился к нему в час ночи и в изнеможении упал в кресло, заявив, что две ночи не спал. Что он делал 27 остальных дней, он не мог Кутепову объяснить. Само собой разумеется, что подробные секретные инструкции Кутепову, данные после обсуждения в Особом совещании и во всех военных и дипломатических инстанциях, не соответствовали объективному положению вещей и представляли собой чисто архивный материал.

Никакая дипломатическая работа не могла наладиться в это время уже в силу технических обстоятельств — невозможности непосредственного и быстрого сношения дипломатического представителя со своим правительством. К этому крупнейшему техническому затруднению присоединялась и ещё более важная, уже не техническая, а принципиальная причина последующей катастрофы в русско-польском сближении — это полная растерянность Сазонова — Нератова, проявившаяся в их поведении в польском вопросе.

Маклаков, не дипломат по профессии, но человек выдающегося ума, приехав в Таганрог, поставил перед Деникиным дилемму: либо с поляками против Советов, либо с Советами против поляков. Эта дилемма произвела на ростовских политиков ошеломляющее впечатление, но впечатлением всё и кончилось. Ознакомившись со всем дипломатическим таганрогским архивом по польскому вопросу, я должен сказать, что только Маклаков с гениальным чутьём предугадал ахиллесову пяту дипломатии как Деникина, так и Врангеля. Именно в польских делах дипломатия Добровольческой армии потерпела катастрофу, и немедленным следствием этого краха была эвакуация Крыма, как в своё время отсутствие соглашения с поляками дало возможность большевикам бросить все силы против Деникина и принудить его очистить Ростов и Новороссийск.

С польской стороны тоже были, конечно, колебания и изменение линии поведения в зависимости от хода военных событий, но ведь это естественно в такие неустойчивые времена. В то же время инициатива военного союза всегда принадлежала полякам, а Деникин и Врангель, оба по-разному, отвергли протянутую им руку. Разница между Деникиным и Врангелем заключалась в том, что деникинская политика страдала нерешительностью («керенщиной», сказали бы мы). Деникин так до конца и не смог определить своё отношение к Польше, а Врангель, наоборот, определил это отношение и обосновал его идеологически. Это была идея «параллельных» военных действий Польши и врангелевской армии без каких-либо соглашений с поляками. Врангелевская позиция страдала доктринёрской абстрактностью («милюковщиной», сказали бы мы, припоминая позицию Милюкова, министра Временного правительства, в константинопольском вопросе). Нерешительность Деникина происходила от основных качеств сазоновской дипломатии, а именно отсутствия авантюризма и косности установившихся взглядов.

То, что предлагали Сазонов и Нератов полякам, была Польша в этнических границах, причём спорные вопросы и, уж конечно, все чрезмерные притязания поляков откладывались до освобождения России от большевиков. Подобно тому как в 1917 г. русские народные массы ждали (да так и не смогли дождаться) решения земельного вопроса, которое всё откладывалось до Учредительного собрания, так же точно и поляки жаждали получить какие-то конкретные официальные обещания от Деникина именно сейчас, а не тогда, когда он с помощью поляков возьмёт Москву. Этой «бумажки» Сазонов ни за что не желал давать, и как он протестовал на Версальском конгрессе против передачи Бессарабии румынам, так и полякам он ни за что не хотел отдавать Волынскую губернию, забывая, что он министр совсем не прежней могущественной великодержавной России, а эфемерного южнорусского правительства, находящегося в войне чуть ли не с половиной России при явном равнодушии другой её половины. Волынская губерния была тем барьером, через который не могла перешагнуть тяжеловесная сазоновско-нератовская дипломатия.

Но, не решаясь пуститься в авантюры, Сазонов и Нератов не могли сказать прямого и решительного «нет», так как, ведя борьбу с большевиками, нельзя было осложнять её борьбой с поляками. Отсюда всевозможные увиливания и оттягивания категорического ответа, принимавшиеся с польской стороны за двуличие и неискренность выраженного Деникиным желания сблизиться с поляками. Было время, требовавшее, быть может, авантюристических, но мгновенных и безоговорочных решений. Половинчатые решения, оттягивания и проволочки не могли обеспечить Добровольческой армии содействия польской вооружённой силы. Надо было обещать Волынскую губернию, хотя бы и с задней мыслью не исполнить данного обещания, если фортуна улыбнётся. На это Сазонов решиться не мог. Он предпочёл не пятнать перед историей своего доброго имени, но из-за этого Добровольческая армия не получила от Польши того, что дала бы Польша другому русскому руководителю внешней политики, более решительному и более коварному. Политика Сазонова была тем, что англичане называют fair play, — честной игрой, а его противниками были большевики, не останавливавшиеся перед самым постыдным политическим шулерством.

При Врангеле П.Б. Струве нашёл вышеуказанный выход «параллельности» действий поляков и врангелевцев, обосновав его идеологически так: польско-советская война есть на самом деле национальный спор русских с поляками, нельзя выигрывать «национальное дело» спасения России от большевиков путём союза с историческими врагами России. Поэтому «национальная Россия» в лице Врангеля не может в советско-польской войне занять иное положение, чем положение «нейтралитета».

Но так как объявить себя «нейтральными» значило бы поддержать большевиков, то единственное, что остаётся, — это «параллельные» военные действия с полной свободой рук в дальнейшей политике. В результате Врангель оттянул 93 советских полка на Крымский фронт, чем дал возможность полякам разбить советские войска, а поскольку никакого дипломатического соглашения с Польшей, не говоря уж о союзе, не было ни при Деникине, ни при Врангеле, то поляки совсем и не вспомнили о тех, кто фактически дал им возможность выиграть войну с Советами, и при этом формально были вполне правы.

Такова печальная истина о русско-польских отношениях в это время. Победа Польши куплена отсутствием у Сазонова и Нератова решимости пойти на соглашение с поляками и идеологически обоснованной решимостью Струве не идти на соглашение с Польшей. Маклаковская дилемма была поставлена с гениальной простотой и ясностью, решение же её на деле с русской стороны отнюдь нельзя признать гениальным. К врангелевской политике в польском вопросе мы ещё вернёмся в связи с общим направлением, принятым П.Б. Струве во внешней политике.

Славянская делегация Л.В. Урусова

Славянская политика Деникина не была бы достаточно ясна, если бы мы не упомянули об одном весьма характерном для деникинской эпохи явлении, а именно о посылке в славянские земли особой делегации, которая должна была побывать и в Болгарии, и в Югославии, и в Чехословакии, и в Польше и, всюду возбуждая братские славянофильские чувства, звать славян на помощь против их общих врагов — большевиков. Трудно сказать, что дала бы эта делегация, если бы она была более основательно продумана и более серьёзно подготовлена как в отношении людей, входивших в её состав, так и в отношении идей, положенных в её основу в этот критический момент.

В дипломатической канцелярии посылка такой славянофильской делегации не пользовалась поддержкой высшего начальства, если не говорить о Сазонове, который, будучи в Париже, не мог принимать в обсуждении деятельное участие. Нератов был категорически против вследствие, как ему казалось, полной безнадёжности предприятия. В самом деле, сразу после окончания мировой войны трудно было ожидать от славянских стран (кроме Польши, о которой я говорил выше) активной помощи против большевиков. Как показал дальнейший опыт, и Югославия, и Чехословакия горячо откликнулись на бедствия эвакуированных по окончании врангелевской эпопеи, проведя так называемую «русскую акцию», но осенью 1919 г. под этим понималось совсем другое, а именно вооружённая помощь Добровольческой армии.

Из чинов дипломатической канцелярии самое горячее участие проявил к этому делу князь Л.В. Урусов. Он же и попал в конечном счёте в делегацию, но только не от дипломатической канцелярии, а в качестве частного лица. Урусов был единственным человеком в дипломатической канцелярии, который обладал авантюристической жилкой. Он предлагал в эпоху существования гетманской Украины быть посредствующим звеном между Скоропадским и Сазоновым, от чего Сазонов категорически отказался. Теперь, чувствуя, что в твёрдо установленных рамках сазоновско-нератовской политики ему, в сущности, нечего делать, Урусов, не раз жалевший, что осенью 1917 г. при начале саботажного движения выпустил бразды правления ОСМИДа из своих рук, пытался всячески проявить инициативу и вдохнуть новую струю жизни в омертвевшие формы официальной политики Нератова.

Славянский вопрос зажёг Л.В. Урусова и с наивностью, непростительной для дипломата-практика, он ожидал, что по окончании кровопролитнейшей войны с немцами и мадьярами славянские народы пойдут на новую войну против советской России. Наивность Урусова не распространялась лишь на Польшу, от которой он меньше всего ожидал помощи, но именно помощь Польши была единственно реальной в это время.

Надо также сказать, что вообще идеи Урусова и его отношение к Добровольческой армии были чрезвычайно оригинальны. Он, вопреки настроению большинства людей из окружения Деникина, не был сторонником ни монархии, ни республики в общепринятом смысле. В своих пламенных речах в дипломатической канцелярии он отстаивал республику, в которой «древние русские боярские роды» играли бы главную роль. Трудно было представить себе что-либо более не соответствовавшее положению вещей в России. Было очевидно, что либо при восстановлении монархии с Романовыми во главе прежние высшие классы (а не сословия) сумеют пристроиться при монархии и снова взять верх, либо, наоборот, республика закрепит выдвинувшиеся народные низы, но аристократическую республику в условиях борьбы с большевизмом в 1919 г. ни один здравомыслящий человек в России представить себе не мог.

Если такие экстравагантные мысли могли появиться у Урусова, камер-юнкера и князя, то потому, что он с полным основанием опасался, что реставрация Романовых вынесет наверх его прежних врагов по старому режиму, демократии же он опасался потому, что у него не было никаких связей с демократической политической средой. Вот почему он вдохновлялся идеями князя Курбского. Зная Урусова, я думаю, что он просто обладал незаурядным честолюбием и мечтал о первых ролях, но не знал, в каком направлении действовать.

Само собой разумеется, что Нератов относился свысока к урусовской «отсебятине» в общеполитических вопросах, но что касается славянской делегации, то он боялся, как бы Урусов не скомпрометировал дипломатическую канцелярию каким-либо неожиданным выступлением. Вот почему после безуспешных отговорок Нератов выразил согласие на отъезд Урусова в составе делегации, которая, однако, не должна была иметь никакого официального характера, а являлась бы «группой общественных деятелей», причём Урусов был бы в ней не только представителем дипломатического ведомства, а также общественным деятелем.

Эта делегация проехала по Балканам, Урусов попал даже в Прагу, где в Сметановом зале Обецного дома произнёс горячую речь, приглашая чехов принять участие в борьбе против большевиков и сорвать «красную тряпку» с кремлёвских стен. Делегация, в составе которой помимо Урусова были А.А. Башмаков, известный деятель-славянофил, и Ф.И. Родичев, «русский Мирабо» Государственной думы, ездила напрасно. Идея общеславянского похода против большевиков была немыслима без Польши, а делегация умышленно обходила Польшу. Старая славянофильская идея разбивалась о маклаковскую дилемму: либо с Польшей против Советов, либо с Советами против Польши. Посылка этой славянской делегации была единственным намёком на авантюризм во внешней политике со стороны некоторых деникинских кругов, но при этом сама дипломатическая канцелярия не принимала никакого участия в этом деле.

Надежды на Америку

При вышеотмеченных условиях затеянная ОСВАГом посылка делегации самого официозного характера в САСШ встречала горячее сочувствие со стороны Нератова, понимавшего огромное значение Америки для России в самом ближайшем будущем и даже смутном настоящем. Нератов не хотел вначале, чтобы я был включен в делегацию, так как ожидал быстрого и победоносного завершения добровольческой кампании, свержения большевиков и занятия Москвы, что потребовало бы полной реконструкции дипломатического ведомства в прежнем масштабе. Эта отеческая забота о дипломатическом ведомстве являлась характерной чертой душевного склада Нератова. Можно сказать, что вне дипломатической службы у него не было интересов. Правда, в Петрограде он был до такой степени занят, что злые языки говорили, будто он ничего не читает, кроме дипломатической переписки. Но эту переписку он читал с огромным вниманием и знал международные отношения так хорошо, как не мог их знать специалист, изучающий внешнюю политику лишь по книгам. Нератов знал всю подноготную этих отношений и подноготную людей, от которых эти отношения зависели. Я, помню, всегда в Петербурге поражался меткости замечаний Нератова касательно европейских и неевропейских деятелей, которых он не знал лично, но о которых судил безошибочно на основании дипломатической переписки.

При таком практическом подходе к международным отношениям Нератов был особенно внимателен к людям, своим сослуживцам и помощникам. Он знал, на что каждый способен, и считал первой обязанностью не отпускать от себя ценных людей. Никакой исключительной привязанности лично ко мне у него не было, тем не менее он считал, что моё место в Таганроге. Но хотя он неохотно отпускал меня, однако затем, согласившись с моим назначением, принялся любовно подготавливать меня к новой роли посредника между Добровольческой армией и правительством САСШ. Та же отеческая забота о ведомстве в целом заставила Нератова разослать приглашения в самом начале деникинского правления всем видным чинам, кого он только мог найти. И Нольде, и Гулькевич, и Петряев — все получили соответствующие приглашения. Таким образом, здесь речь шла не о личном чувстве Нератова к отдельным лицам.

Решившись на моё участие в делегации в САСШ в качестве представителя дипломатической канцелярии, Нератов отнёсся к этой делегации со свойственной ему серьёзностью и обстоятельностью. Прежде всего он сказал мне, что делегация, по его мнению, должна была посылаться не от ОСВАГа, а от главного командования — таким образом характер делегации из официозного становился официальным. Наша делегация приобретала, следовательно, не только государственный характер, но и лично деникинский.

Нератову удалось преодолеть все трудности в этом направлении и уговорить военные круги послать её именно от главного командования, повышая таким образом значение и задачи делегации до характера чрезвычайной дипломатической миссии. Нератов тем самым повышал и лично моё положение в делегации до высоты, которую я никак не мог предполагать. Чем дальше, тем больше я видел, что Нератов увлекается идеей делегации, придавая ей первостепенное значение. По поводу общей задачи делегации Нератов говорил так: «САСШ при настоящих условиях — единственный искренний друг России». Французские колебания в оказании помощи Добровольческой армии и разыгравшийся одесский инцидент, двуличная и коварная политика Англии заставляли искать среди союзников более надёжных друзей. Америка была самым надёжным другом, так как не искала ни ослабления, ни расчленения России, а это было самое главное.

Не могу здесь не остановиться ещё на одном пункте, заставлявшем особенно дорожить Америкой, — политическая безопасность дружбы с этой великой державой и её экономические выгоды. Не только одесская неудача Франции и закулисная подрывная работа Англии на Кавказе и в Туркестане сеяли недоверие к двум нашим главным союзникам в мировой войне, но и то обстоятельство, что Франция с появлением на политическом горизонте Польши — это было ясно по всему — возвращалась к традиционно полонофильской политике в ущерб России, а Англия — к традиционной англо-русской вражде на всём протяжении азиатского Востока. Таким образом, в Европе мы теряли помощь Франции, а в Азии — согласие с Англией. Надо было искать могущественной поддержки вне Европы и вне Азии. Её можно было ждать только от Америки (говорить о Японии вследствие проявленного ею корыстного интереса к Дальнему Востоку России не приходилось).

С другой стороны, русско-американская дружба не могла иметь опасные политические последствия, так как Америка тоже в тихоокеанском вопросе искала точку опоры против японского натиска на Азиатский материк, грозившего самыми неисчислимыми бедствиями для американского влияния на всём Тихом океане. Чтобы оценить потребность самой Америки в русской дружбе, надо вспомнить, что по соглашению Исии — Лансинга, заключенному 2 декабря 1918 г., за два дня до отъезда Вудро Вильсона на Версальский конгресс, Северная Америка признавала «особое положение» Японии в Китае, иначе говоря, японский протекторат над Поднебесной империей. В сентябре 1919 г. по возвращении Вудро Вильсона американское общественное мнение требовало разрыва этого соглашения, убийственного для интересов САСШ.

Судя по имевшимся в дипломатической канцелярии сведениям, именно в это время (начало осени 1919 г.) деникинская делегация с предложением длительного русско-американского союза могла вызвать горячий отклик у американцев. В экономическом отношении Америка была богатейшей страной после войны, из которой она извлекла материально все выгоды, не испытав ни в какой мере военных разрушений. Накопленные за время войны капиталы могли быть обращены с наибольшей выгодой для России именно в европейскую и ещё больше — в азиатскую её часть, причём это не грозило теми политическими последствиями, которые влекло за собой внедрение немецкого, английского или даже французского капитала. Ни о каком «экономическом засилье Америки» не могло быть и речи. Географическая удалённость Америки от России была лучшей гарантией невозможности установления там экономической монополии САСШ.

Немцы в эпоху франко-русского союза называли Россию «французской колонией». Английскую помощь Добровольческой армии, несомненно, пришлось бы оплачивать серьёзными экономическими компенсациями — нефтяными и иными концессиями. К тому же и немецкая помощь была чревата самыми грозными последствиями (если Россия могла стать чьей-либо колонией, то, очевидно, только немецкой). Но американской колонией в экономическом отношении Россия никак не могла бы оказаться даже при сохранении на длительное время русско-американского союза. Американская помощь была хороша именно тем, что могла служить только дополнением русских рынков.

Эти, в общем, элементарные истины, в которые веровал Нератов, дополнялись некоторыми соображениями практического свойства, новыми и любопытными. Нератов, полагая по совокупности вышеуказанных причин, что внедрение американского капитала в промышленность России не связано с политическим риском, считал не только безопасным, но и желательным появление в России американского технического персонала, при этом как на самых высших инженерных и предпринимательских ролях, так и в качестве квалифицированной рабочей силы. Иммиграция верхушки американского рабочего класса в Россию имела бы, по мнению Нератова, и политически воспитательное, оздоровляющее значение, с одной стороны, внедряя в самую толщу русского рабочего класса американские технические приёмы работы и, с другой стороны, насаждая дух политической индифферентности и навыки антисоциалистического индивидуального высокого положения американского рабочего.

То, что говорил мне Нератов, было несомненно ново и, как я узнал позже, являлось откликом общеэкономических тенденций деникинского окружения, которое боролось не только с большевизмом, но и с социализмом, считая последний самой вредной системой экономического миросозерцания. Нератов лишь применил эти общие посылки всей деникинской экономической политики к идее русско-американского сближения и при этом в самой конкретной форме. Эту мысль о необходимости привлечения не только американских капиталов, но и самих американцев в качестве инженеров, предпринимателей, техников и, наконец, квалифицированных рабочих-мастеровых для «американизации» русской промышленности не в смысле её денационализации, а в смысле её оживления и интенсификации производства Нератов повторял мне впоследствии многократно, и она вошла как составная часть в инструкции, данные мне как представителю дипломатической канцелярии в делегации.

Само собой разумеется, что в состав нашей делегации должен был быть включен и экономист, которому предстояло специально заняться разработкой всех высказанных предложений.

Нератов также в самых первых разговорах указал и на особенности моего будущего образа действий в САСШ — на необходимость новых, «американских» приёмов работы в Америке. Вспоминая об известном поведении С.Ю. Витте в эпоху Портсмутских переговоров в 1905 г.[29], Нератов считал, что кабинетные разговоры с американскими политическими деятелями не приведут к цели. Надо было произвести впечатление на американское общественное мнение, привыкшее к сенсациям. Для этого оставался единственный путь — обращаться к самым широким кругам американского народа, не останавливаясь перед самой бешеной рекламой.

Вполне соглашаясь с Нератовым, я сказал ему, что никогда не был в Америке, но всё же представляю себе, что для всего этого нужны огромные деньги. Нератов улыбнулся: «У Бахметьева эти деньги есть, пускай не жалеет их для русского дела». Тут я не мог не прервать общие рассуждения Нератова, чтобы выяснить его отношение к Бахметьеву и взгляды на него деникинского окружения. Нератов ответил мне, что, по его личному мнению, у Бахметьева «рыльце в пушку», но в какой мере — это можно выяснить только на месте; что если дела у Деникина пойдут хорошо, то, как он может мне сообщить строго доверительно, глава делегации в САСШ будет назначен послом в Вашингтоне.

Я спросил Нератова, кого же, по его мнению, назначат главой делегации. «Это самый трудный вопрос из всех, связанных с вашей делегацией», — ответил Нератов, и будущее показало, что он был абсолютно прав. К сказанному он добавил, что его, Нератова, кандидатом является А.М. Петряев, наш бывший товарищ министра, назначенный Временным правительством взамен ушедшего вместе с Милюковым и Струве барона Нольде. О кандидатуре Энгельгардта Нератов отозвался отрицательно, заявив, что Деникин не отпустит его из ОСВАГа и Энгельгардт напрасно мечтает об Америке. Кроме того, Энгельгардт не знает английского языка, а для Америки это чрезвычайно важно. Глава делегации лично должен вести переговоры с американцами, на других языках не говорящими.

Нератов подошёл тогда, сам того не подозревая, к самому больному месту во всём деле: не имея шансов самому оказаться главой делегации, Энгельгардт устроил настоящую итальянскую забастовку, пускаясь на все хитрости, чтобы одного за другим отводить всех возможных кандидатов и добиться таким образом назначения самого себя. Его тактика в конце концов не привела к благоприятным для него результатам, но настолько оттянула посылку делегации, что сделала её бесполезной. Всё это ни Нератову, ни мне не могло быть тогда известно, и мы оба с увлечением занимались предварительной разработкой вопросов, связанных с посылкой делегации. В то же время Нератов посоветовал мне иметь дело с Петряевым как возможным будущим главой делегации, и я немедленно вступил с ним в самое тесное общение.

Призрак распутинских времён

Мои поездки в Таганрог стали регулярными. Я приезжал раза два-три в неделю и получил право на поездку в так называемом «правительственном вагоне», где ездили исключительно высшие чины деникинского правительства. Моё положение было весьма привилегированным, так как моё назначение в делегацию в САСШ от дипломатического ведомства состоялось, пройдя сначала через Особое совещание, а потом получив согласие самого Деникина. Энгельгардт показал мне подлинный доклад Деникину, на котором рукой последнего была подпись: «Согласен». Нератов не только не протестовал в Особом совещании, но дал мне лестную характеристику, так что впоследствии, когда кандидатуры всех членов делегации, не исключая и инициатора — инженера Кривобока, подверглись пересмотру, я оставался неизменно в каждой комбинации в качестве представителя дипломатической канцелярии.

Энгельгардт поздравил меня с назначением и, зачислив номинально в ОСВАГ, никаких обязанностей на меня не возложил, кроме подготовки к поездке в САСШ. Подготовительная работа заключалась в ознакомлении с деникинским движением в самых различных его ответвлениях, так как мне пришлось бы разносторонне представлять деникинское правительство. Эту работу, интересную и обширную, я исполнял с воодушевлением и действительно получил возможность проникнуть во все правительственные круги. Мне способствовало и официальное положение моего родственника, с которым мы вместе жили, П.П. Гронского, получившего назначение на пост товарища министра внутренних дел по части местного самоуправления, т.е. земств и городов. Это обстоятельно помогало, конечно, ориентироваться и дало мне чрезвычайно много в смысле точного знания людей и дел деникинского правительства.

Надо сказать, что назначение Гронского, который при Временном правительстве не занимал никаких правительственных должностей (если не считать, что ещё до назначения Временного правительства он был первым комиссаром почт и телеграфа, осведомившим по поручению Временного комитета Государственной думы всю Россию о совершившемся перевороте), было встречено без всякого энтузиазма, так как он считался слишком левым. Было известно, что Гронский по аграрному вопросу занимал радикальную позицию, и вообще его репутация левого кадета была такова, что по городу в день его назначения пошли слухи, будто в правительство назначили эсера, а для деникинской эпохи это был криминал.

Однако личные качества Гронского и его обширные дружеские связи создавали ему, так сказать, исключительное положение. Когда впоследствии он совершенно неожиданно попал в качестве главы в нашу делегацию в САСШ и П.Б. Струве при мне в одном обществе выражал недовольство, так как Гронский-де «левый», то А.В. Тыркова заметила, что «левизна Гронского не опасна». Сам Деникин, наоборот, стремился как-нибудь сгладить получавшийся слишком явным крен направо. Были у Гронского и друзья, отговаривавшие его от участия в деникинском правительстве, вроде П. Рысса, который со свойственной ему желчностью и неодобрительным отношением ко всем попыткам объединительного характера говорил Гронскому, что он «ударяется в бонапартизм», причём Рысс, конечно, знал, что Деникин так же похож на Бонапарта, как Добровольческая армия — на наполеоновские войска.

Гронский жаловался мне на невозможность работать в Особом совещании, где правые с каждым днём все больше берут верх. В особенности он возмущался закулисной деятельностью тех правых, которые не входили в правительство, вроде А.В. Кривошеина и П.Б. Струве, и постепенно подготавливали врангелевскую кандидатуру, пользуясь всеми бесчисленными промахами деникинского правительства. Позже мне пришлось самому убедиться, до какой степени Гронский был прав.

Но, не отвлекаясь сейчас на рассуждения об общих чертах деникинского правительства, скажу, что и в вопросе о нашей американской делегации (как нас сокращённо называли) можно было видеть, до какой степени вся деникинская система была проникнута византийским духом царского режима со всеми его шатаниями в 1914–1916 гг. Именно в Таганроге призрак Николая II распутинских времён ожил так явно, как нигде и никогда позже не оживал. Не было, само собой разумеется, вековой царской роскоши и утончённости, но была та же замкнутость в узком кружке «своих» самого Деникина.

Правильно говорили, что до Николая II легче было дойти, чем до Деникина. Сам же Деникин, по меткому выражению Энгельгардта, понимал демократию в том смысле, что сын николаевского солдата может дослужиться до генерала. Поражало также после эпохи Временного правительства полное отсутствие социалистов. За исключением Г.А. Алексинского, приезжавшего из Парижа, и Бурцева, которого нельзя, конечно, считать за социалиста, я не замечал никакого присутствия социализма в Ростове, не говоря уж о Таганроге. Борьба с большевизмом есть борьба с социализмом — таков был общий девиз.

Зарождение антисемитской партии

Точно так же было и с евреями, которых не только избегали, но и прямо преследовали. Всё, что накопилось в душе рядового добровольца-офицера из-за бросавшегося в глаза преобладания еврейского элемента в большевистском движении этой эпохи, всё это было и в верхах, только принимало форму «идеологического движения», подготовляя создание в будущем большой антисемитской партии из тех самых кадетских элементов, которых черносотенцы высмеивали за юдофильство. Но такова была участь всех партий, которые спешили отвернуться от прежних кумиров, дабы отвести от себя обвинения в явном пособничестве большевизму в недалёком прошлом.

Антисемитские настроения наверху были неизмеримо сложнее тех погромов, которые принимали самую зверскую форму на фронте и с которыми верхи не могли бороться, так как идеология их была проникнута антисемитизмом. Все были согласны в том, что евреи являются «внутренними врагами России» (по царскому воинскому уставу — «студент и жид»). Но юные офицеры («студенты» в большинстве) физически истребляли ненавистную расу, а верхи Деникина искали средств её «обезвредить».

По еврейскому вопросу мне пришлось вести разговоры и с Энгельгардтом, и с Тырковой, заведовавшей иностранным отделом ОСВАГа. Получая инструкции, я отлично сознавал, что по приезде в Европу мне придётся немедленно бросить их в корзину, если я не желаю провала делегации. Но спорить с деникинскими главарями по еврейскому вопросу было бесполезно, и я внимательно слушал, считая, что это единственный способ похоронить эти идеи, овладевшие тогда буквально всеми.

Нератов мне однажды таинственно признался, что, по его убеждению, миром правит неведомая «пятёрка» евреев-масонов. Я ему шутливо сказал, что если это так, то имеет смысл пристать к «пятёрке», ибо это уж слишком для нас, простых смертных, выгодно. Но Нератов даже не улыбнулся, заметив, что «русская интеллигенция никогда не поверит в закулисную мощь масонства». Тыркова предложила известную «харьковскую резолюцию кадетскому съезду», призывавшую, чтобы русские евреи-небольшевики повлияли на своих единоверцев в большевистских кругах, дабы те перестали поддерживать большевиков, и она вместе с Энгельгардтом пыталась провести эту мысль в иностранной политике Деникина.

По мнению этих двух весьма влиятельных лиц, я должен был не только не скрывать в Европе и Америке антисемитизма как Добровольческой армии, так и деникинского правительства, но, наоборот, развернуть огромный материал на сей счёт, который тщательно собирали в ОСВАГе для нашей делегации. Погромы деникинской армии надо было объяснять стихийным возмущением народа против юдократии большевизма, следовало при этом отметить и случаи красноармейских погромов евреев, что показывало на всероссийское распространение антисемитизма в толщах народных масс. Были ссылки и на Петлюру и его войска. Таким образом, надо было обосновать и универсализировать антисемитское движение в России и объяснить причины этого движения.

Европейским и американским евреям предлагалось поддерживать Добровольческую армию и Деникина, так как твёрдая государственная и законная власть — единственное спасение для России от стихийного народного гнева. Евреи всех стран, если они желали спасения еврейской расы в России, должны были повести беспощадную борьбу с евреями-большевиками, этими прямыми виновниками антисемитского движения в России. Мало того, иностранные евреи должны были дать свои капиталы Деникину, который один только мог спасти Россию от всеобщего погрома, неминуемого при свержении большевизма. В частности, в САСШ мне предлагалось войти в сношения с антисемитскими американскими кругами (главным образом республиканцами в противоположность демократам, среди которых евреи занимали прочные позиции) и найти с ними общий язык. Воздействовать на еврейство в желательном смысле и одновременно вести с ним борьбу — вот что мне поручалось.

На моё замечание, что едва ли евреи, столь практичные в финансовом отношении, захотят давать деньги на борьбу с ними, Энгельгардт ответил так: «Пусть евреи знают, что мы им враги, но пусть они помогают нам, так как мы враги культурные, сторонники права и справедливости, а русская народная стихия, если не будет иметь над собой сдерживающей руки, явится для них бичом Божиим, который истребит сотни тысяч неповинных жертв».

Эти мысли не скрывались и, конечно, дошли до евреев. В Константинополе, например, еврейским международным благотворительным обществом был скуплен ряд домов для помещения евреев в случае победы Деникина и необходимости спешного бегства! Такова была квадратура круга, которую я должен был разрешить в Америке по еврейскому вопросу: убедить евреев поддержать деникинское правительство, не скрывавшее своего антисемитизма, взять, так сказать, в свои руки антисемитское движение. Задача нелёгкая!

Идеологический багаж деникинцев

Главным делом нашей делегации в САСШ было добиться их поддержки в борьбе с большевизмом. Большевизм рассматривался в деникинских кругах как «мировое зло», в исчезновении коего, естественно, были заинтересованы все правительства и народы. Добровольческая армия была как бы авангардом мировой цивилизации, спасавшим не только русскую культуру, но и все страны от неминуемого нападения большевизма («мировая революция»). Естественно также, что успешность борьбы с «мировым злом» требовала «мировой солидарности», иначе борьба не могла быть доведена до конца.

Для того чтобы обосновать эту истину в условиях осени 1919 г., надо было, очевидно, прежде всего дать точное определение большевизма. Между тем деятели деникинского правительства подменяли большевизм социализмом, примешивая к этому и антисемитизм. Из многочисленных совещаний, которые были посвящены нашей американской делегации, я вынес определённое убеждение, что если бы мы точно следовали нашим инструкциям, её задача осложнилась бы до крайности. На нас взваливалась не только пропаганда борьбы с большевизмом, т.е. с советским правительством в России, но и с социализмом и международным еврейством чуть ли не во всём мире.

Мало того, я получил и инструкции касательно демократии. Нам предлагалось не смешивать демократию с социализмом в том смысле, что если социализм, западноевропейский или американский, почитался тайным союзником и сообщником большевизма, то буржуазно-демократический режим в Европе и в САСШ не должен был подвергаться критике с нашей стороны. Наоборот, мы должны были вскрывать антидемократичность советского правительства, разогнавшего Учредительное собрание и вообще в системе классовой диктатуры всеми методами представлявшего антипод буржуазной демократии. Антидемократичность Советов должна была быть нашим главным аргументом в борьбе с большевизмом, но, с другой стороны, нельзя было, по выражению Нератова, «развёртывать безоговорочно демократические знамёна», надо было «развернуть» их так умело, чтобы потом суметь их «свернуть».

Мы должны были открыто признавать демократические принципы для Европы и Америки, но в отношении России должны были делать оговорку, что к русскому народу демократические принципы применимы лишь в той мере, в какой русский народ «культурен». «Некультурность населения» — единственное-де препятствие для немедленного проведения самых широчайших демократических реформ. Нетрудно видеть, что деникинское правительство чуждалось демагогии. Оно обрушивалось идеологически и на большевизм как крайнюю отрасль социалистического движения, и на весь социализма целом плюс международное еврейство, а в отношении буржуазной демократии занимало весьма осторожную позицию — явного одобрения демократии для Европы и Америки и весьма прозрачного неодобрения немедленной демократии для России. Надо было иметь перед собой квалифицированного американского слушателя, разбирающегося до тонкостей не только в социалистической и демократической диалектике, но и в современном положении России да к тому же не склонного к юдофильству, чтобы вся эта сложная идеологическая позиция Деникина была им понята.

Я заметил Нератову, что если речь идёт о чисто кабинетных беседах с отдельными политическими деятелями в Европе и Америке с целью растолковать им, чего, собственно говоря, добивается наша американская делегация, то это возможно, но для того чтобы зажечь массы, а в Америке без этого нельзя, нужны какие-то простые идеологические позиции, где неизбежен элемент демагогии, не говоря уж о том, что было бы элементарной тактической ошибкой без необходимости вооружить против себя и международный социализм, и международное еврейство, да ещё с чреватой самыми серьёзными последствиями оговоркой в отношении демократии в России, наперёд ограничиваемой «культурностью населения», причём всем заранее известно, что русское население «культурностью» не отличается. «Мировым злом», таким образом, оказывались и большевизм, и социализм, и еврейство, а демократия признавалась полезной для Европы и Америки, но не для «некультурного» русского народа.

Мне было ясно, что именно для Европы и Америки идеологический багаж деникинского правительства никуда не годился. Одно из двух: либо нам придётся точно придерживаться наших инструкций и сразу же провалить нашу делегацию, либо надо будет в интересах дела говорить то, что могло бы быть воспринято с сочувствием европейским и американским средним слушателем. Поэтому успех делегации всецело зависел от личной самостоятельности, находчивости и решительности её главы, который имел бы мужество разорвать свои инструкции, сев на пароход, увозящий делегацию из России.

Бороться с высказанными выше положениями идеологического характера в окружении Деникина было невозможно, это был набор идей, составлявший ядро всего движения. Те, кто его не разделял, попросту отметались правительственными кругами. Я мог, конечно, в беседе с глазу на глаз с Нератовым, который меня давно знал, высказать свои сомнения в правильности того или иного положения, но выступать против него открыто ни я, лицо, в конце концов, к Деникину совсем не близкое, ни даже Нератов в его официальном положении не могли.

Вокруг назначения главы делегации в САСШ

Вся эта запутанность и сложность идеологической стороны борьбы с большевизмом как с «мировым злом» меня страшила не менее, чем личная закулисная подоплёка нашего американского предприятия — задача устранения Бахметьева в качестве посла в Вашингтоне и получения всех тех казённых сумм, которые ещё находились в его руках. Само собой разумеется, деникинские военные круги совершенно не отдавали себе отчёта в том, что сместить Бахметьева не так-то легко, что как-никак Бахметьев был назначен последним законно признанным всероссийским правительством, а южнорусское правительство Деникина никаким престижем ни в Европе, ни в Америке не пользовалось. Мне было ясно, что Бахметьев, несомненно, не захочет просто «уйти», а «уйти его» невозможно, не посвятив правительство САСШ во все подробности той внутренней свары, которая шла вокруг Бахметьева и его денег. При этом ведь американское правительство могло отступить от своей джентльменской безучастности и попросту секвестровать все казённые суммы у Бахметьева, как поступили английское и французское правительства в отношении русских казённых денег в Лондоне и Париже.

Никакого компромисса в отношении Бахметьева не предвиделось, хотя бы во внимание к его бесспорному легальному положению в Америке и весьма спорному положению там самого Деникина. Вся делегация таким образом начинялась как со стороны лично-закулисной, так и идеологической взрывчатыми веществами. Чем дальше я входил во все подробности дела, тем более становился пессимистом. Я ждал только одного — назначения главы нашей делегации, т.е. того лица, которому предстояло безопасным способом избавиться от ненужного с точки зрения нашей основной цели деникинского взрывчатого багажа делегации.

Между тем именно в этом вопросе — о назначении главы делегации — сошлись нити всех интриг против Бахметьева, и чем дальше, тем больше осложнялось дело. Не раз в Особом совещании обсуждалась та или иная кандидатура, и всякий раз находилось какое-либо «но». Наконец, если этого «но» не могли сразу придумать, Энгельгардт предлагал вопрос «отложить» и провести предварительные переговоры с данным лицом.

Достаточно посмотреть, кто был в числе кандидатов на пост главы делегации, чтобы понять, какая растерянность царила в деникинских кругах по этому весьма серьёзному по сути дела вопросу международной политики. Первым кандидатом был Энгельгардт, который с самого начала был отвергнут Деникиным, утверждавшим, что он необходим для работы в ОСВАГе, но, несмотря на решительный провал этой кандидатуры, она как дамоклов меч висела над Особым совещанием: после провала каждого очередного кандидата Энгельгардт говорил, что, по-видимому, придётся ехать ему самому.

Очень серьёзный кандидат А.М. Петряев, бывший товарищ министра иностранных дел при Временном правительстве, опытный дипломат, был выдвинут Нератовым. При этом Нератов предполагал, как я узнал позже, что Петряев и я поедем из Вашингтона в Сибирь к Колчаку и таким образом установится настоящая дипломатическая связь между Таганрогом (Нератов), Парижем (Сазонов) и Колчаком (Петряев). Из всех и до и позже выдвигавшихся кандидатов на главу американской делегации Петряев был бы, вне всякого сомнения, самым полезным, принимая во внимание его деловитость, опытность и авторитет. Кроме того, он находился в Таганроге, деникинские круги его знали, и он, пожив несколько месяцев у себя на хуторе в Полтавской губернии, где чуть не был расстрелян большевиками, пылал жаждой деятельности и увлекался любым движением. Во время своей курьерской поездки в Париж он называл парижан дефетистами (пораженцами), так как тамошние политические круги относились индифферентно к белому движению, что было мало понятно югу России, где шла гражданская война и белое дело считалось главнейшим.

Петряев был осведомлён о том, что его кандидатура выставлена, и по старой привычке думал, что раз Нератов ему что-то предлагает, то это уж наверняка. Не дожидаясь официального назначения, он начал со мной деловые обсуждения и в силу наших прежних отношений по министерству самым подробным и откровенным образом рассказал всё, что думает о делегации. У него был обширный дипломатический план, в котором Америка играла не такую уж большую роль, в частности он и не думал замещать Бахметьева в Вашингтоне и играть роль посла Деникина в САСШ, а стремился попасть к Колчаку, дабы прекратить бесполезную во всех отношениях деятельность Сукина, который только ссорил юг России с Колчаком и мешал соединению в руках Сазонова различных политических сил — Колчака в Сибири и Деникина на юге России.

Свои планы Петряев не скрывал и от других и позволил, себе faux pas весьма серьёзного свойства: зная недружелюбное отношение военных кругов Деникина к Бахметьеву, он поднял среди них агитацию в пользу последнего, чем преждевременно раскрыл свои карты. Враги Бахметьева увидели, что если кандидатура Петряева пройдёт, то они не только не будут иметь в Америке своего человека, но, напротив, ярого сторонника Бахметьева. Не удивительно после этого, что, несмотря на весь авторитет Нератова в дипломатической области, кандидатуру Петряева провалили самым решительным образом. Нератов был смущён этим провалом, а Петряев сразу разочаровался в деникинском движении. В виде компенсации ему был предложен пост нашего дипломатического представителя в Софии, что он и принял.

Разочарование Петряева было очень глубоко, так как он, по-видимому, рассчитывал стать фактическим министром иностранных дел всего белого движения, объединённого антибольшевистского фронта, причём не только в географическом смысле (юг России — Сибирь), но и в политическом, считая, что политическая база белого движения должна быть расширена вплоть до правых социалистов. Конечно, и эта внутриполитическая позиция Петряева не понравилась деникинскому окружению.

Поступив столь неосторожно в таком щекотливом деле, как американская делегация, Петряев после провала своей кандидатуры был у меня и так же откровенно стал пророчить гибель белого движения вообще и нашей делегации в частности. Он говорил о полном отсутствии у деникинских генералов «государственности», по поводу делегации же сказал, что «это сведение счетов чисто личного свойства с Бахметьевым из-за насильственного захвата казённых денег», причём указывал на опасность такого захвата деникинским правительством ввиду баснословного казнокрадства и мародёрства в Добровольческой армии.

Всё это было так, но спрашивается, почему же до провала своей кандидатуры Петряев был так оптимистичен? Казалось бы, мало что изменилось с тех пор в общей обстановке. Мне было ясно, что Петряев был глубоко оскорблён тем невниманием, которое было ему выказано деникинским правительством. Он поговаривал об отъезде и вообще об уходе в «частную жизнь». Тогда и было изобретено его болгарское назначение, причём это назначение оказалось действительно очень удачно, так как Петряев был лучшим знатоком Балкан и в иностранных дипломатических кругах считался авторитетом в балканской политике.

Мне Петряев говорил, что жалеет меня, так как, по всей вероятности, деникинцы назначат такого главу нашей делегации, при котором мне не придётся заниматься настоящей дипломатической работой. Если бы это обращение Петряева из оптимиста в пессимиста не произошло столь молниеносно, то я отнёсся бы к нему иначе. Но я не мог без улыбки вспомнить выражения «дефетисты» в адрес русских политиков в Париже, которым он так метко их заклеймил. Сам же он теперь по чисто личному поводу оказался дефетистом.

Виноград оказался зелёным. Но при всей иронии, которую невольно вызывал внезапный пессимизм Петряева, я тоже искренне огорчился, узнав о провале его кандидатуры. Ехать с Петряевым означало для меня действительно работать, без кавычек, на пользу антибольшевистского дела, тогда как теперь открывались все возможности, кроме деловых, поскольку я не видел на горизонте ни одного лица, пригодного в дипломатическом отношении в той мере, в какой был пригоден Петряев.

Следующими кандидатами были барон Б.Э. Нольде, П.Н. Милюков, П.Б. Струве, графиня В.Н. Бобринская, графиня С.В. Панина, генерал Потоцкий. Из самого сопоставления этих имён видна растерянность деникинского правительства. Как я понял позже, все эти кандидаты имели общую черту — невозможность их проведения через Особое совещание. Неприемлемость этих персон для деникинских кругов была причиной их выдвижения со стороны Энгельгардта, лично заинтересованного в их провале.

Начну с Нольде, который не имел никакого отношения к южнорусскому добровольческому движению. Его кандидатура была выдвинута официальным главой ОСВАГа К.Н. Соколовым, только что приехавшим из Парижа. Нольде по телеграфу отклонил это предложение, которое было сделано ему в столь лаконичной форме и с такими условиями, что он ничего не понял и не захотел подчиниться основному условию (приезд для ознакомления с Добровольческой армией в Таганрог). К.Н. Соколов очень об этом жалел, но в то же время именно он, только что вернувшийся из Парижа, должен был бы знать, что Нольде на юг России не поедет. Позже, повидав Нольде в Париже, я узнал, что он тогда только что занялся частной юридической практикой с большими перспективами, и вдруг ехать куда-то в Таганрог на поклон к Деникину, а оттуда с неизвестными целями в Вашингтон да ещё на явную ссору с Бахметьевым, которого Нольде недолюбливал, но с которым считался!

П.Н. Милюков в деникинских военных кругах не пользовался никакой популярностью, наоборот, неожиданная эскапада с германофильской ориентацией и бесславное сидение в министрах при Временном правительстве делали его в широких офицерских кругах одиозной фигурой. Милюков во главе делегации главного командования Деникина — это была бы сенсация первостепенного политического значения. При независимом и властном характере Милюкова трудно было также ожидать от него послушания Генеральному штабу Деникина. Кандидатура эта сразу же провалилась, а единственный аргумент, который был за неё, — это мировая известность Милюкова. Но в деникинских кругах решили, что это и есть самая опасная сторона кандидата.

П.Б. Струве выдвигался с добродушием, не лишённым некоторого коварства. Закулисный сговор Струве с Врангелем о правой ориентации будущего правительства Добровольческой армии был известен. Считалось, что Струве — крупная фигура и может быть очень полезен для белого дела как глава американской делегации, но в то же время было бы полезно удалить его с юга России. Сам Струве колебался, принять это назначение или нет, но, по-видимому, под влиянием своих политических друзей, главным образом А.В. Кривошеина, отказался. Во всяком случае, его кандидатура была настолько серьёзна, что когда предложили П.П. Гронскому быть главой американской делегации, первый визит его был к Струве, дабы выяснить, насколько окончательным был его отказ от последнего назначения.

Кандидатура графини В.Н. Бобринской выдвигалась главным образом вследствие её безукоризненного знания английского языка и широкой общественной деятельности. Из-за той же причастности к общественной деятельности предлагалась и графиня С.В. Панина, которая была товарищем министра социального обеспечения во Временном правительстве, но недостаточное знание английского языка было её минусом. Деникинские генералы нашли, однако, неудобным посылать от главного командования дам, хотя бы и с репутацией общественных благотворительниц. Помощь САСШ Добровольческой армии — не дело дамской благотворительности, говорили в военных кругах.

Что касается кандидатуры генерала Потоцкого, то здесь мне пришлось самому убедиться в двуличии и предательской роли Энгельгардта в отношении нашей делегации. Не зная лично Потоцкого, мне, конечно, трудно было судить о его пригодности в качестве главы делегации, но Энгельгардт отозвался о нём самым лестным образом, оттенив его «дипломатичность». В то же время он просил меня сделать ему «личное одолжение» и самому переговорить с генералом Романовским о Потоцком. Он обратился ко мне с этой просьбой за час до моего отъезда в Таганрог, в нашу дипломатическую канцелярию, причём Энгельгардт просил меня до посещения канцелярии побывать у Романовского, так как тот собирался куда-то уезжать. В этом предложении не было ничего подозрительного, вопрос о назначении главы делегации затягивался, и, естественно, фактический начальник ОСВАГа, под флагом которого пока что находилась наша делегация, должен был как-нибудь сдвинуть вопрос с мёртвой точки. Энгельгардт просил меня также откровенно поговорить с Романовским о необходимости поторопиться с назначением главы делегации, так как в принципе дело всегда признавалось срочным.

В поезде я очутился вместе с Нератовым, и когда сказал ему, что собираюсь к Романовскому по вопросу о назначении Потоцкого, Нератов широко открыл глаза: оказывается, накануне в присутствии Энгельгардта кандидатура Потоцкого была самым решительным образом отклонена именно Романовским, находившимся с ним в неприязненных отношениях. На Нератова произвёл самое отвратительное впечатление шахматный ход Энгельгардта, который, как стало ясно, выдвигал себя через голову Потоцкого. В то же время это был чрезвычайно некрасивый подвох в отношении меня, так как, не будучи лично знаком с Романовским, я мог оказаться в его глазах самым низкопробным интриганом.

Сам Нератов только с этого времени понял двойную игру Энгельгардта, выдвигавшего одну за другой неприемлемые по тем или иным причинам кандидатуры, дабы методом исключения заставить Деникина назначить самого себя. Я поблагодарил Нератова за его разъяснение, и так как мы оба убедились в двуличии Энгельгардта, то я предложил Нератову следующий выход из положения с делегацией, весь смысл которой заключался в немедленной её посылке: я предполагал уехать недели на две в Крым, чтобы своим отъездом вызвать кризис делегации. Нератов же, со своей стороны, обещал позаботиться о вызове меня и о быстром назначении главы делегации, причём я верил, что Нератов сумеет найти подходящую кандидатуру и убедить Деникина принять её.

Признаюсь, это была отчаянная уловка, которая могла кончиться исключением меня из делегации, но я был возмущён поведением Энгельгардта по отношению ко мне и его в буквальном смысле слова саботажем дела всей делегации. Но, само собой разумеется, придуманный мною выход требовал осторожности. Энгельгардт не должен был подозревать истинных причин моего «отпуска», который на самом деле становился, с его точки зрения, заранее заготовленным алиби. Я исполнил буквально поручение Энгельгардта касательно Потоцкого: пришёл в Генеральный штаб в Таганроге и там попросил вызвать Романовского. На моё счастье, того не оказалось — он уже успел уехать. Если бы я застал Романовского, то воспользовался разрешением Нератова и рассказал ему всё, тогда двуличие Энгельгардта вскрылось бы тотчас же.

По приезде в Ростов я поспешил на другой же день к Энгельгардту и сказал, что был у Романовского, но не застал его, и тут же попросил отпуск максимум на неделю для поездки к матери в Крым перед отправлением в САСШ. Энгельгардт, ничего не подозревая, согласился, заявив, что, по-видимому, дело с делегацией затягивается. На всякий случай он взял мой адрес в Севастополе, и я уехал, чтобы вернуться назад не через неделю, а больше чем через три. Вполне вероятно, что американская делегация вовсе не поехала бы без моего «отпуска».

Личный посол Клемансо к Деникину

Я проехал не только в Крым, но и в Екатеринослав, где мне нужно было завершить отношения с Екатеринославским университетом и где я встретился с одной ассистенткой (Стефановской), которая привезла из Петроградского университета причитавшееся мне жалованье, а также письма родных. Таковы были фантастические обстоятельства эпохи гражданской войны, что я мог числиться преподавателем Петроградского университета и быть одновременно членом делегации главного командования Деникина в САСШ, причём выходило, что я получал жалованье и здесь и там. Когда тремя месяцами раньше Стефановская отправилась из Екатеринослава в Петроград, я дал ей на всякий случай доверенность и письмо к моим коллегам-профессорам в университет. Она всё исполнила и через все границы привезла мне советские деньги, которые я тут же обменял на донские и послал моей матери. Этим неожиданным эпизодом и кончились мои отношения с Петроградским университетом, с которым впоследствии мне уже не удалось восстановить связи, так как события отрезали меня от советской России.

Такие случаи курсирования между Добровольческой армией, Москвой и Петроградом были не единичны, но, безусловно, рискованны. Другой случай был с сыном А.В. Кривошеина Олегом, который проехал из Москвы в Ростов с мужиками, направлявшимися на телегах за солью, причём Олег Кривошеин уверял, что на всём пути не встретил ни одного солдата, ни белого, ни красного! Мне, однако, деньги, присланные из Петроградского университета, казались подарком с неба.

Только через три недели после моего отъезда я получил в Севастополе телеграмму от Энгельгардта с требованием немедленного приезда в связи с близким отбытием делегации в САСШ. Я сейчас же выехал из Севастополя в Новороссийск вместе с Е.Н. Чириковым и его семейством, И.Я. Билибиным и моим старшим братом.

На нашем пароходе совершенно неожиданно оказались Г.А. Алексинский, бывший член Государственной думы, социал-демократ, и князь Лорис-Меликов, военный врач, французский гражданин, личный друг Клемансо, направленный последним для выяснения всех недоразумений, накопившихся за последнее время между французским правительством и южнорусским правительством Деникина. Чириковы, давнишние друзья Алексинского, познакомили меня с ним, а Алексинский представил нас всех Лорис-Меликову. Когда этот неофициальный чрезвычайный посол к Деникину узнал, что я имею прямое отношение к дипломатической канцелярии и являюсь членом делегации от главного командования в САСШ, а по своей предшествующей службе в Министерстве иностранных дел близко знаю нашу международную политику, то обрадовался и не отходил от меня до нашего приезда в Новороссийск, а затем в Ростов-на-Дону.

В ходе беседы со мной, вполне откровенной, он сказал, что его миссия — наладить дружеские отношения Клемансо с Деникиным. Клемансо, желая лично знать истинное положение дел, послал именно его, племянника бывшего министра Александра II, потому что в качестве частного лица ему легче будет вникнуть в обстановку и передать Клемансо то, что, может быть, Деникин не решился бы высказать официальному посланнику Франции. В самом деле, русско-французские отношения после скандального ухода из Одессы войск Франше д’Эспере были сильно омрачены. На юге России открыто говорили о разрыве с Францией, и упомянутое мной опубликование Генеральным штабом Деникина секретной русско-французской переписки по поводу очищения французами Одессы не способствовало процветанию наших отношений с прежней союзницей.

По-видимому, в связи с неожиданно быстрыми успехами Добровольческой армии на фронте это обеспокоило Париж. Характерно было и то, что неофициального посла Клемансо сопровождал Алексинский, который тоже был в самых лучших отношениях с французским правительством, но он держал себя как представитель левых течений, готовых, однако, на известных условиях работать с Добровольческой армией и Деникиным. Позже для той же цели приезжал и В.Л. Бурцев, с которым мне довелось ехать в Париж из Новороссийска в начале февраля 1920 г. Алексинский имел, так сказать, миссию внутриполитического характера, Лорис-Меликов — чисто дипломатическую, но оба всё время были вместе.

Если со мной Лорис-Меликов мог говорить откровенно, зная, что его слова будут по долгу службы выслушаны со вниманием, на которое он имел право рассчитывать благодаря своему положению, неофициальному, но от этого политически не менее важному, то со стороны русской публики на пароходе бедному Лорис-Меликову был оказан чрезвычайно холодный приём, если не сказать больше. Виновником этого был И.Я. Билибин, который по своему положению вольного жреца искусств, достаточно видного, чтобы не бояться каких-нибудь последствий (и, кстати сказать, вызванного совместно с Е.Н. Чириковым в Ростов на службу в деникинский ОСВАГ), после дружеской вначале выпивки чистосердечно высказал посланнику Клемансо, что он глубоко презирает всех союзников, не помогающих России в её борьбе с большевиками, а в особенности французов, оскандалившихся в Одессе.

Лорис-Меликов пробовал защищать французов, указывая на внутреннее положение Франции и приводя другие подобные аргументы. Довольно неосторожно он заявил, что он личный друг Клемансо. Тогда Билибин выложил в самой резкой форме всё, что думал средний обыватель о французах в этот неудачный для них момент. Лорис-Меликов был совершенно ошарашен этим потоком откровенностей, закончившихся тем, что Билибин отказался пожать руку русскому человеку, считающему себя другом Клемансо. Надо сказать, что окружающая публика была вся на стороне Билибина, а не Лорис-Меликова, и встретила неожиданный конец речей Билибина взрывом аплодисментов. Лорис-Меликов ушёл к себе, глубоко оскорблённый этим «дипломатическим инцидентом», и до вечера не выходил.

На другой день протрезвившегося Билибина мирили с Лорис-Меликовым, который почувствовал всю тяжесть взваленной им на себя миссии. Мне он говорил, что, конечно, южнорусское общественное мнение настроено против французов и не желает вникать в положение Франции, переутомлённой войной и не способной активно помогать Добровольческой армии. Лорис-Меликов подчёркивал также, что общественное мнение зависит от прессы, пресса же в настоящее время находится в зависимости от правительства Деникина. Таким образом, если оба правительства — французское и деникинское — сговорятся, то Деникину придётся оказать давление на прессу и постепенно вывести русское общественное мнение из колеи столь прискорбного франкофобства, не вяжущегося с истинными интересами России. Всё поведение Лорис-Меликова, не искавшего обострения отношений с русской публикой в лице независимого Билибина, все его долгие разговоры со мной показывали, что французское правительство не на шутку испугалось, как бы при благоприятном повороте судьбы и победе Деникина не оказаться лицом к лицу с русским франкофобством.

Что касается Г.А. Алексинского, то он чрезвычайно заинтересовался нашей американской делегацией и, узнав от меня, что нет ещё главы делегации, очень обрадовался. По приезде в Ростов и Таганрог Алексинский пустил в ход имевшиеся у него французские дипломатические связи и всё своё личное влияние, чтобы попасть в делегацию в качестве её главы. Если это ему не удалось, то только благодаря А.В. Тырковой, которая всё сделала, чтобы отстранить кандидатуру Алексинского.

Лорис-Меликов расспрашивал меня и об общеполитических настроениях деникинского правительства: почему, мол, не привлекаются «левые» и почему такой человек, как Б.В. Савинков, которому лично симпатизирует Клемансо, не приглашается Деникиным на дипломатическую службу. По-видимому, французское правительство хотело бы видеть общий дружный право-левый антибольшевистский фронт — мечта, увы, не достигнутая ни в деникинское, ни в последеникинское время.

Но если с разумностью такого пожелания нельзя было не согласиться, то другое пожелание — касательно Савинкова в качестве министра иностранных дел у Деникина — вызывало совершенное недоумение, а между тем в Ростове Тыркова рассказывала мне, как ей перед отъездом французы «подали» Савинкова на дипломатическом обеде, устроенном в честь него с участием французских и английских генералов и чинов французского Министерства иностранных дел. Из русских была только Тыркова, отъезжавшая на юг России, к Деникину. Этот дипломатический обед должен был показать, что французские политические круги, не разговаривавшие тогда ни с Сазоновым, ни с Маклаковым, делали ставку на Савинкова, с которым Клецансо советовался по русскому вопросу. Алексинский также намекал на желательность привлечения Савинкова в южнорусское правительство в целях установления «левого курса».

Таким образом, по всему было видно, что Лорис-Меликов и Алексинский приехали не только с чёткой программой сделать всё возможное, чтобы выправить общую линию как внешней, так и внутренней политики Деникина в желательном для тогдашней Франции смысле, но и с определёнными личными кандидатурами. Алексинский, впрочем, при своей юркости ухватился за нашу американскую делегацию и в Ростове сказал мне через несколько дней, что виделся с Деникиным и предложил ему свои услуга в качестве главы делегации в САСШ, причём добавил, что сослался на меня и дал весьма лестный отзыв обо мне, рассчитывая на то, что я во всяком случае останусь в составе делегации, будучи самым ответственным её членом. Я был изумлён такими надеждами Алексинского, лучше его зная обстановку, но моё изумление возросло, когда Энгельгардт сказал мне, что кандидатура Алексинского обсуждается в главном командовании и что он, Энгельгардт, ничего не имеет против, хотя будто бы Алексинский — «купленный Францией человек, как Аладьин — Англией». Оставляя эти слова на совести Энгельгардта, я видел, что Алексинский работает вовсю.

Как я сказал выше, кандидатура Алексинского провалилась благодаря усилиям Тырковой. Она весьма зло его копировала и, отдавая должное его талантам, решительно забраковала его с точки зрения свободного владения английским языком и вообще несоответствия его личности тем требованиям, которые предъявляет «большая политика» в американских условиях. Думаю, что политические разногласия Алексинского с военными кругами Деникина также сыграли весьма заметную роль, предотвратив назначение его главой делегации в САСШ.

Назначение главы американской делегации

Мой отъезд по прошествии некоторого времени наделал переполох, так как Нератов по уговору со мной поднял вдруг вопрос о том, почему до сих пор не уехала делегация в САСШ и каков её состав. Энгельгардт сначала пробовал ссылаться на то, что нет ещё главы делегации. Тогда Нератов предложил тут же на заседании назначить главу делегации и дату отъезда. Энгельгардту кое-как удалось оттянуть решение вопроса, но об американской делегации снова заговорили, и, чтобы произвести впечатление полной готовности, Энгельгардт удосужился наконец послать мне телеграмму, а заодно переменил половину состава делегации.

Незадолго до моего приезда Энгельгардт, встретив Гронского, просил его ещё раз телеграфировать мне, уверяя, что решение вопроса о делегации теперь не задержится. Но и после моего приезда назначение состоялось ещё не так скоро, поскольку Алексинский усиленно проводил свою кандидатуру, подчёркивая все её выгоды не только для Америки, но и для Европы. Тыркова (которая в своё время покровительствовала Алексинскому в Лондоне), стараясь не допустить его назначения, подала мысль о назначении Гронского, бывшего тогда товарищем министра внутренних дел при министре Носовиче. В Особом совещании кандидатура Гронского была выдвинута без всякого предупреждения, и так как он сам присутствовал тут же и выразил согласие, то Энгельгардту ничего не оставалось, как примириться с этим.

Всё прошло молниеносно и, как призналась мне Тыркова, было делом её рук. Любопытно, что номинально Гронский продолжал числиться товарищем министра, так как предполагалось, что по окончании миссии он вернётся назад. Такова была уверенность деникинского правительства в прочности своего положения. Согласие Гронского объясняется, между прочим, тем, что, находясь в резком противоречии с другими по целому ряду вопросов как общей, так и местной политики, он оказывался постоянно в меньшинстве, занимая более левую позицию, чем остальные члены Особого совещания. Это тяготило его до такой степени, что он искал случая так или иначе выйти из состава правительства Деникина, а поездка в САСШ была именно таким предлогом. Сам он мало верил в успех деникинского похода на Москву, обосновывая свой пессимизм не конкретными фактами, а общими историческими законами, которые, по его мнению, предсказывали победу большевизма как воплощения революционной стихии России.

Энгельгардт, столь увертливый в постановке вопроса о главе делегации, не брезговавший такими способами, как тот, каким он хотел воспользоваться для пересмотра вопроса о генерале Потоцком, несомненно, растерялся в момент выдвижения кандидатуры Гронского, на которой все сошлись. Проиграв на Особом совещании, Энгельгардт на другой день, когда Гронский пришёл к нему, чтобы взять в свои руки дела делегации, стал рассыпаться в комплиментах и вдруг предложил себя в вице-председатели делегации, перечисляя все свои достоинства как лица, до тонкости знающего положение вещей на юге России.

Этот новый шахматный ход лишний раз показал, что двухмесячная остановка делегации в столь горячее в дипломатическом отношении время происходила исключительно вследствие желания Энгельгардта поехать в составе делегации в качестве её главы. Теперь, когда глава был назначен, он готов был ехать хотя бы в качестве товарища председателя. Гронский мог ответить только, что это вопрос новый и, учитывая видное положение Энгельгардта в правительстве, зависящий исключительно от Особого совещания. Тогда Энгельгардт предложил Гронскому увеличение намеченного содержания главы делегации за счёт её членов. Он хотел подготовить для себя положение товарища председателя делегации, почти равное положению председателя.

Такое штатное изменение, предпринятое опять-таки по мотивам совершенно личного свойства, сохранилось, хотя само назначение Энгельгардта, как и учреждение должности вице-главы делегации, не было одобрено Деникиным. Последний решил, что при почти равном положении вице-председателя и председателя возникнет двоевластие, которое было бы оправдано лишь в том случае, если бы понадобилось включить в состав делегации двух крупных специалистов. Деникин высказался при этом против Энгельгардта как «дублёра» Гронского, но сказал, что ничего не имеет против назначения вице-председателем П.Б. Струве. Струве категорически отклонил такое предложение, имея гораздо более обширные планы, чем поездка в Америку в качестве помощника Гронского, которая слишком походила на почётную отставку. И здесь Энгельгардту не удалось провести себя в состав делегации.

Этим, однако, не кончились мытарства делегации. Энгельгардт сумел под самыми разными предлогами (подготовка материала, пересмотр состава делегации, междуведомственные совещания, наконец, отсутствие иностранной валюты) оттянуть наш отъезд до 10 декабря по ст. ст., тогда как первое предложение вступить в американскую делегацию было сделано мне 31 августа. Из-за упорного стремления одного человека стать главой делегации эта сама по себе чрезвычайно своевременная по тогдашней международной обстановке акция, обещавшая помощь САСШ Деникину, была задержана почти на три с половиной месяца и сведена на нет. Весь смысл этой делегации, очевидно, заключался в быстрой её отправке, но Деникину было легче взять с налёта Москву, как он взял Орёл, чем провести принятое им решение через Особое совещание, если там было заинтересованное в противоположном решении лицо.

Правду сказать, работа по подготовке материала началась по существу только с момента назначения Гронского. Работа эта носила весьма своеобразный характер: устраивались особые торжественные и секретные совещания, где говорилось о «значении делегации в Америку». На одном таком совещании у Тырковой Э.Д. Гримм, лицо, равное по рангу Энгельгардту в ОСВАГе, произнёс горячую речь, в которой со свойственной ему страстностью говорил о том, что если Гронскому не удастся расшевелить миллионные массы американского народа и убедить их оказать помощь южнорусскому правительству, это будет «национальный провал», не слыханный в русской истории. Затем говорилось о необходимости миллионов долларов на рекламу, чтобы произвести впечатление на американцев, и это тогда, когда Энгельгардт задерживал отъезд делегации «за отсутствием иностранной валюты», необходимой только для приезда делегации в Париж.

Последние приготовления и инструкции

Наконец дошло дело и до состава делегации. Этот состав по капризу Энгельгардта менялся каждую неделю, я был единственным «забронированным» членом делегации, так как моё назначение как представителя дипломатической канцелярии прошло через Особое совещание. После назначения Гронского все бывшие до того члены делегации, кроме меня, были отчислены, не исключая и инженера В.Н. Кривобока, который был инициатором самой делегации, но на одном весьма важном заседании политического совещания вдруг показал себя полным невеждой в политических вопросах, спутав Литву и Латвию и т.п. и обнаружив элементарное незнание политической географии России, если не сказать просто географии. Впоследствии Кривобок всё-таки был включён в делегацию как лицо, знавшее американские условия.

После долгих обсуждений состав делегации, кроме Гронского в качестве главы и меня в качестве представителя дипломатического ведомства, был определён так: капитан С.П. Карасев от военного ведомства, В.Н. Кривобок от Министерства путей сообщения, С.И. Карцевский от народного просвещения, П.Н. Савицкий в качестве рекомендованного П.Б. Струве молодого специалиста-экономиста.

Помимо всяких совещаний, на которых мы должны были присутствовать, чтобы усвоить всё, что могло бы дать нам представление о южнорусском правительстве Деникина и Добровольческой армии, нам дали и огромный агитационный материал, который мы заколотили в 11 ящиков и взяли с собой на пароход в Новороссийске. Этот материал был самого разного характера и представлял собой, несомненно, самое ценное в нашей делегации. Мне пришлось лично заняться погрузкой его в Таганроге, где он хранился в дипломатической канцелярии, для отправки по железной дороге. Нужно отдать справедливость ОСВАГу, он снабдил нас всем, что имелось в его распоряжении, и если бы мы могли вовремя доставить этот материал в САСШ, то нет ни малейшего сомнения, что на основании его можно было бы развить грандиозную агитацию. Если к этому прибавить тот багаж, который имелся у каждого из нас для соответственного комментирования этих материалов в нужном духе, то можно было бы подготовить весьма яркое выступление в печати, не говоря уж о дипломатических переговорах, которые можно было вести с документами в руках. Но, как я расскажу дальше, этот драгоценный материал даже в Париже не вызвал ни малейшего интереса у тех, кто стоял там во главе антибольшевистского движения.

На мне лежала дипломатическая сторона делегации. Мне пришлось самому подготовить текст письма на английском языке, адресованного Вудро Вильсону как президенту САСШ, которое затем подписал генерал Деникин. Это были верительные грамоты нашей делегации, которые мы должны были вручить лично Вудро Вильсону с соблюдением соответствующего этикета.

Вся наша делегация посылалась от имени главного командования. Таким образом, с ОСВАГом мы потеряли всякую связь, которая первоначально существовала. Все члены делегации, от её главы и меня до Кривобока и Савицкого, получили одинаковые дипломатические паспорта, что вообще ставило делегацию официально на дипломатическую ногу, придавая ей, по существу, характер чрезвычайной дипломатической миссии. Поднимая нашу делегацию на такую высоту, Деникин подчёркивал значение делегации с точки зрения международно-политической.

Перед отъездом Гронский был принят Деникиным, который выразил надежду вскоре снова встретить Гронского, когда тот вернётся из Америки после успешного окончания своей миссии. С Нератовым Гронский виделся несколько раз, подробно обсудив основные пункты нашей внешнеполитической программы. Наконец, у меня находились детально разработанные инструкции дипломатической канцелярии. На мне также лежала подготовка дипломатических паспортов, которые сейчас же были заготовлены нашей дипломатической канцелярией, после чего я получил в иностранных миссиях необходимые дипломатические визы, предупредительно нам предоставленные. Формально дипломатическая сторона нас не задержала, как только всё остальное было готово, формальности с дипломатическими паспортами и визами были выполнены в течение одних суток.

Б.А. Бахметьеву было написано длиннейшее послание, опять-таки составленное мною, касательно целей делегации — вопрос щекотливый ввиду выше разъяснённых особенностей личного отношения к Бахметьеву военных деникинских кругов. В Париж С.Д. Сазонову была отправлена телеграмма с полным перечнем членов делегации, причём отмечалось, что представителем дипломатического ведомства являюсь я и, следовательно, мне поручаются все дипломатические сношения по поводу делегации. Таким образом, и Сазонов, и Бахметьев были поставлены в известность о нашей делегации. Парижу также поручалось телеграфно известить Бахметьева о нашем отъезде в Америку. Письмо Нератова должен был передать Гронский по приезде на место.

Героизм и кровожадность деникинцев

Накануне отъезда я целый день провёл в Таганроге в дипломатической канцелярии, где после окончания всех формальностей остался обедать, причём, естественно, было о чём поговорить, так как по сравнению с моим приездом в первый раз положение Добровольческой армии, а следовательно, и всего белого движения коренным образом изменилось. Если в мой первый приезд Нератов не хотел пускать меня в Америку под тем предлогом, что я буду необходим ему в Москве, где ему придётся развернуть Министерство иностранных дел, то теперь такие речи были уже невозможны: начался роковой отход деникинских войск, закончившийся позже катастрофой Добровольческой армии, настроение было подавленное, но никоим образом не безнадёжное.

Когда один из чиновников дипломатической канцелярии, Чекмарев — человек, в общем, сумбурный и мало пригодный для настоящей повседневной работы, но отличавшийся подчас гениальной проницательностью, заявил, что держит пари на дюжину шампанского, что на Рождество (разговор был 9 декабря по ст. ст.) дипломатической канцелярии уже не будет в Таганроге, то его подняли на смех и все как один согласились на пари, не подозревая, что 22 декабря начнётся эвакуация правительственных учреждений из Таганрога.

Конечно, в суматохе, царившей на рождественских святках 1919 г., никто не вспомнил об этом пророческом пари, не до того было. Сам Чекмарев лежал в сыпном тифу, та же участь постигла и меня и кое-кого из чинов дипломатической канцелярии, остальные находились в самом ужасном состоянии, легко вообразимом в эти памятные всем тяжёлые дни. Но, как я сказал, настроение тогда, при моём последнем посещении Таганрога 9 декабря 1919 г., у всей дипломатической канцелярии было неплохое, несмотря на события исключительной важности на фронте; царила уверенность, что Добровольческая армия справится с этими временными неудачами и положение снова выправится.

Вспоминали, как в июле, в период самых крупных успехов, Ставка Деникина в Таганроге чуть не была взята махновскими отрядами, подошедшими на расстояние 25 вёрст к Таганрогу. Вспоминали вообще всю зигзагообразую линию военных успехов и неудач Добровольческой армии и верили, что и теперь это только очередное испытание судьбы. Психологически многим раньше казалось невероятным, что горсточка людей, какой, в сущности, являлось офицерство, составлявшее не только ядро, но и душу Добровольческой армии, могла, захватив Орёл, угрожать Москве.

Нератов сетовал, что я уезжаю в декабре, а не в сентябре, как предполагалось. Но он знал причину непозволительного промедления посылки американской делегации. Я мог только сказать, что не моя это вина. Татищев при общем смехе заметил: «Не ваша, а Энгельгардта» — и тут же спросил, правда ли, что Энгельгардт просился в помощники к Гронскому. Получив утвердительный ответ, он стал громко возмущаться ОСВАГом, сказав, что это ахиллесова пята Добровольческой армии.

Тогда другой наш чиновник — директор управления личного состава Губарь напомнил высказывание Хомякова об Австрии, у которой-де ахиллесова пята на всём теле. То же можно было сказать и про Добровольческую армию. Нам всем было ясно, что, несмотря на чудеса храбрости, совершавшиеся на фронте, весь тыл и большая часть фронта находились в состоянии полного морального разложения, при котором нельзя было дальше продолжать войну за освобождение России от «мирового зла», ибо это «мировое зло» ни в коей мере не было чуждо самой Добровольческой армии.

Мне самому не пришлось быть на фронте, но когда я в начале мая 1919 г. пробирался из Екатеринослава в Севастополь с моим больным родственником, то на станции Синельниково был свидетелем ночного разговора двух большевиков — комиссаров красноармейских полков. Один уезжал из Москвы, другой уезжал в Москву, и они, не стесняясь присутствия случайных соседей, за столом в буфете обменивались своими впечатлениями. «Как дерутся наши?» — спрашивал проезжающий. «Неровно — то хорошо, то из рук вон плохо, в общем — неважно». — «А белые?» — «Белые солдаты — так же, как наши, неровно, офицеры — как львы». Эта характеристика врезалась мне в память, и, действительно, я имел много случаев убедиться, что молодые офицеры проявляли героизм, достойный увековечения.

Один из моих ближайших родственников, Н.Н. Карлинский, бывший паж, преображенский офицер, с бездействующей рукой, раненной ещё в мировую войну, не только проделал все походы с Добровольческой армией, но заболел особой болезнью от систематического питания пшеничными колосьями, так как хлеба крестьяне не давали, а на офицерское жалованье купить его в нужном количестве было невозможно. Болезнь выражалась в нарывах на шее и в горле. Этому офицеру приходилось делать операцию за операцией на горле, и он тотчас же после операции с повязками на шее и высокой температурой стремился на фронт.

Другой мой знакомый герой — сын писателя Е.Н. Чирикова, студент Е.Е. Чириков попал при отходе белых в плен к красным. Он лежал в госпитале с лёгкой раной в бедре, красные ворвались в госпиталь и прикладом раздробили ему бедро, так что ему пришлось отнять всю ногу. В Ростове этот мученик раздобыл себе протез и, несмотря на уговоры родных, отправился на броневике на фронт перед эвакуацией Ростова. Судьба занесла его потом через Кавказ в Туркестан и Закаспийскую область. Ему пришлось нищенствовать и со страшными усилиями почти через год удалось попасть назад в Ростов, а потом выбраться за границу.

Таких ветеранов-инвалидов среди офицерской молодёжи было бесконечное множество. Но наряду с этими героями были и другие. Мне приходилось несколько раз добираться из Ростова в Таганрог и обратно в пассажирских вагонах, а не в правительственном, где была избранная публика. Однажды на таком перегоне я попал в компанию молодых офицеров, возвращавшихся с фронта на побывку в Ростов. Это были те самые офицеры, которые взяли Орёл. То, чего я наслушался за два с половиной часа, пока мы ехали, превосходит по своей фантастичности и красочности всё, что мне пришлось когда-либо, до или после этого, читать.

Самым естественным голосом говорились вещи, от которых волосы шевелились на голове. Один рассказывал о маньяках-офицерах, специализировавшихся на убийствах комиссаров и «жидов», людях, которые не пропускали ни одного расстрела и мчались часто за несколько десятков вёрст, чтобы присутствовать и участвовать в казнях. Кровожадность была болезнью многих, но у некоторых она принимала извращённые формы юдофобства.

Например, про одного офицера я узнал следующее: отличаясь большой физической силой, он специализировался на том, что, когда ему попадался комиссар или еврей, он ударом кулака проламывал ему темя, и тот падал мёртвым. У других это были вспышки юдофобства стихийного характера. Так, когда один офицер узнал о расстреле всей своей семьи в Москве, он, будучи в пассажирском поезде, прошёл весь поезд из вагона в вагон с револьвером в руках, убивая всех евреев, невзирая на пол и возраст. Другой, военный комендант одной из станций, получив какое-то неприятное известие с фронта, остановил пассажирский поезд, заставил вывести всех пассажиров-евреев и на глазах у остальных пассажиров расстрелял их, опять-таки невзирая на пол и возраст. Не удивительно, что многие офицеры-добровольцы, попав за границу, стали неизлечимыми кокаинистами и морфинистами, объясняя это «угрызениями совести».

Помимо бесчисленных случаев маниакальной кровожадности, жестокости и извращённого, страшного по своим формам юдофобства, более или менее объяснимого в условиях гражданской войны, но не оправдываемого, было и другое, о чём эти юные офицеры говорили с откровенностью, приводившей в трепет слушателей, — материальная сторона. «Военная добыча» — таков был термин, позволявший прежде всего ограбление евреев и комиссаров. Всё имущество последних, которых в огромном большинстве просто «списывали в расход» (техническое выражение для расстрела), считалось собственностью взявшего их в плен. Если это были взвод или рота, то были особые правила для «справедливого» дележа добычи: известную долю получал офицер, остальное — солдаты.

Иногда обогащение происходило в грандиозных размерах. Так, например, у комиссаров попадались чемоданы, доверху наполненные деньгами, иностранной валютой и драгоценностями. Случались и курьёзы. Например, у одного комиссара нашли чемодан, наполненный одним дамским бельём самого изысканного качества. Тотчас же офицеры разделили его между собой и надели на своё тело, отвыкшее от хорошего нижнего белья. Можно себе представить, сколько было при этом смеху!

Ещё хуже, когда применялся большевистский лозунг «Грабь награбленное», одинаково свято чтившийся при взятии городов как по одну, так и по другую сторону фронта Добровольческой армии. Как известно, первым следствием большевистского режима было превращение почти всех без исключения лавок и магазинов в «советские магазины». Когда советский город захватывался Добровольческой армией, то часто все магазины с надписями «советские» (а я повторяю, что в то время почти все магазины были такими) не возвращались прежним собственникам, а считались «военной добычей» и отбирались в «Реалдобычу». Телеграмма Мамонтова о колоссальных богатствах, которые он везёт «родному Дону», есть выражение этой политики.

При взятии Орла оказалось, например, что товары имелись почему-то лишь в парфюмерных магазинах. Офицеры-добровольцы распорядились этими товарами так: они вылили на себя все духи и не только высыпали на себя всю пудру, но и раскрасили лица белилами и румянами, подвели глаза, а брови и ресницы начернили и вечером явились в театр, где скупили все ложи и сели каждый в отдельной ложе. Когда началось представление и по чьему-то предложению стали аплодировать «победителям», то все эти размалёванные и напудренные молодые люди важно раскланивались, а публика хохотала при виде неожиданного зрелища. Это, конечно, мальчишество, но рассказ об этом я слышал из уст самих участников этой затеи.

Любопытно и то, что эти же молодые люди, хладнокровно рассказывавшие обо всех этих зверствах и описывавшие баснословные грабежи, пылали фанатической ненавистью к большевикам, не замечая того, что они сами были «большевиками» не в меньшей мере, чем патентованные большевики. Так, например, они все заявляли, что когда дойдут до Москвы и свергнут большевиков, то поедут разыскивать «комиссаров и жидов» по всем уголкам обширной России, чтобы никто из них не спрятался в каком-нибудь укромном местечке, и одного за другим «выведут в расход».

Видно было, что эта волна ненависти к большевикам и «жидам» превратилась в манию, и я не сомневаюсь, что это были не только слова. Если бы Добровольческая армия победила, то расправа с еврейством и большевиками заняла бы не недели, а месяцы и, может быть, годы. Как и все в России, политические страсти не знают границ, и ни одна внешняя война не велась, мне кажется, с таким азартом, фанатизмом и разнузданностью всех стихий кровожадности, жестокости, патологической извращённости, с такой жаждой наживы и неслыханным разгулом страстей, как гражданская война на юге России.

Характерно было и то, что никакого намёка на окрик сверху, «начальственное цыкание» или просто военную дисциплину не было — главным действующим лицом была офицерская молодёжь, старики делали вид, что ничего не замечают, и составляли победные реляции, стараясь по возможности утаивать правду. Только при Врангеле в Крыму, когда гражданской войне уже фактически пришёл конец, началась «чистка» и появилась снова военная дисциплина, для того чтобы вскоре вылиться в галлиполийские бесплодные экзерсисы[30].

Одновременно и силой, и слабостью Добровольческой армии были именно молодецкая сила, ухарство и настоящая боевая удаль, с которыми велась эта поистине легендарная война со всеми отмеченными выше теневыми её сторонами. Каким контрастом всему этому было педантичное старческое безжизненное политиканство деникинских правительственных кругов, во всех областях государственной жизни запутавшихся между изжившими себя шаблонами, с одной стороны, и боязнью политического творчества — с другой. В особенности это относилось к нашей дипломатической канцелярии.

«Константинопольская Панама»

Я уже говорил об отношении дипломатической канцелярии к главнейшим вопросам внешней политики. Но были и частные случаи, показывавшие огромное отличие её от прежнего дипломатического ведомства времён царского строя или даже Временного правительства и свидетельствовавшие о том, что и сюда проник дух морального разложения.

Наиболее ярким случаем было назначение Щербачева[31] нашим дипломатическим представителем в Константинополе. Щербачев, занимавший во время мировой войны пост посланника в Бразилии, откуда его полномочия распространялись и на всю Южную Америку, был на плохом счету, принадлежа к тем второстепенным дипломатам, людям, знающим много иностранных языков и светски воспитанным, которые в политике являются слепыми исполнителями инструкций министра и ничего больше. Будучи первым секретарём в Константинополе, он, говорят, был знаком с Клодом Фаррером, и тот вывел его в своём романе «L’homme qui assassine»[32] под видом Станисласа.

При Сазонове репутация у Щербачева была настолько неважная, что из дипломатического ведомства Щербачева «сослали» в Бразилию, где он русским интересам повредить не мог. В нашей Юрисконсультской части хранились все сообщения об объявлении войны отдельными государствами, там же хранилось и сообщение Щербачева о вступлении в войну Бразилии. Это пространное донесение отличалось от донесений других послов и посланников тем, что оно не было подписано. После выражений преданности и почтения вместо подписи было пустое место. Это было верхом дипломатической рассеянности, если учесть, что у посланника не было каких-либо иных дел, содержание депеши было весьма важным, а дипломатическая почта посылалась из Рио-де-Жанейро в Петроград крайне редко.

Щербачев прославился и другим: при этом официальном донесении, которое он не удосужился подписать, находилось коротенькое собственноручное письмецо, в котором одному из чиновников нашего ведомства сообщалось о посылке ему табака, причём Щербачев просил дать «рабу» (в письме слово «раб» без кавычек), т.е. нашему курьеру, который доставит приложенный табак, рубль на чай. Большевики при опубликовании «тайной» дипломатической переписки опубликовали и это частное письмецо, снабдив его соответствующими комментариями об отношении господ дипломатов в эпоху Временного правительства (летом 1917 г.) к низшему персоналу, который они именуют рабами…

И вот теперь этот самый Щербачев внезапно появился на ростовском горизонте с претензией на место дипломатического представителя в Константинополе, место весьма важное, так как Константинополь был ближайшим пунктом, в котором находились ответственные дипломатические представители союзников, а также представители союзного главного командования. Военная помощь союзников (а на неё Деникин никогда не терял надежды) могла быть оказана Добровольческой армии лишь через Константинополь. Поэтому понятно военно-дипломатическое значение поста представителя Деникина в Турции и важность выбора подходящего лица?

До осени 1919 г. негласным агентом Добровольческой армии в Константинополе был чиновник Министерства иностранных дел Серафимов, служивший до войны секретарём того же посольства. И во время войны он оставался в Константинополе при нидерландской миссии, когда наше посольство поступило в ведение Голландии, защищавшей русские интересы в Турции. По международной дипломатической традиции Серафимов был тем дипломатическим чиновником, который помогал нидерландской миссии в сношениях с русскими подданными. По окончании войны он продолжал находиться в Константинополе, числясь по-прежнему в составе нидерландской миссии, и хотя по рангу он был слишком молод, чтобы быть настоящим посланником деникинского правительства, однако повседневные функции исполнял аккуратно и то, что от него требовалось, делал вполне сносно.

Щербачев, вернувшийся из Бразилии в Европу ввиду прекращения поступления казённых ресурсов (Сазонов и Бахметьев за ненадобностью фактически упразднили нашу миссию в Бразилии, прекратив высылку Щербачеву денег), решил попытать счастья у Деникина и не ошибся. Он стал убеждать Нератова (а тот телеграфировал Сазонову), что Серафимов не годится для ответственной роли настоящего дипломатического представителя Добровольческой армии в Константинополе, что там нужен опытный дипломат, который мог бы самостоятельно вести переговоры касательно военной помощи союзников за счёт союзных войск, находившихся на Ближнем Востоке.

Несмотря на свой скептицизм, Нератов поддался этим уговорам, тем более что Щербачев умело втёрся в доверие к военным кругам, вообще страдавшим чрезмерными и неоправданными иллюзиями относительно помощи союзников, и послал Сазонову подробное телеграфное донесение. Надо сказать, что с точки зрения интересов дела в словах Щербачева была доля истины: Константинополь действительно был настолько важным пунктом, что там, несомненно, требовалось присутствие первоклассного дипломата. Но сам Щербачев безусловно таковым не был.

Вызывает изумление, что Петряев, человек выдающийся во всех отношениях и превосходный знаток Балкан, был назначен в Болгарию, где он был совершенно бесполезен для белого движения, а никчемный Щербачев получил в конце концов назначение в Константинополь. Очевидно, следовало бы сделать наоборот — послать Петряева в Константинополь, где он мог вести самостоятельно самые ответственные переговоры, а Щербачева — в Софию, где его никчемность не могла принести вреда.

Сазонов, зная несерьёзность Щербачева, не сразу согласился на его назначение в Константинополь, но в конце концов под давлением из Таганрога дал своё согласие. Как и следовало ожидать, из этого легкомысленного назначения получился скандал, превзошедший по своим размерам все ожидания. Получив от Деникина назначение на этот пост, бравый дипломат, запасшись иностранной валютой в соответствующем количестве, через две недели отбыл в Париж «по семейным делам», сообщив об этом post factum нашей дипломатической канцелярии в Таганроге, и пробыл там в общей сложности пять месяцев, причём всё это время получал жалованье дипломатического представителя в Константинополе (с повышенным окладом) плюс суточные и прогонные. Когда при Врангеле наконец состоялась его отставка, он сам из кассы посольства выписал себе колоссальную сумму этих суточных и прогонных за все пять месяцев отсутствия в Константинополе, так, как если бы он находился в правительственной командировке.

В посольстве в это время был казначеем секретарь посольства Рогальский, который сам мне впоследствии рассказал, как Щербачев очистил посольскую кассу, увезя с собой грандиозные по тогдашним временам суммы в иностранной валюте. Несомненно, Щербачев совершил уголовно наказуемую операцию и в прежнее, нормальное, время не только попал бы под суд, но и не миновал бы арестантских рот. Но моральное разложение в дипломатическом ведомстве зашло так далеко, что когда Сазонов обратился к Щербачеву с резким письмом, тот цинично ответил, что согласен дать подробный отчёт об израсходованных казённых суммах после того, как Б.А. Бахметьев представит подробный отчёт о десятках миллионов долларов, расходуемых им без всякого контроля. После такого ответа Щербачева оставили в покое.

Самое печальное, что это шумное назначение Щербачева не принесло никакой пользы делу: обещанных «дипломатических переговоров о военной помощи союзников» Щербачев за краткостью своего пребывания в Константинополе не успел и начать, а при своём отъезде назначил поверенным в делах нашего консула Якимова, который был недурным консулом, но никуда не годным дипломатом. Несмотря на молодость Серафимова, уехавшего из Константинополя, он справлялся гораздо лучше, чем Якимов. Таким образом, назначение Щербачева привело к «константинопольской Панаме», как у нас называли щербачевскую эпопею, к грандиозному и неслыханному в истории дипломатического ведомства казнокрадству со стороны ответственного дипломатического представителя высокого ранга.

Надо сказать правду, Щербачев никогда не додумался бы до такой наглости и никогда не осмелился бы на такое самовольное распоряжение казёнными деньгами, если бы не пример Б.А. Бахметьева, совершившего подобную же операцию в неизмеримо более крупном масштабе. Щербачев не только говорил Сазонову об этом бахметьевском преценденте, но и открыто ссылался на него в Париже в иностранных дипломатических кругах. Любопытно и то, что «константинопольская Панама» не помешала Щербачеву впоследствии устроиться секретарём русской секции при Лиге Наций, где он состоит и по сей день с крупным окладом жалованья. Иностранцы выбрали для ведения русских дел самого непорядочного и несерьёзного русского дипломата с уголовно наказуемым (но не наказанным) прошлым.

Эта характеристика нашего «посланника Добровольческой армии в Константинополе» была бы неполной, если бы я не рассказал об одном происшествии, случившемся со Щербачевым перед самым его отъездом из Ростова в Таганрог. Уже получив назначение, Щербачев, который, кстати сказать, по внешности был дипломатом с настоящим европейским лоском, с неизбежным дендизмом в одежде и с дипломатическим моноклем, решил отпраздновать своё назначение ужином вместе со случайно находившимся с ним чиновником дипломатической канцелярии М.И. Догелем, моим бывшим начальником. Обедая в нашей канцелярии, Щербачев, несмотря на то что на столе всегда были либо вино, либо просто водка, отказывался пить, заявляя, что он абстинент. За ужином с Догелем Щербачев ради торжественного случая заказал бутылку вина, затем другую, третью и четвёртую.

После четвёртой он встал, подошёл к оркестру самого фешенебельного ресторана в Ростове и заставил его играть «Преображенский марш» (он отбывал воинскую повинность в этом полку), потом, к удивлению публики, на середине общей залы с самым невозмутимым видом и с моноклем в глазу стал отплясывать канкан, высоко, по-американски, подбрасывая ноги. Он заставил оркестр проиграть «Преображенский марш» пять раз, каждый раз сопровождая музыку канканом. В публике с удивлением узнали в нём только что назначенного дипломатического представителя Добровольческой армии в Константинополе.

Нератов, от которого Догель не мог скрыть происшедшего, чтобы по возможности замять дело, поторопил Щербачева с отъездом. Тот, однако, уехал гораздо дальше, чем предполагали Нератов и Деникин, и оказался гораздо более самостоятельным, чем могли думать его сослуживцы, хорошо его знавшие. Таков был Щербачев, и таковы были теперь Нератов и Сазонов, когда-то весьма строго относившиеся к подчинённым и зорко следившие за малейшими промахами своих ответственных работников, а ныне настолько размякшие, что, несмотря на очевидную абсурдность назначения Щербачева, дозволили ему проделать «константинопольскую эпопею».

Если прибавить, что сами служащие дипломатической канцелярии жили в ужасных квартирных и иных условиях, получая грошовое жалованье наравне с остальными чиновниками деникинского правительства, то назначение Щербачева представляется вопиющей несправедливостью. Мне пришлось быть в дипломатической канцелярии, когда Нератов, Татищев и Щербачев обсуждали вопрос о бюджете новоиспечённого посла в Константинополе. Щербачев усиленно доказывал необходимость помимо ординарных штатных ресурсов посольства установить ещё особую подвижную сумму, «une somme fjottante», по его выражению. Эти самые «sommes flottantes» и составили тот фонд, из которого Щербачев заплатил сам себе суточные и прогонные за пять месяцев своего сидения в Париже и долгого возвращения из Парижа обратно в Константинополь почему-то (для продления пути, должно быть) через Мальту.

Я с грустью видел, что Нератов в эту осень 1919 г. перестал уже быть прежним щепетильным и строгим начальником, каким он был не только при царском, но и при Временном правительстве. Дипломатическое ведомство добольшевистского периода не имело уже ничего общего с тем эрзацем, который назывался дипломатическим корпусом в эпоху гражданской войны.

Атмосфера разложения в тылу

Из учреждений деникинского правительства мне по делам американской делегации пришлось близко наблюдать ОСВАГ, учреждение, пользовавшееся самой дурной славой даже в Добровольческой армии. Между тем во главе его непонятным образом оказывались либо политические деятели вроде Б.А. Энгельгардта, либо профессора, как К.Н. Соколов, номинальный высший начальник ОСВАГа, равно как и законодательного отдела Особого совещания, или же Э.Д. Гримм, человек, который был известен мне по Петербургскому университету и о широком образе жизни которого говорил весь Ростов, или приват-доцент того же Петербургского университета Н.Н. Ленский, человек с прокурорской наружностью, прежний деятельный студенческий староста, тогда меньшевик по своим убеждениям.

Трудно было представить себе, какие тёмные дела второстепенных агентов ОСВАГа крылись под номинальным руководством этих лиц из учёной и общественной среды. Часто приходилось слышать рассказы приезжих чинов ОСВАГа в приёмных этого учреждения о том, как во время таких-то боёв у него погибло пять возов с сахаром «собственного имущества»… И это говорилось открыто. Можно сказать, что лозунг «грабь награбленное» нигде не проводился так последовательно, как в ОСВАГе, и надо было потолкаться по его коридорам, чтобы безошибочно уяснить себе истинную атмосферу тылового разложения.

Соколов, принимавший самое деятельное участие в «высокой политике», переложил на Энгельгардта всю ответственность за ОСВАГ, а последний говорил мне, что, конечно, у него «грабят и воруют», но где, мол, этого нет в Добровольческой армии, начиная с Мамонтова и Май-Маевского и кончая последним прапорщиком. Нет людей, приходится работать хоть с разбойниками, по откровенному выражению Энгельгардта.

Про Соколова Энгельгардт говорил, что Деникин его ценит за то, что тот умеет «государственно формулировать» его, Деникина, мысли. Думаю, что Соколова действительно ценили в деникинских кругах как специалиста-государственника, но, с другой стороны, он же был и инспиратором ряда самых неудачных политических затей того времени (например, повешение Калабухова) и вообще в национальном вопросе проявлял прямолинейность, достойную эпохи Николая I, а не сложных времён гражданской войны.

Впрочем, не один Соколов сделал в это время «вольт вправо». П.П. Гронский, убеждённый левый кадет, был вместе с Шульгиным составителем знаменитого манифеста Деникина по украинскому вопросу, выпущенного им по случаю взятия Киева, где Малороссия попросту именовалась «югом России» и украинский вопрос тем самым снимался с повестки дня.

Поражала меня и другая черта — это непримиримый ригоризм в отношении «советской службы». Прежде чем поступить на службу к деникинскому правительству, надо было доказать свою полную непричастность не к коммунистической партии, что было бы, конечно, совершенно естественно, а ко всякой «советской службе» вообще. У меня лично в этом отношении не было в прошлом ничего предосудительного, так как я вообще никакой советской службы при большевиках не нёс, уклоняясь от таковой с риском для себя при самых различных, иногда тяжёлых условиях жизни. Но ведь таких, как я, было очень мало, все остальные чиновники и интеллигенты ради куска хлеба обязаны были служить Советам, а между тем для таких лиц требовалось подробное объяснение: как и где они служили и могли ли не служить. Те, кто служил Советам из нужды, часто скрывали это, дабы избежать анкет, а потом, если выяснялась правда, их иногда просто увольняли.

Я, помню, был очень удивлён, когда Нератов предупредил меня, чьи антибольшевистские взгляды он хорошо знал, что если я состоял на советской службе, то мне надо сделать на сей счёт особое заявление. Между тем лица, служившие ранее у гетмана, как М.И. Догель, служили сейчас в дипломатической канцелярии, хотя в дипломатическом отношении служба у гетмана была весьма вредна для интересов России. Мне никаких заявлений делать не пришлось, так как я никогда на «советской службе» не был, но кое-кто из дипломатических чиновников нашего ведомства, приехав в Ростов и заявив о «советской службе» самого нейтрального свойства, был наказан за откровенность, лишившись места или подвергшись длинным формальностям для «очищения» себя от подозрения в советофильстве.

С К.Н. Соколовым мне пришлось несколько раз беседовать по делам американской делегации. Я встречался с ним в Петрограде в бытность его приват-доцентом Петербургского университета, это был всегда очень остроумный собеседник, но не лишённый самовлюблённости. Теперь на своём министерском посту он поразил меня своим «олимпийством». Нольде, который тоже знал его раньше, в Париже рассказывал мне, как тот держал себя в парижской колонии, и выразился про него: «Какой нахал!» Не только Соколов, но и другие лица из учёной среды вели себя не так, как прежде. И Н.Н. Ленский, которому вовсе не приходилось «министерствовать», имел вид весьма чванный, гордо нося звание заведующего каким-то отделом ОСВАГа, звание, которое, я думаю, он затем старался скрывать.

Павел Иванович Новгородцев. «Республика философов»

Но были и люди, умышленно находившиеся в тени. Например, П.И. Новгородцев, игравший на самом деле весьма важную роль в области народного просвещения, почему-то скрывался за Малиновским. Мне тогда, в эпоху американской делегации, пришлось впервые лично познакомиться с Новгородцевым и вот по какому поводу. После того как состоялось назначение Гронского главой делегации, мы собирались теперь уже на заседание делегации, дабы обсудить совместно методы пропаганды нашего дела, которое надо было преподнести американцам в особой форме, доступной и самым широким массам.

Нам пришла в голову мысль привлечь для этой цели учёные круги САСШ и воспользоваться их моральным авторитетом в политических целях. Для этого мы думали составить манифест русских учёных в освобождённых от большевистского ига русских землях с призывом о помощи к американским учёным и через их посредство ко всем культурным элементам Северной Америки, чтобы вызвать всеобщее сочувствие к борьбе с большевизмом. Принимая во внимание, что сам президент САСШ был профессором и учёным, мы рассчитывали проложить путь к его сердцу, зная, что сочувствие президента было бы огромным выигрышем, так как по конституции он является руководителем внешней политики и главой исполнительной власти.

Сам выбор Гронского, профессора государственного права, который в своё время перевёл книгу Вудро Вильсона на русский язык и получил от него благодарность в форме собственноручного письма, объяснялся возможностью личных отношений с президентом САСШ. Для составления такого ответственного манифеста нам посоветовали обратиться к П.И. Новгородцеву как способному осуществить эту мысль, должным образом сформулировав манифест и собрав все необходимые подписи. Гронский поручил мне переговорить с Новгородцевым, который жил на квартире Малиновского, официального министра народного просвещения правительства Деникина (фактически им был Новгородцев).

Павел Иванович, которому я рассказал, в чём дело, тотчас же вызвал Малиновского, и мы втроём стали обсуждать этот так интересовавший нас вопрос. Новгородцев очень живо реагировал на идею манифеста, но, покрутив бороду свойственным ему жестом, указал на трудности осуществления этой мысли в короткий срок, так как учёные были разбросаны по разным местам и оставалась лишь возможность обратиться к высшим учебным заведениям. И вдруг, обращаясь к Малиновскому, он сказал: «А что вы думаете, не организовать ли нам корпорацию учёных, которая обнимала бы и академиков, и профессоров высших учебных заведений, и молодых работников науки? Такая корпорация пригодилась бы нам не только для подготовки делегации в Америку, но и для нас самих в нашей борьбе с большевиками, которая может затянуться. А сколько вопросов по восстановлению просвещения и высшего образования можно было бы решить таким коллегиальным путём, в корпорации с самым высоким моральным авторитетом в стране!»

Я улыбнулся и спросил, не хочет ли Новгородцев создать «республику философов» по Платону, на что он с самым серьёзным видом сказал мне, что борьбу с большевиками может вести только «республика философов», так как большевики — лишь авангард крупнейшего идеологического движения, существовавшего во все времена и носившего разные названия — коммунизма, коллективизма и социализма, и, следовательно, борьба с ним должна быть обоснована идеологически.

Увидя на моём лице испуг, так как я действительно встревожился за судьбу нашего манифеста, который был бы отложен до образования подобной «республики философов» или «высшей учёной корпорации», Новгородцев сказал мне: «Не бойтесь, мы вашего дела не утопим в теоретических утопиях, я понимаю практическое значение манифеста и соберу все подписи и составлю его, но не раньше чем через месяц, так как надо снестись со всеми учёными. Что же касается «учёной корпорации», то это не менее важное дело, и я им займусь». На прощание Новгородцев обещал, если манифест не будет готов к нашему отъезду из Ростова, прислать его со всеми подписями в Париж, где мы должны были задержаться по крайней мере на две недели.

Должен сказать, что у меня осталось смешанное впечатление от разговора с Новгородцевым, казалось, что дело затягивается, так как я знал цену подобным обещаниям в такое горячее время. С другой стороны, меня заинтересовала личность Новгородцева, которого я знал лишь по книгам. Когда я рассказал Гронскому о манифесте и о предложениях Новгородцева касательно создания такой учёной корпорации, где обсуждались бы все вопросы восстановления просвещения и образования, мы не могли не изумиться новизне этой мысли, которая в сущности была предвосхищением того, что в эмиграции уже вылилось в академическую федерацию рассеянных по всему земному шару русских академических групп.

«Республика философов» в качестве самого могущественного средства в борьбе с большевизмом осуществилась ровно через два года в Праге в собрании первого академического съезда русских учёных за границей, где я снова встретился с Новгородцевым, а Гронский был там в качестве председателя первой академической труппы за границей, учреждённой в 1920 г. в Париже. И Гронский, и я были тогда, весной 1920 г., ещё в период Врангеля, инициаторами создания парижской академической группы, являясь только исполнителями большой и оригинальной мысли, высказанной Новгородцевым осенью 1919 г. в связи с идеей манифеста русских учёных к американским.

Сам манифест и собирание подписей под ним не осуществились из-за катастрофы деникинского движения и роспуска в апреле 1920 г. генералом Врангелем нашей делегации. Думаю, что, не будь этих событий, Новгородцев сдержал бы своё слово и доставил бы нам манифест в Париж.

Встреча с Новгородцевым произвела на меня неизмеримо большее впечатление, чем шумная и не лишённая размаха и блеска, правда, скорее внешнего, деятельность Э.Д. Гримма, в результаты которой мне не верилось. По поводу нашей делегации Гримм высказал ряд самых сногсшибательных предложений, например, о посещении американских миллиардеров и вообще крупных американских промышленников с прозрачным намёком на концессии в будущем, а к идее манифеста учёных отнёсся холодно, создание же «высшей учёной корпорации от академиков и профессоров до оставленных при университете» зло высмеял, заявив, что это будет «эпилогом антибольшевистского движения в щедринском стиле».

Здесь сказалась разница между двумя крупными людьми, по-разному душевно скроенными и по-разному относившимися к антибольшевистскому движению. Для Новгородцева борьба с большевизмом была лишь страницей борьбы идеализма с материализмом, страницей, запечатлённой в его некрологе, а для Гримма — политическим эпизодом, страницей из истории революционных движений, которую он лично не собирался обагрять своею кровью, считая свою личность выше минутных политических страстей. Новгородцев не мог «сменить вехи», так как в «идеалистических вехах» была вся его жизнь. Гримм нисколько не поразил своим «сменовеховством» всех знавших его в период ростовского ОСВАГа — его детища, так как для него «вехи» были лишь карьерными этапами в жизни.

Как и многое другое в деникинское время, следовало переставить этих людей: Новгородцева поставить во главе ОСВАГа, где тот мог бы развернуть свои организаторские таланты и поднять идеологическую борьбу с большевизмом на должную высоту, а Гримму предоставить заведование высшими учебными заведениями, где его блестящая личность оживила бы академическую среду. Между тем сочетание снисходительного к человеческим слабостям (потому что и сам он был их не лишён) Энгельгардта с талантливым прожигателем жизни и, в сущности, беспринципным Гриммом при олимпийском квиетизме самодовольного Соколова, самовлюблённого теоретика государственного права, обласканного самим Деникиным, фактически превратило ОСВАГ в клоаку, где самые тёмные дела совершались под видом пропаганды борьбы с большевизмом. Средний и низший состав служащих ОСВАГа был убийственным, напоминая дореформенное интендантство Николая I.

Ариадна Владимировна Тыркова

Были, конечно, среди деникинского окружения и безупречные люди, но или они сами, вроде Новгородцева, старались быть в тени, или же их старались не выдвигать. Были и безусловно полезные учреждения вроде судебной комиссии по большевистским зверствам, председателем которой был Г.А. Мейнгард, помогавший нам при подборе материала для делегации. Мейнгард устроил музей, который посещался и иностранцами, случайно или преднамеренно попадавшими в Ростов.

Из подразделений ОСВАГа я должен выделить также так называемый иностранный отдел, с которым нам ближе всего пришлось иметь дело и где к нам относились с большим вниманием. Во главе его стояли А.В. Тыркова и генерал Воронин, бывший наш военный агент в Вене, человек образованный и знавший Европу, но, правда, старый. Мне пришлось однажды сказать каламбур, который получил помимо моей воли самое широкое распространение: досадуя на затяжку с отправкой нашей делегации, я высказал опасение, как бы «генерал Воронин не проворонил американскую делегацию». Но, конечно, в том, что делегация не выехала вовремя, был виноват только Энгельгардт.

Воронин был, между прочим, лицеистом и в качестве старшего лицеиста подписал приветственную телеграмму 19 октября 1919 г., в день основания лицея, генералу Деникину, конечно, в самом патриотическом духе. Когда при начавшемся отходе Добровольческой армии был отдан приказ об обучении военному строю всех гражданских чиновников, тот же Воронин начал обучать служащих ОСВАГа. Так как я официально состоял в делегации в САСШ, которая тогда ещё сама числилась в ОСВАГе, то мне единственный раз в жизни пришлось под командой генерала Воронина пройтись в военном строю по Ростову в команде ОСВАГа, где было немало бравых боевых офицеров, предпочитавших, однако, пропаганду борьбы с большевизмом самой борьбе.

Этот пикантный эпизод, впрочем, был прекращён по распоряжению самого Деникина, так как такая маршировка по городу чиновников правительственных учреждений только сеяла панику, вместо того чтобы её успокаивать. Но если не считать этого неожиданного привлечения генерала Воронина к военному командованию, он был послушным и аккуратным исполнителем пожеланий А.В. Тырковой, бывшей душою иностранного отдела ОСВАГа.

На её роли необходимо остановиться, так как она была единственным человеком из сановников ОСВАГа, который помогал нам с деловой стороны (единственный человек, говорили мы, да и то женщина!). Тыркова из личной неприязни к Алексинскому, которого она ни за что не хотела видеть во главе делегации в САСШ, в буквальном смысле слова навязала Энгельгардту кандидатуру Гронского, выведя таким образом делегацию из «энгельгардтовского тупика». Она провела Гронского, несмотря на «левизну» последнего, так как считала с деловой стороны его назначение необходимым.

После назначения главы делегации она заставила Гронского уволить всех членов делегации, набранных Энгельгардтом по мотивам самого случайного свойства. Меня она знала ещё мальчиком, будучи хорошо знакома с моим отцом и питая к нему самые тёплые чувства. Ко мне лично она неизменно относилась прекрасно, а с её сыном Аркадием Борманом я был в Тенишевском училище. Тыркова имела опыт работы среди иностранцев, а именно среди англичан. Её мужем был англичанин Гарольд Васильевич (так именовали его по-русски, по имени и отчеству) Вильямс, бывший корреспондент «Таймс» в Петербурге. Муж был вместе с ней в Ростове и писал в «Таймс» о Добровольческой армии.

Тыркова из Ростова продолжала свою антибольшевистскую деятельность в Лондоне, прибегая иногда к оригинальным способам. Так, она сфотографировала жену генерала Драгомирова в бытность его председателем Особого совещания при Деникине за стиркой белья для доказательства «демократичности» деникинского движения, где жёны самых крупных генералов и сановников занимаются чёрной хозяйственной работой, обходясь без прислуги. Само собой разумеется, такие фотографии лучше разъясняли англичанам истинный характер антибольшевистского движения в деникинское время, чем пространные правительственные декларации.

Тыркова подробно говорила мне как члену американской делегации о том, как ей пришлось в первый год большевизма в России вести пропаганду среди англичан, как она с одним учебником коммерческой географии России в руках опубликовала огромное количество статей, описывая англичанам естественные богатства России, и что на не сведущую в русских делах английскую публику это производило самое сильное впечатление (хотя, может быть, имело не те последствия, которых ожидала Тыркова, так как распаляло аппетиты англичан и жажду расчленения России). При этом она раздобыла адреса всех членов парламента и посылала свои статьи каждому из них на дом, что, конечно, имело больший эффект, чем просто посылка пропагандистского материала в канцелярию парламента. Вот какими кустарными средствами велась борьба с большевизмом в такой мировой державе, как Великобритания, а в то же время большевики для пропаганды своих идей имели в распоряжении и средства, и людей.

Весь свой богатый личный опыт Тыркова предоставила в распоряжение нашей делегации; в частности, Гронский и я часто приходили к ней на дом запросто, чтобы навести нужные справки. Само собой разумеется, мы понимали разницу между Англией и Америкой, и наши методы должны были быть иными, чем методы Лондонского освободительного комитета (Russian Liberation Committee), в котором мне пришлось побывать в апреле 1920 г.

Не могу здесь не отметить, что не все в Ростове относились к Тырковой с симпатией. Была зависть к её фактическому влиянию, её известная самонадеянность и политиканство (она с П.Б. Струве закулисно подготовляла выступление генерала П.Н. Врангеля в самый расцвет Деникина осенью 1919 г.) не нравились, про неё говорили как о последней политической новости, что «Георг V отрёкся от престола в пользу Ариадны Владимировны Тырковой». Сын её Аркадий Борман тоже собирался быть членом делегации в САСШ и произвёл сенсацию в ОСВАГе, заявив, что на «подъёмные» он, по его подсчётам, мог бы купить дом. Эта его болтовня, хоть и совершенно вздорная, привела к тому, что его вычеркнули из состава делегации.

Но Тыркова, при всех её личных качествах политиканствующей кадетской дамы, жены видного англичанина, относилась гораздо более добросовестно к своим обязанностям, чем те же Энгельгардт и Гримм, искренне интересуясь иностранной пропагандой и отдавая ей без остатка своё время — то, чего не делали руководители ОСВАГа.

Служба пропаганды: Билибин, Эренбург, Лансере…

Нашей американской делегации помимо чисто политической стороны дела пришлось иметь сношения и с другими отделами ОСВАГа, а именно литературным и художественным. Во главе литературного отдела стоял давнишний друг нашей семьи Е.Н. Чириков. Его техническим помощником был капитан Жидков, впоследствии оставшийся в Ростове и при большевиках, ими разысканный, узнанный и расстрелянный. На Жидкове лежали организационно-технические обязанности, на Чирикове — литературно-редакционные. В маленькой комнате сидели оба — и Чириков, и Жидков. Тут же лежали кипы бумаг, брошюр и книг. Нам для делегации нужна была вся агитационная и художественная литература ОСВАГа. В огромном большинстве случаев с точки зрения художественной это была макулатура, но что же делать, нельзя по заказу рождать талантливых беллетристов.

Впрочем, должен сказать, что и помимо Чирикова в ОСВАГе и его окружении были литераторы: Илья Эренбург, служивший в ОСВАГе, Борис Лазаревский, Любовь Столица; из молодых — Александр Дроздов, тогда только начинавший свою писательскую деятельность, и горе-поэт, но более удачливый художник-кубист с громкой фамилией Голубев-Багрянородный. Все эти беллетристы так или иначе были причастны к ОСВАГу, и Илья Эренбург совместно с И.Я. Билибиным, ведавшим художественным отделом ОСВАГа, издавал литературно-художественный орган «Орфей» (подобие известного петербургского «Аполлона»). Впрочем, этот «Орфей» так и не вышел, хотя все материалы были готовы и часть вещей была напечатана.

Художественный отдел ОСВАГа помимо Билибина вёл и академик Лансере, необыкновенно скромный и симпатичный человек. Лансере специально для нашей делегации сделал акварельную коллекцию всех полков Добровольческой армии. Это были типы добровольцев-офицеров, исполненные изумительно, и мы предполагали их позже отпечатать в виде художественного альбома Добровольческой армии, а потом пустить снимки на открытки и т.д. Во всяком случае, это были оригинальные рисунки Лансере, сделанные для нас, и он не снимал копий для себя. Таким образом, у нас имелся и ценный художественный исторический материал.

Для характеристики личности Лансере не могу не рассказать того, что слышал от него самого в Новороссийске. При эвакуации Ростова Лансере надел форму вольноопределяющегося и был прикомандирован к «осважному вагону» (так называли вагон, где помещались сановники ОСВАГа Б.А. Энгельгардт и Э.Д. Гримм). Под Новый год, в самую ночь, Лансере дежурил с винтовкой в руках, в солдатской шинели при крепком морозе у вагона, где происходило пиршество. С вечера в вагон носили жареных гусей с яблоками и индеек с каштанами, а также прочую живность и, конечно, вино и шампанское. Ночью шёл пир горой, раздавались взрывы смеха и песни.

Всю ночь дежурил «вольноопределяющийся» Лансере, которому никто и не предложил не то что войти в вагон, но даже выпить и закусить. Лансере шутливо говорил в тесной компании, что в эту ночь он «передумал всё белое движение» и пришёл к выводу, что «все — мерзавцы». А потом подумал про себя: «Неужели и я мерзавец?» — и успокоился, только поймав себя на том, что дрожит от холода в морозную ночь, как рядовой солдат, стерегущий «начальство», предающееся кутежу. Помню, в тот раз в Новороссийске, когда Лансере рассказал этот поистине исторический эпизод в присутствии другого крупного художника — И.Я. Билибина, тот сказал: «А ведь если бы мы были честными людьми, нам надо было бы запеть «Интернационал»»… И расстрелянный впоследствии Жидков запел этот самый «Интернационал», который был гимном его будущих палачей.

Надо сказать, что и в театральном отношении случались эпизоды незаурядные, вроде гастролей группы Московского Художественного театра. Наконец, был даже литературный салон у госпожи Никитиной, жены бывшего министра, одного из членов Директории Керенского (Терещенко, Некрасов и Церетели были остальными членами). На квартире у Никитиных собирались литераторы Е. Чириков, Б. Лазаревский, Л. Столица, А. Дроздов, И. Эренбург, из художников — Билибин и Лансере. Были и «художественники» — литературный критик Зноско-Боровский и другие. Читались и обсуждались новые рассказы и повести. Пришлось и мне прочесть мою пьесу «Червонцы Иродиады», а дочь Чирикова Валентина дебютировала с рассказом, впоследствии нашумевшим, «Танец в треугольнике». Голубев-Багрянородный всех читавших зарисовывал в альбом писателей, который он потом развернул в целую выставку, показывая её даже за границей. Портреты были в кубическом стиле, и каждый из нас с удивлением видел себя в таком необычном изображении.

Но, конечно, литературная жизнь была придавлена напряжённостью военно-политических событий. Всё внимание было сосредоточено на фронте, и всё приносилось в жертву борьбе с большевизмом. Сам Чириков был бы весьма озадачен, если бы ему позже показали всё, что он тогда печатал в высоком патриотическом стиле. Его деятельность, как и вся его личность, была преисполнена искренности, а трагическая судьба его сына, конечно, не располагала к проявлению снисходительности к большевизму.

Надо отметить ещё одно обстоятельство, благодаря которому Чириков с такой энергией принялся за работу в ОСВАГе: он был до такой степени подавлен большевистской революцией, что, кажется, впервые в жизни бросил писать и второй год большевизма жил в своём крымском убежище Бати-Лиман (около Байдарских ворот), занимаясь рубкой дров и тому подобными делами; теперь же ему было приятно вернуться к литературе.

Любопытно также и то, что Чириков первый год большевизма жил в Москве. Уехал он оттуда потому, что сам Ленин, с которым они вместе были студентами в Казанском университете, через третье лицо сказал ему, чтобы он уезжал, так как ему в Москве грозит опасность. Чириков уехал и, быть может, спасся таким образом благодаря самому Ленину. Теперь же он по иронии судьбы являлся одним из главных вдохновителей антибольшевистского движения.

Состав делегации в САСШ

Наша американская делегация должна была иметь в своём составе специалистов главнейших государственных отраслей, объединяемых политическим деятелем. Конечно, ведущая роль принадлежала главе делегации, который должен был быть дипломатом либо по профессии, либо по призванию. Гронский не был ни тем, ни другим, международная политика интересовала его весьма отдалённо, и прямой его специальностью было местное самоуправление, которое он знал и теоретически, и практически. В Государственной думе даже такой видный политик, как П.Н. Милюков, не придавал значения этому, конечно, очень существенному для России вопросу, и Гронский с грустью говорил о том, что Милюков его «не понимает». Но в то же время, несмотря на свою молодость (Гронскому было в то время 36 лет), у него был политический опыт работы в Государственной думе.

Гримм, быть может, отчасти из невольной зависти к такой видной роли, как роль главы делегации в САСШ, вероятно, преувеличивал, говоря о «национальном провале», грозящем Гронскому, если ему не удастся осуществить свою миссию в Северной Америке. Но нельзя не признать, что назначение Гронского тоже было «экспериментом», и в конечном счёте, вероятно, экспериментом неудачным. Я, говоря откровенно, старался не думать о том, как Гронский по приезде в Америку развернёт свои дипломатические таланты, и в глубине души предвидел катастрофу. Гронский был прекрасен как адъютант при крупном политическом деятеле вроде Милюкова, но самостоятельности, нужной для «главы», у него не было, а его подверженность всяким влияниям делала из него фигуру, совершенно неподходящую для Америки.

Помню разговор с ним в апреле 1917 г., когда я, проводя аналогию между февральской революцией 1848 г. во Франции и расстрелом рабочих в июне этого года с нашей революцией 1917 г., говорил, что необходимо и нам начать расстреливать главарей большевизма, дабы не опоздать с этим. Гронский был в ужасе от моих слов. Несмотря на своё знание России, он находился, как и многие в кадетской партии, в розовом тумане «керенщины», что было характерно для всей Февральской революции, а не для одной эсеровской партии. Гронский считал мои рассуждения «теоретическими», а исторические аналогии, которые я проводил и в вопросе Учредительного собрания, неправильными. Но со времени приезда Ленина я увидел мягкотелость, проявляемую в отношении большевизма.

После этого разговора я понял, что Гронский, человек наиболее близкий мне из имевших влияние при Временном правительстве, ничуть не выше всех других деятелей своего времени и не представляет собой образец политического творчества и проницательности. Его назначение главой делегации в САСШ было мне приятно с точки зрения житейской, и я был спокоен в отношении политической честности всего нашего предприятия, чего нельзя было бы сказать, если бы во главе встало лицо вроде Энгельгардта, но международно-политический успех его оставался для меня сомнительным.

Было бы, однако, несправедливо утверждать, что Гронский не проявлял к нашему делу должного интереса или внимания. Наоборот, он принёс нам огромную пользу своим правительственным положением, связями и той подкупающей общительностью, которая располагала к нему даже его политических противников. Подчеркну, между прочим, что, несмотря на разность политических вкусов и взглядов, Гронский был в самом тесном общении с П.Б. Струве и советовался с ним по целому ряду вопросов, касавшихся делегации.

Отмечу особое положение в делегации представителя военного ведомства С.П. Карасева, который имел свои собственные задания и с самого начала поставил себя особняком, подчёркивая, что он лишь формально принадлежит к делегации, вернее, лишь формально подчиняется Гронскому. Это загадочное положение военного члена делегации находилось в полном соответствии с тем, что впоследствии стало называться «милитаризацией власти» и что было крайне характерно для всего периода гражданской войны. Но было здесь и нечто специфическое: нет сомнения, что инструкции военного ведомства не только скрывались от Гронского и от меня как представителя дипломатического ведомства, но и таили замыслы, прямо противоположные нашим официальным.

Если бы наша делегация доехала до САСШ в условиях сохранения южнорусского правительства, нет сомнения, что Карасев преподнёс бы Б.А. Бахметьеву сюрприз самого неожиданного свойства. Теперь, однако, внешне корректный военный представитель более «украшал собой» делегацию, чем входил в её состав. Так, например, в наших предварительных совещаниях он не участвовал, как и вообще в политической подготовке делегации. Мне было поручено войти с ним в сношения, и долго военное ведомство скрывало даже фамилию лица, которое будет назначено.

Несомненно также, что Карасев, судя по его дальнейшему поведению, имел специальные поручения по линии контрразведки для Парижа и Лондона. Он поражал своей феноменальной памятью. Так, например, в Лондоне, познакомившись в отеле с моим другом В.Н. Шнитниковым, он, посмотрев на него внимательно, сказал: «Я видел вас такого-то числа в Сингапуре в компании трёх дам и пожилого мужчины с седой бородой в таком-то ресторане». Шнитников обомлел от удивления, так как он действительно находился в это время в Сингапуре, возвращаясь из Гонконга, где был агентом «Добровольного флота», в Европу. Оказывается, Карасев ужинал напротив в том же ресторане. После этой изумительной встречи мне не требовалось больше доказательств, что Генеральный штаб Деникина выбрал не последнее лицо из своего состава для посылки с нами в Америку. Это был видный специалист, несмотря на свой довольно скромный внешний облик.

Из других членов делегации особое положение занимал В.Н. Кривобок. Как я упоминал выше, он, в сущности, явился инициатором американской делегации. В САСШ он попал в 1915 г. с технической миссией инженера Ломоносова, крупного чиновника Министерства путей сообщения. Кривобок только что кончил Петербургский политехнический институт и поехал в Америку, к которой он, по его словам, с детства «чувствовал слабость, род недуга».

После большевистской революции Ломоносов перекинулся к большевикам и встал в оппозицию к Б.А. Бахметьеву, не признавшему октябрьского переворота. Положение технической миссии стало трудным, и Кривобок решил вернуться на юг России, но, вернувшись, сразу же стал стремиться назад, так как совсем «американизировался». Он сделал доклад самому Деникину о политическом положении Америки и указал на неослабевающий интерес к русскому вопросу. Считая, что вопрос этот интересует американцев не только платонически, Кривобок подал Деникину мысль о посылке особой миссии чисто политического характера. Естественно, когда Деникин заинтересовался его планом, Кривобок попал в число делегатов как человек, уже знакомый с американской жизнью и нравами, а также потому, что он безупречно владел английским языком, а таких было немного среди правительственных чиновников юга России.

Любопытная деталь: на первом докладе о делегации, где был указан возраст всех её членов, против фамилии Кривобока стояло 32 года, а в паспорте, выданном ему перед отъездом из Ростова, значилось 29 лет. Кривобок, боясь почему-то указать свой истинный возраст, накинул пять лет для солидности — приём, по-видимому, «американский», для молодых карьеристов весьма удобный. Присмотревшись к Кривобоку, я вскоре увидел, что знание Америки у него обывательское, политику он не знал ни внутреннюю, ни внешнюю да и в русских политических течениях разбирался плохо, а в политических вопросах был попросту профаном.

Как я уже отметил, на первом же заседании делегации, когда Гронский был назначен её главой, на заседании, происходившем в присутствии Тырковой, Кривобок внезапно обнаружил такое невежество в самых элементарных вопросах политической жизни, что Тыркова потребовала от Гронского его увольнения, что тот и сделал. Кривобоку было велено передать дела мне. Он был настолько потрясён, что я за него испугался.

В составе делегации были ещё двое, отвергнутые Тырковой, — пожилой военный Черемисинов, по-видимому, назначенный за знание английского языка (его мать была англичанка), и молодой поручик Богословский из ОСВАГа, который ни одного иностранного языка не знал. Оба попали по явному недоразумению, не имея никаких квалификаций для посылки в САСШ от главного командования. Впоследствии по моему настоянию Кривобок был восстановлен в составе делегации, ибо при отсутствии сколько-нибудь исключительных качеств он всё же был единственным человеком из всей делегации, бывшим ранее в Америке и могущим быть нашим гидом, на первых порах, во всяком случае, поскольку было совершенно неизвестно, как к нам отнесётся Бахметьев.

К тому же Кривобок превосходно владел английским языком, чего про остальных членов делегации, кроме меня, нельзя было сказать. Ни Гронский, ни Карцевский, ни Савицкий не знали языка в нужном объёме. В этих условиях вся переписка на английском языке легла бы неминуемо на меня одного, что мне не улыбалось, так как я предвидел, что работы будет бесконечно много. Кроме того, Кривобок годился для всякого рода справок и секретарской работы, а при знании языка и местных условий жизни это был плюс. Наконец, он был инициатором всей американской делегации, и отставлять его без достаточно веских причин было бы чёрной неблагодарностью.

На основании всех этих соображений я оказал на Гронского давление, и он в конце концов восстановил его в составе делегации вопреки желанию Тырковой, которая считала его участие ненужным. События оправдали мою настойчивость, так как Кривобок оказался единственным членом делегации, попавшим в САСШ и там в конце концов блестяще устроившимся в учреждениях Карнеги.

С.И. Карцевский, ровесник Гронского и старше всех остальных членов делегации, человек талантливый и блестящий, для Америки был, может быть, не вполне пригоден, так как английский язык знал слабовато, но зато он взял на себя представительство по вопросам народного просвещения в самом широком смысле и вместе с Гриммом составил для себя весьма мудрёную программу действий, главным образом педагогического характера. С Гронским и со мной он был знаком по Екатеринославу, что помогло ему попасть в делегацию, так как у нас не было отбоя от разного рода кандидатов в члены делегации, из коих многие откровенно заявляли, что стремятся попросту выехать за границу. Таких, конечно, мы опасались.

Наконец, П.Н. Савицкий, будущий столп евразийства, попал в делегацию в качестве специалиста-экономиста по рекомендации Струве, назвавшего его «самым способным» из своих учеников. Нам, конечно, нужен был экономист, но экономист совсем другого ранга, чем Савицкий. Гронский приглашал самого Струве на правах полной самостоятельности в своей области, но Струве, как я упоминал, строил иные планы и не пошёл к нам. Но то, что он рекомендовал нам Савицкого, лишний раз показало, что в выборе людей Струве совершенно беспомощен.

Гронский, познакомившись с Савицким, который поразил его своим претенциозно-самовлюблённым видом, решил было искать другого кандидата, тем более что Савицкий вдобавок к своей малоценности в качестве специалиста-экономиста не знал английского языка, но безуспешно. Тыркова рекомендовала К.И. Зайцева, имевшего стаж службы в Министерстве финансов, но тот желал совместить своё звание члена делегации со званием члена правления какого-то кооперативного банка, что было немыслимо в связи с официальным и даже дипломатическим характером делегации.

Савицкий, таким образом, попал к число её членов. Поскольку по возрасту он был первым с конца (затем шёл я), мы прозвали его «бэби», что было несколько смешно, так как он единственный из нас носил бороду. Его отец Н.П. Савицкий, придя к нам в помещение делегации в ОСВАГе и осмотрев нас всех, не исключая и Гронского, сказал: «Я вижу, что мой сын из вас самый солидный, у него хоть борода есть…» Эта «солидность» внешнего облика и нарочито важный тон разговоров Савицкого нисколько не устраняли его бесполезности с деловой точки зрения, в качестве экономиста-специалиста. Очевидно, в Америке надо было рассуждать не о «метафизической сущности» хозяйства в отличие от «хозяйничанья», а о конкретных вопросах промышленности и торговли в самом широком масштабе.

Деловым американским кругам Савицкий так же подходил со своими верхушками теоретических знаний, как и изобретённое им впоследствии «евразийство» для современного реального Востока. Только отсутствием времени для подыскивания настоящего экономиста-практика и непростительной слабостью характера Гронского, согласившегося из уважения к Струве принять его предложение, можно объяснить это назначение. Напрасно я говорил Гронскому, что после общих политических разговоров, когда произойдёт очная ставка деловых промышленных и торговых кругов с самовлюблённым Нарциссом-Савицким, наступит неизбежный провал экономической стороны нашей делегации, которая, конечно, была не менее важной, чем политическая. К тому же Савицкий не владел английским языком, т.е. представлялся нам вдвойне излишним. Переубедить Гронского я не мог, он сослался на Струве и его авторитет и на невозможность за краткостью времени найти другого, более знающего специалиста-экономиста.

Если принять во внимание оторванность от нашей делегации военного представителя и отдалённое отношение к её прямым задачам Карцевского, а также отмеченную слабость в политическом отношении Кривобока, то Савицкий со своей беспомощностью в экономических вопросах практического свойства делал нашу делегацию чрезвычайно легковесной. Будь на месте главы делегации А.М. Петряев, он никогда не допустил бы такого беспринципного отношения к столь серьёзному и ответственному делу, как подбор членов делегации, какое проявил Гронский.

Я должен отметить, что Савицкий, несмотря на всю свою предупредительность и вежливость, сразу же произвёл на меня впечатление не только не по летам «солидничающего», но и двуличного человека. Когда после первого знакомства Гронский, называя Савицкого Нарциссом, со смехом рассказал, как тот спрашивал его, «будем ли мы брать с собой камердинеров» (что, конечно, не соответствовало простоте деникинской обстановки), и спросил моё мнение о нём, я ответил, что, по-моему, это не только Нарцисс, но и иезуит. Это тогда удивило Гронского, так как ничто не оправдывало моих слов. Впоследствии, когда именно Савицкий сыграл роковую роль в роспуске делегации при Врангеле, Гронский вспомнил мою неожиданную для него характеристику.

Как бы то ни было, американская делегация была составлена, и накануне нашего отъезда 10 декабря 1919 г. во всех ростовских газетах появилось официальное сообщение об отправлении «делегации от главного командования вооружёнными силами юга России» в САСШ с перечислением всех её членов во главе с профессором Гронским, с оставлением его товарищем министра внутренних дел.

Тиф

В самом деле, 10 декабря ст. ст. 1919 г. мы уехали из Ростова, где никаких признаков грядущей паники, хотя бы в самой зачаточной форме, не наблюдалось. Я оставлял в Ростове свою невесту, условившись с ней, что мы встретимся либо в России, либо за границей через три месяца, так как предчувствовал скорую катастрофу. Но я не мог предвидеть размеров краха. Мы встретились только через полтора года в Париже, куда моя невеста приехала из советской России.

Как и полагается правительственной делегации, мы отъезжали в условиях комфорта, в салон-вагоне, способ передвижения, недоступный для простых смертных, но именно в этом салон-вагоне я заразился сыпным тифом и заболел по приезде в Новороссийск, где мы задержались на несколько дней в ожидании парохода в Константинополь. Первые три дня у меня были лихорадка и недомогание. Несмотря на это, я с другими членами делегации перебрался на пароход, но накануне отъезда меня сняли с парохода и отвезли в больницу.

Я лежал в каюте в жару и слышал, как в каюте рядом Гронский громко обсуждал с Савицким, казначеем делегации, как со мной поступить ввиду моей болезни (здесь я впервые услышал, что болен сыпным тифом). Обсуждали также, сколько денег мне оставить и что с ними делать в случае моей смерти. Гронский сказал, что надо будет дать адрес моей матери тому, у кого будут деньги, чтобы отослать их ей, если я умру. Решено было оставить мне значительную сумму — 400 долл., дабы я, если выживу, мог доехать по крайней мере до Парижа.

Этот разговор, невольно мною подслушанный, дал мне ясную картину той опасности, которая меня ожидала. Гронский сам отвёз меня в больницу, завёрнутого в одеяло, и, прощаясь с ним, я думал, что прощаюсь навсегда. Итак, американская делегация отъезжала без меня, т.е. представителя самого заинтересованного ведомства — дипломатического, без меня, который при всех изменениях состава делегации считался непременным её членом.

Проболел я до середины января. В сочельник у меня был кризис, сестра оторвала доктора от ёлки, и они провозились со мной до утра, ставя мне банки, так как в дополнение к сыпному тифу у меня было ещё и воспаление лёгких. Если я выжил, то только благодаря этой сестре милосердия, не растерявшейся и заметившей, что, по её выражению, «кончаюсь». Я пережил сыпной тиф со всеми типичными ощущениями и ужасающими кошмарами, которые все проходили на фоне совершившегося будто бы занятия Новороссийска большевиками. Мой кошмар был настолько близок к действительности, что потом, когда я, будучи в невероятно жалком и беспомощном виде, стал всё-таки поправляться и начал узнавать новости, то не удивился совершившемуся разгрому деникинских войск и переселению нашего дипломатического ведомства в Новороссийск.

Местный присяжный поверенный, которому были оставлены мои 400 долл., страшно волновался, не зная, что ему с ними делать (сумма по тогдашним условиям была значительная), если я умру, и через день телефонировал в больницу узнать, жив ли я. Смертных случаев было много, но мы узнавали о чьей-то смерти, лишь когда вдруг исчезал с кровати больной и заменялся другим.

Кроме трагических минут были и комические. Так, например, один еврей-спекулянт бредил о том, что добровольцы его расстреливают за спекуляцию, и самым уморительным образом вызывал по телефону жену и подкупал власти и расстреливавших его офицеров. Всё это было до такой степени комично по своей откровенности и дышало такой ужасающей правдой, что всё наше отделение часами слушало этот буйный бред, и, несмотря на трагическое положение, мы не могли слышать без смеха, как еврей-спекулянт подкупает взятками военного коменданта и как он уговаривает его, уверяя, что «все берут — даже сам Деникин».

Если бы можно было всё это застенографировать, то, несомненно, ни один самый живой роман не смог бы передать так ярко эпоху Деникина, как этот бред еврея-спекулянта, освещавший до самого дна муть гражданской войны.

Когда я наконец стал постепенно поправляться, то был до такой степени слаб, что долго не мог ходить без чужой помощи. Самоотверженным «братом милосердия» был И.Я. Билибин, который навещал меня в больнице вместе с дочерьми Е.Н. Чирикова, впоследствии также заболевшими сыпным тифом. Я принимал их в полном бреду, воображая, что мы все в Ялте.

Первый раз я вышел на улицу в сопровождении Билибина. Мы отправились к присяжному поверенному за деньгами. Тот нам очень обрадовался, так как опасался остаться с этими деньгами в случае моей смерти и не хотел нести ответственность за них. Это был общественный деятель, кадет по убеждениям, и как адвокат старого режима относился со щепетильностью к вверенному имуществу «клиентов». И в самом деле, хранение такой крупной суммы тогда было делом опасным, не говоря, конечно, о том, как легко было симулировать пропажу. Эти деньги только и давали мне надежду выбраться из того ада, который я никогда, к счастью, не переживал и который назывался эвакуацией. Не попасть в эвакуацию и как можно скорее уехать за границу — вот мысль, которая меня буквально жгла, так как я не верил ни в какие успехи добровольцев.

Должен здесь сказать, что Ростов был захвачен на Рождество. Когда Гронский с делегацией отъезжали 17 декабря из Новороссийска, они послали по прямому проводу телеграмму моей невесте в Ростов, но ни эта телеграмма, ни последующие письма до неё не дошли, а письмо её ко мне от 19 декабря ст. ст., пересланное с графиней С.В. Паниной в Константинополь, было получено мной в июне 1920 г. Оккупация большевиками какой-либо части России означала в то время абсолютную отрезанность от остального мира, полную неизвестность относительно судьбы всех близких, которые остались там и которым было чрезвычайно опасно писать.

Когда я наконец в 20-х числах января с помощью Билибина добрался до А.А. Нератова, который с несколькими чиновниками прибыл в Новороссийск, то он ужаснулся моему виду. Я попросил его содействия в получении виз, чтобы по возможности немедленно отправиться дальше. Он воскликнул: «Куда же вы поедете в таком виде, когда вы ходить по улицам не можете без посторонней помощи?»

Действительно, я был так слаб, что уличный шум вызывал у меня головокружение. Но тем не менее я продолжал настаивать, и в конце концов Нератов обещал приготовить мне необходимые рекомендательные письма в иностранные консульства, повторяя, однако, что ехать в таком состоянии — безумие. Никаких деловых разговоров вести, конечно, было нельзя. Я собрал все остатки своей энергии для отъезда, и преодолевать различные этапы получения виз, всевозможных удостоверений и билетов было для меня чрезвычайно трудно, так как желающих уехать было очень много, а пароходов мало.

Бесконечные очереди были до крайности утомительны, и я приходил к себе (жил я после больницы сначала в вагоне ОСВАГа, а потом в городском общежитии того же ОСВАГа, в крайне примитивных условиях) в совершенном изнеможении. Все мои самые пессимистические предчувствия относительно Добровольческой армии сбылись, и теперь я невольно ожидал исполнения моих тифозных кошмаров о занятии Новороссийска большевиками.

Бессилие деникинского правления

Мои усилия в конце концов увенчались успехом, но не без помощи случая. У французского консула я встретился и познакомился с двумя людьми, из которых один стал моим спутником до Константинополя, а другой — до Марселя. Это были В.Л. Бурцев и М.П. Дембно-Чайковский, секретарь М.В. Бернацкого, тогдашнего министра финансов деникинского, а позже и врангелевского правительств, beau-frere бывшего министра иностранных дел М.И. Терещенко. Дембно-Чайковский, молодой человек лет 30, ехал финансовым курьером. Зная, что я являюсь отставшим членом американской делегации, он предложил мне войти в компанию с ним и с Бурцевым, который направлялся в Константинополь, и вместе устраиваться на пароход. Как он мне потом говорил, его поразил мой жалкий вид и он правильно решил, что в те трудные времена мне будет нелегко совершить путь во Францию. Сам он тоже ехал во Францию к своей семье.

Эта встреча была для меня истинным благодеянием Провидения. Правда, у меня был дипломатический паспорт, что давало совершенно неоценимые преимущества в том смысле, что все границы были мне открыты, все визы я получал даром, мои вещи были свободны от таможенного досмотра, а у Бурцева и Дембно-Чайковского были обыкновенные паспорта. Но у меня не было физической энергии, нужной для того периода агонии Добровольческой армии, чтобы бегать, наводить справки, стоять в очередях пароходных контор и знать всё то, что тогда полагалось знать заморскому путешественнику (начать хотя бы с обмена иностранной валюты, курс которой менялся каждый день, поэтому приходилось менять её понемногу).

Сразу после тифа все эти житейские мелочи меня утомляли и были мне непосильны. Поэтому, познакомившись с Дембно-Чайковским, я с радостью отдал ему мой драгоценный дипломатический паспорт, он чрезвычайно ловко им пользовался, попадая туда, куда без дипломатического паспорта попасть не мог. Мне же он устроил в конце концов место на пароходе в Константинополь, и 4 февраля 1920 г. В.Л. Бурцев, М.П. Дембно-Чайковский и я отплыли из Новороссийска.

Было ясное морозное утро, а на покрытых снегом горах раздавался треск пулемёта. Шла обычная для последних дней перепалка добровольцев с «зелёными». Этот пулемётный треск был прощальным салютом нашему пароходу деникинской армии, которая, когда рождалась идея американской делегации, была у Орла, а сейчас, когда я уезжал, отстреливалась от каких-то бандитов у Новороссийска. Моё физическое состояние человека, только что перенёсшего сыпной тиф и воспаление лёгких в самой тяжёлой форме, было близко к состоянию того самого главного командования, которое я должен был представлять в САСШ, и я видел в этом историческую иронию несоответствия человеческих замыслов и их осуществления в эпоху государственных катастроф в такой огромной стране, как Россия.

Прежде чем закончить мои записки касательно деникинского периода белого движения, я должен сказать о нём ещё два слова. Болезненное состояние человека, только что избежавшего смертельной опасности, как было со мной, конечно, не располагало ни к излишней любознательности, ни к повышенной восприимчивости.

Я был у Нератова последний раз накануне отъезда в виде чуть-чуть лучшем, чем когда пришёл впервые. Я пришёл один, без посторонней помощи, но Нератов, растрогавший меня своим вниманием и заботливостью, успокоился только тогда, когда я рассказал ему, что нахожусь в надёжной компании Бурцева и Дембно-Чайковского, которые довезут меня до Константинополя, а оттуда я вместе с Дембно-Чайковским поеду во Францию. На мой вопрос, что передать Сазонову, Нератов ответил, что, кроме привета, передать ничего не может, всё до такой степени непостоянно и переменчиво, что когда я доберусь до Парижа, то последние новости скажет мне по газетам сам Сазонов. Что касается чаяний Деникина, то он надеется, что удержит теперешнюю линию отхода. Но, сказал Нератов, «это настроения и намерения, а что произойдёт, покажет близкое будущее».

Вопреки своему постоянному официальному оптимизму, на этот раз Нератов не говорил бодрых или просто утешительных слов, он понимал, что я не скоро доберусь до Сазонова, и не такие были времена, чтобы можно было предсказывать события на месяц вперёд. Но не только осторожность руководила Нератовым, он был потрясён неожиданным военным поражением Деникина, в которого ещё несколько месяцев тому назад верил, считая, что тот дойдёт до Москвы. Крушение этих надежд было для него тяжёлым ударом, и он не мог скрыть это от моего взгляда. Я слишком хорошо знал Нератова, чтобы не видеть, в какой депрессии он находится. Моё упорное желание уехать, несмотря на то что я с трудом мог передвигаться, тоже производило на него неприятное впечатление, напоминая о крысе, бегущей с тонущего корабля. Он мне этого не говорил, но это чувствовалось.

Что касается ОСВАГа и прочих правительственных учреждений, то они находились в самом жалком виде. Большая часть ютилась в невозможной обстановке в поездах на вокзале и с трудом перебиралась в город в случайно свободные помещения. Была поразительная разница в условиях жизни начальства и остальных служащих. Но над всем навис близкий ужас появления красных.

Ценность бумажных денег катилась под гору с неимоверной быстротой, что делало жизнь для населения физически невозможной. При таких условиях только лица, имевшие иностранную валюту, чувствовали себя хорошо. Я принадлежал к этим счастливчикам и с каждым днём все больше психологически тяготился своим положением отъезжающего, так как нескрываемая зависть ко мне, уезжающему на таких почётных и материально (по их масштабу) исключительно выгодных условиях, делала моё положение среди остальных членов нашего общежития ОСВАГа весьма тягостным.

Были, конечно, и среди служащих ОСВАГа люди, сумевшие обратить нажитые ими путём самых тёмных махинаций состояния в иностранную валюту. Они, разумеется, тщательно это скрывали. Как я упоминал раньше, на нашем пароходе отъезжала для соединения с Колчаком (фактический нонсенс, о катастрофе Колчака ещё не знали) фантастическая делегация генерала Лебедева с грандиозным «личным» багажом. Вспоминается известное распоряжение Николая I: когда на его вопрос «чей это дом» ему ответили «интенданта», то он распорядился: «Интенданта в тюрьму, а дом в казну». Конечно, с Лебедевым можно было безошибочно поступить по этому рецепту.

Наряду с этим неслыханный наплыв добровольцев-офицеров и чиновников, начальства военного и штатского вызвал неожиданный расцвет всякого рода ресторанов, кабаре и увеселительных учреждений всех сортов. «Норд-Ост» об этой увеселительной горячке судил по разговорам наших осваговцев, которые каждый день посещали новые забавы, выдумываемые людьми в самые трагические минуты политической жизни.

Сам я был настолько утомлён дневными хождениями по пароходным конторам, что, вернувшись в общежитие, в изнеможении ложился на койку и спал по 14 часов в сутки. Мне была ясна бесповоротность совершившегося. Не только инстинкт самосохранения человека, испытавшего тяжкую болезнь, побуждал меня переменить обстановку и покинуть место, которому угрожало занятие победоносной Красной Армией, но и сознание внутреннего бессилия деникинской эпохи, целиком построенной на военной удали горсточки офицерства. Не хватало лишь одного — человека гениальных способностей, не только военных, но и политических. Таким политиком не был Деникин, которого судьба поставила во главе белых, такого политика не было и в его окружении.

А.В. Кривошеин, который вместе с П.Б. Струве был вдохновителем самых реакционных реставраторских решений по аграрному вопросу, именно тогда, в Новороссийске, воскликнул: «Если бы я знал, что произойдёт, всю землю отдал бы крестьянам без вознаграждения, лишь бы не дать победы большевикам!» Это признание было сделано слишком поздно. Итак, нужных людей не было. Но, вспоминая слова Монтескьё, что люди всегда появляются, если этого требуют обстоятельства, приходится заключить, что, следовательно, обстоятельства для появления гениальных политиков не созрели.

Как бы то ни было, отъезжая в морозное утро 4 февраля 1920 г. из Новороссийска под салютный треск пулемёта, я покидал русский берег без всякой веры в ту миссию, которую возложило на меня главное командование вооружённых сил юга России. По странной случайности первым правительственным распоряжением генерала П.Н. Врангеля в Севастополе было распоряжение о роспуске нашей американской делегации.

Так началась новая внешняя политика врангелевского правительства, в проведении которой мне пришлось принимать участие в качестве лица, находившегося на заграничной дипломатической службе в самом близком к Крыму пункте — в Константинополе, откуда я приезжал дипломатическим курьером в Крым и проживал там, получая возможность сопоставить результаты наблюдений на месте с заграничными впечатлениями о внешней политике Врангеля. Впрочем, это уже относится к тому периоду белого движения, который именуется врангелевским.

Врангелевский период

Последняя глава белого движения

Настоящие записки являются окончанием моих предшествующих записей, озаглавленных «Дипломатическое ведомство и белое движение», и вместе с I частью «Три года службы при царском правительстве» и II частью «Дипломатическая служба при Временном правительстве» завершают исторический обзор деятельности Министерства иностранных дел с 1914 по 1920 г.

Как и в предшествовавшие периоды, автору пришлось быть одновременно и участником, и свидетелем этой деятельности, но именно во врангелевский период ему довелось быть во всех главнейших её центрах — в Константинополе, Париже, Лондоне, Риме, снова в Константинополе, в Севастополе и других частях Крыма. Наконец, в качестве последнего дипломатического курьера, направленного П.Н. Врангелем в Константинополь, автор был очевидцем эвакуации врангелевской армии и в декабре 1920 г. возвратился в Париж, когда с переходом белого движения в эмигрантскую стадию «врангелевская акция» завершилась.

Таким образом, автор этих записок в силу его официального положения сначала в составе делегации главного командования вооружённых сил юга России в Североамериканские Соединённые Штаты, а затем в наших посольствах в Париже, Лондоне и Константинополе имел возможность видеть вблизи все стороны деятельности дипломатического ведомства во врангелевский период, особенно за границей. Благодаря двум курьерским командировкам в Крым — последний раз накануне краха врангелевского правительства — автору пришлось участвовать и в работе центрального управления дипломатического ведомства как под руководством Струве, министра иностранных дел Врангеля, так и его временного заместителя графа Трубецкого.

Это разностороннее участие в 1920 г. в различных областях внешнеполитической деятельности не только помогло собрать весьма ценный материал об указанном времени, но и по многообразию личных отношений раскрыло самому автору всю картину белого движения, осветив теперь и те его стороны, которые были ему неясны в силу того, что в 1917–1919 гг. он не мог бывать за границей. Не желая предвосхищать последующего рассказа и переходя к хронологическому изложению событий, автор счёл, однако, необходимым уже сейчас отметить эту разносторонность своего участия в деятельности дипломатического ведомства. Как будет показано в дальнейшем, сам руководитель внешней политики Врангеля Струве не раз в течение этого времени обращался к автору как к лицу, знакомому с положением вещей в разных центрах Европы, приглашая его участвовать в самых важных совещаниях, касавшихся основных вопросов тогдашней международной политики.

Последняя глава белого движения на территории России развёртывалась перед глазами автора настоящих записок с такой яркостью и полнотой, что это побудило его после возвращения в декабре 1920 г. в Париж и участия в ликвидационных работах оставить в начале 1921 г. дипломатическую службу, несмотря на то что и впоследствии отдельные органы дипломатического ведомства сохраняли ещё некоторые функции консульского характера. Автор превосходно знал все возможности белого движения, после врангелевской эвакуации считал его дело проигранным и намеренно устранился от деятельности, неизбежно долженствовавшей свестись к гальванизации «белого трупа». Как показало время, автор был прав, но главные участники белого движения в 1921 г. не захотели согласиться с ним, а некоторые, быть может, не согласятся и теперь, хотя и не сумеют оправдать свой оптимизм.

В дальнейшем изложении автор счёл долгом осветить и этот последний акт врангелевской драмы, разыгранный в Париже и принёсший затем столько горьких разочарований всей русской эмиграции, не дав в то же время никакого облегчения русскому народу на Родине. Самообман, несомненно, самое приятное состояние политических вождей, но он приводит и к самому бесплодному итогу их деятельности.

После этих вступительных строк автор переходит к продолжению своих записей.

Посольство в Константинополе

Покинув 4 февраля н. ст. 1920 г. Новороссийск, чтобы догнать нашу американскую делегацию, находившуюся уже к тому времени в Париже, я совершил переезд в Константинополь с большими трудностями, в то время неизбежными. В Варне, где мы остановились впервые после Новороссийска, я пересел для скорости на небольшой русский пароход, шедший прямо в Константинополь. Это, однако, оказалось сопряжённым с большой опасностью — на Чёрном море была буря, и наш небольшой пароход мог потерпеть крушение. Даже суда гораздо большего размера во время этой бури действительно погибли у входа в Босфор. Как я узнал по приезде в Константинополь, русские беженцы с двух таких пароходов заполнили все русские учреждения и, находясь в самом плачевном положении, просили снабдить их самым необходимым, вплоть до одежды, рассказывая о происшествиях весьма нелестного свойства для матросов с иностранных судов, пришедших им на помощь. Между тем буря несколько успокоилась, на очень короткое время появилось солнце, и мы спокойно вошли в Босфор, даже не подозревая, какой опасности избежали, так как именно вход в Босфор считается наиболее опасным в бурю или туман.

Но по прибытии в Константинополь наши мытарства не кончились. Во-первых, была унизительная процедура всеобщей дезинфекции (от холеры?): нас спустили на берег для мытья в общих банях, а бельё и костюмы дезинфицировали в особых котлах, из которых эти костюмы вышли в ужасающе измятом виде. Поскольку на пароходе невозможно отдать костюмы выгладить, то у большинства русских пассажиров вид при спуске на берег был потрясающий. Пользы от этой скоропалительной дезинфекции, конечно, не было никакой. Во-вторых, несмотря на произведённую дезинфекцию, никому из пассажиров не позволили сойти на берег под предлогом особого карантина по холере. Первое впечатление от прибытия за границу, таким образом, было убийственное. Тяжело было не то, что мы в виду берега не могли, несмотря на самые неотложные дела, спуститься в город из-за мифического холерного карантина, а то, что так поступали только с русскими пароходами и нам не к кому было обратиться и пожаловаться или просто просить об одолжении.

На пароходе, как я упоминал в конце моих предыдущих записок, со мною уезжали В.Л. Бурцев и М.П. Дембно-Чайковский, зять нашего министра иностранных дел при Временном правительстве М.И. Терещенко, состоявший частным секретарём министра финансов М.В. Бернацкого, который бессменно сохранял этот пост от Временного правительства до Деникина и Врангеля. Бурцев с его горячим темпераментом не мог перенести вынужденного и совершенно никому не нужного сидения на пароходе и кипятился. У меня был дипломатический паспорт, и он настаивал, чтобы я написал нашему дипломатическому представителю, грозя, что если тот нас не освободит, то он, Бурцев, его проберёт в газетах.

Я написал письмо нашему поверенному в делах Н.П. Якимову, но никакого ответа не получил, и мы были освобождены из нашего «карантинного заключения» лишь вместе со всеми остальными пассажирами, ни на одно мгновение раньше. Излишне говорить, что наш дипломатический представитель ничего не сделал для нашего спуска на берег, да, думаю, и не мог сделать. Гнев Бурцева потом утихомирился, и, увидя жалкое положение Якимова в составе местного дипломатического корпуса союзных и нейтральных представителей, он не стал, конечно, писать о нём в газетах. Бурцев вспоминал, как он некогда нелегально покинул Россию и, находясь на турецком судне, с трепетом ожидал в этом самом Константинополе исхода переговоров о нём русского посольства, требовавшего его выдачи, с турками, колебавшимися, выдать его или нет. В конце концов турки решили быть «европейцами», и выдача Бурцева не состоялась. Теперь эти воспоминания о грозном русском посольстве казались сказкой.

Спуск на берег был нам разрешён вечером на пятый день после нашего прибытия в Константинополь. Я остановился с Дембно-Чайковским в отеле по соседству с посольством и, как оказалось, в том самом номере, где за два дня до этого был П.Н. Крупенский, известный депутат и докладчик по бюджету Министерства иностранных дел в Государственной думе последнего созыва. Волна эмиграции уже началась.

Идти вечером в посольство было бессмысленно, так как сам Якимов, «временно» замещавший посланника Щербатского[33] при обстоятельствах, о которых я упоминал раньше, в посольстве не жил, а приходил туда только днём. Когда вечером мы с Чайковским пошли в ресторан, я с ужасом заметил на своём костюме следы дезинфекции. Мы, русские, даже по внешнему виду должны были отличаться в той своеобразной Европе, которая называется Константинополем. Но голод был сильнее, и я не мог дожидаться, когда услужливые портные снова приведут мой костюм в европейский вид.

На другой день в 10 часов утра я был принят в посольстве Н.П. Якимовым, нашим генеральным консулом в Константинополе и тогдашним поверенным в делах. Во всём обширном здании посольства свободными оставались только несколько комнат, остальные были ранее заняты союзниками и потом опечатаны. Якимов как раз занимался «распечатыванием» помещений, а пока что его канцелярия помещалась в двух комнатах наверху, внизу же была приёмная зала, совершенно голая, без всяких украшений. Горел камин, и несколько приличных кресел не столько красили залу, сколько ещё более оттеняли убожество обстановки.

Сам Якимов и по внешнему виду мало походил на русского посланника (как, несомненно, правда, лишь по внешности, походил Щербатский). Он был в визитке, почему-то с мягким воротничком на крахмальной манишке. Когда я ему представился и передал курьерский пакет от Нератова, Якимов совершенно растерялся, приказал дать чёрного кофе по-турецки и долго не мог понять, с какой миссией я приехал в Константинополь; спрашивал, желаю ли я ознакомиться с секретным архивом посольства, и тут же предупреждал, что это совершенно невозможно, так как он-де опечатан союзниками.

Якимов старался быть очень любезным, но был обеспокоен до крайности. Почему-то он стал подробно перечислять бюджет миссии и персонал, который, кстати сказать, состоял всего из двух секретарей — Крупенского (племянника депутата, в номере которого мы останавливались) и князя С.А. Гагарина. Эти два секретаря были впоследствии, во время убийства генерала Романовского в нашем посольстве в Константинополе, заперты английскими властями в отдельной комнате и допрошены по подозрению в убийстве, что, очевидно, было самым явным вздором и только указывало на тот хаос, который царил при убийстве Романовского.

В общем, по встревоженному и растерянному виду Якимова и его расспросам мне стало ясно, что он принял меня за ревизора посольства, а ревизовать, наверное, было что, так как Щербатский был человеком беспорядочным и, как впоследствии выяснилось, далеко не щепетильным в отношении вверенных ему казённых денег, из коих он сам выдавал себе баснословные прогонные и суточные. Якимов, видимо, боялся, что ему придётся отвечать за его недобросовестное начальство, и смотрел на меня с беспокойством и недоверием. Если бы я пожелал разыгрывать роль Хлестакова в нашем константинопольском посольстве, то, судя по тому, как испугался Якимов, увидел бы, наверное, много занятного и действительно интересного.

При нерегулярности сношений с остатками белой России в ту эпоху, при раздвоенности власти Колчак — Деникин (о расстреле Колчака тогда ещё не могли знать в Константинополе) всякий дипломатический агент был предоставлен сам себе и мог совершенно безнаказанно злоупотреблять своей властью, положением (если ему удалось его удержать) и, уж во всяком случае, казёнными деньгами. Само собой разумеется, лавры гоголевского ревизора меня не прельщали, и я, как мог, постарался успокоить Якимова, что, впрочем мне не удалось, так как все мои слова о том, что я в Константинополе проездом, возбуждали в нём ещё большее недоверие, и он окончательно успокоился только с моим отъездом. В тот день его лицо впервые выражало полное спокойствие, и он простился со мной очень сердечно.

Общее положение Якимова, как я сказал выше, было действительно жалким. Союзники уже тогда (ещё до официального занятия Константинополя) были господами положения, к России не только советской, но и белой отношение было весьма странное. Ей как будто помогали: и посылали снаряжение, и снабжали, правда, более ненужным для себя, чем нужным для Добровольческой армии, — но политически, вернее, дипломатически с ней не считались вовсе. Якимов жаловался на унизительное положение, в котором он находился по сравнению со своими консульскими и дипломатическими коллегами. Всё, чего он, Якимов, добивался, достигалось лишь через посредство нидерландского посланника, который во время войны с Турцией охранял там наши интересы. Таким образом, Россия как бы продолжала считаться находящейся в войне с Турцией, и это было в 1920 г.! В непосредственные дипломатические сношения с турецкими властями наше посольство вступило значительно позже, летом, при Врангеле, в обстановке, о которой я расскажу ниже.

Надо к тому же сказать, что Щербатский, биографию которого я излагал в предшествовавших записках, не только не оправдал оказанного ему деникинским главным командованием доверия в деле налаживания правильной дипломатической связи с союзниками в столь важном пункте, как Константинополь, географически совсем близко расположенном к Добровольческой армии, но своим отъездом ещё ухудшил положение по сравнению с прежним. Дело в том, что до Щербатского в Константинополе был, как я писал, Серафимов, до войны 3-й секретарь нашего константинопольского посольства. Ему удалось благодаря покладистому и приветливому характеру занять известное положение, хотя, конечно, скромное. Щербатский хотел поставить всё en grand на довоенную ногу, поехав с титулом посланника и полномочного министра, а не как Серафимов — в положении поверенного в делах. Но, во-первых, при указанной только что невозможности вступить в непосредственные сношения с турецкими властями титул Щербатского больше был самообольщением, чем носил реальный характер. Посланник при ком? Это оказалось невыясненным. Во-вторых, Щербатский немедленно уехал из Константинополя и свои дипломатические таланты развёртывал в Париже и в длинных путешествиях, имевших целью, по-видимому, только получение всякого рода суточных, прогонных и командировочных, хотя «командировал» он сам себя.

Что же касается Якимова, которого я впоследствии близко узнал, то он был консулом и никаких дипломатических должностей ранее не занимал. До какой степени у Якимова не было политического чутья, видно по тому обстоятельству, что когда, уже после моего отъезда, союзники произвели оккупацию Константинополя, меру весьма важного международно-политического характера, он забыл донести об этом в Париж. Когда же секретарь посольства князь Гагарин ему об этом напомнил, Якимов ответил: «К чему доносить — всё равно из газет узнают». И так было во всём.

Во время моего приезда в феврале 1920 г. он говорил со мной о разных мелких делах консульского характера, которые для меня как курьера, везущего в Париж переписку общего политического свойства, явно значения не имели. Я просил его обрисовать мне для Парижа международно-политическую обстановку в Турции, но он решительно отказался это сделать, сказав, что обстановка меняется настолько быстро, что, когда я приеду в Париж, моё сообщение устареет. Я заметил, что прошу его сообщить мне не общеизвестные факты и события, которые, конечно, быстро меняются, а лишь результаты наблюдений длительного характера, имеющие практическое значение для нас, русских, ведущих борьбу с большевиками в расчёте на ту или иную помощь союзников, но Якимов опять-таки увильнул. Он обещал написать подробное донесение в Париж о местном политическом положении, но так как это требовало времени и обдумывания, то предпочитал послать его в Париж не со мной, а со следующей оказией.

Это обширное донесение, о котором я не мог не упомянуть в Париже, так никогда и не было написано. Не удивительно, что в Париже были страшно сердиты, и, действительно, гнев был понятен: и без того условия борьбы с большевиками были тяжёлые, а здесь отсутствовала даже элементарная информация о положении таких центров, как Константинополь.

Пессимизм в белом движении

Мне не хотелось, однако, ехать в Париж с пустыми руками, и я обратился к другим источникам осведомления, прежде всего к нашим секретарям посольства Крупенскому и Гагарину, которые дали мне неизмеримо больше, чем их начальник Якимов. До какой степени беспомощным был Якимов на своём посту, видно и из того, что он не смог оказать никакой помощи при отправлении меня во Францию морским путём. А между тем уехать было тогда не так просто, пассажирское сообщение было и плохо налажено, и нерегулярно, зато всякого рода военные транспорты отправлялись часто, главным образом во Францию. Если бы у Якимова были мало-мальски приличные отношения с союзными властями, ему ничего не стоило бы попросить их оказать мне, дипломатическому курьеру Деникина, путешествовавшему с дипломатическим паспортом, такую пустячную услугу, как разрешение ехать на военном транспорте. Якимов не смог этого сделать, уверяя меня, что это абсолютно невозможно.

Тогда мы вместе с Дембно-Чайковским, который тоже спешил во Францию и не хотел зря задерживаться в Константинополе, прибегли к тому магическому средству, которым по праву прославился турецкий государственный строй, а именно к бакшишу, вернее, к ряду бакшишей. Мы заплатили в общей сложности лишнюю тысячу франков одной морской пароходной компании, служащий которой при нас бесцеремонно позвонил по телефону французскому офицеру, заведовавшему одним из военных транспортов, с обещанием 500 франков за наше устройство. Когда мы с Чайковским явились на военный транспорт, то, назвав себя, были встречены очень любезно и нам отвели места в офицерском отделении, где мы оказались в компании молодых французских офицеров. Наши койки ничем не отличались от других офицерских коек, и мы обедали за общим столом. Правда, кроме нас было несколько штатских, но они помещались в отдельных каютах и имели то или иное отношение если не к союзным властям, то к союзникам; мы же ехали явной контрабандой, и всё благодаря всемогущему бакшишу.

Нельзя не отметить один любопытный факт. Как я упоминал в конце предыдущих записок, с нами на пароход в Новороссийске сел генерал Лебедев, отправлявшийся с особой миссией от Генерального штаба Деникина к Колчаку. С ним ехало несколько военных. Хотя к нашему приезду в Константинополь о расстреле Колчака не было известно, генерал Лебедев поступил со своей миссией чрезвычайно странно. Поскольку в Варне я пересел на другой пароход, а Лебедев продолжал ехать на прежнем, то я увиделся с ним в Константинополе через несколько дней по приезде туда. Он сказал, что уезжает в Порт-Саид, а об остальных членах своей миссии промолчал, и я его не расспрашивал, так как, естественно, предполагал, что миссия едет по-прежнему в полном составе. Каково же было моё удивление, когда я потом встретил одного из членов лебедевской миссии, полковника Генерального штаба, и от него узнал, что Лебедев немедленно по приезде в Константинополь распустил всю миссию, выплатил им деньги за три месяца вперёд, а сам со всем собственным огромным имуществом и казёнными деньгами миссии решил ехать один «ввиду тревожного положения на Дальнем Востоке!»

Полковник, рассказавший мне это, был в бешенстве, он говорил, что Лебедева надо предать военному суду, был у Якимова, который, конечно, устранился, заявив, что это дело деникинского Генерального штаба, а его никоим образом не касается. Впоследствии я узнал, что Лебедев поехал в Египет, но что там с ним сталось, неизвестно. На Дальний Восток он, по моим сведениям, так и не попал. Акт Лебедева был, конечно, самоуправством, возможным лишь в обстановке полнейшего хаоса в военных и политических делах того времени в области заграничного представительства. Трудно предположить, чтобы Лебедев действительно получил какие-то частные сведения о судьбе Колчака. Скорее всего, он распустил миссию не по вдохновению в Константинополе, а всё заранее обдумал.

И действительно, кто мог реально помешать генералу Лебедеву в момент развала как у Колчака, так и у Деникина присвоить казённые деньги? Лебедев правильно рассчитал, что выдать трёхмесячное жалованье своим коллегам по миссии выгоднее, чем везти их на Дальний Восток, тогда как и сам он туда не собирался. Факт этот произвёл на меня самое гнетущее впечатление. Это было бесцеремонное казнокрадство среди бела дня. Якимов имел, по существу, право вмешаться, но, конечно, остаётся вопрос, смог ли бы он воспрепятствовать Лебедеву уехать одному, без остальных членов миссии. В то же время вмешательство Якимова вызвало бы скандал в союзнических кругах и никак не способствовало бы поднятию престижа русского представителя. Всё это было учтено Лебедевым, который, по словам полковника, заявил: «Я Якимова не боюсь, он штатский дипломат, а мои бумаги так написаны, что я могу требовать от союзных военных властей всяческой помощи».

Так как все представительства союзников тогда имели военный характер, то Якимову действительно трудно было остановить самоуправство Лебедева. Всё, что он мог сделать, — это сообщить о происшедшем в Париж и Новороссийск, но положение и там и здесь было таково, что лебедевским казусом едва ли заинтересовались бы — дело шло к краху, и «спасайся кто может» стало девизом далеко не одного генерала Деникина. Я, впрочем, не уверен, что Якимов кому-нибудь донёс об этом. Он боялся буквально всего до такой степени, что, вероятно, почёл за благо умолчать об этом крайне симптоматичном инциденте.

В Константинополе я встретил также князя Л.В. Урусова, нашего председателя Общества служащих Министерства иностранных дел, сыгравшего такую огромную роль в саботажном движении осенью 1917 г. Встретил я его впервые после того рождественского вечера 1917 г., когда мы оба уезжали из Петрограда после вторичного ареста Урусова большевиками по делу Союза союзов всех правительственных служащих Петрограда. Я уже писал о том, какую роль играл Урусов во время гражданской войны. Теперь, однако, мне было в высшей степени интересно услышать о его действиях из его собственных уст.

Урусов подробно рассказал о неудаче «славянской миссии русских общественных деятелей». Впечатления его были убийственны: ни одно славянское государство не могло и не желало принять участие в борьбе с большевиками. Фактически поляки эту борьбу вели, но с совершенно иными целями, и делегацию русских общественных деятелей просто не пустили в Польшу. Договориться с ними было необходимо, но путём непосредственного соглашения генеральных штабов обоих командований — польского и Добровольческой армии.

Урусов уже был совсем не тот, каким я его знал в 1917 г., его пыл в борьбе с большевиками остыл не потому, что он считал, что борьбу надо прекратить, но потому, что, как он с полной откровенностью мне сказал, все наши «белые верхи» никуда не годны — надо найти новых людей, которые могли бы взять эту борьбу в свои руки. Каялся он также и в том, что совершил огромную ошибку: осенью 1917 г. при начале саботажного движения, вместо того чтобы самим чиновникам в лице Союза союзов захватить власть в свои руки, мы стояли за Временное правительство. Надо было, по его мнению, нам самим перейти на путь революционной борьбы, создав «комитет общественного спасения», а не заявлять о лояльности переставшему существовать Временному правительству.

Думаю, однако, что камер-юнкеру Урусову трудно было в несколько недель переродиться в Робеспьера, и его «революционность» была лишь проявлением его темперамента. Теоретически можно было сколько угодно говорить о захвате власти царскими чиновниками после падения Временного правительства и об их соединении с царскими же офицерами на фронте. Время было упущено — все бюрократические путчи и военно-дворцовые перевороты могли иметь место лишь до Февральской революции; позже даже корниловское движение, хотя и возглавленное верховным главнокомандующим, уже не могло победить. А что могли сделать петербургские чиновники, кроме саботажа? Любопытно, что в своих саботажных действиях Урусов нисколько не раскаивался ни тогда, в Константинополе, ни после. Он лишь считал, что нам надо было взять всё антибольшевистское движение в свои руки и не допускать к борьбе с большевиками наших старых бюрократов. Говоря, в частности, о нашем дипломатическом ведомстве, Урусов беспощадно критиковал как Сазонова и Нератова, так и других высших чинов министерства. Эта критика была безусловно справедлива, так как, конечно, борьба с большевиками не могла вестись под руководством тех самых старых бюрократов, которые довели монархию до Февральской революции. Звучали уже у Урусова и пессимистические ноты, он говорил, что ближайшие год-два покажут — быть может, и вся Европа капитулирует перед большевизмом. Этот пессимизм тогда был характерен для многих русских участников белого движения, которым казалось, что с провалом русской антибольшевистской борьбы весь мир неминуемо подпадёт под власть III Интернационала.

Борьба с большевизмом приобретала мистический характер, и, рисуя будущее, Урусов впадал в апокалипсический тон. Это было любопытно слышать из его уст, так как он сам в Петрограде в 1917 г. склонен был преуменьшать значение большевиков и большевизма. О народных массах в России Урусов говорил, что их просто надо «скинуть со счетов», народа будто бы «в России нет, и он никакой роли в борьбе с большевиками играть не может». Это было весьма распространённое убеждение и у людей, занимавших самые крупные посты в белом движении. Многолетняя привычка не считаться с народными массами и их своеобразной психологией приводила к полному отрицанию значения народа, и это во время гражданской войны, когда успех зависел не столько от удачной операции, сколько от умения выдвинуть популярные и понятные всем лозунги!

К нашей американской делегации Урусов отнёсся положительно, но считал её запоздавшей. Я подробно объяснил ему, как и почему произошло запоздание. Мы с Урусовым условились встретиться в Париже, куда он ехал через Югославию сухопутным путём, а я морским. По всему было видно, что Урусов не в фаворе у начальства и его антибольшевистская энергия не получает в нашем дипломатическом ведомстве высокой оценки, наоборот, его «самочинные действия» вызвали к нему немилость. Даже в чисто внешнем, материальном, отношении положение Урусова было не блестяще.

Общее положение в Константинополе

Настоящую информацию о международно-политическом положении я получил в Константинополе лишь от моего дяди Н.В. Чарыкова, нашего бывшего посла, который после падения В.Д. Набокова и С.С. Крыма в 1919 г. окончательно переселился туда из Севастополя. Не занимая ни в деникинскую, ни во врангелевскую эпоху никакого служебного поста, Чарыков, однако, как бывший посол имел большой вес и в местных турецких кругах, и у союзников. Он состоял в правлении одного из русских банков и жил в окрестностях Константинополя (Бебек). Дипломат старой школы, он следил за политикой и в то же время поддерживал светские знакомства среди иностранцев, что давало ему гораздо больше реального влияния, чем официальным представителям деникинского или врангелевского правительств.

Через Чарыкова можно было неизмеримо больше сделать, чем, например, через Якимова, хотя тот и пребывал в здании русского посольства. Чарыков участвовал и в жизни русского общества. Так, например, он был председателем местного русского благотворительного кружка, который занимался не только благотворительностью, но и общественной деятельностью. Сами союзники обращались к помощи Чарыкова, прекрасно знакомого с местными условиями; они, в свою очередь, приглашали его на свои торжества в миссиях, тогда как от приглашения, например, деникинских представителей воздерживались. Серафимов, бывший до Щербатского представителем Деникина, был в своё время атташе при Чарыкове и, само собой разумеется, обращался к нему по служебным делам в то смутное время, когда дипломатический успех определялся с русской стороны гораздо больше личными отношениями старых дипломатов, чем официальным положением в составе деникинского или врангелевского правительств.

Когда я пришёл к Чарыкову, в наше консульство как раз явились русские, потерпевшие крушение в бурю, о которой я упоминал, и он хлопотал о помощи им через благотворительный кружок и местных турок. Я имел возможность несколько раз увидеться с ним и получить от него нужную мне информацию о положении в Константинополе, а кстати, и полную картину того, что являло собой в то время наше дипломатическое представительство. О Серафимове Чарыков отзывался с похвалой, говоря, что он не мог добиться многого, но всё-таки старался это делать. О Щербатском он дал самый резкий отзыв, а о Якимове сказал, что он хороший консул, но не имеет никакого представления о дипломатии, его влияние в местной политике равняется нулю и сам Якимов с нетерпением ждёт, когда его освободят от тягостной для него роли поверенного в делах.

Что касается общего положения в Константинополе, то Чарыков высказал сомнение в возможности лишить турок этой евразиатской столицы, говорил о противоречии взглядов Англии и Франции на турецкий вопрос и предсказывал самые неожиданные сюрпризы при дележе Оттоманской империи. В частности, он предупреждал, что нельзя преуменьшать значение турецкого национализма, который далеко не побеждён, тогда как союзники не имеют возможности после такой мировой войны, какая была, снова бросить достаточное количество войск в Малую Азию; следовало также принимать во внимание англо-французские противоречия по малоазиатским делам.

Во время путешествия на французском транспорте мне самому пришлось наблюдать и ещё одно чрезвычайно характерное явление: мало сказать, что офицеры и солдаты с нетерпением возвращались на родину, удержать их не было никакой возможности. Французское правительство, вопреки собственным интересам, должно было производить массовую отправку войск во Францию под прямой угрозой военного бунта. Это было похоже не на транспортировку, а на эвакуацию. Данное обстоятельство объясняет последующие компромиссы союзников в отношении турок, которые, с одной стороны, совсем не были так обессилены и разбиты, а с другой — географически были настолько удалены от Европы, что их пришлось предоставить самим себе. Вместе с тем такое «возвращенческое» настроение французских солдат объясняет post factum также и катастрофу Франше д’Эспере в Одессе: причиной была не только искусная большевистская пропаганда, сколько просто желание во что бы то ни стало вернуться на родину, после того как миновала смертельная опасность, исходящая от германских войск.

Нужно всё же сказать, что, как ни низко ценилось дипломатическое представительство Деникина в Константинополе, мой дипломатический паспорт и права, с ним связанные, тем не менее уважались. Мой багаж не подлежал таможенному досмотру, и по предъявлении мною паспорта таможенный чиновник пропустил его, не покушаясь на досмотр.

Наш переезд из Константинополя в Марсель в обход Греции произошёл без инцидентов, если не считать заранее назначенной имитации кораблекрушения, ввиду того что Средиземное море было несвободно от плавучих мин, которыми пользовались во время мировой войны. В указанный час мы все были собраны на палубе в определённых местах, назначенных каждому, со своими спасательными поясами и пробковыми нагрудниками. Само собой разумеется, кроме веселья, это ничего не вызвало, но мера, конечно, была разумная и своевременная, так как при массовой перевозке войск можно было предполагать и злую волю со стороны побеждённых народов, в особенности на Ближнем Востоке, где находилось много и тайных германских агентов, и военных, переодетых в штатское, и на их лояльность трудно было полагаться.

Забавное недоразумение в Марселе

При нашем приезде в Марсель произошло весьма забавное недоразумение. Дело в том, что как раз в это время были сделаны первые робкие попытки со стороны французов и Советов войти в непосредственные отношения. Должны были приехать представители «советских кооператоров», конечно, не через Марсель, а из Англии.

Мы подъехали к Марселю уже к вечеру. При проверке паспортов я предъявил свой дипломатический паспорт, где я именуюсь членом делегации главного командования вооружённых сил юга России, а Дембно-Чайковский — паспорт правительственного чиновника финансового ведомства того же самого непонятного для французов правительства. Нечего и говорить, что в Марселе не имели никакого представления или, во всяком случае, весьма фантастическое о русской гражданской войне и положении дел на деникинском фронте, которое и для русских-то тогда было крайне неясно. Поэтому меня и Чайковского приняли ни больше ни меньше как за ожидаемых пресловутых «советских кооператоров».

Сюрприз был не из приятных, так как хотя мой багаж, например, не досматривали, но к нам двум (к Чайковскому и ко мне) приставили штатскую личность, о профессии которой нетрудно было догадаться. Эта штатская личность — молодой человек, блондин, весьма любезно вызвался найти нам отель, и мы по его рекомендации остановились в «Отель де Ноай». Должен сказать, что при паспортном осмотре я, конечно, постарался втолковать французским властям, что мы не только не большевики, но и злейшие их враги, однако, судя по любезным улыбкам, эти уверения на них не подействовали, и они приняли свои меры.

Дембно-Чайковский, жена которого жила вместе со всей семьёй Терещенко у того на даче в Каннах, пожелал, не останавливаясь в Марселе, сейчас же уехать на автомобиле в Канны, и тогда наш неизменный спутник, видимо, уверившись в том, что мы не те, за кого нас принимали, вынул свою визитную карточку, на которой было указано его звание инспектора сыскной полиции, и нашёл Чайковскому автомобиль в Канны. Мы расстались с Чайковским после 18 дней совместного пути — так долго нам пришлось добираться от Новороссийска до Марселя в те ненормальные переходные времена.

Но и тут мои дорожные приключения не кончились. Оказывается, во Франции в это время была железнодорожная забастовка, и из Марселя в Париж я не мог отправиться немедленно, как мне этого ни хотелось. Разочарованию моему не было границ. Я ожидал, что наконец после Константинополя с его далеко не блестящими условиями я попаду в европейскую страну, вышедшую победительницей из мировой войны, а здесь железнодорожная забастовка! Волей-неволей мне пришлось ещё три дня прожить в Марселе и затем с первым же поездом, который пошёл, кстати сказать, с «волонтёрами» вместо машинистов, отправиться в Париж. Зато я получил возможность обменяться телеграммами с Гронским, главой нашей американской делегации, и успокоился, узнав, что ещё застану делегацию в Париже.

Три дня, проведённые в Марселе, дали мне возможность осмотреть этот город и сравнить его с Константинополем, который находился в бедственном положении, страдал от отсутствия товаров и вообще имел вид далеко не праздничный. К тому же я мог сравнить Францию довоенную, которую хорошо знал, с Францией послевоенной. Сразу было видно, что страна ещё далеко не оправилась от войны. Кроме того, Марсель поражал обилием военных, возвращавшихся с Востока. Несмотря на это или, вернее, благодаря этому бросалась в глаза малочисленность мужского элемента в цветущем возрасте от 20 до 40 лет среди штатских.

Надо добавить, что за эти три дня в Марселе я вдоволь насмотрелся на демонстрации рабочих и железнодорожников по случаю «дороговизны жизни». Плакаты демонстрантов носили по сравнению с большевистскими умеренный характер, речь шла действительно главным образом о дороговизне жизни, но озлобление было большое. «Отель де Ноай» оказался самым фешенебельным отелем, но где бы я ни обедал и ни ужинал и как бы это далеко ни было от моего отеля, я неизменно находил там инспектора сыскной полиции, который сам себя разоблачил, показав мне свою визитную карточку, но всё же явно продолжал считать меня «советским кооператором», за коим надо было следить. До моего отъезда из Марселя я по иронии судьбы продолжал считаться там представителем советской России.

Наконец я сел в поезд и 29 февраля 1920 г. прибыл в Париж, выехав из Новороссийска 4 февраля. 25 дней пути, и это для дипломатического курьера, попавшего на военный транспорт, что значительно ускорило отъезд из Константинополя!

В Париже я, не медля ни секунды, отправился в тот самый отель недалеко от нашего посольства («Hotel des Saints Peres» на улице того же наименования), где жила наша американская делегация во главе с Гронским. Почти всех я застал в отеле. П.П. Гронский, П.Н. Савицкий, В.Н. Кривобок, С.И. Карцевский бросились ко мне с поцелуями, едва веря своим глазам, — ведь они оставили меня больного сыпным тифом в Новороссийске и были твёрдо уверены, что я там и умру. Все были на ты и так же обращались ко мне. Не было только С.П. Карасева — представителя военного ведомства, который, оказывается, поехал в Англию по служебным делам. Наше свидание было очень шумным, но коротким, так как все, кроме Савицкого, отправились в театр, куда у них уже были билеты.

Антибольшевистское сотрудничество с Америкой: погубленный шанс

Савицкий оставался со мной весь вечер и посвятил меня во всё происшедшее после нашей разлуки в Новороссийске. Американская делегация, которая по первоначальному плану должна была, достигнув Парижа, немедленно отправиться в Северную Америку, на самом деле уже второй месяц находилась в Париже, будучи официально остановлена С.Д. Сазоновым ввиду «неясности положения Деникина». Надо сказать, что хотя американская делегация уехала из Новороссийска в середине декабря 1919 г., она была вынуждена ехать не менее долго, чем я, так как пароход из Новороссийска, например, шёл не прямо в Константинополь, а объезжал всё кавказское Черноморское побережье.

Само собой разумеется, и в Константинополе были всяческие трудности с отъездом, как и у меня. Когда же наконец все эти препятствия были преодолены и делегация попала в Париж, то здесь её ожидало самое трудное препятствие, оказавшееся в буквальном смысле непреодолимым. Этим препятствием был Сазонов, решительно воспротивившийся дальнейшему путешествию делегации. Решение его объяснялось многими мотивами, из коих «неопределённое положение Деникина» было далеко не самым главным. Внутренним мотивом решения Сазонова об остановке делегации — я в этом убедился с абсолютной точностью — было нежелание приезда этой делегации со стороны Б.А. Бахметьева, нашего посла в САСШ, с которым Сазонов подружился во время Версальской конференции в 1919 г. Как мне рассказал Савицкий, а потом самым подробным образом объяснил глава делегации Гронский, вся затея с американской делегацией вместо одобрения и поддержки вызвала со стороны Парижа ожесточённое сопротивление.

В этот первый вечер в Париже после рассказа Савицкого мне было просто непонятно, каким образом такая очевидно важная мысль, как попытка искать поддержки Америки в борьбе с большевизмом в России, могла вызвать у парижских антибольшевиков оппозицию, да ещё в столь яростной форме. Только Сазонов как министр иностранных дел одновременно и Колчака, и Деникина мог взять на себя смелость остановить делегацию. Но формально, с юридической точки зрения, и Сазонов не вправе был это сделать, так как делегация послана от главного командования, т.е. от самого Деникина. Как было чёрным по белому написано во всех наших бумагах, мы являлись своего рода чрезвычайным посольством от Деникина к Вудро Вильсону. Сазонов мог дать совет не ехать, но остановить делегацию он решительно не имел никакого права.

Чем же было вызвано нежелание Бахметьева видеть в САСШ нашу делегацию и почему это нежелание имело такое значение для Сазонова, что последний решился превысить свои полномочия и остановить делегацию, ему юридически не подчинённую? Объяснение поведения Бахметьева надо искать прежде всего в мотивах чисто эгоистического свойства — в нежелании подвергать себя и свою деятельность начиная с 1917 г. контролю с чьей бы то ни было стороны. Бахметьев был единственным дипломатическим представителем, который с самого начала большевистской революции и до конца своего пребывания на посольском посту никому не был подчинён и никому ни в чём не давал и не дал отчёта.

В то же самое время это был единственный посол, в руках которого оказались огромные казённые суммы в размере, как утверждали при Деникине, 58 млн. долл. Это, как я уже писал, были суммы, в своё время переведённые в посольство в Вашингтоне царским и Временным правительствами для уплаты по русским военным заказам в Америке. При известии о большевистском перевороте Бахметьев взял эти суммы со счетов посольства и перевёл на своё имя. Как он всех уверял, это был будто бы единственный способ сохранить деньги. Поступив так, Бахметьев стал расходовать их без всякого контроля с чьей бы то ни было стороны и ни за что и никому не позволял о таком контроле говорить. Бахметьев не без основания опасался, что наша американская делегация доберётся в конце концов до судьбы грандиозных казённых сумм. Этого ему не хотелось, и он воспользовался своей дружбой с Сазоновым, чтобы остановить нежелательную для него делегацию.

Но если побуждения Бахметьева были понятны, хотя ни в какой мере не похвальны, то непонятно, как Сазонов, человек, с безупречной репутацией (чего нельзя было сказать о Бахметьеве, про которого ходили самые дурные слухи ещё в 1916 г., до его назначения послом в Америку), согласился играть столь некрасивую роль сообщника Бахметьева и не пускать делегацию, имевшую задачей активную борьбу с большевизмом путём вовлечения в неё такой могущественной державы, как Северная Америка. По меткому выражению барона Б.Э. Нольде, Бахметьев «обошёл» Сазонова. В самом деле, Сазонов не говорил о Бахметьеве иначе, как с самой высокой похвалой.

В эпоху Версальской конференции Сазонов переживал с особенной силой полное игнорирование всех заслуг его самого и России в мировой войне, когда он был обижен не только за себя, но и за Россию, был возмущён неблагодарностью союзников, ради которых Россия пожертвовала тремя с половиной миллионами русских, павших на полях сражений. В это время Бахметьев приехал из Америки и поддержал Сазонова и морально, и материально. Он перевёл в Париж довольно значительные суммы во французской валюте из своего гигантского запаса и тем самым дал средства для существования русского антибольшевистского дипломатического представительства. Средства эти обеспечивали если не всё наше дипломатическое ведомство, то, во всяком случае, Париж.

Каковы были размеры «бахметьевского фонда», видно хотя бы из того, что Сазонов, живя в первоклассном парижском отеле на счёт посольства и считаясь в командировке, т.е. получая суточные, прогонные и командировочные, имел возможность в течение целого года не брать своего основного жалованья. Только когда Струве заменил Сазонова, последний взял своё жалованье за весь год и покинул Францию. Эти личные отношения Сазонова с Бахметьевым сыграли роковую роль в вопросе остановки нашей американской делегации. Париж, русский антибольшевистский Париж, представлял собой совершенно своеобразный мир, и его отношение к борьбе с большевиками, как я не сразу, но постепенно понял, было фальшивым и нечестным.

Здесь, конечно, надо добавить, что едва ли Сазонов смог бы остановить нашу делегацию, если бы Гронский, её глава, оказал должное сопротивление. Юридически он мог настаивать на отъезде. Сазонов не мог воспрепятствовать отъезду делегации фактически, так как виза в Америку была бы, несомненно, нам дана, а сам Сазонов не имел в это время никакого дипломатического положения среди иностранцев. Деньги на поездку точно так же были бы получены, ибо заведующий финансовыми ресурсами за границей, бывший директор кредитной канцелярии в Петрограде фон Замен, считался только с Колчаком и Деникиным. Деникин в это время ещё не пал, а все наши бумаги были подписаны самим Деникиным. Таким образом, прояви Гронский твёрдость и действительное желание уехать в Америку, он фактически со всей делегацией был бы уже там ко времени моего приезда в Париж.

Гронский, конечно, не мог не считаться с мнением Сазонова, официального руководителя внешней политики Деникина, но сам Деникин был для него важнее, и в случае расхождения с Сазоновым Гронский должен был немедленно телеграфно снестись с Деникиным и выяснить, ехать ли ему в Америку или оставаться в Париже. Гронский этого не сделал, и в этом, без сомнения, его вина. Он поступил как Пилат, взвалив на Сазонова ответственность за остановку нашей делегации и умыв руки, между тем как обращение к Деникину или подтвердило бы остановку делегации и вызвало бы её роспуск, или же, что гораздо более вероятно, имело бы последствием отправку её в Америку.

Каковы же были причины такой уступчивости Гронского? Эти причины лежали, к сожалению, в присущей ему мягкости характера. Мне, только что приехавшему в Париж, трудно было, конечно, сразу в этом разобраться, но вся парижская атмосфера была такова, что надо было иметь исключительную преданность идее борьбы с большевиками, быть не на словах, а на деле сторонником белого движения, чтобы устоять против искушения уступить Сазонову.

В самом деле, после всех ужасов большевистской России и Добровольческой армии, после тягостных картин гражданской войны и морального и материального оскудения вдруг попасть в Париж, да притом с довольно значительными деньгами (жалованье делегация получала в долларах), — это было не только большой переменой в жизни, но и целым переворотом. Савицкий прямо сказал мне, что Гронский и все члены делегации, по его выражению, «ошалели» от возможности после общих лишений в России приобретать хорошие вещи и не отказывать себе ни в чём.

С другой стороны, не говоря уж о присущем каждому русскому человеку размахе жизни, парижское барство и сибаритство были особенно утончёнными, можно сказать, традиционными для известных кругов. Отсюда у русских «парижан», питавшихся на казённые деньги, предназначенные на борьбу с большевиками, развилось особое пренебрежительное отношение как к русским антибольшевистским правительствам на юге России, так и к Колчаку. Россия сама по себе, русский Париж сам по себе. Для Сазонова, в частности, Колчак и Деникин не были авторитетами, он пользовался их именами в иностранных кругах, но считал, что по своему государственному прошлому ни Колчак, ни Деникин не могут ему предписывать, а уж скорее наоборот.

Всё это приводило к таким парадоксам, как самовольная остановка нашей американской делегации, посланной от самого Деникина, даже без запроса и без извещения об этом Деникина. Трудно было придумать более разительный пример превышения власти министра по отношению как-никак к главе правительства, каким оказался Деникин после падения Колчака. Эта парижская атмосфера отразилась на Гронском, который, вместо того чтобы самым энергичным образом протестовать против остановки делегации, продолжал спокойно проживать в Париже, ожидая дальнейших событий на юге России.

Надо к тому же сказать, что в вопросе о нашей делегации остановка на два месяца была равносильна полной гибели дела: в январе и феврале мы ещё могли вручить наши кредитивные грамоты Вудро Вильсону, а в марте это оказалось бы невозможным, так как падение Деникина уже стало фактом. Гронский, согласившись подождать и не оказав должного сопротивления Сазонову, погубил то здоровое зерно, которое заключалось в русско-американском сотрудничестве для борьбы с большевиками. Вот всё, что я узнал в первый вечер моего приезда в Париж и что не могло не вызвать у меня самого жестокого разочарования.

Русское посольство в Париже

На другой день утром я с Гронским отправился в наше посольство, где не был со времён 1914 г., с роковых дней начала мировой войны. Там кроме Маклакова и всего состава посольства находился Сазонов со своей собственной канцелярией, довольно значительной. Его помощником был его верный начальник канцелярии в царское время барон М.Ф. Шиллинг, в 1918 г. ушедший в отставку вместе с Сазоновым при появлении Штюрмера. Таким образом, посольство представляло из себя слияние двух частей дипломатического аппарата — чисто посольской и общедипломатической. В то же время посольство являлось сборным пунктом для всего русского антибольшевистского Парижа.

Кого тут только не было! Посольские двери были открыты для всех, и многие этим пользовались. Тут были и общественные деятели, и министры всех русских правительств, как общероссийских, так и местных, тут же помещались финансовые и военные агентуры. Наконец, были просто видные русские лица, ежедневно появляющиеся либо из России прямо, либо с её окраин, ныне самостоятельных государств. В такой оживлённой атмосфере дипломатическая работа переплеталась с чисто обывательской болтовнёй «бывших людей». Если добавить, что все эти люди были по русской общественной традиции настроены крайне враждебно друг к другу и нисколько не стремились скрывать своих личных антипатий, то станет ясно, что атмосфера для работы была в высшей степени неподходящая.

Но у этого самого крупного дипломатического антибольшевистского центра за границей была ещё та особенность, что иностранцев там не было вовсе. В нашем посольстве я их не встретил за это время ни одного, если не считать двух-трёх низших канцелярских служащих-французов и французских лакеев посольства. Это и было самым ярким отличительным признаком нашего посольства. Дипломатическая работа без иностранцев в буквальном смысле слова — и это в Париже, таком не только европейском, но и космополитическом центре!

Отсутствие в русском посольстве иностранцев, которые не появлялись там ни под каким предлогом и ни в каком качестве, не компенсировалось, к сожалению, связями дипломатического аппарата вне посольства. В Министерстве иностранных дел чины посольства не показывались совсем. В виде совершенного исключения сам Маклаков летел иногда к второстепенному французскому чиновнику с телеграммой о победе на каком-нибудь участке обширного фронта Добровольческой армии. Даже получать визы через посольство становилось все труднее. Гораздо проще было идти в министерство и добывать их самому. А ведь наше парижское посольство включало, как я отметил, ещё и общедипломатическое представительство в лице Сазонова и его персонала.

Придя в посольство, я попросил доложить обо мне Сазонову, но его не было. Зато меня немедленно принял Шиллинг. Последний раз я видел его в Петрограде в 1918 г. весной, когда он был там в качестве частного лица, а я был в составе Союза союзов и в комитете ОСМИДа. Шиллинг тогда очень обстоятельно расспрашивал меня о состоянии дел. Теперь этот первый вассал Сазонова снова стал важным чиновником и принимал меня так, как в своё время на Дворцовой площади. Шиллинг с жадностью стал расспрашивать о положении на юге России. Об американской делегации он осторожно молчал, оставляя эту острую тему разговора для моей личной беседы с Сазоновым.

После моих рассказов о Добровольческой армии и деникинском правительстве он вдруг стал в непривычно резких для него выражениях нападать на отрицательные стороны Добровольческой армии, которые я и не думал, конечно, затушёвывать, а затем обрушился на деникинское правительство, каковое, по его словам, было виновато в «неопределённости своей политической окраски». По мнению Шиллинга (читай: Сазонова), деникинское правительство должно было взять какой-то определённый тон — либо «правый», либо «левый». Зная далеко не либеральные взгляды Шиллинга, я не сомневался, что этот упрёк в «неопределённости политической окраски» был риторическим приёмом, для того чтобы высказать мнение о необходимости радикального «поправения» Деникина, и тогда, мол, всё пойдёт как следует. Я читал это между строк в изложении шиллинго-сазоновских мнений.

Указывая на страшный развал Добровольческой армии, о котором он знал со слов всех приезжающих с юга России, Шиллинг говорил о том, что Деникин «не оправдал возлагавшихся на него в военном отношении надежд» и что после его отступления, «само собой разумеется, нельзя ничего ожидать от союзников». По поводу остановки делегации Шиллинг сказал: «Сергей Дмитриевич вам расскажет, какое неудовольствие посылка этой делегации вызвала в Вашингтоне». Я сделал удивлённое лицо, думая, что речь идёт об американском правительстве. Шиллинг сейчас же добавил: «Бахметьев считает посылку делегации в такое неопределённое время совершенно излишней».

Иронический тон Шиллинга, который когда-то сам был в составе нашего посольства в Париже, а теперь существовал там на счёт того же правительства Деникина, был непонятен. Какие бы военные ошибки тот ни делал, он всё-таки сражался, тогда как сам Шиллинг своего дела не исполнял, не находясь ни в каких сношениях с иностранцами. Мне было очень странно выслушивать все эти нападки на Добровольческую армию от тех, кто на своём дипломатическом поприще оказались несомненными банкротами. Со мною Шиллинг был очень любезен, подчёркивая, однако, наше прежнее знакомство по Министерству иностранных дел, а совсем не моё участие в делегации.

Этот предварительный приём у Шиллинга, которого я очень хорошо знал как верного выразителя сазоновских мнений и настроений, психологически подготовил меня к приёму у Сазонова. C’est le ton qui fait la musique[34], а тон у Шиллинга был такой: «Мы, парижские дипломаты, не придаём никакого значения Деникину со всеми его неудачливыми генералами, которые даже разбить большевиков не могут, но желают заниматься политикой, посылая, не спросясь нас, делегацию в Северную Америку». Мы с Шиллингом расстались, он пошёл завтракать с Сазоновым, чтобы сообщить ему о разговоре со мной, как через два часа я узнал от самого Сазонова, я же пошёл в отель завтракать с Гронским и нашей делегацией.

Выходя с Гронским из посольства, я встретился с князем Г.Е. Львовым, бывшим главой Временного правительства, и его бывшим секретарём В.В. Вырубовым. Гронский познакомил меня с ними (до этого я лично знаком с ними не был), и князь Львов, уже знавший от Гронского о моём приезде, пригласил меня на другой же день завтракать к себе. Такое внимание мне было, конечно, приятно после весьма, в сущности, холодного приёма Шиллинга.

Гронский с огромным интересом выслушал мой рассказ о беседе с Шиллингом, сам рассказал, как он несколько раз говорил с Сазоновым, и заявил, что Сазонов поступает возмутительно, останавливая нашу делегацию. На мой вопрос, почему он, Гронский, не телеграфировал немедленно Деникину об остановке делегации, Гронский ответил, что время действительно неопределённое, у Деникина, наверное, и без того голова идёт кругом и ему «не до американской делегации», а вступать в конфликт с Сазоновым — «момент неподходящий», и, несомненно, вина самого Гронского была налицо. Он никак не использовал имеющихся у него широких юридических возможностей и с лёгким сердцем подчинился остановке делегации, оставляя её, по его выражению, «на совести Сазонова».

Сазонов в оппозиции к Деникину

Около 3 часов дня я был принят в посольстве Сазоновым. Эта встреча, после его визита к моей матери в Севастополь в 1918 г. перед поездкой на Версальский конгресс, когда он так настойчиво требовал моего приезда в Париж, меня теперь особенно волновала. Впервые после ухода Сазонова из министерства в 1918 г. я снова становился в служебно-деловые отношения с ним, и эти прежние воспоминания, наряду с желанием Сазонова видеть именно меня в составе русской миссии в Париже во время Версальского конгресса, невольно заставляли меня ожидать проявления той симпатии, какую я привык всегда встречать со стороны Сазонова.

Но я быстро убедился в противном. Сазонов после нескольких приветливых слов перешёл прямо «к делу», а именно к нашей делегации. В отличие от Шиллинга, старающегося сформулировать достаточно туманно свои нападки на Деникина лично и на Добровольческую армию, Сазонов был ясен до такой степени, что это казалось недипломатичным. Дав самому Деникину ту характеристику, которую я привёл в моих предшествующих записках, и назвав его «плохим политиком и никуда не годным дипломатом», он прямо сказал, что вина Деникина в том, что он дал увлечь себя «либеральным балалайкам», не назвав их по имени. Он считал, что надо было взять «правый курс», не боясь «мифического русского общественного мнения», и, не увлекаясь никакими иллюзиями, «повернуть направо безо всяких обиняков».

Этот упрёк в «либеральности» (Шиллинг говорил о «неопределённости» политики Деникина) в устах Сазонова был для меня неожиданным, так как я привык по прежней памяти считать самого Сазонова либералом. Но время его изменило. Передо мною был уже не тот смелый царский министр, который требовал от Николая II решительно взять курс налево, а озлобленный эмигрант, требовавший от Деникина, находившегося в таком критическом положении, «правого курса». Выпад против левых советников Деникина не был случайным. Время от времени Сазонов снова говорил о необходимости «определённо правого курса», «решительных мер по восстановлению частной помещичьей собственности», «отказа от демократических иллюзий» и т.п. Перейдя к военным делам, Сазонов воскликнул: «Я писал Деникину сколько раз: нам нужны победы, победы и победы!» Затем Сазонов подчеркнул, что говорить с союзниками можно только при условии побед над большевиками, без побед никакая дипломатия невозможна.

Я смотрел на Сазонова с изумлением. Во время мировой войны наша армия тоже иногда терпела поражения, однако Сазонов тогда не требовал от главного командования «побед, побед, побед» и не отказывался заниматься дипломатией без этих побед. Капризный и раздражённый тон Сазонова по отношению к Деникину и его военным делам достиг апогея, когда он перешёл к нашей делегации. Здесь Сазонов буквально потерял самообладание. Для чего была нужна делегация? Неужели Бахметьев плох на своём месте? Что могут дать американцы Деникину? Почему так поздно посылают делегацию (единственный справедливый упрёк, объяснённый мною в своём месте с исчерпывающей полнотой)? Наверное, всё это «наветы» барона Вольфа, который, возвратившись из своей поездки по Америке, «насплетничал» Деникину про Бахметьева. Кто может сомневаться, что Бахметьев правильно расходует казённые деньги? Идея сотрудничества и помощи американцев в борьбе с большевиками сама по себе «ничего не стоящая выдумка людей, пожелавших устроить себе поездку в САСШ на казённый счёт».

Я вынужден был остановить поток речей Сазонова, который сделался просто вульгарно грубым, чего раньше за ним не замечалось. Я сказал, что идея помощи от американцев была единогласно одобрена всем деникинским правительством и не использовать этот шанс в борьбе с большевиками было бы непростительно с дипломатической точки зрения, а что касается запоздания делегации, то, не щадя Б.А. Энгельгардта, я рассказал всю её историю. В ответ на слова о том, что делегация придумана будто бы для путешествия в Северную Америку на казённый счёт, я указал на то, что весь бюджет делегации с жалованьем персоналу и дорогой составляет меньше месячного оклада одного Бахметьева.

Сазонов посмотрел на меня испепеляющим взглядом, но ничего не сказал, потому что знал, как и я, что Бахметьев после большевистской революции довёл своё личное жалованье до баснословной цифры — 13 тыс. долл, в месяц, цифры, совершенно не слыханной в прежнем нашем дипломатическом ведомстве. Потом Сазонов перешёл к личности Гронского как эвентуального заместителя Бахметьева: «Ведь прежде всего Гронский профессор, значит, будь он семи пядей во лбу, он жизни не знает» (?). На это я возразил, что и Бахметьев тоже профессор, даже того же Петроградского политехникума, но только Гронский занимал там кафедру государственного права, а Бахметьев — кафедру гидравлики, поэтому специальность у Бахметьева ещё более далека от дипломатии, чем у Гронского.

Сазонов стал мне перечислять заслуги Бахметьева в «общем деле», которые все сводились к тому, что он давал казённые деньги на парижское дипломатическое представительство и посылал некоторые суммы Деникину. «Это, в сущности, не его заслуги, а заслуга казённых денег, которыми Бахметьев распоряжается бесконтрольно», — заметил я. «Деникин не имеет права контролировать Бахметьева — в его армии идёт грабёж и воровство, как может он контролировать Бахметьева, когда сам не в состоянии справиться с казнокрадством у себя? Неужели вы думаете, что Бахметьев ворует казённые деньги?» — обратился ко мне Сазонов со щекотливым вопросом. Я ответил, что считаю совершенно недопустимым, чтобы кто бы то ни было бесконтрольно распоряжался казёнными деньгами, что у Деникина, несомненно, есть злоупотребления, но когда они становятся известными, лица, их совершившие, предаются суду, а у Бахметьева сама постановка финансового дела есть уголовное преступление.

Спокойно и не торопясь я разъяснил Сазонову всю преступность такого положения вещей, когда посол переводит на свой текущий счёт все казённые суммы и годами распоряжается ими, никому не отдавая отчёта в их расходовании. В прежнее время моё разъяснение юрисконсульта по такому вопросу элементарной честности вызвало бы у Сазонова взрыв негодования в адрес Бахметьева. Если бы, например, в бытность Сазонова царским министром однофамилец Б.А. Бахметьева — Ю.П. Бахметев, другой царский посол, позволил себе сделать нечто подобное тому, что сделал Б.А. Бахметьев, то, конечно, Сазонов по моему докладу немедленно потребовал бы к самому решительному ответу Ю.П. Бахметева и не остановился бы перед отдачей его под суд. А теперь Сазонов уверял меня, что Бахметьев «честный человек и нельзя подозревать его в казнокрадстве».

Времена изменились, и я с горечью мог констатировать, до какой степени Сазонов 1920 г. не есть Сазонов 1916 г. На моё повторное заявление, что я говорю как юрист и что иначе не могу говорить о казённых деньгах, Сазонов сказал мне, что он уверен, что Бахметьев отчитается «когда-нибудь» (!) перед «настоящим русским правительством», а теперь он никогда сам с ним на эту тему не говорил и не собирается говорить, считая это «неделикатным». Так отнёсся Сазонов к факту крупнейшей важности в своём дипломатическом ведомстве, к явно преступному обращению с казёнными деньгами (в несколько десятков миллионов долларов) со стороны номинально подчинённого ему посла Б.А. Бахметьева.

Впрочем, надо упомянуть ещё одну ловкую придуманную Бахметьевым юридическую увёртку, о которой мне не сказал Сазонов, но о которой я услышал позже от самого Бахметьева: и Бахметьев, и Маклаков были назначены Временным правительством, признанным всеми союзниками, тогда как Сазонов был назначен Колчаком и Деникиным, которые не были признаны в качестве всероссийского правительства, так каким же образом мог его контролировать Сазонов, чьё назначение было с международно-правовой точки зрения гораздо более шатким, чем бахметьевское или маклаковское назначения?

Сазонов был, так сказать, «местным» министром иностранных дел, не признанным союзниками и нейтральными государствами, а они с формальной точки зрения были по всем правилам назначены настоящим всероссийским и всеми признанным Временным правительством.

Не сомневаюсь, что Сазонов отлично понимал эту разницу, так как рядом с ним, в том же здании Маклаков выдавал все паспорта «именем Временного правительства». Сам Маклаков с удовольствием пользовался указанным различием в юридическом положении Сазонова и послов, назначенных Временным правительством, и давал понять это профессиональным дипломатам, относившимся к нему иногда свысока, хотя именно Маклаков-то и не мог на это ссылаться, так как по собственной вине не успел до большевистской революции вручить свои верительные грамоты.

Таким образом, всё было построено на чрезвычайно сложной фальши: Сазонов, в сущности, не был министром иностранных дел признанного правительства, Маклаков не был с международно-правовой точки зрения послом, хотя и был назначен признанным правительством, а Бахметьев был формально — юридически — совершенно правильно и назначен, и принят в качестве русского посла, но явно незаконно присвоил себе казённые деньги, коими распоряжался совершенно безотчётно и бесконтрольно. Если к этому прибавить ещё и общественно-политическое отношение и эфемерность правительств Колчака и Деникина с их изменчивыми границами, то неожиданно расширяющимися, то катастрофически сокращающимися, становится понятно, что Сазонову волей-неволей приходилось идти на компромисс со своей совестью. Нигде и никогда впоследствии я не почувствовал это так отчётливо, как в первом парижском разговоре с моим бывшим когда-то прямолинейным и властным начальником.

Перейдя наконец к нашей делегации, Сазонов выразился крайне резко о её составе, говоря, что, кроме меня, там нет ни одного лица, разбирающегося в дипломатии или знающего местную обстановку. Последнее было неправдой, так как В.Н. Кривобок прекрасно знал САСШ. Карцевский, конечно, да и Савицкий не были незаменимыми людьми в делегации, но С.П. Карасев был представителем военного ведомства, а такого представителя мы должны были иметь. Я не защищал сам состав делегации, в своё время я рассказал, как назначали её членов. Об этом я вкратце сказал Сазонову, говоря, что не могу считать себя ответственным за персональный состав делегации, но сама мысль об американской помощи белому движению была, с моей точки зрения, чрезвычайно плодотворна.

Вместо ответа Сазонов сказал мне: «Вы должны были поехать из Таганрога от Нератова один в Париж, а мы бы вам придали персонал и устроили дело. Вы явились бы в числе четырёх-пяти человек к Бахметьеву в сентябре, когда дело начиналось, и Бахметьев сделал бы то, что нужно». Сазонов не хотел признать, что нужда в делегации потому-то и была так остра, что Бахметьев занимался в САСШ чем угодно, только не помощью белому движению. Если бы я приехал в Париж один от Нератова, то дело кончилось бы ничем или в лучшем случае моим прикомандированием к нашему вашингтонскому посольству.

Вся беда заключалась именно в том, что в Северной Америке нужна была иная миссия, помимо и вопреки Бахметьеву, который, как это ни парадоксально, совершенно не был заинтересован в победе белого движения. Сазонов не желал этого понять, хотя я, рискуя испортить личные отношения с ним, говорил ему то, что подсказывала мне совесть.

Наш разговор превратился в страстный, но совершенно бесплодный спор, поучительный для меня лишь с одной точки зрения: он помог мне понять, какую злополучную роль сыграл в катастрофе белого движения тот зловещий «русский Париж» этого времени, который при всём своём ироническом отношении к собственным местным правительствам в Сибири и на юге России ничего положительного в дипломатическом смысле не предпринимал и, больше того, старался мешать тем, кто хотел это дипломатическое дело делать.

В конце тяжёлой для меня по личным переживаниям беседы я спросил Сазонова, каков же его план действий в отношении нашей делегации и что должен делать в Париже я в качестве представителя дипломатического ведомства, коего как-никак Сазонов был главой, а я одним из служащих. Сазонов, к сожалению, подтвердил то, чего я и ждал, сказав, что делегация остановлена в Париже без донесения об этом Деникину и без запроса правительства юга России. «Я останавливаю делегацию собственной властью и под мою личную ответственность», — сказал Сазонов.

Я спросил, как он, Сазонов, отнесётся к тому, что мы направим запрос Деникину, так как в наших инструкциях не имеется никакого указания на возможность остановки делегации кем бы то ни было, и раз уж Гронский фактически почти два месяца как подчинился остановке, то мы обязаны снестись с Деникиным. «Это меня не касается», — заметил мой министр. Наконец на вопрос, что лично он предписывает делать мне, Сазонов ответил: «Ничего. Ждать общего решения судьбы делегации. А пока вы свободны, как ветер».

На том эта «изумительная» аудиенция и закончилась. Какое же море горестных чувств обиды и за себя, и за Россию (ибо несмотря на все указанные компромиссы, Сазонов, несомненно, был патриотом) надо было пережить Сазонову, чтобы не видеть комическую, вернее, трагикомическую сторону своего решительного жеста. Он, руководитель международной политики белого движения, незаконно и самочинно останавливает крупное патриотическое дело только потому, что какой-то профессор гидравлики занимается дренажем казённых денег в Северной Америке! Но самое пикантное всё же оказалось в конце, когда Сазонов, расспрашивая меня о положении вещей на юге России, сказал, что он и сам не знает, является ли он в настоящий момент министром иностранных дел Деникина или нет. И при таких условиях он останавливал делегацию главного командования вооружённых сил юга России, ему не подведомственную! На этом и закончилась наша столь знаменательная беседа.

«Бывшие люди» на дипломатическом поприще

По выходе от Сазонова я встретил в посольстве целый ряд лиц, которых давно не видел и которые снова принялись за свою профессию — «дипломатию». Это был прежде всего мой бывший начальник барон Б.Э. Нольде, он как раз в момент моего выхода от Сазонова разговаривал с М.М. Винавером. Мы расцеловались, и Нольде представил меня Винаверу в самых лестных и преувеличенных выражениях. Тот, это делает честь его памяти, вспомнил меня по одному случаю, когда мы вместе были на одном вероисповедального характера замечательном заседании междуведомственной комиссии под председательством С.А. Котляревского и с участием кроме Винавера ряда других выдающихся юристов и общественных деятелей, как то Кони, Л.И. Петражицкого, князя Е.Н. Трубецкого и других.

Нольде пригласил меня к себе на другой день обедать. Вид у него был очень жизнерадостный, как у всех хорошо устроившихся русских парижан. Хотя обстановка была совершенно неподходящая для такого разговора, Нольде прямо мне сказал: «Белое дело? Да ни один из нас в Париже в него не верит. Мы все «бывшие люди» — я позавчерашний, а вы вчерашний». Остальная часть разговора носила общий характер из-за присутствия Винавера, который с таким видом, как будто он ничего другого в своей жизни не делал, стал делиться воспоминаниями о своём министерствовании по дипломатической части в Крыму. Видно было, что этот период своей жизни он считает самым блестящим, и сколько раз я ни встречал его потом, весной 1920 г. и в 1921 г., он говорил только о своём участии в крымском правительстве. Это показывает силу честолюбия Винавера, его страстное желание быть на крупном правительственном посту.

Я заключил post factum, что когда в 1917 г. при Временном правительстве Винавер, который мог бы, если бы захотел, занять министерский пост, отказался, не желая давать повод говорить в широких русских кругах о «еврейском засилье» при Временном правительстве, это была, с его точки зрения, большая жертва в пользу еврейства, всё же пришедшего к власти позже, совсем с другой стороны и в ином социальном и культурном виде. Какой богатый материал человеческого тщеславия таких людей, как Винавер, не был использован и царским правительством ко вреду самого же царского правительства!

Помимо Нольде, встречу с которым я предвкушал в другой обстановке, ожидая от неё очень многого для моей личной ориентации во всём, что делалось в Париже, я застал в посольстве многих из нашего дипломатического ведомства — большей частью старых знакомых, но также и новых заграничных служащих, которые были всё это время за границей, почему я и не имел возможности их узнать.

Из старых это был, во-первых, Н.А. Базили, бывший вице-директор канцелярии министра при директоре М.Ф. Шиллинге, ныне советник посольства при Маклакове, второе лицо после посла. Принимая во внимание, что Маклаков не был профессиональным дипломатом, Н.А. Базили должен был играть и играл на самом деле весьма важную роль в посольстве и вне его. Это был единственный человек (кроме самого Маклакова), который имел какие-то отношения с иностранцами и с французским Министерством иностранных дел.

Говорили, и, по-моему, не без основания, что Базили всё делает, чтобы скомпрометировать Маклакова, своего шефа, в глазах французов и других иностранцев. Действительно, достаточно было пять минут видеть вместе Маклакова, всегда чем-то возбуждённого и, по-моему выражению, сказанному, когда Маклаков выскочил с какого-то совещания, «как из бани», и всегда спокойного и любезного красавца Базили с его бесподобными бархатными чёрными глазами, созданными для лунных эллинских ночей, чтобы заметить, до какой степени эти два человека ненавидели друг друга. Базили, кстати сказать, оказывал громадное влияние на весь остальной персонал посольства, вызывая восхищение молодых дипломатов снисходительным третированием посла из аутсайдеров.

Вообще Маклакову на греков-левантийцев не везло: Севастопуло, прежний советник посольства при Извольском, погубил Маклакова тем, что отсоветовал ему идти на аудиенцию к президенту тогда, когда аудиенция была назначена, ещё при существовании Временного правительства, а Базили губил Маклакова ежедневно, изо дня в день, отравляя как внутреннюю, так и внешнюю обстановку его работы, и без того донельзя трудную. Маклаков, человек, бесспорно, очень умный, это прекрасно понимал, но по мягкости характера и при отсутствии всякой личной опоры в дипломатическом ведомстве держал его. А Базили так сумел себя поставить, что Сазонов и Шиллинг просто не позволили бы Маклакову его уволить, поскольку Базили не только вредил Маклакову, но и был при нём «своим человеком» Сазонова и Шиллинга. Он был им необходим, ибо благодаря ему они знали о каждом шаге Маклакова до того, как этот шаг был сделан, и, следовательно, могли его фактически остановить. Маклаков был под настоящим контролем Сазонова и Шиллинга и часто больше напоминал беспризорное дитя, чем посла в собственном посольстве.

За Базили шёл остальной персонал посольства. 1-й секретарь Колемин — тоже очень видный и красивый, как и Базили, но в более мужественном стиле и по умственным качествам далеко ему уступавший. Колемин был человеком безобидным, но иногда поражал всех парадоксальностью своих взглядов. В противоположность своему предшественнику В.М. Горлову, ярому полонофобу (за что он был послан Сазоновым дипломатическим представителем в Варшаву), Колемин был полонофилом и изумлял нас всех, развивая планы возрождения России под эгидой поляков, которые должны были сделать из России польскую колонию, так как, мол, русский народ в его трёх ветвях — Великой, Малой и Белой Руси — оказался неспособным к государственному правотворчеству, а поляки будто бы в избытке такими способностями обладают. Колемин, впрочем, был ярым приверженцем православия и, когда служил в нашей дипломатической миссии в Швейцарии, обратил в православную веру какого-то халдея. Политической роли в посольстве он не играл, но заведовал всей канцелярией посольства.

2-е секретари де Латур (из прежних французских эмигрантов, окончательно обрусевших) и Бубнов дополняли штат посольства, Латур — его украшая, а Бубнов — представляя тёмную сторону (именно он заведовал визами). Если Латур был просто исправным чиновником и хорошо воспитанным молодым человеком, ничего примечательного собою не представлявшим, но в конце концов явлением положительным, то Бубнов — феноменом редкого свойства. Во-первых, по своей предшествующей деятельности это был акушер. При каких обстоятельствах он попал в дипломатическое ведомство, сказать не могу. Во-вторых, в Париж он приехал из нашей мюнхенской миссии и имел, вообще говоря, репутацию германофила. Почему Маклаков принял его в посольство (или, вернее, Извольский, так как Бубнов был в Париже в царские времена) и почему он поручил ему такую ответственную часть посольской работы, как визы, да ещё при германофильской репутации, абсолютно непонятно.

Надо отдать должное Маклакову: при его непрочном положении в Париже в начале большевистской революции он никаких перемен в персонале не делал, боясь из-за неопытности расстроить работу посольства. Но эта консервативная тенденция в конце концов привела посольство к катастрофе, так как Базили сознательно стремился путём саботажа подорвать престиж Маклакова и выдвинуть на первый план себя как видного и опытного, «настоящего» дипломата, то, что французы называют dipl ornate de carriere[35]. Таким-то образом Базили и «подсунул» для виз Бубнова. Этот последний форменным образом «хоронил визы по первому разряду».

Мне пришлось иметь с ним несколько столкновений, так как он почему-то все дипломатические паспорта превращал в простые, отсылая их не в посольство, а в консульства; между тем разница между обыкновенным и дипломатическим паспортом огромная. Но если я, чиновник дипломатического ведомства, понимал и мог предупредить «пакости Бубнова», как мы их называли, то простому смертному не только не ускорялось получение визы через посольство, но, наоборот, рекомендация Бубнова неизбежно приводила к отказу. Все, конечно, знали маленький секрет посольства, а именно, что для тех, кому Базили хотел угодить, он устраивал визы в пять минут. Таким образом его влияние в русских кругах росло с волшебной быстротой.

До какой степени падения дошла эта область работы посольства, имевшая, конечно, огромное значение в практической жизни, видно, например, из того, что такой крупный чин нашего ведомства, как Нольде, который хлопотал через Бубнова визу в Бельгию, получил отказ — это член Гаагского третейского суда, кавалер ордена Почётного легиона, прекрасно известный французскому Министерству иностранных дел! Отказ был дан потому, что хлопотал Бубнов, а министерство принципиально ему отказывало. Так была поставлена при Маклакове эта важная сфера дипломатической деятельности. Я сам был свидетелем, как Нольде со слезами негодования на глазах пришёл к Маклакову, жалуясь на нанесённое ему «оскорбление», по его правильному выражению.

Конечно, такой человек, как Нольде, мог всегда исправить ошибку или, может быть вернее, систему Бубнова, но другие лица, вне Парижа, доверчиво обращавшиеся в посольство и ожидавшие в разных концах света спасительной визы, испытывали массу огорчений и непростительных задержек, а иногда и бесповоротных отказов только потому, что в посольстве сидел Бубнов, которого ненавидело французское Министерство иностранных дел. В этом отношении нерешительность Маклакова оборачивалась прежде всего против него самого. В Париже отлично знали репутацию Бубнова во французских кругах и если не имели предлога возмущаться, то смеялись над Маклаковым.

Из других атташе посольства отмечу князя Мусатова, человека порядочного, но болезненного. Впоследствии, через три года после описываемых событий, когда Маклаков его «сократил», Мусатов, не имея средств к существованию и по болезни будучи не в состоянии заниматься физическим трудом, застрелился сразу после получения бумаги об увольнении. Это, конечно, грех Маклакова, который всегда мог бы при его связях найти Мусатову какое-нибудь канцелярское место в одном из французских или русских учреждений, переполненных всякими совершенно бесполезными молодыми и здоровыми людьми.

Затем на положении атташе — формально 3-го секретаря посольства — был молодой человек Изразцов, сын известного миссионера протоиерея Изразцова в Буэнос-Айресе. Этот Изразцов просто числился в штате и исполнял мелкую канцелярскую работу. Наконец, в составе посольства работал один уже пожилой дипломат Дмитров, типичный дипломат из неудачников, носивший замечательную бороду а lа Генрих IV, но совершенно бесцветный по своим деловым качествам.

Кроме самого персонала посольства в том же здании помещался неопределённо большой штат С.Д. Сазонова и его начальника канцелярии М.Ф. Шиллинга. Там был наш бывший генеральный консул в Константинополе Шебунин, человек осторожный и дельный, но лишённый инициативы и рабски послушный начальству. Такие люди хороши на подчинённых ролях, но не годятся для ответственных постов. Он заведовал административно-хозяйственной частью дипломатического ведомства, т.е., попросту говоря, «сокращал» отдельных чиновников, избавляя ведомство от «лишних ртов». Впоследствии Шебунин приобрёл имение во Франции. Говорят, он успел «отложить» кое-что за время своей работы у Сазонова и заменившего его М.Н. Гирса. Не берусь судить о бережливости Шебунина, но даже если он скопил деньги на этой работе, она носила совершенно непристойный характер обездоливания своих сослуживцев, из коих многие по своим качествам стояли гораздо выше Шебунина.

Помогал Шебунину в этом деле и Л.X. Ревелиотти, о котором я в своё время писал. Этот ловкий и беззастенчивый левантиец типа Базили, но без чарующих внешних качеств последнего и без его дипломатической утончённости, особенно усердно выискивал, кого бы из лиц, получающих казённое содержание, «ликвидировать» без всякого шума, например за дальностью расстояния взять и «сократить» все дипломатические штаты в Персии, не заботясь о том, в каком положении окажутся там русские подданные.

В противоположность Шебунину, в котором обманчивая наружность толстяка заставляла предполагать добродушие, в поведении и самой наружности Ревелиотти было что-то хищное. Ко мне он бросился с радостью, как к старому знакомому, и поскольку американская делегация вызвала в наших дипломатических кругах много шума и разговоров, ибо в ней видели попытку «свергнуть» всемогущего Бахметьева, то, как человек левантийской складки, Ревелиотти решил, что я сейчас «на виду», и афишировал свою близость ко мне. Мало того, он чуть ли не в первый день моего приезда предложил мне немедленно войти в состав сазоновской канцелярии и, по его циничному выражению, «сидеть на казённых деньгах, пока они не кончатся». Я поблагодарил его за внимание, но заявил, что пока связан с американской делегацией и покидать её при настоящих условиях не считаю для себя возможным.

Кроме этих лиц в составе сазоновской канцелярии был ещё секретарь Сазонова Петров, которого когда-то царское правительство (вернее, Сазонов) не решилось послать в большое посольство из-за недостаточно аристократической фамилии. Позже тот же Сазонов сделал его своим секретарём, и Петров (которого не надо смешивать с Петровым-Клинским, переметнувшимся к большевикам ещё осенью 1917 г.), молодой человек без единого волоса на голове, старался во всём походить на «секретаря министра», с весьма значительным видом докладывая Сазонову о том или ином посетителе. Ничего другого, впрочем, он не делал.

В том же здании посольства, но на неопределённом положении были ещё два лица, немаловажных по своему значению: первый — небезызвестный нам А.Н. Мандельштам, доктор международного права и бывший 1-й драгоман нашего посольства в Константинополе, а второй — посол в Риме М.Н. Гирс, сын бывшего министра иностранных дел при Александре III Николая Карловича Гирса.

А.Н. Мандельштама я давно знал, встретились мы радостно, так как личные отношения наши были хорошими. Я описывал уже, как в 1917 г. Мандельштам не удосужился приехать в Россию, чтобы занять там пост директора Правового департамента, и как мне пришлось из-за этого единолично исполнять обязанности юрисконсульта Министерства иностранных дел во всё время Февральской революции. Сазонов не любил Мандельштама, в своё время я рассказывал, почему и как это случилось. Мандельштам был в смертельной обиде на Сазонова за то, что тот после ухода Нольде во II Департамент в 1916 г. назначил начальником Юрисконсультской части не его, Мандельштама, а совершенного новичка в министерстве профессора М.И. Догеля.

Эта обида и помешала Мандельштаму вернуться в 1917 г. в Россию, и он сидел в Швейцарии, печатая там на французском языке книгу «Le sort de Г Empire Ottoman». Книга вышла накануне большевистской революции. Мандельштам, со свойственным ему невезением, написал громогласное предисловие, где восхвалял и П.Н. Милюкова, и А.И. Гучкова, и А.Ф. Керенского, и вообще всё Временное правительство как первого состава с князем Г.Е. Львовым, так и второго. Но только эта книга вышла, не успев даже дойти до России, как произошёл переворот и Временное правительство кануло в Лету. Лесть Мандельштама, таким образом, потеряла практическое значение для его дипломатической карьеры.

Случилось, однако, другое — началась гражданская война, снова выплыл на свет божий Сазонов и приехал в Париж во время Версальской конференции 1919 г. За неимением другого юрисконсульта — знатока международного права он пригласил Мандельштама. Тот согласился, так как никаких других перспектив не было, и после шумных фанфар деятелям Февральской революции стал фактически вдохновителем дипломатии белого движения. Так два врага волей-неволей сошлись и стали, стиснув зубы, работать вместе. В особенности пикантным оказалось положение Мандельштама, который только что собирался делать карьеру в «революционной России».

На практике из этого неожиданного сотрудничества Сазонова и Мандельштама вышло нечто весьма мало полезное и для России, и для белого движения. Дело в том, что сам Сазонов в международном праве вовсе не был силён, он мог давать Мандельштаму только самые общие инструкции, а всё остальное предоставлял своему юрисконсульту. Я уже отмечал, что Сазонов по свойству своего характера скорее давал свободу своим ближайшим сотрудникам, чем её стеснял, оставляя на них и ответственность. Здесь же, даже если бы он был недоволен Мандельштамом, он не мог заменить его никем другим, и таким образом Мандельштам получил carte blanche в своей работе.

Михаил Николаевич Гирс

Ниже я сообщу содержание моей подробной беседы с Мандельштамом, из которой мне стало ясно, почему и как Сазонов — Мандельштам потерпели такое жестокое крушение в эпоху Версальской конференции. Теперь же, чтобы не прерывать хронологической последовательности изложения, перейду к другой фигуре на нашем дипломатическом горизонте, о которой я знал доселе только понаслышке, — к М.Н. Гирсу.

В Петрограде в эпоху мировой войны мне пришлось встречаться с его братом Николаем Николаевичем Гирсом, бывшим ранее послом в Вене. Это человек классической дипломатической школы, действительно опытный и изучивший своё ремесло, но в это время он уже был не у дел. М.Н. Гирс заменил моего дядю Н.В. Чарыкова на посту посла в Константинополе в 1912 г., при нём 19 октября ст. ст. 1914 г. была объявлена война Турции, и он со всем составом посольства через Румынию прибыл в Россию. Затем во время войны М.Н. Гирс был назначен послом в Рим, где и оставался до советской революции.

От Чарыкова я имел о Гирсе много биографических сведений. Факты рисовали его как человека безупречной старой дипломатической школы во всём, что касается форм дипломатического общения и приёмов работы. Человек большого и разностороннего дипломатического опыта (Гирс был и в Америке, и на Дальнем Востоке, и на Ближнем, и в Европе), в возрасте далеко за 60 лет, он был пунктуальным исполнителем министерских инструкций, ничего самостоятельного за всю свою жизнь не сделал, и политические симпатии его были неясны. Так, например, я доподлинно знаю от лиц, беседовавших с ним в 1913 г., когда он был константинопольским послом, что он видел спасение России в союзе с Германией, но во время войны он выглядел, как и все остальные чиновники ведомства на активной службе, более или менее убеждённым антантофилом. Никаких проявлений германофильства он тогда не обнаруживал.

Несмотря на свой опыт, Гирс никогда не претендовал на пост министра, да его и не прочили в министры, так как знали его несамостоятельность. Зато он был на очень хорошем счету в качестве дипломатического агента, и его исполнительность почиталась образцовой. Даже после начала войны с Турцией Гирсу удалось внушить Сазонову, что русское посольство в Константинополе действовало здесь безупречно, хотя, конечно, союзники могли не допустить войны, разоружив и выведя корабли «Гебен» и «Бреслау» из Константинополя.

Гирс всегда отличался большим эгоизмом и чисто чиновничьим карьеризмом, для него на первом месте было его собственное положение, а уж потом Россия. Наш бывший посланник в Китае И.Я. Коростовец рассказал мне характерный эпизод из времён боксёрского восстания, касавшийся Гирса, который в это время был нашим посланником в Пекине и вместе с другими иностранными посланниками подвергался осаде восставших китайцев. Когда Коростовец, прикомандированный в то время от Министерства иностранных дел к экспедиционному корпусу, пришёл в Пекин с войсками и освободил Гирса из осаждённого дипломатического квартала, тот вместо всяких излияний по поводу столь исключительных исторических событий с горечью пожаловался ему, что из-за осады он, Гирс, потерял возможность занять место посланника в Швейцарии, которое тогда освободилось и уже было замещено другим. Таков был Гирс, которому пришлось играть очень видную роль в антибольшевистском движении при Врангеле и позже.

Гирс имел один физический недостаток, который сумел обратить в преимущество: он был глуховат. Впрочем, злые языки говорили, что глухота мешала ему слышать только тогда, когда ему этого почему-нибудь не хотелось. Во всяком случае, он обходился без трубки и лишь иногда подносил руку к уху, но я сам был свидетелем, как, и не поднося руку к уху, он подавал реплики, говорившие о том, что он прекрасно слышит окружающих. В какой мере это был «мнимый глухой» и в какой мере настоящий, не берусь утверждать.

Гирс был выписан в Париж из Рима после смерти Извольского, последнего царского посла во Франции, чтобы заменить его в так называемом Политическом совещании, состоявшем из Сазонова, Извольского, Маклакова, Чайковского и Савинкова. Все ноты Сазонова Версальской конференции отправлялись от имени Политического совещания, предварительно там обсуждались и одобрялись. Никакой другой роли, кроме этого участия в совещании, Гирс не играл, но ни для кого не было тайной, что Гирса вызвали не столько для замены покойного Извольского в совещании, сколько для замены Сазонова, если тот будет уволен южнорусским или ранее, при жизни Колчака, сибирским правительством.

Гирс был старейшим из русских послов и первое время после большевистской революции был фактическим руководителем действий оставшегося без правительства русского дипломатического корпуса за границей. Ко времени моего приезда в Париж Политическое совещание уже распалось, Савинков уехал, Чайковского тогда тоже не было, а заменять Савинкова не собирались. Позже я укажу на попытки воскресить это совещание.

С Гирсом я не был знаком, и меня потом познакомил с ним Сазонов. Гирс сделал любезное лицо и сказал, что он мою фамилию слышал и знает меня как заместителя Нольде. В это неопределённое время, когда сам Сазонов не знал, министр он или нет, Гирс появлялся иногда в посольстве, любезно беседовал с членами дипломатического ведомства, заходил на короткое время к Сазонову и никогда — к Маклакову, подчёркивая этим, что пришёл, так сказать, в качестве частного лица. Мы знали, впрочем, что недалеко то время, когда Гирс появится на горизонте, как Deus ex machina[36], для решения вопроса о главенстве в дипломатическом ведомстве.

При всей своей вылощенности и дипломатической внешности Гирс не производил впечатления человека, у которого были большие связи с иностранцами, но таких связей не было к этому времени и у Сазонова, несмотря на его столь недавнее блестящее положение во время мировой войны. К тому же его маленькие медвежьи глазки и подозрительная глухота не вызывали расположения к нему, в отличие от Сазонова, который мог иногда кривить душой, как в данный момент в вопросе об американской делегации, но всё же страдал избытком прямодушия и лояльности. Гирс казался человеком очень скрытным, хитрым дипломатом-византийцем, он не был популярен среди наших служащих, а чиновников центрального дипломатического управления знал далеко не всех. Поскольку, однако, все служащие дипломатического ведомства искали кого-либо, чей авторитет мог бы быть основан на объективных данных — старшинстве назначения, положении посла и других подобных обстоятельствах, а два других посла — Бахметьев и Маклаков — были в дипломатии новичками, то выбор должен был пасть на Гирса.

Отмечу ещё, что в Лондоне после смерти графа Бенкендорфа посла не было ввиду решения Временного правительства не отправлять туда Сазонова, назначенного царским правительством в Лондон накануне Февральской революции. В 1917 г. там был поверенным в делах К.Д. Набоков, а потом Сазонов, будучи недоволен Набоковым за то, что тот не сумел завязать сношения с английскими кругами, заменил его Б.В. Саблиным, прежним 1-м секретарём лондонского посольства. Это назначение было парадоксальным по своим мотивам. Если бы Колчак и Деникин отнеслись столь же сурово к Сазонову, как он к Набокову, то Сазонов должен был бы быть давно уволен, ибо абсолютно никаких связей с иностранцами не имел.

Послать к гонцам к Деникину?

После аудиенции у Сазонова и встреч в посольстве с моими сослуживцами, сопровождавшихся неизбежными взаимными расспросами, по возвращении в отель я вторично увиделся с Гронским и передал ему мой обстоятельный, но неутешительный разговор с Сазоновым. Для Гронского рассуждения начальника моего ведомства в основном не были ясны. Когда я заметил, что юридически Сазонов и не имел, и не имеет права останавливать делегацию, Гронский согласился, сказав, что всё же ему приходится считаться с фактической парижской обстановкой и он не желает никоим образом вызывать конфликт своим упорством.

Что конфликт был бы неизбежен, после разговора с Сазоновым я понимал, но неизвестно, как бы он кончился для Сазонова, который сам ожидал своей отставки от Деникина. Я был уверен, что если бы Гронский немедленно или даже теперь, после моего приезда, телеграфировал Деникину, то мы получили бы от него приказ сейчас же ехать дальше. Это я и высказал Гронскому, добавив, что Сазонов мне решительно заявил, что наши непосредственные сношения с Деникиным его не касаются. Гронский меня спросил, как сделать этот запрос шифром не через посольство, ибо жаловаться на Сазонова через посольство значило бы рассориться насмерть со всем дипломатическим ведомством. Я предложил прибегнуть к помощи военного агента, который имел особый военный шифр и никакому сазоновскому или маклаковскому контролю не подлежал. Мы были посланы от главного командования и, следовательно, имели право использовать военного агента для непосредственных сношений.

Гронский решительно заупрямился, заявив, что изучил парижскую обстановку, что все здесь находятся под стеклянным колпаком и каждый шаг нашей делегации моментально станет известен. Если бы с нами был С.П. Карасев, то это ещё удалось бы сделать без шума, так как Карасев как представитель военного ведомства мог бы использовать военный шифр для своих целей, не возбуждая никакого подозрения, а теперь, поскольку военная агентура помещалась тоже в здании посольства, огласка была бы неминуема. Я, однако, не мог удовольствоваться этим отрицательным решением, тем более что тот или иной план выхода из нашего тупика должен был быть найден.

Гронский сказал мне, что всё, что он может сделать, — это собрать делегацию и обсудить вопрос о дальнейшем, говоря, что делает это для меня, так как все остальные члены с ним согласны. Он, по-приятельски шутя, говорил, что «парижский тупик» очень приятная вещь, что нас остановил Сазонов — он и несёт ответственность за свой поступок, мы же можем предаваться dolce far niente[37] на совершенно законном основании. Я понял из этих полушутливых-полусерьёзных слов Гронского, до чего «парижская волна» захватила всю нашу делегацию.

Вечером того же дня делегация собралась в моём номере, так как он был двойным (Кривобок и я помещались рядом, с общей дверью). Савицкий, кстати сказать, жил от нас отдельно. Накануне он сидел со мной весь вечер, а потом ушёл к себе в свой отель, помещавшийся в Сен-Жерменском предместье недалеко от нас, где когда-то до войны жил и я. Все остальные — Гронский, Карцевский, Кривобок и я — жили в «Hotel des Saints Peres».

За вечерним чаем, который совершенно не соответствовал французским обычаям, но из любезности к нам, «хорошим клиентам», доставлялся к нам в номер, мы впятером принялись обсуждать наше положение. Началось, между прочим, с выдачи мне жалованья за время моей болезни и отлучки. Оно исчислялось в долларах, которые, однако, были превращены во франки по текущему курсу. Затем я доложил о моём визите к Сазонову, не скрывая ничего, даже нелестного мнения последнего о персональном составе делегации. Особенно возмущён был Кривобок, который действительно владел английским языком в совершенстве и знал североамериканскую обстановку.

Первый вопрос, поставленный Гронским перед делегацией, заключался в том, надо ли принимать экстренные меры, чтобы снестись с Деникиным по поводу остановки делегации, и какие именно — шифрованная телеграмма, подробное донесение или какой-то иной путь. Что касается немедленной поездки в Америку вопреки Сазонову, то Гронский отверг эту мысль, хотя и не мешал остальным высказываться. Все, кроме меня, который воздержался, так как, приехав 24 часа назад, не знал в достаточной мере парижскую обстановку, присоединились к мнению Гронского, решив, что ехать самовольно нельзя и с остановкой приходится мириться.

Но по вопросу о сообщении Деникину мнения разделились. Все считали, что так или иначе надо реагировать на незаконную остановку делегации, причём большинство из соображений житейско-оппортунистического характера высказывалось против экстренных мер вроде применения военного шифра — единственного, что могло сдвинуть нашу делегацию с мёртвой точки. Панический страх испортить отношения с Сазоновым явно толкал моих коллег в том же направлении, что и личные интересы. Только Кривобок решительно готов был ехать в Америку если не немедленно, то сразу же после экстренного запроса с помощью военного шифра. Он поддержал моё предложение. Гронский, Савицкий и Карцевский высказались против.

Что касается письменного донесения, то это вызвало большие споры. Всего в письме не напишешь, обстановка-де меняется очень быстро, у Деникина может остаться неясное впечатление, неизвестно, в какую минуту попадёт к нему донесение и кто окажется тогда его советником. Особенно горячо возражал против посылки такого донесения Савицкий — казначей делегации (Кривобок был её секретарём).

Савицкий выдвинул следующий план, показавшийся нам тогда необыкновенно остроумным: он предложил свои услуги в качестве «гонца» и «докладчика» делегации, сказав, что готов немедленно или, во всяком случае, через сравнительно короткое время отправиться на юг России и лично Деникину или тому главе южнорусского правительства, который в случае чего заменил бы Деникина (эта возможность не исключалась нами уже тогда), подробно объяснить положение дела с остановкой делегации Сазоновым. Савицкий ставил лишь одно условие своего отъезда — чтобы он сохранил своё жалованье члена делегации и получил бы, кроме того, деньги на дорогу «по себестоимости», заранее предупреждая, что возьмёт на себя за плату некоторые поручения от парижского Земгора в Константинополь.

Я внёс в его предложение лишь одну поправку, а именно, что дорога на юг России должна быть оплачена либо за счёт Земгора, либо за наш счёт, но никак не одновременно двумя учреждениями, причём высказал опасение, что фон Замен, финансовый агент, может отказаться выдать экстренные суммы на поездку члена делегации обратно в Россию, так как такая возможность в наших бумагах не предусматривалась. Гронский не только согласился со мной, но прямо сказал, что всё, что он может, если делегация согласится с посылкой Савицкого на юг России, — это продолжать считать Савицкого членом делегации и платить ему причитающееся жалованье за время его поездки. Савицкий с этим согласился, но решительно настаивал на совмещении своих обязанностей с платными поручениями от Земгора, который оплатит ему и дорогу. Конечно, не будь мы в таком критическом положении и прояви Гронский гражданское мужество, решившись поехать в Америку вопреки остановке делегации Сазоновым, такое совмещение земгоровских обязанностей со званием члена делегации главного командования, да ещё в САСШ, тогда как Савицкий ехал на юг России, вызвало бы резкий протест с нашей стороны.

Но надо было прибегнуть к решительной мере, Савицкого мы знали (я, правда, меньше других, так как отстал от делегации по болезни) и ему верили. Поручить ему лично объяснить Деникину положение вещей и, само собой разумеется, послать с ним, кроме того, подробное письменное донесение казалось нам в высшей степени удачным выходом. То обстоятельство, что Савицкий хотел «подработать» при помощи Земгора, не являлось бы криминальным, если бы он всё же достиг такой важной политической цели, как дальнейшее продвижение нашей делегации. Как бы то ни было, с предложением Савицкого и Гронский, и все мы согласились, не испытывая никаких опасений в отношении его результатов.

Было решено отправить с Савицким подробное донесение, составить каковое было поручено самому Савицкому и мне. Было предусмотрено также, что в случае удачного исхода миссии Савицкого мы получим телеграфное предписание Деникина следовать дальше. С этого момента мы, конечно, нисколько не зависели бы от настроений Сазонова, Бахметьева или других лиц, не заинтересованных в успехе нашего дела или ему враждебных. Савицкому пришлось бы тогда так же догонять нашу делегацию, как я догонял её из Новороссийска. Это решение вызвало у членов делегации ликование, а у некоторых и сожаление, что приятной парижской жизни скоро может прийти конец. К чести делегации, однако, надо сказать, что предложение Савицкого в конце концов было принято единогласно.

Вторым вопросом, поставленным Гронским, был вопрос о нашей работе в Париже. Я поинтересовался, что было сделано с материалами, которые мы привезли для пропаганды против большевиков. Оказалось, ровно ничего, за исключением предварительных переговоров Кривобока с парижскими кинематографическими фирмами касательно показа лент, взятых с собою из ОСВАГа в Ростове-на-Дону. Кривобок, боясь, что делегация остановлена навсегда, вступил в эти предварительные переговоры. Гронский, однако, не позволил ему продолжать их, так как ленты предназначались для САСШ.

Когда я задал недоумённый вопрос, где же наши материалы и почему делегация бездействовала, то узнал, что материалы находятся в подвалах посольства нераспечатанные и готовые к отправке в Америку в любой момент. Итак, почти двухмесячное пребывание делегации в Париже прошло бесследно. В этом, конечно, была вина Гронского как шефа да и остальных членов делегации. Я спросил, как Маклаков, Сазонов и другие отнеслись к этому материалу, такому драгоценному по своей свежести и полноте. Мне ответили, что и Маклаков, и Сазонов, и прочие чины посольства и дипломатического ведомства боятся, что будут перемены в составе главного командования, и если вместо Деникина придёт кто-то другой, то будет ли ему приятно восхваление его предшественника? Деникина, таким образом, хоронили раньше времени, а о борьбе с большевиками, по-видимому, никто в Париже серьёзно не думал.

Парижская обстановка становилась мне всё яснее и яснее. Я не мог скрыть своего негодования и, несмотря на мои родственные отношения с Гронским, обвинил и его, и всю делегацию в дефетизме. Гронский оправдывался, ссылаясь на неопределённость с отъездом делегации; он ожидал счастливого оборота событий, который дал бы возможность делегации «сняться с места». Этого не случилось. Все материалы — одиннадцать ящиков — нераспакованных — лежали в посольстве, вместо того чтобы быть немедленно использованными для европейской печати. Правда, всё это предназначалось для Америки, но одно из двух: или надо было всяческими средствами ускорить отъезд в Америку, или пустить в дело хотя бы для Европы наши исключительные по своему богатству материалы. Если не считать нескольких данных Гронским интервью, время пребывания делегации в Париже оказалось попросту потерянным для белого движения.

Гронский, между прочим, сказал, что в конце марта ему придётся поехать в Англию для получения требуемой суммы на уплату жалованья делегации, так как фон Замен, общеевропейский распорядитель казёнными деньгами, жил постоянно в Англии и лишь время от времени наезжал в Париж. Я воспользовался возможностью поездки Гронского, чтобы поднять вопрос о перевозке части материала в Англию, где интерес к борьбе с большевиками был гораздо сильнее, чем во Франции, в то время занятой почти исключительно внутренними неурядицами ввиду сильного рабочего движения и всеобщей неустойчивости социальной жизни после войны. С другой стороны, всё, что попало бы в английскую печать, было бы важно и для Северной Америки, поскольку появилось бы на общем для них языке. Делегация со мной согласилась, и было решено, что вместе с Гронским поеду и я с целью использования собранного нами в Ростове-на-Дону материала в английской печати. Мне хотелось побывать в Англии и по личным мотивам, там у меня было много друзей, там находились мои научные работы и вещи, оставленные при отъезде из Лондона в Россию в 1914 г. у одного моего приятеля-англичанина.

Так кончилось наше первое парижское заседание делегации с моим участием.

Ахиллесова пята парижского Земгора

Надо прибавить, что если в политическом отношении стараниями Сазонова и всего посольства делегация была приведена в бездействие, а из-за инертности и мягкости Гронского не вступила в общение с европейской печатью, то в общественной жизни русской колонии в Париже она заняла известное место, становившееся все более и более значительным. Наш отель посещался русскими общественными и политическими деятелями, общение происходило и за завтраками, которыми делегация угощала своих гостей за общий счёт, и за обедами, и за чаями, подававшимися в номера в самое разное время. Завсегдатаями бывали члены парижского Земгора, профессора, члены Государственной думы, Государственного совета, партийные и общественные деятели. О наиболее интересных встречах и обедах, из которых вырос целый ряд эмигрантских учреждений весьма большого значения (так, например, здесь, в нашем отеле, зародились целые отрасли деятельности парижского Земгора, здесь возникла первая заграничная академическая русская группа, здесь же возобновила свою деятельность после приезда из Лондона П.Н. Милюкова кадетская партия, впоследствии распавшаяся, и т.д.), я не премину рассказать в своём месте.

Как-то так выходило, что наша американская делегация бессознательно отошла по духу от Америки и иностранцев и перешла к организации эмиграции. Говорю «бессознательно», потому что о близости последнего печального этапа вооружённой борьбы с большевиками на территории России никто не думал, и если в Париже занимались общественной деятельностью, то, с одной стороны, по инерции, по привычке к общению русских между собой и из-за жажды деятельности, а с другой — из-за почти полного отсутствия связей с французами и другими иностранцами. Кроме того, на парижской поверхности плавали какие-то русские деньги, другой вопрос — откуда они взялись. Были ли они бахметьевские или иного происхождения, не могу сказать.

Профессор Е.В. Аничков, первый председатель парижской академической группы и один из её инициаторов, хвастался тем, что он ни одной копейки «казённых» или «общественных» денег не получает, а всё зарабатывает личным трудом — уроками, журналистикой и т.п. Аничков был исключением, все остальные находились на каком-нибудь русском казённом или общественном «пайке». Своим трудом тогда, как правило, ещё никто не зарабатывал. Зато размах некоторых предприятий, например издательского дела, в парижском Земгоре был изумительный, русским писателям — Мережковскому, Бунину, Куприну, Алексею Толстому — выплачивались крупные суммы в виде авторского гонорара, и далеко не им одним. Таким образом, если не дипломатическая, то общественная роль нашей делегации была велика, хотя и не имела никакого отношения к САСШ.

Отмечу здесь, что все эти банкеты — трудно их назвать иначе — самого разнообразного характера, с хорошим вином (красным шампанским «Поммар муссе») добросовестно оплачивались членами делегации из своих личных средств, поровну между нами четырьмя (Гронский, Карцевский, Кривобок и я). Савицкий отдельно от нас участвовал в расходах, только если сам присутствовал на банкете или если банкет организовывался по решению всей делегации. Мы четверо несли поровну наши общеделегатские издержки, хотя Гронский получал жалованье значительно большее, чем мы, простые члены делегации, и казалось бы естественным, чтобы расходы на представительство падали на председателя если и не исключительно, то в большей мере. Но мы не протестовали, так как о деньгах тогда не думали, ожидая дальнейшего движения в Америку. Надо прибавить, что все мы были на ты и жили дружно.

На другой день мне открылась новая страница русского Парижа. Я говорю о парижском Земгоре в лице князя Г.Е. Львова и его верного помощника В.В. Вырубова, к которым я был приглашён на завтрак. Мы — Гронский и я — пунктуально в час дня были у князя Львова, занимавшего превосходную большую барскую квартиру около Елисейских полей, в которой жили он, В.В. Вырубов и М.А. Стахович, числившийся послом в Мадриде, но оттуда уехавший из-за дороговизны испанской жизни. Это был мой первый завтрак в Париже в русском доме, и после юга России, Константинополя и прочих убожеств я был поражён роскошью и барством — чисто русским барством — у князя Львова. Позже я слышал, что Львов перешёл на гораздо более скромную ногу, но тогда он был в апогее своего влияния и могущества, и завтрак, устроенный Гронскому и мне, где кроме нас двоих присутствовали Львов, Вырубов и Стахович, был превосходный, старорежимный.

Львов и Вырубов были любезны и гостеприимны так, как могут быть русские люди, — от всей души, и Стахович также. Стахович, узнав, что я сын писателя Гарина-Михайловского, рассказал, как он во время русско-японской войны подвергся из-за моего отца смертельной опасности. При обстреле какой-то японской позиции в палатке Куропаткина из штатских было только двое — Стахович и мой отец. Вдруг начался обстрел палатки главнокомандующего. Куропаткин приказал штатским, т.е. Стаховичу и моему отцу, покинуть палатку. «А вы, генерал, останетесь?» — обратился мой отец к Куропаткину. «Я военный, я останусь», — ответил Куропаткин. «Ну тогда и мы остаёмся, не правда ли, Михаил Александрович?» И Стахович, по его словам, проклиная в душе моего отца, должен был оставаться на позиции, пока не кончился обстрел.

Князь Львов очень интересовался положением на юге России. У него я впервые услышал пессимистическую ноту (если не считать приведённой выше фразы Нольде о том, будто бы никто в Париже не верит в белое дело). Львов очень осторожно и как бы мимоходом говорил о том, что надо приготовиться к испытаниям и, по его мнению, заняться устройством заграничного русского центра, но уже не чисто политического свойства, каким было Политическое совещание, о котором я говорил выше, а на широком общественном базисе.

Львов не говорил о безнадёжности борьбы с большевиками на русской территории, но и не возлагал на неё больших надежд. «Мы, парижане, так много вынесли разочарований от Добровольческой армии — то вдруг молниеносные успехи, и армия доходит до Орла, то стремительно отступает к самому Чёрному морю. Всё это как-то фантасмагорично, нет плана, нет единства ни в чём — ни в военных операциях, ни в политике. Какова политика Деникина? Мы её не понимаем». По словам Львова выходило, что вина Деникина в политическом отношении — в том, что он недостаточно «левый». Накануне я выслушал от Сазонова упрёк в «левизне» Деникина, а теперь — в его «правизне».

Львов тоже говорил о неопределённости линии поведения Деникина. Гронский рассказал, как он в аграрной комиссии у Деникина остался в единственном числе и как П.Б. Струве и А.В. Кривошеин непоколебимо стояли на принципе неприкосновенности частной помещичьей собственности. В этих нападках было много справедливого, но меня интересовало другое: как господа парижане представляют себе борьбу с большевиками? Я задал этот вопрос моим гостеприимным хозяевам. Вырубов сейчас же ответил: «В России всё идёт особенным образом: неизвестно, как началась большевистская революция; неизвестно, как кончится. В один прекрасный день мы получим из России телеграмму: приезжайте, большевики кончились». Все рассмеялись, хотя Вырубов говорил совершенно серьёзно, без малейшего намёка на шутку.

Львов ответил так: «Большевизм кончится независимо от вооружённой борьбы, выдохнется, и вот когда он кончится, тогда начнётся анархия, так как в советской России под гнётом большевиков никакая политическая партия не может сорганизоваться и выработать программу действий. Наша задача — людей, находящихся на свободе в Европе, — заключается в том, чтобы обдумать за русский народ его пути и дать ему план должного преобразования России во всех областях». Затем Львов при одобрении Вырубова и Стаховича стал развивать план соглашения прежних русских партий между собой не столько для практических вопросов борьбы с большевиками, сколько для создания этого плана переустройства России.

«Но нельзя же в Париже создавать русскую конституцию, — заметил я, — в особенности при вашем, князь, пессимистическом взгляде на Добровольческую армию». — «Наша ставка, — сказал Львов, — не на Добровольческую армию, в которой мы, парижане, давно или недавно — это неважно, но окончательно разочаровались, а на здравый смысл русского народа, который не сможет долго терпеть такую безумную и преступную власть, как большевики». И Львов стал приводить целый ряд фактов об отношении крестьян к советской власти. Другими словами, это была ставка на «внутреннее антибольшевистское движение», которое уже потому было бы ценно, что шло бы не «сверху», а «снизу».

Тогда ещё не говорили об «эволюции большевизма», о том мифическом превращении тигра в ягнёнка, о котором так много говорили позже в некоторых кругах эмиграции. Рассуждения Львова показывали мне, что в Париже явно не питали никаких иллюзий в отношении Добровольческой армии и вообще идеи вооружённой борьбы с большевиками, но зато там явно питали иллюзии насчёт какого-то «внутреннего антибольшевистского движения». Было интересно и другое — стремление написать в Париже русскую конституцию. Оно, как я потом убедился, было у многих и очень многих. Вырубовское представление о спасительной телеграмме, которая известит парижан о конце большевизма, было также характерно для обывательских кругов самой первой русской эмиграции. Бывшие вожди русского общественного движения, ещё недавно находившиеся во главе России, как князь Львов, органически не могли представить себе, чтобы Россия сумела как-то обойтись без них в будущем.

Но, в отличие от других политиков чистой воды, Львов считал, что не следует ограничиваться написанием русской конституции, что нужно жить злобой дня, т.е. думать о русских беженцах (слово «эмигрант» вошло в употребление позже). Эти задачи Львов понимал в самом широком смысле — и образовательные, и экономические, и культурные, от самой кропотливой благотворительности до создания новых кадров русской интеллигенции и сохранения прежних. Львов даже предвосхищал будущее. Удивительно, что тогда, ещё до падения Деникина, у Львова были такие широкие взгляды на русскую эмиграцию. В его разговоре сквозил практический подход во всём, что касалось общественно-культурной работы, и его предвидение в этой области было замечательно.

Зато в политическом отношении князь Львов проявлял наивность, рассчитывая на «внутреннее антибольшевистское движение» в России, независимо от вооружённой борьбы, и на возможность его возникновения в организованных формах в русском крестьянстве под советской властью. Ещё больше наивности было в стремлении во что бы то ни стало написать конституцию для России и привезти её из Парижа в Москву для исполнения.

В оправдание Львова можно только сказать, что указанные наивные взгляды впоследствии громогласно проповедовались такими профессиональными политиками, как П.Н. Милюков и прочие, у которых не было зато такой широты культурно-общественного горизонта. Впрочем, эта широта на иноземной почве, в тяжких условиях тогдашней и ещё более — последующей русской жизни в Париже и оказалась ахиллесовой пятой парижского Земгора. Его учреждения развернулись не на «зарубежную» ногу, а на прежнюю, российскую.

Другой вопрос, который меня интересовал, — это отношение иностранцев к русским делам. Интересно было знать мнение Львова и в особенности Вырубова (у него было гораздо больше связей с французами, чем у Львова, который в своё время вследствие недостаточного знания иностранных языков, в том числе и французского, не мог быть назначен министром иностранных дел на место Милюкова, а был назначен Терещенко, знавший иностранные языки, но никак не подходивший для занятия такого поста). В Париже князь Львов лично был знаком с небольшим числом иностранцев, бывавших в России и знавших русский язык. Вырубов же поддерживал отношения с французами очень удачно и ещё более удачно пользовался своей близостью к Львову.

По словам Вырубова, ни о какой помощи иностранцев (вернее, союзников, потому что об остальных говорить не приходилось) в настоящих условиях нельзя было мечтать. В частности, Франция переживает внутренний кризис, который неизвестно как кончится. Грандиозная убыль мужского населения в самом активном возрасте подняла на небывалую высоту спрос на физическую рабочую силу, и во Франции сейчас происходят геологические сдвиги социальных слоёв, означающие катастрофу для некоторых кругов мелкой и даже средней буржуазии, а также французской интеллигенции. Растёт влияние рабочего класса и крестьянства.

Этот крупнейший внутренний кризис не позволяет думать о французской интервенции в русские дела, даже в форме частичного участия в общесоюзнической акции. Рабочее движение было настолько сильно, что к 1 мая ожидалась попытка коммунистического переворота, и вся надежда французской буржуазии была на Мильерана, который был тогда премьер-министром. Гронский также присоединился к пессимистической оценке положения Франции с точки зрения помощи в борьбе с большевиками.

При этом первом знакомстве с князем Львовым, тогдашним председателем парижского Земгора, меня изумила, между прочим, та чрезвычайная приветливость, с какой меня принимал Львов, хотя, казалось бы, особенного интереса американская делегация для него не представляла, как и моё в ней участие. Предполагаю, что здесь сказалось влияние либо Гронского, либо Нольде. Как бы то ни было, приём был очень любезный, и это был не только приём, но и определённое участие в моей судьбе, чему я значительно позже получил доказательства. Отмечу здесь одно — что отношение к посольству и к Сазонову было очень ироническое. Мне показалось по снисходительному тону, с каким говорили о Сазонове, что в Париже его уже считают «конченым» и никаких надежд на него больше не возлагают.

Маклаков: «Белое движение — это вандея»

После завтрака у Львова, который очень затянулся, завершившись долгой беседой в гостиной за кофе с ликёрами, я отправился в посольство, где в 4 часа дня мне назначил аудиенцию В.А. Маклаков. Он принял меня сразу же, как только его секретарь Караулов обо мне доложил. Маклаков буквально накинулся на меня, с лёгкостью балерины перебрасывая своё полновесное тело из одного конца обширного кабинета в другой, с кресла на кресло, то подходя к окну, то шагая по комнате. Мне впервые довелось так много и так обстоятельно говорить с ним на политические темы.

С толстовской прямотой он мне сказал, что до такой степени «изолгался» перед иностранцами, что жаждет услышать от меня слово правды о положении на юге России. Я рассказал ему о том, что видел и знал. Маклаков слушал с большой нервностью и не раз перебивал мой рассказ вопросами. У меня создалось впечатление, что из всех моих собеседников он, пожалуй, единственный придавал величайшее значение состоянию военных операций и возможности борьбы на фронте. Упрекать его в равнодушии не приходится. С другой стороны, пессимистические ноты в его оценках были самыми резкими, какие я слышал.

Маклаков после моего рассказа, который я старался, насколько позволяли многочисленные вопросы и реплики моего собеседника, сделать связным, с большой откровенностью обрисовал мне своё положение в Париже. Он говорил: «Мы лгали, лгали и изолгались вконец. Каждую победу мы превращали в триумф антибольшевизма в России, каждую оплошность большевиков — в полнейшее поражение, систематически обманывали иностранцев. И всё-таки, несмотря ни на что, большевики побеждают на всех фронтах — на Сибирском и на юге России. Что дальше делать? Нам не верят. Я готов лгать и дальше, но какой от этого толк?»

Затем Маклаков без обиняков назвал нашу гражданскую войну вандеей. И там были свои успехи и колебания весов то в ту, то в другую сторону. В России всё это грандиознее из-за необъятного географического пространства, но белое движение — это вандея, и только! Такой резкости выражений в отношении белого движения я не слышал ни от кого. Даже Сазонов, при всём его пренебрежительном тоне в отношении отдельных деятелей белого движения, не называл его вандеей. «Я всё сделал, что от меня зависело, — говорил Маклаков, — чтобы в глазах французов превратить нашу вандею в русскую контрреволюцию, которая вот-вот одолеет большевиков. Но я в это не верю».

Последнее было, по-видимому, сказано совершенно искренне, Маклаков действительно не верил в белое движение ко времени моего приезда в Париж. Последний катастрофический отход Добровольческой армии к Новороссийску произвёл на него ошеломляющее впечатление. Когда он был у нас в Таганроге, его тон был совершенно иным. Самым замечательным было то, что при всём своём неверии Маклаков готов был и дальше продолжать лгать, по его выражению, он только сомневался, что такая система дипломатии будет иметь успех у союзников.

Я не считал, что лгать, вообще говоря, было нужно и остроумно, но, судя по словам Маклакова, он и Сазонов, по-видимому, решили, что это был лучший способ поддержать антибольшевистское движение. Несомненно, что при такой системе всякая неудача Добровольческой армии поражала иностранцев ещё сильнее, и, конечно, в конце концов такая ложь могла только окончательно дискредитировать в глазах французов и само белое движение, и наших дипломатов в Париже.

В дальнейшей беседе Маклаков остановился на самых основных ошибках деникинского правительства — ошибках в аграрном вопросе. Он говорил мне, что до революции, когда была кадетская партия, он стоял за среднее и за крупное землевладение с точки зрения агрономической, но теперь, когда оно фактически рухнуло, восстанавливать его — безумие. «Аграрная реставрация — самая крупная, фатальная ошибка Деникина, и никакая стратегия не могла его спасти!» — воскликнул Маклаков. Перейдя к внешней политике Деникина, он в особенности осуждал его постановку польского вопроса. Об этом я уже упоминал раньше, в предшествующих записках. Маклаков в этом вопросе оказался пророком. Что касается французов, то он дал мне исчерпывающую картину тех возможностей, какими располагала Франция. «Несчастье России заключается в том, что сейчас Франция не может реагировать на её бедствия, а несчастье Франции — в том, что помогать России можно лишь сейчас, при окончательной победе большевизма в России для Франции она будет потеряна». Маклаков развил эту мысль, говоря об «органическом германофильстве» большевизма. Большевики как настоящие революционеры должны опираться в своей европейской политике на элементы недовольные, а к таким, очевидно, принадлежат не союзники, а побеждённые.

Замечательно то, что при ясности суждений и полном понимании обстановки Маклаков всё же на деле следовал трафаретным приёмам антибольшевистских руководителей белого движения. И тот самый человек, который первым из видных лиц в русском Париже назвал белое движение вандеей, сам же несколько месяцев спустя добился признания Врангеля французским правительством. Он, несомненно, лгал перед своей совестью, когда убеждал французов, как лгал при Колчаке и Деникине, но он считал это своей патриотической обязанностью. В этом отношении положение Маклакова совершенно особенное среди других антибольшевистских деятелей — самообольщения у него не было.

Позже я скажу, какие угрызения совести испытывал Маклаков при смене Деникина Врангелем. Я, между прочим, по поводу польского вопроса и маклаковской дилеммы «либо с большевиками против поляков, либо с поляками против большевиков» сказал ему, что поляки фактически наши единственные союзники против большевиков. Маклаков даже вскочил от радости: «Совершенно верно, именно единственные! В этом вся трагедия нашего белого движения. И представьте, никто этого не желает понять — ни Сазонов, ни Деникин, ни Колчак, ни Милюков. Я абсолютно один в этом вопросе. Все мои попытки убедить в этом тех, кто имеет власть, безуспешны».

Потом, подумав, Маклаков сказал: «Если бы мы изменили нашу неопределённую позицию в польском вопросе, Франция, несмотря на внутренний кризис, нашла бы возможность помочь даже в военном отношении». Это было совершенно неожиданное и многообещающее замечание, которого я ни от кого ещё не слышал.

Я поделился с Маклаковым моими впечатлениями о французских войсках на Востоке, которые, по моему мнению, были совершенно негодны к активным действиям против большевиков, как и против кого бы то ни было, поскольку по окончании мировой войны были охвачены эпидемией «возвращения на Родину». «С Востока и не надо трогать ни одной дивизии, все французские силы могли бы быть брошены в Польшу, а оттуда в Россию. Но это возможно только после русско-польского соглашения с белым движением». Таким образом, было видно, что Маклаков не только теоретически обдумывал польский вопрос, но и практически рассчитывал на помощь Франции не с Востока, а именно на польском фронте. Но в глазах других вождей белого движения польский вопрос был лишь частью национального вопроса, решавшегося большинством так: «Границы 1914 г.».

Под конец нашего разговора я коснулся щекотливого вопроса об американской делегации. Маклаков смутился и не сразу ответил. Потом он сказал мне: «Между нами, Сазонов не прав юридически и по существу. Он не имеет права останавливать вашу делегацию, а политически он не прав потому, что, как бы мала ни была возможность помощи Америки, мы, борющиеся с большевиками, обязаны использовать все шансы. Сазонов, останавливая делегацию в угоду Бахметьеву, лишает белое движение шанса на помощь САСШ. Это ошибка и, может быть, прямое преступление, тем более что, по имеющимся у меня сведениям, Сазонов уже заменён Баратовым, и он сам это знает, но не желает подчиниться, ссылаясь на неведение. Во всяком случае, я говорил Гронскому: формально я не имею права вмешиваться в это дело с вашей делегацией, но считаю, что Гронский мог бы спокойно при настоящих условиях сесть на пароход и через 10 дней быть в Вашингтоне. А если он будет ждать, то, может быть, никуда и не уедет».

Только в одном отношении Маклаков не проявил должной заинтересованности — в том, что касалось привезённых делегацией материалов. Я не сказал ему о принятом решении послать меня в Лондон для сопровождения Гронского и для соответствующего использования в английской печати этих материалов, так как при недружелюбном отношении Сазонова ко мне как участнику делегации тот тоже, может быть, пытался бы остановить мою поездку в Англию. Будущее показало, что здесь я был прав. Но в разговоре с Маклаковым я спросил его, интересовался ли он нашими материалами, которые лежат нераспакованными в подвалах посольства. «Нет, — ответил Маклаков, — Гронский мне сказал, что они для Северной Америки, и я ими не интересовался».

Впрочем, если в этом случае Маклаков не проявил должного политического чутья, ибо для французской печати там были документы исключительного интереса к белому движению, то всё же он выказал неизмеримо больше участия к белому движению, чем Сазонов и Шиллинг, которые только этим белым движением и держались. В вопросе об остановке делегации он тоже был не на стороне Сазонова, а на нашей. Гронский, несомненно, переоценил роль Сазонова в русском Париже (говорю «русском», потому что во французском Париже Сазонов не играл тогда совсем никакой роли). Не обрати он внимания на незаконную остановку, он был бы уже давно в САСШ и вступил бы в сношения с тамошними деловыми и политическими кругами. На этом кончился мой разговор с Маклаковым.

Проницательность и цинизм «русского парижанина»

Из посольства я поехал обедать к Б.Э. Нольде, как он меня просил. По дороге я мысленно перебирал всё, что мне сказал Маклаков, и старался вникнуть в сложную политическую обстановку Парижа, где вместо единства взглядов я встречал лишь разнообразие личных антагонизмов: Сазонов, князь Львов и Маклаков — все они были на самом верху русского Парижа, и все они были не в ладах друг с другом. Единственное, что было общим, — это пессимизм в оценке белого движения и возможного исхода гражданской войны на территории России. Но из этого пессимизма выводы делались самые разнообразные: у Сазонова — остановка нашей делегации и вообще дипломатическое бездействие, выражавшееся в полном отсутствии сношений с иностранцами, у князя Львова — общественно-благотворительные заботы о беженцах, у Маклакова — исключительно интересные умозаключения о судьбах белого движения без всякой попытки претворить эти часто гениальные мысли в жизнь. Из трёх моих столь важных собеседников наибольший здравый смысл проявлял именно Маклаков, но и наименьший волевой импульс был именно у него. С тем большим интересом я ехал к Нольде.

Наша встреча в сравнительно небольшой (четыре-пять комнат) квартире Нольде была полна и взаимной симпатии, и интереса. Я жаждал разузнать от Нольде и о нём самом, и о Париже и, кроме того, был рад, что он избежал влияния большевизма. На юге России, в Одессе, в какой-то газете был пущен слух, будто Нольде покончил с собой в припадке умопомешательства, предварительно уничтожив всю свою семью. Это была, конечно, самая дикая «утка», какую только можно было изобрести, до такой степени это не вязалось с положительным характером Нольде.

Последний раз я видел Нольде в 1919 г. в Петрограде. Тогда он уже мечтал о поездке за границу, теперь эта мечта осуществилась, и мне было крайне любопытно, что из этого вышло. За обедом присутствовала его жена баронесса А.А. Нольде, и они сначала подробно расспрашивали меня о моём положении. Нольде, увидев меня, ещё в передней воскликнул: «О смышлёности русских людей узнают по тому, как они попадают за границу. Вы с вашей американской делегацией побили все рекорды!» Но я нескоро мог перейти к рассказу о делегации — так много событий произошло в нашей жизни после предыдущей встречи.

Расспросив меня и разузнав всё, что интересовало его, о юге России, Нольде перешёл к рассказу о себе: как он из Финляндии попал в Париж и что здесь делает. Нольде выехал из Петрограда летом 1919 г. и, прожив некоторое время в Финляндии, к осени очутился в Париже и привёз с собой сравнительно большие деньги, вырученные от продажи своей библиотеки в Петрограде. По приезде в Париж у него оставалось тысяч пятьдесят франков. Здесь Сазонов немедленно пригласил его к себе на службу в качестве юрисконсульта дипломатического ведомства, на каковом посту он находился и по сей час. Однако вскоре Нольде увидел, что сравнительно скромного жалованья юрисконсульта ему с семьёй не хватает на жизнь. Теперь это дело начинает развиваться, и если разовьётся, то он пригласит меня к себе помощником. Я поблагодарил его за память обо мне, но усомнился, осуществятся ли эти планы, так как едва ли я останусь в Париже.

Затем Нольде перешёл к политике. О нашем дипломатическом ведомстве, куда он снова вернулся, он сказал: «Реставрация на дымящемся вулкане». Баронесса Нольде заметила, что Нератов, как «добрый папаша», написал всем бывшим чиновникам Министерства иностранных дел, приглашая их на службу, но, конечно, Нольде, только что вырвавшись из советской России, не пожелал менять Париж на Таганрог.

Сазонова Нольде не только не одобрял, но сильно нападал на него. До этого я ещё ни от кого не слышал столь резкой критики Сазонова. По мнению Нольде, никто так не помог большевикам, как Сазонов во время Версальской конференции. Его ноты протеста были одновременно направлены против всех, начиная с грузин и армян и кончая поляками, финляндцами, румынами и т.д. По национальному вопросу Сазонов не только выказал себя слепым шовинистом, но и без нужды вызвал у всех раздражение несдержанностью языка. Так, например, ведя переговоры с финляндцами, он в присутствии большого числа русских и видных представителей других народностей России назвал их «чухонцами». Конечно, это сейчас же стало известно финляндцам, и они прервали переговоры с Сазоновым. Такие случаи бывали часто и с другими национальностями.

Сазонов, вдохновляемый злополучным Мандельштамом, не думал о том, какое влияние оказывают его ноты протеста в настоящей трудной обстановке борьбы с большевиками, он боялся только одного — как бы не дать вексель от имени России на какой-нибудь кусок Российской империи. Это, конечно, делает честь патриотизму Сазонова, но он не дал себе труда вникнуть в тяжёлое положение Добровольческой армии и всех других русских антибольшевистских сил. Естественно, вместо того чтобы, по выражению Нольде, «давать в морду» каждой нерусской национальности, претендовавшей на ту или иную меру самостоятельности, ему нужно было бы постараться найти новое решение национального вопроса в России. У наших инородцев репутация Сазонова была убийственная, а именно они-то и могли помочь антибольшевистским вооружённым силам в России.

В ответ на эти замечания Нольде я рассказал ему о взглядах Маклакова на польский вопрос. «Маклаков прав, но не только в польском вопросе надо говорить: «Либо с поляками против большевиков, либо с большевиками против поляков», — ту же дилемму надо поставить в отношении всех инородцев, получивших фактически независимость, ибо только путём правильного решения национального вопроса в России можно привести борьбу с большевиками к победному концу».

Затем Нольде стал говорить о том, что вообще ни Сазонову, ни Шиллингу, ни всей канцелярии Сазонова и персоналу посольства «борьба с большевиками не по плечу». Все они прекрасно подходят для дипломатической работы в нормальных условиях, но теперь требуется исключительная широта взглядов и истинное политическое творчество. «Уверяю вас, что большевики не могли придумать себе лучшего союзника, чем Сазонов. Он сделал их дело, он бесповоротно скомпрометировал белое движение и в глазах союзников, и, что гораздо опаснее, в глазах наших инородцев».

Объективности ради должен отметить, что нападки Нольде отражали и долю личного его пренебрежения к Сазонову. Так, например, когда он говорил мне, что в какой-то немецкой книге о Сазонове было сказано буквально следующее: «Этот господин, о котором теперь все забыли», — это было, конечно, преувеличенно и несправедливо. Германский публицист, естественно, не мог простить Сазонову, что именно благодаря ему Россия не подчинилась германской диктатуре в Европе, но непонятно, как Нольде, один из ближайших сотрудников Сазонова во время мировой войны, мог с восторгом повторять глупейшую фразу немецкого автора. Сазонова, конечно, не забыли, но союзники, несомненно, оскорбляли его своим невниманием во время Версальской конференции, в его лице оскорблялась и вся Россия, не пошедшая за большевиками и не принявшая участия в составлении Брест-Литовского мира.

Но Нольде был абсолютно прав в своих рассуждениях по национальному вопросу, так же как и Маклаков по польскому: Сазонов, увы, чувствовал себя не министром Колчака и Деникина, а по-прежнему воображал себя во главе международной политики прежней Российской империи. Борьба с большевиками и стремление обеспечить себе как можно больше симпатий и как можно больше союзников в первую очередь среди других национальностей России, где сепаратизм часто носил характер не столько антирусский, сколько антибольшевистский, не занимали в политике Сазонова надлежащего места, и он слишком увлекался будущим России, забывая о настоящем.

С другой стороны, Нольде, так тонко разбиравшийся в национальном вопросе в России, сам недостаточно внимательно относился к борьбе с большевиками. Так, когда я начал говорить о нашей американской делегации и возмущаться Сазоновым, незаконно остановившим делегацию ради своей дружбы с Бахметьевым, Нольде замахал руками. «Сознайтесь, что вы с Гронским выдумали Америку, чтобы только попасть за казённый счёт в Париж», — сказал он со свойственным ему цинизмом, сопровождая свои слова самой очаровательной улыбкой.

Я, конечно, не замедлил рассказать ему всю историю делегации, заявив, что ни Гронский, ни я не «выдумали» делегацию, что, больше того, сам Нольде был одним из кандидатов в главы делегации, а кандидатура Гронского всплыла совершенно случайно, в последний момент. Но таков уж был парижский mentalite, что никто из парижан не мог себе представить серьёзного отношения к гражданской войне в России. Нольде сочинил собственную теорию происхождения нашей делегации и по всем парижским салонам разносил: «Какие умные люди Гронский и Михайловский — изобрели Америку для борьбы с большевиками», а в то же самое время Нольде был юрисконсультом белого министра иностранных дел Сазонова.

Когда я с жаром стал говорить о том, какое значение могла бы иметь наша делегация, если бы она действительно была послана вовремя, т.е. в сентябре 1919 г., Нольде только смеялся. «Говорите это вашим американцам или кому-нибудь другому, только не мне», — отвечал он. Наконец он сказал, что, кажется, Гронский и его компаньоны очень довольны остановкой делегации, по крайней мере никакого недовольства с их стороны не выказывалось. Я заметил, что с точки зрения психологической удивляться здесь нечему: раз люди вырвались из России, советской или белой — безразлично, то они вообще чувствуют себя как спасшиеся после потопа. Такое чувство, сказал я, было, насколько я мог заметить, и у всех остальных парижан, это ещё ничего не значит, но я не одобряю податливости Гронского, проявившейся в том, что он не противодействовал Сазонову в остановке делегации, тем более что она лишена всякого юридического основания: Сазонов не имеет права останавливать делегацию южнорусского главного командования, так как сам он не является главнокомандующим.

Нольде согласился с последним замечанием и, подобно Маклакову, сказал, что, прояви Гронский строптивость и не подчинись Сазонову, он уже давно был бы в Америке. Нольде сказал, что приезд делегации произвёл в Париже впечатление разорвавшейся бомбы. Все смотрели на Бахметьева как на Юпитера, распределяющего по своему усмотрению американские доллары, никому и в голову не могла прийти мысль, что его может кто-либо контролировать или заменить, а появление Гронского во главе делегации было понято как решительная попытка деникинского главного командования «свергнуть» Бахметьева. Касательно благожелательного отношения Сазонова к Бахметьеву Нольде заметил, что эта дружба покоится на материальных основаниях: содержание как самого Сазонова, так и всего подчинённого ему персонала оплачивается Бахметьевым. Понятно, что желания последнего являются для Сазонова законом. «Это очень печально, но это так. В этом отношении наш честнейший Сазонов попался на удочку Бахметьева». Нольде прибавил, что только он, Нольде, фон Замен и Бахметьев знают, сколько казённых денег имеется за границей.

На мой вопрос, как Нольде смотрит на расходование казённых денег и на бесконтрольность главного их источника — бахметьевских сумм, Нольде, улыбнувшись, заявил, что в нормальное время Бахметьев давно был бы под судом, а теперь никакого суда над ним быть не может, так как правительства, созданные гражданской войной, сами не признаны иностранцами, и потому Бахметьев юридически неуязвим, будучи назначен Временным правительством. Вообще наши послы после советской революции очутились в положении послов «Божьей милостью», никто не может их уволить, и никому они не подвластны до тех пор, пока не будет общепризнанного всероссийского правительства, а тогда вопрос о расходовании казённых сумм станет предметом сенатской ревизии.

Так осторожно и практично официальный юрисконсульт Сазонова относился к вопросу о казённых деньгах. «Не кажется ли вам, барон, — сказал я, — что Бахметьев и Сазонов действуют по большевистскому принципу — «грабь награбленное?»» Нольде рассмеялся своим легкомысленным смехом и, не ответив, перешёл к Маклакову.

Этот посол, по его мнению, был настоящим Гамлетом. Его нерешительность под стать его уму. Например, Нольде был свидетелем, как Маклаков собрал специальное совещание, чтобы уволить какого-то журналиста, состоявшего при посольстве в бюро печати. Маклаков необыкновенно точно отметил все плюсы и минусы данного лица, выслушал все мнения за и против и заявил, что откладывает решение вопроса ввиду его «неопределённости». Так это лицо и не было уволено, хотя одних доводов Маклакова в пользу его увольнения было более чем достаточно. Всё это совещание носило характер шекспировского монолога Гамлета. И так во всём. Маклаков весьма часто высказывает совершенно правильные суждения и в то же время действует как все. Если к этому прибавить отсутствие административных талантов и силу красноречия Маклакова, то получится полная картина его пребывания на посту посла в Париже.

Когда я спросил, каким влиянием пользуется Маклаков у французов, Нольде ответил: «Это величина бесконечно уменьшающаяся. В самом начале они к нему очень прислушивались, потом заметили противоречие в его разговорах: когда Маклаков говорил «от себя», он был пессимистом, но высказывал здравые суждения, когда же он приезжал и говорил от имени Колчака и Деникина, то он «лгал», и это лганье противоречило его прежним утверждениям». В общем, Маклаков сбил с толку французов своим красноречием, не имевшим твёрдой основной идеи и плана и полным поэтому самых вопиющих противоречий. Его частые вначале посещения и противоречивые заявления, вместо того чтобы ориентировать французов, в определённом смысле их дезориентировали, как сами они признавались Нольде.

Эти наблюдения Нольде вполне соответствовали и моему впечатлению от сегодняшней беседы с Маклаковым. Ко всему этому, конечно, надо прибавить и интриги против Маклакова со стороны Базили, но об отношениях Базили к Маклакову я Нольде не спрашивал, так как знал близость Нольде к Базили, с которым он был на ты. Отношения между Сазоновым и Маклаковым были самые враждебные, и никакого согласия между ними не было и не могло быть ввиду несходства взглядов. Разница была в том, что Маклаков как-никак общался с иностранцами, а Сазонов был от них совсем отрезан. Последнее обстоятельство имело, конечно, для белого движения громадное отрицательное значение, так как министр иностранных дел, не общающийся с иностранцами, для всякого правительства только «живой труп».

Про Маклакова Нольде говорил также, что он сильно скомпрометировал себя во французских кругах своими ночными похождениями и кутежами в самых неподобающих местах. За Маклаковым, как за каждым дипломатическим представителем, следили и знали о его времяпрепровождении в точности. Эти фривольности не одобрялись французами, ибо quod licet bovi, non licet Jovi[38].

Русский «политический свет» в Париже

Что касается Политического совещания, то Нольде вполне одобрял его состав — Сазонов, Извольский (затем Гирс), Маклаков, Чайковский и Савинков, находя, что эти пять лиц «прекрасно отражали соотношение русских общественных сил в русской колонии в Париже». Эти слова Нольде показали мне, до какой степени он «опарижанился» — неужели для такого органа, который посылал свои ноты Версальской конференции от имени хотя бы полумифической России, было важно, чтобы он соответствовал какому-то, быть может, для России совершенно нехарактерному соотношению русских общественных сил в Париже? Если бы речь шла о создании какого-то эмигрантского комитета для нужд местного русского населения в Париже, такой критерий был бы даже необходим, но в общегосударственном российском масштабе то или иное соотношение сил в русской парижской колонии было совершенно несущественным.

Быть может, ничто из беседы с Нольде мне не раскрыло до такой степени глаза на самодовлеющую «парижскую» психологию тамошних русских. Вместо того чтобы быть связующим звеном между Сибирью и югом России в дипломатическом отношении, русский Париж считал сам себя русским центром и брал на себя смелость отправлять ноты от имени России по русским вопросам. Думаю, если бы на юге России знали о том, что Политическое совещание составлено так, чтобы отражать не интересы России, а соотношение общественных сил в русской колонии в Париже, то это совещание претерпело бы изменения или постарались бы вообще обходиться без него.

Нольде, в частности, с восторгом заметил о Савинкове, что «иностранцы с ним разговаривают». Клемансо ни разу не пожелал видеть Сазонова или говорить с ним, он виделся и говорил с Б.В. Савинковым. Я нисколько не разделял восторга Нольде и сказал, что, к сожалению, это только характеризует Клемансо и его непонимание русских дел, так как при всех ошибках Сазонова, думаю, что беседа с последним была бы неизмеримо полезнее для Клемансо, чем беседа с Савинковым. Между тем, как говорил Нольде, Савинков, в противоположность Маклакову, «решительный человек» и произвёл наилучшее впечатление на русскую колонию. Положительно, Нольде, такой опытный русский дипломат и такой умный человек, был ослеплён русской колонией в Париже.

Нольде даже нравилось, что Савинков был когда-то «убийцей»[39], это придавало ему в глазах публики особенную пикантность. Отмечаю это не для того, чтобы утверждать, будто Нольде нравилась террористическая деятельность Савинкова, а чтобы подчеркнуть, как легкомысленно относилась русская колония к таким действительно важным вопросам, как Политическое совещание в Париже, и как легко ошибки иностранцев возвышали в глазах русских некоторых политиков типа Савинкова.

Надо сказать, что ко времени моего приезда в Париж акции Савинкова стояли очень высоко. На своих визитных карточках он писал «бывший военный министр» и («ancien ministre de la guerre»), и, имея связи в некоторых французских кругах, он пользовался ошибками Сазонова, чтобы создать себе положение при французском правительстве. Насколько авторитет Савинкова был высок в Париже, видно хотя бы из того, что его предполагали назначить посланником в Прагу, куда был пока что послан в качестве консула и временного поверенного в делах В.Т. Рафальский. Однако Прага не дождалась Савинкова, его пригласил в Варшаву Пилсудский, который был школьным товарищем Савинкова и участвовал вместе с ним в революционной деятельности. Савинков предпочёл Варшаву Праге, так как смотрел на Польшу как на трамплин для своего честолюбия. Он, по словам моих друзей в Париже, собирался чуть ли не сесть на русский престол. Удивительно, что такие серьёзные политики, как Сазонов, Гирс и другие парижане, не исключая Маклакова и князя Львова, находились под гипнозом Савинкова. Иначе, как этим словом, я не могу охарактеризовать его влияние на окружающих.

Вторым лицом после Савинкова, привлекавшим внимание парижан, был князь Львов. В широких кругах русского общества после советского переворота деятели Февральской революции, что вполне естественно, стали вообще крайне непопулярны, но непопулярность Г.Е. Львова была особенно велика. На юге России, например, о нём и слышать не хотели. А тут вдруг, приехав в Париж, он сразу всех очаровал изысканной простотой, умением себя держать во всех кругах русского общества, общительностью и, наконец, сердечной добротой. Все ему обрадовались и… политическая непопулярность сменилась при личном знакомстве несомненным общественным успехом. Львову была прощена его неуместная мягкость в начале большевистского движения, прощена была ему, как и другим министрам Временного правительства, их торжественная присяга перед Сенатом с обещанием «довести страну до Учредительного собрания», словом, прошлое было забыто, и имя Львова снова всплыло в самых разных русских салонах в Париже.

Была и другая причина — иностранцы. В условиях борьбы с большевиками, которую русские парижане не вели, но о которой говорили, имя князя Львова, бывшего главы Временного правительства, могло импонировать иностранцам, поэтому такого человека необходимо было удержать. Это отлично понимали и Маклаков, который всегда старался поднять авторитет Временного правительства хотя бы уже потому, что был им назначен, и Сазонов, который едва ли простил в душе бесцеремонное отозвание его с поста посла в Лондоне в то время, когда он в Петрограде находился уже на вокзале в поезде, но который тоже чувствовал, что, увы, для иностранцев, может быть, имя Львова дороже его собственного. Кроме того, все русские, очутившись в Париже, чувствовали себя как-то одинаково непрочно и неприкаянно.

Да простится мне такое сравнение: как люди самых разных слоёв, попадая в тюрьму, волей-неволей чувствуют общую беду, так чувствовали себя и русские беженцы, часто с опасностью для жизни попадавшие за границу, все перестрадавшие, перетерпевшие, проявившие иногда геройское мужество в борьбе с большевиками или в нежелании им подчиниться. Царские министры и министры Временного правительства, минутные фавориты белого движения, всплывающие на поверхность благодаря своей близости к тому или иному генералу, министры сибирские, южнорусские, ранее не игравшие роли в политике, — все поневоле становились скромнее, попав в Париж. Кроме того, для иностранцев имели значение лишь имена, успевшие прогреметь до советской революции.

Складывалось парадоксальное положение: то, что в России ставилось в вину таким людям, как князь Львов, их недавнее прошлое, т.е. участие во Временном правительстве, в Париже ставилось им в плюс. Титул «бывшего председателя Временного правительства» казался французам настолько значительным, что ради одного этого все личные выпады прекращались, и русские люди предпочитали, вместо того чтобы нападать на Львова, пользоваться его авторитетом в интересах русского дела. Все русские были «бывшими людьми», иностранцам было трудно разобраться, что скрывалось под громким именем, а титул главы правительства, безусловно лояльного по отношению к союзникам, имел большой вес. Если бы А.Ф. Керенский приехал в Париж и держал себя как Савинков, то, несмотря на противодействие известных кругов, он создал бы себе там положение. Правда, тогда Керенскому пришлось бы изменить своё отношение к белым генералам, которых фактически можно было в Париже игнорировать и над которыми можно было смеяться, но нельзя было открыто бравировать этим или стоять в явной оппозиции.

Вот почему Г.Е. Львов вошёл в большой политический русский свет в Париже и занял в нём весьма видное место, хотя в антибольшевистской России — я говорю с уверенностью про юг, так как Сибири я не знал, — о нём и слышать не хотели. Впрочем, по словам Нольде, Львов держал себя вполне тактично в отношении как правых, так и левых кругов и старался следовать политике центра, что ещё больше укрепляло его позиции. Его культурно-общественная работа прямо исходила из практической потребности.

Политика политикой, а не все русские в Париже устраивались хорошо, не всем удалось заручиться тем или иным казённым или общественным «пайком» или вывезти что-то из России, «пролетаризация» русской колонии не приняла ещё катастрофических размеров, но уже проявилась. Поэтому была надобность в благотворительности, дешёвых столовых, ночлежных приютах, и старому работнику, привыкшему к земской или городской общественной работе, был полный простор для развёртывания своих талантов.

Профессор Аничков смеялся, говоря, что как только русские люди приедут за границу, купят пишущие машины и начнут писать друг другу отношения — сразу это называется каким-нибудь экзотическим для иностранцев русским учреждением, ничего общего не имеющим с одноимённым учреждением в России. Нольде, однако, правильно сказал, что общественно-культурная работа среди эмиграции часто, если не всегда, прибавим от себя, была важнее, чем писание конституции для будущей России.

Сибаритство «русских парижан»

Поздно вечером я ушёл от Нольде, получив если и не исчерпывающую, то всё же весьма обстоятельную характеристику и информацию касательно русского Парижа и его отношения к белому движению. Весьма загадочной, но в то же время чисто «парижской» была позиция самого Нольде, который состоял юрисконсультом министра иностранных дел белого движения, а между тем открыто над ним потешался. Было и другое обстоятельство, казалось бы, невинного свойства, а именно юридическая частная практика Нольде. Как совмещалась она с исполнением обязанностей правительственного юрисконсульта? Как я укажу далее, Нольде из-за своей частной практики вступил впоследствии в прямой конфликт с правительством, которое представлял. Само собой разумеется, трудно было быть абсолютно ригористичным и относиться к службе при Сазонове в эти времена так, как, скажем, Нольде относился к ней в царское время, когда, конечно, он и в мыслях не имел частную юридическую практику. Нольде тогда прекрасно знал: одно из двух — либо правительственная служба, либо частная практика.

Теперь дело обстояло иначе, хотя бы потому, что Сазонов не мог платить ему тех денег, которые платил раньше. С другой стороны, сам Сазонов настолько дорожил Нольде, в особенности после очередных неудач на дипломатическом поприще А.Н. Мандельштама, что не решился бы поставить вопрос ребром. Нольде сначала скромно, а потом все больше и больше стал заниматься частной практикой, пока она вообще не отодвинула на второй план правительственную службу. Во время моего приезда в Париж он появлялся в посольстве ежедневно, но всего на час-полтора. «Я бываю в посольстве во вторую часть второй половины дня — между пятью и шестью с половиной», — было его собственное остроумное определение. Конечно, в царское время Нольде иначе относился к своим правительственным обязанностям. Тем не менее Нольде сознательно держался за свою службу, так как она была ему необходима для его частной практики.

Чистых дел с иностранцами у Нольде было мало, все больше дела инородцев — армян, грузин, латышей, эстонцев и т.д. Для последних звание правительственного юрисконсульта было чрезвычайно важно. Таким образом, частная практика Нольде разрасталась именно благодаря его правительственной службе. Страдала ли от этого правительственная служба, увидим дальше. Пока скажу только, что Мандельштам, тоже бывший на положении правительственного юрисконсульта и не занимавшийся частной практикой, совершенно открыто говорил мне в присутствии других чиновников, что Нольде подлежит немедленному отчислению из дипломатического ведомства за свою частную практику, что в прежней царской России или даже в республиканской Франции таких юрисконсультов выгнали бы из Министерства иностранных дел в 24 часа. Сазонов всё это знал, но точно так же, как он закрывал глаза на обращение Бахметьева с казёнными деньгами, он закрывал глаза и на частную практику Нольде.

Я с горечью констатировал, уходя от Нольде, насколько он изменился под влиянием всех обстоятельств последних лет. Что осталось в нём прежнее, так это неизменный интерес к своей научной специальности — международному праву, и вперемежку с меткими и подчас беспощадными политическими характеристиками Нольде говорил о новых книгах по международному праву и последних течениях в науке.

Жизнь нашей делегации в «Hotel des Saints Peres» потекла в обычном парижском темпе. Волей-неволей в таком мировом центре, как Париж с его специфически космополитической атмосферой, самые жгучие русские интересы отодвигались на второй план перед кипучей иностранной жизнью. Оторванность от России из-за трудности сообщения, крах Колчака, агония деникинской армии, всеобщий пессимизм русской колонии, с одной стороны, а с другой — великолепие и блеск вместе с абсолютным равнодушием и жестокой борьбой за существование на дне этой единственной в мире столицы — вот что определяло жизнь русских в Париже. Если к этому прибавить жизнерадостность и веселье французов, у которых, по классическому выражению Бомарше, tout finit par des chansons[40], то не удивительно, что и наша делегация поддалась общему настроению. Мне, свежему человеку, это сознательное или бессознательное сибаритство русских парижан особенно бросалось в глаза. Меня утешали тем, что и я превращусь в такого же парижанина и перестану столь живо интересоваться Россией.

Скажу, что и у меня, конечно, были минуты полного блаженства от сознания, что как-никак я вырвался из тех убийственных условий, которых не замечаешь, пока в них живёшь, но как только вырвешься, изумляешься, как в них можно было существовать. И для меня была привлекательная сторона в нашем положении, в возможности перестать отказывать себе во всём и, получая жалованье в долларах, покупать то необходимое, что ещё так недавно казалось роскошью. Всё же, в отличие от других членов нашей делегации, увлёкшихся, как Гронский, общественной деятельностью (если так громко можно назвать связи с общественными деятелями, из коих, правда, потом возникли такие организации, как парижская академическая группа, или целые отрасли земгоровской работы), попросту наслаждавшихся парижской жизнью или занимавшихся своими частными делами, я решил поддерживать постоянную связь с посольством и дипломатическим ведомством.

Редко проходил день, чтобы я под каким-нибудь предлогом или без всякого предлога не заходил в посольство, дабы, во всяком случае, быть вполне в курсе того, что делается в России и в Париже. Поскольку, хотя я и числился в составе американской делегации, я был таким же чином дипломатического ведомства, как и все остальные, моё регулярное появление в посольстве не вызывало никакого удивления.

Было и другое обстоятельство, заставлявшее наших чиновников быть внимательными ко мне, — это то, что я был последним человеком, прибывшим с юга России, от которого как-никак эти чиновники фактически зависели. А на юге России разыгрывался последний акт деникинской трагедии, и никому не было достоверно известно, чем она кончится.

Не заслуженный мною суровый приём, оказанный мне Сазоновым только из-за того, что я был членом неугодной ему делегации, не мог быть примером для остальных. Отставка, данная Сазонову Деникиным, являлась секретом полишинеля, Сазонов с ней не считался, называя Деникина «конченым человеком», и поскольку Деникин был далеко, а Сазонов близко, то чины его канцелярии по-прежнему беспрекословно ему подчинялись, докладывали ему по всем делам, и Сазонов с прежним видом принимал посетителей, но бесконечно так продолжаться не могло. Либо вновь назначенный Баратов должен был быть смещён, а Сазонов восстановлен в правах министра иностранных дел, либо Баратов или кто-либо другой, его преемник, должен был добраться в конце концов до Сазонова в Париже.

Теперь, однако, Сазонов в силу царившего на юге России хаоса продолжал как ни в чём не бывало появляться в посольстве. Я шутил с членами нашей делегации, что мы остановлены астральным телом, становящимся все более и более легко проницаемым. Сазонов делался со мною все любезнее и любезнее, но так до конца и не изменил своего решения об остановке делегации.

Гронскому я снова и снова говорил, что надо пользоваться моментом междуцарствия и полной утратой Сазоновым его прежнего положения и, не теряя ни секунды, ехать в Америку, не обращая внимания на брюзжание лиц, не имеющих ни права, ни власти нас остановить. Гронский, однако, всё стоял на своём, не желая «идти на конфликт», а потом уже просто говорил, что не хочет быть «некорректным». Он всё глубже втягивался в вольную и приятную тогда жизнь русских беженцев-парижан, его гораздо больше начали интересовать новые парижские затеи, чем наше американское дело. Наконец он сам испугался: что он будет делать в Америке, если Деникин «лопнет», по его выражению?

П.Н. Савицкий постепенно устраивал свои дела с парижским Земгором, приняв на себя целый ряд поручений Земгора для Константинополя, и наконец собрался в путь. Из Константинополя Савицкий должен был проехать к Деникину или иному главнокомандующему, если произойдёт смена лиц на этом посту, и доложить наше дело самому главнокомандующему. Савицкий и я просидели три вечера за составлением донесения главному командованию. Это донесение было прочитано, исправлено и одобрено всем составом делегации, и Савицкий, напутствуемый нашими самыми искренними пожеланиями, отправился в путь. Мы, конечно, не могли предполагать, что выйдет из этой поездки Савицкого.

Накануне я был у Савицкого в его пансионе, где хотел переговорить с ним о своих частных делах. В Крыму у меня были мать, старший брат с семьёй, младший брат и сестра. Кроме того, я оставил на юге России мою невесту Анну Николаевну Глебову. Поскольку Савицкий не только отправлялся в Константинополь, но и во что бы то ни стало должен был попасть либо в Крым, либо в резиденцию южнорусского правительства в ином месте на юге России, то мне хотелось вместе с адресами и письмами дать ему ряд личных поручений. Савицкий был чрезвычайно мил и любезен и по-товарищески обещал мне сделать всё, что я просил. Наше расставание было очень трогательным, и Савицкий в качестве любезного хозяина угощал меня вином и фруктами, как будто мы прощаемся надолго. Прибавлю, что мы именно так и были настроены, потому что ожидали, что Савицкий выхлопочет нам разрешение на продолжение поездки делегации в Америку, а я по своему опыту знал, что значило в тогдашних условиях «догонять» делегацию.

Савицкий наконец уехал. Это была первая попытка сдвинуть делегацию с мёртвой точки, на которой она оказалась после приезда в Париж в январе. Настроение всех членов делегации очень поднялось, и в посольстве наши шансы сразу повысились, так как все были твёрдо уверены, что теперь-то мы поедем в Америку и у нас произойдёт весьма любопытная встреча с Бахметьевым, обещавшая большие перемены.

Предложение «дезертировать» из делегации

Интересно, что именно в этот момент, сразу после отъезда Савицкого, произошли два эпизода, связанные с нашей делегацией. Первый касался меня, второй — всей делегации.

Дня через два после отъезда Савицкого в Константинополь Л.X Ревелиотти, заведовавший вместе с Шебуниным личным составом дипломатического ведомства, пригласил меня в отдельную комнату в посольстве для переговоров «по личному делу». Это дело, как оказалось, состояло в том, что от имени С.Д. Сазонова и М.Н. Гирса, который все чаще и чаще появлялся в посольстве, Ревелиотти предложил мне оставить делегацию и перейти на постоянную службу в Париже либо в посольстве, либо в канцелярии Сазонова. Ревелиотти, конечно, не мог говорить от имени посольства, так как не имел к нему никакого непосредственного отношения, но он мне передал, что я будто бы «произвёл отличное впечатление на Маклакова» и тот хотел привлечь меня в посольство, где много настоящей работы, а персонал, несмотря на его многочисленность, слабоват. Что же касается Сазонова, то об этом предложении он говорил с уверенностью: и Сазонов, и Шиллинг меня давно знают и если приняли меня недостаточно тепло, то потому, что я как-то отделился от ведомства, попав в американскую делегацию Гронского.

О делегации Ревелиотти сказал, что это «гиблое дело» — Бахметьев ни в коем случае не допустит делегацию в Америку, а если она и попадёт туда, то он скорее отречётся от южнорусского правительства, чем позволит себя контролировать. Это замечание было очень симптоматично в устах Ревелиотти, так как он явно передавал общее мнение ведомства, убеждённого во всемогуществе нашего вашингтонского посла. Ревелиотти сказал, что мне будет предоставлено место в канцелярии Сазонова сообразно моему прежнему рангу в ведомстве и это место будет сохраняться за мной «до тех пор, пока не кончатся казённые деньги», иными словами, ad infinitum[41], по тогдашним представлениям о наших казённых деньгах за границей.

Это предложение меня удивило, так как Сазонов явно на меня «дулся». Заключил я это, между прочим, и из того мелкого факта, что после первого нашего разговора в посольстве Сазонов, который всех дипломатических курьеров после официального приёма всегда угощал завтраком, демонстративно не пригласил меня завтракать к себе или в какой-нибудь парижский ресторан. Мало того, когда я всем высшим чинам — Сазонову, Маклакову, Гирсу, Шиллингу — занёс свои визитные карточки на дом, то получил в ответ визитные карточки от всех, за исключением Сазонова. Это не могло быть случайным упущением Сазонова, такого щепетильного во всех вопросах дипломатического обхождения. Ясно было, что Сазонов не на шутку сердится на меня за участие в «крамольной» делегации Гронского.

И вдруг теперь — приглашение на постоянную службу к себе. Я спросил Ревелиотти, знает ли он, что Сазонов больше не министр иностранных дел при Деникине и неизвестно, останется ли он вообще на службе южнорусского правительства, недовольного тем, что Сазонов не наладил никаких сношений с иностранцами и им абсолютно бесполезен. Ревелиотти сказал, что знает и что он мне делает предложение не только от имени Сазонова, но и от имени его намеченного преемника М.Н. Гирса, будущего главы русского дипломатического ведомства под видом председателя Совещания русских послов, которое должно заменить прежнее Политическое совещание.

Гирса я совсем не знал лично до моего теперешнего приезда в Париж. Я попросил передать ему благодарность за приглашение, но решительно от него отказался, заявив тут же, что Сазонов совершенно напрасно на меня сердится и что я не отделился от дипломатического ведомства, приняв участие в американской делегации. Вся делегация назначена с полного согласия и благословения А.А. Нератова, я еду с дипломатическим паспортом и совсем не отказываюсь следовать инструкциям Сазонова, если он соблаговолит мне их дать. Но ведь Сазонов прямо мне сказал: «Сидите в Париже и ничего не делайте».

Тогда Ревелиотти заметил: «А Савицкий — это попытка с вашей стороны обойти Сазонова с южнорусского фланга?» Я рассказал моему собеседнику, что сам Сазонов ничего не имел и, естественно, не мог иметь против наших сношений с главным командованием, от которого мы были посланы. Если бы эта делегация была послана Нератовым, то Сазонов как министр мог бы её остановить и даже распустить совсем, но в данном случае это была миссия не от дипломатического ведомства, а от самого Деникина. Нашей обязанностью является немедленно снестись с Деникиным. Я указал Ревелиотти на то, что Гронский мог бы просто не послушаться Сазонова и ехать вопреки его воле, причём был бы юридически совершенно прав, но если он этого не сделал, то проявил тем самым уважение к Сазонову как официальному руководителю внешних сношений Деникина.

Я же не находил возможным «дезертировать» из делегации, считая более чем вероятной мою будущую поездку в Америку, где, на мой взгляд, есть неиспользованные возможности для усиления борьбы с большевиками. Во всяком случае, необходимо было это выяснить. «Ваша делегация распадается. Савицкий не вернётся в делегацию, это совершенно ясно из тех переговоров, которые он вёл в парижском Земгоре, и данных ему поручений. Кроме того, Савицкий уже состоит на жалованье Земгора и едет на их счёт». Ревелиотти подробно рассказал мне об отношениях Савицкого с Земгором, которые сам Савицкий держал от нас в секрете.

Нам, конечно, было известно, что он едет за счёт Земгора и будет в Константинополе получать жалованье, но я не знал, до какой степени он ангажировался. Наш «бэби», как мы его называли, поскольку он был самым младшим из нас, наша последняя надежда, член делегации, на которого мы так рассчитывали, не только оказался практичным человеком, обеспечившим себе и здесь и там жалованье, но и дал явно противоречивые обещания парижскому Земгору и нашей делегации. Я решил, что он должен кого-то надуть, не предполагая всё же, что это будет делегация. Но я уж никак не мог подумать, что Савицкий на самом деле блестяще надует и нас, и Земгор одновременно и устроит себе из нас обоих двойной трамплин для своей дальнейшей карьеры.

Но Ревелиотти я не посвящал в мои размышления о Савицком, а лишь сказал, что даже в случае «отпадения» Савицкого и поступления его окончательно на службу в Земгор наша американская делегация не перестанет существовать и, пока она не распущена, я считаю своим долгом оставаться в ней для продолжения того дела, которое так непонятно, с патриотической точки зрения, остановлено Сазоновым. Я благодарен ему за приглашение на службу, но он совершенно несправедливо сердится на меня за участие в делегации, которая во всяком случае есть несомненный шаг вперёд в борьбе с большевиками.

«Вы будете раскаиваться, Георгий Николаевич, — говорил мне, сокрушённо качая головой, Ревелиотти. — Наше дипломатическое ведомство прочнее вашей американской делегации». «Весьма вероятно, что я и вернусь к вам, но не прежде, чем прекратит существование делегация», — закончил я эту неожиданную беседу с Ревелиотти. Мои доводы его нисколько не убедили, и он решил, что у меня, очевидно, уже «приготовлено» место, вероятно, не в канцелярии Сазонова, а в посольстве у Маклакова. Это последнее предположение разделялось буквально всеми чиновниками посольства, и меня даже прямо прочили на место Колемина, то есть первым секретарём посольства, хотя я никаких поводов для этого слуха не давал. Мало того, чем упорнее я опровергал слухи касательно моего устройства в Париже, тем они настойчивее повторялись — такова человеческая природа.

Взгляд американцев на будущее России

Второй эпизод, случившийся после отъезда Савицкого, имел большое политическое значение. Приглашение меня на службу к Сазонову или Маклакову могло только косвенно отразиться на делегации: в случае моего согласия начался бы действительно её «распад». Савицкий уехал, Карасев был в Англии, и мой уход — единственного чиновника Министерства иностранных дел — поставил бы делегацию в тяжёлое положение, тем более что и Гронский все больше и больше увязал в чисто парижских общественных делах. Но эпизод, о котором я сейчас расскажу, имел для нашей делегации первостепенное значение. Я говорю о встрече всей нашей делегации с американским дипломатом и учёным, профессором Джеймсом Шотуэллом, бывшим экономическим советником Вудро Вильсона на Версальской конференции, членом мирной делегации и председателем особого международного комитета по изучению экономических последствий мировой войны, основанного на средства известного пацифистского фонда Карнеги в Гааге.

Познакомились мы с Шотуэллом благодаря В.Н. Кривобоку, который встретился с этим чрезвычайно влиятельным американцем, прекрасно ориентировавшимся в американской внешней политике и всех настроениях Государственного департамента, как именуется в САСШ дипломатическое ведомство, у своего приятеля-американца профессора Колумбийского, т.е. Нью-Йоркского, университета Буша. С Бушем связывала Кривобока давнишняя дружба совсем особенного свойства: дочь его была до безумия влюблена в Кривобока, и вся наша делегация требовала, чтобы для целей «русско-американского сближения» Кривобок женился на этой милой американке, несколько ковбойского типа брюнетке, которая, узнав, что Кривобок в Париже, примчалась с родителями туда.

Из этих романтических обстоятельств произошла наша весьма интересная встреча с Шотуэллом. Он, узнав о нашей делегации в Северную Америку, со свойственной американцам живостью пожелал тотчас же познакомиться со всеми нами и выяснить, в чём дело. Для этого мы устроили форменный банкет в отдельном кабинете у себя в «Hotel des Saints Peres», на котором присутствовали все наличные члены делегации, т.е. Гронский, Карцевский, Кривобок и я, а также приглашённые профессор Шотуэлл и профессор Буш, который говорил по-французски и мог служить переводчиком для Карцевского и Гронского, плохо владевших английским языком. Конечно, Кривобок и я, совершенно свободно говорившие по-английски, могли бы быть переводчиками, но мы решили из вежливости пригласить милейшего профессора Буша. Весь разговор вёлся либо по-английски, либо по-французски, дабы у американцев не было впечатления, что в некоторых случаях в такой серьёзной политической беседе мы умышленно переходим на непонятный для них русский язык.

Наш банкет начался с того, что Кривобок и я поочерёдно весьма обстоятельно объяснили цель и задачи нашей американской делегации и историю её образования. Мы не вдавались в вопрос об остановке делегации Сазоновым, так как это очевидно было чисто русским делом и не послужило бы к чести нашего дипломатического ведомства, но мы сообщили, что послали одного из наших членов на юг России, чтобы ввиду нынешних неопределённых обстоятельств военного характера лучше знать, о чём говорить с американцами.

После нашего вступления и нескольких замечаний Гронского на французском языке, который Шотуэлл понимал, но на котором не говорил или говорил очень плохо, взял слово Шотуэлл. Его речь разбилась на две половины: первая касалась нашей американской делегации, вторая — американской внешней политики в отношении России. Надо сказать, что между знакомством Кривобока с Шотуэллом и приглашением его к нам на банкет прошло несколько дней, и Шотуэлл любезно сообщил нам, что за этот промежуток времени он посетил своих друзей в американском посольстве и от них узнал самые последние новости, так что, сказал он нам, «вы можете считать то, что я скажу, по крайней мере официозным, если не прямо официальным». Для большей ясности начну со второй половины речи, которая была не столько плавным повествованием, сколько общей беседой с отдельными монологами Шотуэлла.

Шотуэлл самым категорическим образом заявил, что внешняя политика Америки в русском вопросе установлена незыблемо на многие годы. Она заключается в том, чтобы, во-первых, не признавать большевиков в качестве законной власти над русским народом, а во-вторых, всячески выражать самые искренние симпатии к русскому народу и протестовать против расчленения России. Только два народа в составе России, по мнению американцев, имеют право на самостоятельность — это польский и финляндский, что же касается остальных народностей России, то, по их глубокому убеждению, они не имеют права на независимость от России, и Североамериканские Соединённые Штаты самым решительным образом порицают их сепаратизм, считая, что только враги России могут желать их независимости. Северная Америка ничего не имеет против более или менее широкой автономии тех или иных инородных национальностей, но восстаёт против расчленения России под предлогом «права всех народностей России на самоопределение». Северная Америка не соглашалась на окончательное отделение от России ни Балтийских государств, ни Кавказа, ни азиатской России. Точно так же она была против присоединения Бессарабии к Румынии.

Только Польша и Финляндия должны были получить независимость в силу исторического прошлого, высокого культурного самосознания этих народов, наконец, особенностей их географического положения. Североамериканские Соединённые Штаты ничего не имели, однако, против всякого рода союзов или соглашений Польши и Финляндии с Россией. «Мы хотим видеть сильную и жизнеспособную Россию и не желаем её смерти или распада ради абстрактных принципов, одинаковое применение которых ко всем народам и государствам Европы всё равно невозможно», — говорил Шотуэлл.

Вместе с тем наш американский собеседник не скрыл от нас, что идея восстановления монархии в России не вызывает у них никакого сочувствия. «Мы не хотим вмешиваться в ваши внутренние дела или навязывать вам республиканскую форму правления, но говорим открыто, что реставрация царизма непопулярна и никогда не будет популярной в широких кругах американского народа. Мы желали бы видеть Россию республиканской и демократической» — так сформулировал Шотуэлл взгляд американцев на будущее России. Что касается признания большевиков — этой классовой диктатуры с характерными для неё насилием и попранием всех прав гражданина, частных и общественных, в угоду одному только классу — пролетариату, то Северная Америка не может примириться с ней, и потому, считая большевизм антидемократичным и, следовательно, абсолютно вредным для России, американцы никогда не признают советское правительство, сколько бы большевизм ни просуществовал. «В этом я могу вас заверить», — улыбнулся Шотуэлл.

Замечательно, до какой степени эта твёрдая позиция САСШ не изменилась впоследствии и насколько добросовестно Шотуэлл передал нам истинные взгляды Америки на русский вопрос, столь не по-европейски устойчивые. Мы с величайшим вниманием слушали эти слова, проникнутые искренней симпатией к русскому народу. Демократические советы преподносились России не в форме ультиматума, а с точки зрения того, что будет «популярно» или «непопулярно» в Североамериканских Соединённых Штатах. Оставалось только поблагодарить Шотуэлла за его откровенность. В самом деле, можно с уверенностью сказать, что самые широкие слои населения в Северной Америке действительно не желали реставрации царизма в России.

Перейдя к нашей делегации, Шотуэлл сказал, что интерес в Америке к русскому вопросу огромный и, таким образом, успех всякой русской делегации антибольшевистского характера безусловно обеспечен. Американская пресса, в частности, с наслаждением откроет для нас двери. «Только не теряйте ни минуты, поезжайте, чем скорее, тем лучше» — вот блестящее опровержение мнения Сазонова, данное американцем, вполне компетентным для такого рода заявлений.

Затем Шотуэлл стал перечислять все американские организации, которые могли бы помочь в нашем деле. Он особенно отметил United Press Association — союз всех органов печати в Северной Америке, который одновременно напечатал бы все наши заявления во всех газетах государства. Кроме того, Шотуэлл заверил, что весь печатный антибольшевистский материал, который теперь лежал нераспакованным в подвалах посольства, встретил бы живейший отклик в Северной Америке. Мы могли бы использовать его в самой разнообразной форме, начиная от книг и брошюр до листовок и газетных статей, и всё это было бы более чем кстати, ибо по русскому вопросу в Америке ощущается печатный голод. В особенности это относится к брошюрам, доступным народным массам.

«Самая лучшая дипломатия в Северной Америке — это печать. Наши организации шутя смогут издать ваши материалы в форме брошюр в десятках миллионов экземпляров. А такая активная печатная пропаганда, рассчитанная на широкие массы, вызовет и у правительства совершенно иное отношение к борьбе с большевиками внутри России. Но начинать надо с печати». Эта печатная кампания, говорил Шотуэлл, нисколько не помешает нам посещать отдельных государственных деятелей Северной Америки, начиная с президента, сенаторов и депутатов, что, само собой разумеется, тоже будет иметь немалое политическое значение. Кроме того, Шотуэлл готов был дать целый список своих друзей, которые могли бы помогать нам во всех этих визитах и советовать, с кем надо говорить и кого посетить.

Главная язва белого движения — монархизм

Всё это подтверждало самым недвусмысленным образом, насколько плохо русский Париж представлял себе огромное будущее, открывавшееся перед американской делегацией. Горячий, искренний и убедительный тон Шотуэлла подействовал на всю нашу делегацию, даже на самых скептических её членов, вроде Карцевского, весьма ободряюще. Шотуэлл проявлял живой интерес не только в отношении нашей делегации, но и в отношении нас самих. Узнав, в частности, что я являюсь чиновником дипломатического ведомства и специалистом по международному праву, он сказал, что я могу без опасений ехать в Америку, так как интерес к России там очень большой и я смогу прекрасно существовать на свои статьи о внешней политике, не говоря уж о публичных лекциях по такому животрепещущему вопросу, каким для Америки является русский.

Гронский задал несколько вопросов, относящихся к различию взглядов американских партий — республиканской и демократической — на русский вопрос, но Шотуэлл рассмеялся: «И республиканцы, и демократы одинаково руссофилы, и всё, что я говорил вам про Россию, относится и к тем, и к другим». В дальнейшей беседе мы спросили, как относятся в Северной Америке к украинской проблеме. «Никак, — отвечал Шотуэлл, — мы решительные противники расчленения России и сторонники единства русского народа. Самостоятельная Украина — это смерть европейской России, и если мы против отделения от России Кавказа и прибалтийских провинций, то, само собой разумеется, ещё более решительно возражаем против независимой Украины». Таково было мнение этого выдающегося американца, выражавшее общий взгляд правительства и общества САСШ.

Я должен отметить ещё одно характерное обстоятельство. Когда зашла речь о монархии в России, Кривобок, человек скорее правых, чем левых убеждений, ввиду явного неодобрения со стороны Шотуэлла реставрации Романовых на русском престоле спросил, что же будет делать Северная Америка, если на Учредительном собрании, созванном на основе всеобщего избирательного права, русский народ выскажется за монархию. Неужели американский народ, почитающий демократический режим, будет ссориться с русским народом из-за формы правления и разве нет примеров совмещения монархии с демократическими принципами, которые дают нам Англия, Бельгия, Скандинавские королевства? Шотуэлл ответил, что трудно вообще говорить абстрактно о возможностях восстановления монархии в России. Конечно, есть монархии и монархии, да и далеко не все республики демократичны (взять хотя бы советскую Россию), но у американского народа с русской монархией связаны столь неприятные ассоциации, что этот якобы внутренний русский вопрос может отразиться самым неблагоприятным образом на русско-американских отношениях. Всё это Шотуэлл высказал в самой откровенной и дружеской форме и дал понять, что если наша делегация желает иметь успех в Северной Америке, то лучше этого вопроса о монархии вовсе не касаться.

В этом отношении Шотуэлл говорил как настоящий американец. Достаточно вспомнить, что Вудро Вильсон вступил в войну почти немедленно после Февральской революции в России (2 апреля н. ст. 1917 г. САСШ объявили войну Германии и её союзникам) и в речи к конгрессу прямо было указано на русскую революцию как на непосредственную причину участия Северной Америки в мировой войне. С этого момента борьба с Германией стала борьбой демократий всего мира против тевтоно-мадьярских монархий и главным образом против прусского милитаризма. Замечание Кривобока позволило выяснить самым недвусмысленным образом, какова позиция Северной Америки в этом немаловажном для России вопросе.

На прощание Шотуэлл пожелал полного успеха всей нашей делегации и каждому из нас в отдельности, просил держать его в курсе дела и перед отъездом в Америку навестить или повидаться снова у нас в отеле, так как он предполагал ещё с месяц пробыть в Париже. Кроме того, он посоветовал нам заняться предварительной разборкой, если это технически возможно, нашего антибольшевистского материала, взвесить всё, что он сказал по поводу американского общественного мнения, и подготовить, хотя бы мысленно, то, что можно было бы издать немедленно по приезде в Америку в самых разных формах, в особенности же в форме общедоступных популярных брошюр по различным сторонам русского вопроса. Шотуэлл записал все наши фамилии, а мне ещё раз повторил, что моё присутствие в Америке особенно желательно ввиду совершенно исключительного интереса в САСШ к русской внешней политике.

На этом и кончился наш банкет в честь одного из ближайших соратников Вудро Вильсона. Мне лично было особенно приятно слышать, что моя специальность вызывает с его стороны такой интерес. Впоследствии Кривобок передал мне, что Шотуэлл попросту берётся меня устроить в Северной Америке, если я туда поеду, для работы по моей прямой специальности — международному праву. Позже я имел возможность видеться с Шотуэллом, и он горячо уговаривал меня ехать в Америку независимо от общей судьбы делегации.

Естественно, после ухода Шотуэлла мы — все члены делегации, очутившиеся под одной гостеприимной крышей «Hotel des Saints Peres», — стали обсуждать наш банкет. Кстати сказать, по поводу названия нашей гостиницы в русской парижской колонии было немало острот, так как наше широкое хлебосольство как-то не вязалось с прежним обликом старинного отеля, предназначенного для католических духовных лиц и главным образом монахов (я таких видел в нашем отеле, но иностранцев — англичан и американцев — было там неизмеримо больше).

Сам Гронский должен был согласиться, что совершил огромную ошибку, послушавшись Сазонова, к сожалению, совершенно отрезанного от иностранцев и, в частности, от Северной Америки. Всем нам стало до очевидности ясно, что Америка имела неисчерпаемые возможности для помощи в той или иной форме в борьбе с большевиками в России. В сущности, уже сама идея непризнания большевиков в связи с твёрдым нежеланием расчленения России (что касается Польши и Финляндии, то к тому времени даже Сазонов не возражал против их независимости) была достаточно широкой базой для того, чтобы наша делегация могла найти отклик в американском обществе, понимая под ним и прессу, предназначенную для самых широких народных масс. Что же касается демократических симпатий Северной Америки и отрицательного отношения к восстановлению монархии, то в инструкциях нашей делегации от деникинского главного командования нам предписывалось говорить о демократии положительно, а о монархии — уклончиво, ссылаясь на то, что вопрос о форме правления решится по воле народа в представительном собрании, созванном на основании всеобщего голосования. Само собой разумеется, от такта делегации зависело, выдвигать ли на первый план вопрос о монархии или нет. Не погрешив против инструкций, можно было дать американцам понять, что мы сами стоим за демократическую республику, но, естественно, этот вопрос будет решён не нами, а самим русским народом.

Все мы согласились в том, что, с одной стороны, в речах Шотуэлла не было ничего, что прямо противоречило бы нашим задачам и инструкциям, а с другой стороны, заявления Шотуэлла показывали, в какой мере сама идея американской делегации была плодотворна и жизнеспособна. Трудно себе представить, какие серьёзные последствия для белого движения в России могла бы иметь наша делегация, если бы она была послана в сентябре 1919 г., как планировалось вначале. Само собой разумеется, были и некоторые «но», например вопрос о монархии, затронутый Шотуэллом, наверное, не случайно, а по приказанию сверху.

Кривобок — американофил, но монархист — с возмущением говорил: «Почему американцы имеют наглость вмешиваться в чисто русские дела и требовать республики? Мы же им не говорим: устраивайте монархию, иначе мы с вами не будем дружить». На это Гронский и я отвечали, что это не только мнение Америки, которое мы в конце концов при нормальных условиях можем просто игнорировать, но мнение всей Европы. Недаром всякий «левый» жест России в XIX и XX вв. вызывал там восторг.

Надо прямо признать: если бы борьба с большевиками велась под самыми подлинными демократическими и даже недвусмысленно республиканскими лозунгами, то судьба белого движения была бы совершенно иной. Правда, тогда надо было бы его называть не белым движением, а антибольшевистским, ибо вся Европа и вся Америка присоединились бы к такому движению. С другой стороны, беседа с Шотуэллом показала, до какой степени ошибался Сазонов, останавливая делегацию и в то же время требуя «правого курса» от деникинского правительства. Надо было по соображениям внешней политики идти не направо, а налево.

Результат нашего свидания с Шотуэллом послужил темой обсуждения не только внутри делегации. Мы решили также довести это до сведения дипломатического ведомства, но не через враждебного нам Сазонова, который понял бы антимонархические высказывания Шотуэлла только как попытку американского вмешательства во внутренние русские дела, а через Маклакова. Вследствие героической борьбы Сазонова в своё время с Распутиным и поддержки им идеи «ответственного министерства» мы как-то успели забыть, что Сазонов был зятем Столыпина, портрет которого стоял у него на письменном столе и о котором он всегда говорил с самой высокой похвалой. Хотя Сазонова никогда нельзя было называть черносотенцем, но он придерживался очень умеренных взглядов и был убеждённым монархистом, вернее, монархистом-конституционалистом.

Советская революция отбросила Сазонова вправо, а ко времени моего приезда в Париж он стоял определённо в оппозиции к левому крылу деникинского правительства, отзываясь о нём, как я отмечал выше, весьма пренебрежительно. Само собой разумеется, что, если бы мы с Гронским пошли к Сазонову, наш разговор ещё больше ожесточил бы его против нашей делегации. Мы решили обратиться к Маклакову, не сомневаясь, что он передаст содержание нашей беседы Сазонову и Гирсу и она, таким образом, в дипломатическом отношении не пропадёт даром для белого движения.

Так мы и сделали. Маклаков выслушал нас весьма внимательно. После доклада Гронского, дополненного в некоторых местах мною, он с радостью отметил, что позиция Америки не только приемлема, но и очень благоприятна для борьбы с большевиками. Что касается монархии, то Маклаков сказал, что это ахиллесова пята белого движения. В этом вопросе существуют не только противоречия, а, по его выражению, «неискренний хаос». Этим он, очевидно, хотел сказать, что вопрос о монархии намеренно затушёвывается: с одной стороны, ни Колчак, ни Деникин явно не республиканцы, но, с другой стороны, можно ли поручиться, что в случае удачи их войск у нас под предлогом необходимости военной диктатуры не появится своеобразный русский бонапартизм?

Я не удержался и заметил, что не видел на юге России никого похожего на Бонапарта, а без исключительной личности, вроде Наполеона, нельзя представить себе бонапартизм. Маклаков ответил, что Бонапарта среди русских военных явно нет, но что «можно воображать себя Бонапартом, называясь главнокомандующим какой-нибудь армией». Во всяком случае, вопрос о монархии намеренно затуманивается не только потому, что хотят оставить себе на всякий случай монархическую лазейку, но и потому, что некоторые вновь выдвинувшиеся лица не прочь при случае попытаться узурпировать власть монарха в России.

Маклаков согласился, что республиканская идея вызвала бы гораздо больше сочувствия не только в Америке, но и в Европе, чем этот туман в вопросе о форме правления, но сказал, что делегация, если она поедет в Америку, не должна без разрешения южнорусского правительства поднимать республиканский флаг, так как оттуда может прийти опровержение и тогда положение делегации сделается невыносимым.

Вообще весь наш разговор с Шотуэллом произвёл на Маклакова сильнейшее впечатление, но он подчеркнул, что наряду с чрезвычайно благоприятными перспективами в широком антибольшевистском смысле есть и «подводный камень» в виде вопроса о монархии, где надо быть осторожным и лавировать между Сциллой и Харибдой.

Как нам стало известно, Маклаков не только передал наш разговор с профессором Шотуэллом Сазонову и другим видным членам парижской русской колонии, но и постарался устроить себе маленький триумф у французов, сообщив на Quai d’Orsay об американской делегации и нашем банкете. Французы, которые, конечно, знали о делегации, очень заинтересовались ею теперь, когда к ней проявили интерес американцы. С другой стороны, Маклаков весьма ловко использовал основные мысли Шотуэлла для поддержания антибольшевистского духа у французов примером североамериканской прямолинейности и нескрываемых симпатий к сильной России.

Едва ли Маклаков говорил с французами о монархическом вопросе, о котором он обстоятельно беседовал с Сазоновым. Имею все основания полагать, что именно эта часть беседы Шотуэлла привлекла к себе особое внимание русских парижских кругов: было отмечено не благожелательное отношение американцев в самом широком смысле к русскому антибольшевистскому движению, а именно их желание «насадить у нас во что бы то ни стало республику», что, несомненно, извращало самый смысл нашей беседы с Шотуэллом. Знаю доподлинно, что эта беседа сделалась известной и на юге России и, конечно, была преподнесена в извращённом виде, что оказало пагубное влияние на судьбу нашей делегации.

Таким образом, там, где мы видели только самую искреннюю благожелательность и одни лишь радужные перспективы для завоевания симпатий Северной Америки в деле борьбы с большевиками, усматривалось покушение на суверенитет России. И наша энергия, наше вступление в непосредственные сношения с американцами в Париже в тех самых кругах, которые нас послали, послужили причиной нашей гибели. Наше стремление поставить борьбу с большевиками на рельсы широкого сотрудничества с САСШ, а значит, и со всей Европой обратило против нас тех, кто с оружием в руках боролся с большевиками на юге России.

Из-за этой чрезвычайно важной беседы с профессором Шотуэллом мы столкнулись с главной язвой белого движения, а именно с тем, что борьба с большевиками была для него лишь средством осуществления цели, исторически неосуществимой в то время, — цели восстановления монархии. Мысли о «русском бонапартизме», высказанные Маклаковым, который всегда больше других русских парижан стремился войти в непосредственные сношения с «генералами», как называли в Париже вождей гражданской войны, не соответствовали действительности. Личному честолюбию «генералов» пришлось бы в конце концов отступить перед монархическими тенденциями их ближайшего окружения, ибо все прекрасно понимали, что нет такого лица, которое могло бы взять на себя смелость играть роль Наполеона.

«Контрреволюция — дело молодых»

Перед нашим отъездом в Лондон, состоявшимся вскоре после банкета, мы с Гронским пришли в посольство и вместе с Кривобоком осмотрели все наши ящики, часть их вскрыли и произвели выборку тех материалов, которые могли иметь непосредственный интерес для Англии. Эта наша поездка в сочетании с вышеописанным американским банкетом привлекала все больше и больше внимания к делегации, и Маклаков попросил меня немедленно по возвращении доложить о результатах поездки. В то же время я ехал как обыкновенный дипломатический курьер и вёз дипломатическую переписку между парижским посольством и лондонским. Дружелюбное отношение Маклакова к Гронскому и ко мне снова дало пищу для слухов, будто я войду в состав посольства.

Однако, прежде чем перейти к нашей лондонской поездке, я должен рассказать о некоторых моих встречах в посольстве, имевших к ней прямое отношение. Одной из них была встреча с князем Л.В. Урусовым, бывшим вдохновителем всего саботажного движения. Возвратившись из объезда славянских стран (Болгарии, Югославии, Чехословакии), Урусов находился в мрачном настроении. Он был, конечно, в нашем отеле, и там я познакомил его с Гронским. Урусов говорил со мной совершенно откровенно, со свойственной ему страстностью, критикуя всё наше парижское начальство. По его глубокому убеждению, борьба с большевиками должна была неминуемо закончиться полным крахом, если такие люди, как Сазонов, Маклаков и Львов, останутся во главе белого движения. Его критика, таким образом, носила общий характер и была направлена против всего старшего поколения.

Когда я рассказал Урусову о нашем свидании с профессором Шотуэллом, он пришёл в восторг. Его не только не испугала, а, напротив, крайне обрадовала, антимонархическая тенденция американцев. «Я то же самое совершенно открыто высказал Сазонову, и это вызвало у него взрыв негодования», — сказал мне Урусов. Я не имею никаких оснований в этом сомневаться, ибо Сазонов повсюду говорил о необходимости восстановления монархии, конечно, конституционной. Особенно убивало Урусова то, что Сазонов думал только о «чистоте своего имени», понимая это так, что он обязан не только не подписывать никакого акта, имеющего хоть малейшее касательство к «ущерблению» России, но вообще ни с кем ни из инородцев, ни даже из иностранцев не вести переговоров из боязни, что из них выйдет нечто могущее бросить тень на его имя.

Нольде рассказывал мне, что, несмотря на все смертельные обиды, нанесённые союзниками самолюбию Сазонова, он не желал изменять своей лояльности и, отвернувшись от других народностей России, в то же время не захотел вступить в предварительные переговоры с немцами, когда те дали ему понять, что желали бы с ним «поговорить». Сазонов всё ещё воображал себя царским русским министром иностранных дел во время войны, когда он с весьма похвальной откровенностью сообщал союзникам обо всех попытках немцев начать с ним сепаратные переговоры.

Как-то и я был свидетелем того, как к Сазонову пришёл некий господин с неизвестной фамилией, желавший получить от него совет по поводу поездки в советскую Россию. Сазонов передал ему через своего секретаря Петрова, что «никаких советов лицам, едущим в советскую Россию, он, Сазонов, не даёт». Быть может, такое отношение и было хорошо в данном случае, но как-то так вышло, что Сазонов ни с кем не желал разговаривать: с союзниками — потому что они не хотели с ним говорить, с немцами — потому что это «враги», ибо официально война России с ними не кончилась, по великолепному юридическому заключению Мандельштама, наконец, с инородцами — потому что они изменники, воспользовавшиеся несчастьем России, чтобы на нём составить своё благополучие. Получался заколдованный круг, и белое движение, естественно, оставалось ни с чем.

По мнению Урусова, с которым я был совершенно согласен, Сазонову следовало вместо этой абстрактной риторичности попытаться созвать антибольшевистскую конференцию с приглашением на неё прежде всего так называемых инородцев, чтобы выяснить, на каких началах эти, прежде входившие в состав России, народности могли бы помочь в борьбе с большевиками. Само собой разумеется, созывая такую конференцию, надо было сначала составить собственную программу для решения национального вопроса в России. Пришлось бы безоговорочно отмежеваться от старой царской России и найти новые методы общежития инородцев с русским народом.

Нет сомнения, что и по польскому вопросу давным-давно надо было созвать такую конференцию, и не кто иной, как Сазонов, мог бы, сидя в Париже, договориться с поляками, а не сваливать решение польского вопроса на южнорусские власти, которым уже хотя бы из-за дальности расстояния и невозможности организовать достаточно быстрые курьерские сношения достичь договорённости с польской стороной было просто физически крайне трудно. То же можно сказать и о Финляндии, независимость которой Сазонов в конце концов признал, но в то же время оскорблял её народ, называя финнов «чухонцами».

Я был совершенно согласен с Урусовым, что для достижения вышеуказанного соглашения с инородцами, и в первую голову с поляками, нужны были новые идеи и новые люди. «Я горжусь своим прошлым и отношусь к своим обязанностям как в царское время», — говорил Сазонов Урусову. Между тем, по мнению Урусова, разница положения при Николае II и при Колчаке и Деникине была слишком огромна, чтобы не надо было изменить методы дипломатической работы.

Урусов обрушивался и на Маклакова, и на князя Львова. На Маклакова он нападал за то, что, расходясь во мнениях с Сазоновым и более правильно рассуждая во многих вопросах, Маклаков не умел настоять на своём и фактически проводил сазоновскую политику, как некогда, находясь в кадетской партии, во всём слушался Милюкова. Маклаков привык иметь за своей спиной инспиратора, и теперь подобным инспиратором был Сазонов. Таким образом, из «оппозиции» Маклакова никакой пользы не выходило. Про Львова Урусов говорил: удивительно, как люди, окончательно провалившиеся в России, снова оживают за границей. Трудно представить себе более одиозное имя, а между тем оно снова пущено в ход — для чего? Для втирания очков иностранцам? Неужели можно представить себе Львова снова в России во главе какого бы то ни было правительства, а между тем тот факт, что парижскую русскую колонию возглавляют такие люди, как князь Львов, компрометирует в глазах населения внутри России борьбу с большевиками. Свергать большевиков, чтобы снова поставить Львова, который дал им возможность прийти к власти?

Урусов правильно указывал на полное несоответствие того, что делалось на юге России, и того, что творилось в русской парижской колонии. «Это два разных полюса, и рано или поздно один или другой перетянет», — предсказывал Урусов, только он полагал, что перетянет южнорусский полюс, а вышло наоборот. В качестве исцеляющего средства Урусов предлагал очень смелую вещь — образование тайного общества, которое должно было стремиться к замене Сазонова, Маклакова и Львова людьми менее известными, но более молодыми, энергичными и не связанными таким ужасным прошлым, как все три вышеуказанных лица. «Дело контрреволюции, так же как и дело революции, — дело молодого поколения», — говорил Урусов.

Привожу эти мнения Урусова как характерные для активной части белого движения, которая искала новых путей и во многом была права, в особенности в национальном вопросе. Решение его они видели в свободном союзе русских антибольшевиков с прежними инородцами, и в первую очередь с поляками. Я только скептически относился к тайному обществу, которое во что бы то ни стало хотел организовать Урусов и которое в каком-то виде где-то уже существовало. Какую роль оно играло, насколько оно было могущественно — не знаю, так как Урусов, будучи вообще со мною весьма откровенным, скрытничал, однако, в этом вопросе, зная, что я не одобряю его идею «тайного общества».

Мне хотелось направить энергию Урусова на что-то полезное и обратить его критику существующего положения дел на конкретные положительные действия. Зная, кроме того, какое влияние имел Урусов среди молодой части дипломатического ведомства, и подумывая о восстановлении ОСМИДа — Общества служащих Министерства иностранных дел — в том виде, как оно существовало в осенние месяцы 1917 г. и зимой 1918 г., я в то же время хотел ввести Урусова в парижскую общественную среду.

Проект «Молодой России»

Для этой цели по моей инициативе был устроен завтрак у «Paillard’a» — месте, быть может, слишком фешенебельном для такой беседы, но специально выбранном мною, так как у нас в отеле трудно было укрыться от случайных посетителей — как раз в это время к нам часто приходили многочисленные знакомые. Завтрак был устроен для переговоров совершенно доверительного политического свойства между Гронским и Урусовым. Кроме них двоих присутствовал только я.

Я хотел именно здесь, где рядом с нами за отдельным столиком сидел какой-то магараджа весьма тёмного вида и все остальные были сплошь иностранцы, поговорить о наболевших вопросах. Урусов был, по-видимому, очень польщён таким вниманием, кроме того, Гронский мог быть ему чрезвычайно полезен. Я же опасался, что, увлёкшись идеей тайного общества, Урусов попадёт в руки каких-нибудь третьестепенных авантюристов и растратит свою энергию и влияние в дипломатическом ведомстве на пустяки. В конце концов так и вышло, но моя совесть чиста — я всё сделал, чтобы этого не случилось.

Завтрак с Гронским должен был показать, возможно ли было соглашение наиболее активной части белого движения с прежними общественными кругами или же это было в тот момент неосуществимо. После общего разговора Урусов подробно изложил — впервые, может быть, кому-либо из посторонних — свой критический взгляд на действия главарей белого движения в борьбе с большевиками, особенно остановившись на дипломатической части. Гронский внимательно слушал. О многом он знал от меня, так как я тоже не раз высказывал ему критические замечания в адрес Сазонова и нашего начальства, которое было прекрасно в нормальных условиях, но теперь явно отставало от быстрого хода международных событий. Урусов говорил очень убедительно, пока дело касалось критики существующего положения.

Когда он кончил, Гронский, на которого произвела впечатление страстность Урусова, искренне стремившегося направить борьбу с большевиками на истинный путь и искавшего каких-то новых подходов, спросил: «Что же вы собираетесь делать для проведения в жизнь ваших мыслей, с которыми я совершенно согласен?» Урусов отвечал: «Создать новую политическую партию». Тогда Гронский стал расспрашивать, какая же это будет партия. Урусов в основных чертах набросал проект того, что можно было бы назвать «Молодой Россией», — партии, не связанной с ошибками прежней России или прежних русских политических партий.

К сожалению, в планах Урусова касательно новой партии было слишком много расплывчатости. Так, например, Урусов был решительно против восстановления Романовых на русском престоле, но был и против «шаблонной западноевропейской республики», которая будет непонятна русскому народу. Внутренняя программа, в отличие от внешнеполитической, была продумана Урусовым далеко не достаточно, а ведь он собирался как-никак основывать партию. Заметив эту туманность во внутренней программе Урусова, Гронский как опытный политик стал доказывать своему горячему собеседнику, как трудно организовать новую партию; так, кадетская партия родилась из слияния целого ряда кружков, где земский, например, скреплялся и узами родства между многими его членами. Только те партии долго держатся и могут оказать влияние на общественную жизнь, которые имеют за собой известную социальную почву.

Затем Урусов сел на своего любимого конька, начав доказывать необходимость ещё до развёртывания новой партии создать «тайный центр», и стал предлагать схему, подобную схеме декабристской организации сто лет тому назад. Гронский и я пытались разубеждать Урусова, говоря об устарелости такого способа действий, но он не соглашался и продолжал стоять на своём. Я заметил Урусову, что мы живём в эпоху быстрых смен правительств и находимся на поворотном пункте гражданской войны. Пока «тайный центр» будет образован и начнёт действовать, на территории России могут произойти события огромной важности и урусовская организаторская энергия пропадёт даром. Гораздо легче, отложив вопрос об образовании новой партии, сговориться нескольким единомышленникам и, зорко следя за событиями, проводить свои взгляды о новой постановке борьбы с большевиками при настоящих условиях. Гронский старался, как мог, привлечь Урусова на свою сторону, говоря, что готов войти в соглашение с Урусовым и помогать ему в осуществлении его мыслей, которые, в особенности в вопросах внешней политики, казались ему вполне обоснованными.

Нельзя сказать, что торжественный завтрак у «Paillard»’a прошёл бесследно для Гронского и Урусова. Гронский увидел, что появилась потребность в создании рядом со старыми русскими партиями новых политических группировок, и то, о чём я ему не раз говорил, вылилось у Урусова в стройную систему, по крайней мере в дипломатической части. Это было полезно Гронскому, так как ему приходилось часто встречаться с влиятельными людьми в парижской колонии и он мог пустить в ход новые идеи в кругах, где до сих пор слепо полагались на Сазонова. Была польза и для Урусова, так как он представлял себе образование новой партии слишком просто: взяли и собрались несколько хороших знакомых, недовольных существующими общественными течениями, и образовали новую партию, в которую все и вошли. Наконец, наивное представление Урусова о возможности существования в нынешних условиях тайного общества по образцу декабристского тоже сильно пошатнулось под влиянием нападок Гронского и моих.

Если бы такие встречи происходили чаще, то и результаты, может быть, были бы другие, но, увы, немало воды утекло, пока мы снова встретились, и за это время произошли события, отодвинувшие на второй план затею Урусова. Тех условий образования партий, о которых говорил Гронский, не существовало. Урусов и Гронский вращались в разных кругах, и надо было приложить много усилий, чтобы продолжать подобные разговоры и встречи. Но окончательно разъединило Гронского и Урусова возрождение кадетской партии в Париже, так как первый очень увлёкся этой идеей, а второй был её решительным противником.

Возвращаясь домой, я спросил Гронского, что он думает об Урусове. «Мы встретились слишком поздно; кроме того, Урусов правильно рассуждает о внешней политике и фантазирует о внутренней. Ему совсем не надо создавать партию, а надо войти в состав активных работников дипломатического ведомства и при благоприятных условиях осуществлять на деле свои мысли» — таково было заключение Гронского.

Урусов тоже выразил сожаление, что поздно встретился с Гронским, но сказал, что Гронский, как ему кажется, слишком свыкся с прежними методами русской общественной работы и слишком тесно связан с известными политическими кругами, чтобы пригодиться для новой партии, о которой Урусов продолжал мечтать. В вопросе о тайном обществе Урусов не мог расстаться со своим наивным романтизмом и говорил, что «тайный центр» необходим как предварительная стадия образования партии. Он не только рассуждал об этом теоретически, но, к сожалению, попытался провести свою теорию в жизнь. Для этого он, между прочим, ездил в Лондон, где я с ним встречался во время моей поездки туда с Гронским.

Дело «Добровольного флота»

Ещё одно дело, возникшее в Париже как раз перед нашим отъездом в Англию, было чрезвычайно характерно для тогдашнего белого движения и оказалось лично для меня непосредственно связанным с поездкой в Лондон. Я говорю о деле «Добровольного флота», чрезвычайно занимавшем тогда весь русский Париж. Оно заключалось в следующем.

Огромное русское пароходство, игравшее громадную роль во время мировой войны, было в 1916 г. по соглашению с Россией в значительной своей части реквизировано великобританским правительством, причём договор содержал определённые обязательства касательно выплаты соответствующего фрахта, который продолжал выплачиваться и после советской революции. Но затем великобританское правительство вдруг прекратило платежи, занося их в банковские счета для выдачи будущему русскому правительству. С другой стороны, большевики предъявили свои претензии на весь «Добровольный флот» — его реквизированную англичанами часть и часть, свободную от реквизиции. Возник, таким образом, конфликт между прежним правлением «Добровольного флота» и англичанами, а также между англичанами и Советами и прежним правлением и тоже Советами.

К этому сложному комплексу прибавились, как и следовало ожидать, личные конфликты. Герасимов, прежний глава правления «Добровольного флота», назначенный Временным правительством, вдруг оказался уволенным по распоряжению Деникина перед эвакуацией последнего из Новороссийска, и на его место был назначен адмирал Князев. Герасимов, пользуясь неопределённостью положения Деникина и вообще сомневаясь в законности своего увольнения «местным» правительством, каким было южнорусское, не уступал. Коль скоро он был назначен последним законным всероссийским правительством, то, по его мнению, его, Герасимова, могло сместить лишь будущее всероссийское правительство.

На этой формально-юридической основе, где проводилась аналогия между положением Герасимова и положением наших послов вроде Маклакова, Бахметьева и Гирса, которых невозможно было, по их мнению, сменить, так как их формально-юридический статус был прочнее положения местных правительств, возникших вследствие гражданской войны, Герасимов не остановился. Ему хотелось не только не пустить своего конкурента адмирала Князева на своё место, но и оградить «Добровольный флот» от притязаний как Советов, так и англичан, доказав, что это пароходство всегда было частным, хотя и находилось под наблюдением правительства. Само собой разумеется, если бы Герасимову удалось доказать одновременно и свою несменяемость, и частный характер «Добровольного флота», то его положение было бы застраховано от всяких случайностей.

Но тщательное изучение устава «Добровольного флота» и всей его юридической структуры привело таких юристов, как Нольде, к выводу, что для обоснования частного характера «Добровольного флота» нет достаточно убедительных данных. Тогда Герасимов придумал проект сногсшибательного изменения устава этого гигантского предприятия: оно превращалось в акционерное общество, а акции должны были быть распределены между самыми видными членами русской парижской колонии, для того чтобы была уверенность, что этот частный характер пароходства есть лишь юридическая фикция. Среди небольшого круга лиц, между которыми эти акции подлежали распределению, были имена Сазонова, Гирса, Маклакова, Львова и т.п.

К этому проекту трансформации «Добровольного флота», который я недаром квалифицировал как сногсшибательный, была составлена, по-видимому, самим Герасимовым, препроводительная записка весьма пикантного содержания. Герасимов говорил в ней, что «Добровольный флот», в особенности если ему удастся избавиться от реквизиции англичан, будет иметь в своём распоряжении огромные средства, которые могут пойти на содержание «многих русских общественных деятелей в Париже» для блага России. Эта мотивировка заставила задуматься над герасимовской затеей самых беззастенчивых людей, заинтересованных в получении «содержания»… Между тем проект преобразования «Добровольного флота» в акционерное общество принадлежал ни больше ни меньше как Б.Э. Нольде, который составил его для Герасимова, прибавлю, без всякого вознаграждения. Но не то важно, что Нольде не получил за этот проект вознаграждения, важна его пикантность по существу: Сазонов, Маклаков, Гирс и князь Львов в качестве акционеров «частного» «Добровольного флота»!!!

Как только до Сазонова дошёл этот проект, он пришёл в ужас и тут же на специальном совещании, созванном по поводу «Добровольного флота», заявил самым категорическим образом, что не желает даже обсуждать его, дабы потом не сказали, что Сазонов хочет «присвоить себе хотя бы крупицу «Добровольного флота»». Иного решения и нельзя было ожидать от человека, который был так щепетилен в дипломатических вопросах: Сазонов — и вдруг акционер такого грандиозного предприятия! Тщетно Герасимов утверждал, что это «фикция», что сами имена говорят за себя и проч., и проч. Сазонов решительно отказался, а за ним отказались Маклаков, Гирс и Львов. Проект Герасимова провалился, и его посулы касательно возможности содержать парижских общественных деятелей за счёт доходов от «Добровольного флота» успеха не имели.

Это поражение Герасимова было и поражением Нольде, так как проект нового устава принадлежал ему. Он был очень опечален тем, что его труды пропали даром, но смеялся над Сазоновым, который думал, что «в природе может произойти такая вещь, как исчезновение «Добровольного флота»». Удивительно было не то, что Сазонов, Маклаков, Гирс и Львов отказались принять участие в этом фантастическом преобразовании крупнейшего русского пароходства, а то, что опытный дипломатический чиновник Нольде выдумал проект, из-за которого его бывший министр мог попасть в чрезвычайно глупое и во всех отношениях ложное положение.

Можно было предположить (и в русской колонии такое мнение высказывалось), что Нольде будто бы хотел всех видных лиц, вроде указанных выше, скомпрометировать из личных целей, дабы самому встать на место Сазонова. В самом деле, допустим на минуту, что все эти государственные деятели согласились на предложение Герасимова. Легко можно себе представить, какая буря поднялась бы в печати и в русской колоний в Париже в особенности, если бы узнали, что Сазонов, Гирс, Маклаков и Львов стали владельцами «Добровольного флота»! Наивно думать, что Советы не использовали бы такой совершенно невероятный факт, чтобы замарать всё антибольшевистское движение.

Само собой разумеется, никто не поверил бы в фиктивность таких акций, да, по существу, на неё и нельзя было бы ссылаться, так как при открытом заявлении о фиктивности преобразования «Добровольного флота» в частное общество такая трансформация не достигла бы цели, ибо англичане и Советы не признали бы её, ссылаясь на собственные заявления преобразователей, которые те обязаны были бы сделать ради спасения своего доброго имени. Всё это Сазоновым и другими названными лицами было учтено тотчас же, и они, естественно, отказались.

Этот шаг Нольде, к сожалению, должен быть отмечен, несмотря на свою неудачу, потому что он являлся наглядным свидетельством необратимого процесса разложения, который начался в широких кругах белого движения после таких всем известных явлений, как безнаказанный перевод казённых сумм в Вашингтоне со счетов посольства на личный счёт Бахметьева и его бесконтрольное обращение с казёнными деньгами. Ведь Бахметьев тоже говорил в своё оправдание, что перевод фиктивный и был произведён ради спасения крупных казённых сумм, но какова была цена его словам, когда, совершив такой смелый поступок, он затем решительно сопротивлялся всякой попытке контроля над указанными суммами, даже скрывая, какую именно сумму казённых денег он перевёл на свой счёт?

Нольде не разубеждал Герасимова, считая, что если Сазонов покрывает Бахметьева, то, значит, и сам способен на подобный акт. Если бы Сазонов хоть чем-нибудь проявил своё недовольство поступком Бахметьева, который расценивался широкой публикой как неслыханный случай грандиозного казнокрадства, то и Герасимов никогда не посмел бы представить свой названный мною сногсшибательным проект. В частности, как я убедился из личных разговоров с Герасимовым, остановка Сазоновым нашей делегации дала ему и Нольде психологическую почву для мысли о том, что их проект встретит сочувствие Сазонова. Я категорически опровергаю утверждение, будто Нольде хотел скомпрометировать кого-то своим проектом. Но, согласно этому проекту, при новом частном акционерном обществе «Добровольного флота» должен был быть юрисконсульт, и место это было обещано Нольде — вот и всё, чего он желал, а политические подозрения были совершенно неосновательны.

Вся эта история стала мне известна во всех её занимательных подробностях благодаря тому обстоятельству, что помощником Герасимова в должности агента «Добровольного флота» в Лондоне, где жил сам Герасимов, был мой старый товарищ по Тенишевскому училищу, сын известного петербургского адвоката и общественного деятеля Б.Н. Шнитников. Он самым безоговорочным образом выступил в защиту своего начальства и погиб с ним вместе, с той только разницей, что Герасимов всё это время получал баснословное жалованье и ушёл из «Добровольного флота» богатым человеком, а Шнитников потерял свои 150 фунтов в месяц в Лондоне и впоследствии оказался в самом бедственном положении. Именно Шнитников был послан Герасимовым в Париж и там через Нольде создал злополучный проект, не только провалившийся, но и проваливший его официального автора — Герасимова. Когда Шнитников, с которым я был неразлучен в эти дни, показал мне проект в готовом виде, я пришёл в ужас, указав на невероятность его принятия и на невиданный цинизм самого намёка на то, что «Добровольный флот» может на свои средства «содержать русских общественных деятелей в Париже».

По моему мнению, Герасимов должен был стоять исключительно на юридической почве, которая была неуязвима, а именно на том, что он был назначен всероссийским Временным правительством, а правительства, возникшие из гражданской войны, не имели права производить перемены в высшей администрации, так как, не являясь ещё всероссийскими, не могли отменять назначений Временного правительства. Имею все основания думать, что, встань Герасимов именно на эту почву, он был бы поддержан Маклаковым и Львовым, а Сазонов и Гирс, чтобы не ссориться с первыми, согласились бы с этим. По поводу «содержания» русских общественных деятелей в связи с указанным предложением о распределении акций, похожем на подкуп, Шнитников, повторяя Герасимова, сказал, что эти слова являются как бы «векселем» и что они рассчитаны на «парижскую психологию»! Так молва бежит впереди и по ряду признаков грядущей катастрофы рисует саму катастрофу в сатанинских красках.

Попытка подобного преобразования «Добровольного флота» интересна именно ввиду грандиозности этого предприятия. Герасимов был прав, говоря, что фактически доходы с пароходства были баснословны (ведь многие пароходы плавали, не будучи реквизированными) и на них можно было «содержать» если не всех, то очень многих из «парижских русских общественных деятелей». Шнитников, сделавшийся жертвой своей преданности начальству, был впутан Герасимовым исключительно из желания последнего воспользоваться честным именем своего служащего, которого он вызвал в Лондон из Порт-Саида, когда тот ехал на своё постоянное место службы представителем «Добровольного флота» в Гонконг. Шнитников жалел впоследствии, что послушался Герасимова и не поехал на Восток, где был бы в безопасности. Как я укажу дальше, всё описанное имело отношение к нашей с Гронским поездке в Лондон.

Первые лондонские впечатления

Эта поездка носила двойственный характер. Собственно говоря, Гронский ехал лишь за получением жалованья в лондонском финансовом агентстве у фон Замена, ведавшего всеми казёнными суммами за границей. Что же касается меня, то я ехал как дипломатический курьер от парижского посольства в лондонское и с особой целью — организовать использование материалов нашей делегации в Лондоне. Это разделение ролей выдержано было до конца, и поскольку Гронский уехал через несколько дней, то политическую миссию я выполнял единолично. Наша поездка была интересна ещё и тем, что в Лондоне был С.П. Карасев, бывший член нашей делегации от военного ведомства. Гронский попал в Лондон впервые и, кроме того, почти совсем не говорил по-английски, поэтому я был для него и гидом, и переводчиком.

Первым нашим визитом был визит к фон Замену, с которым я тогда впервые познакомился. Всем своим видом он произвёл на меня самое приятное впечатление, которое впоследствии вылилось в восхищение его гражданским мужеством и поведением при конце врангелевской эпопеи. Он, кстати сказать, страдал невралгическими головными болями и всегда носил на голове шапочку, но хорошего настроения и приветливости не терял. В маленькой, чрезвычайно комфортабельной и уютной канцелярии, подобной всем лондонским помещениям, где англичане веками заботились о своём домашнем уюте, Замен работал с двумя секретарями (какая разница по сравнению с огромными парижскими штатами!), а между тем именно эта канцелярия заведовала всеми денежными суммами белого движения.

Замен, проверив все наши бумаги, обещал на следующий же день приготовить нужные чеки и, как человек европейской складки, выполнил своё обещание. На другой день Гронский в одном из лондонских банков, где хранились русские казённые суммы, уже получил все причитающееся делегации жалованье на предстоящий месяц. Таким образом, задача, ради которой Гронский ехал в Лондон, была выполнена сразу, и уже через два дня по приезде он стал свободным человеком, с интересом осматривая этот гигантский город, похожий на грандиозную деревню благодаря своим особнякам-коттеджам, паркам и садам. Несмотря на частный характер поездки, Гронский из вежливости в первый же день вместе со мной отправился в посольство, где нас с изысканной любезностью в прежнем помещении царского посольства принял Е.В. Саблин, назначенный поверенным в делах вместо К.Д. Набокова, бывшего поверенного в делах в период Временного правительства.

Любопытно, что увольнение Набокова было единственным случаем, когда Сазонов сместил дипломатического представителя, назначенного Временным правительством. Юридическая сторона этого увольнения не выдерживала критики. Если бы Сазонов, например, пожелал уволить Маклакова и Бахметьева, то ни тот, ни другой не согласились бы с этим и без труда доказали бы Сазонову, что положение его самого с юридической точки зрения гораздо более шатко, чем их собственное. Но К.Д. Набоков, родной брат упоминавшегося мною кадета Владимира Дмитриевича, безропотно подчинился как старый чиновник, уступая исключительно обаянию имени Сазонова.

Саблин, бывший ещё в 1916 г. первым секретарём в посольстве и приехавший из Персии, где ему часто приходилось бывать на положении поверенного в делах, прекрасно знал Среднюю Азию, но Лондона не знал совсем, и уже отмеченный мною мотив увольнения Набокова — то обстоятельство, что он будто бы не имел достаточных связей с англичанами, — был так же применим к Саблину, как и к его предшественнику. У Саблина было неизмеримо меньше связей с местным обществом, чем у Набокова, не говоря уж о такой элементарной вещи, как знание языка. Набоков говорил по-английски, как англичанин, а Саблин, приехав в Лондон, совсем плохо знал английский и стал учиться уже на месте. При моём посещении Лондона он ещё далеко не в совершенстве владел языком, говорил с явным иностранным акцентом и затруднялся в выражениях; Поэтому совершенно непонятно, как Сазонов сам, долго бывший советником посольства в Лондоне и постигший на опыте, сколь важно иметь на посту нашего представителя в Лондоне лицо с безукоризненным знанием языка, мог сделать такой выбор.

Если эта замена Набокова Саблиным состоялась, то, увы, отнюдь не по деловым соображениям, а по мотивам личного характера. Набоков в двух-трёх вопросах разошёлся во мнениях с Сазоновым, и тот по старой министерской привычке, не терпя возражений, взял и уволил Набокова, назначив следующего по рангу чиновника посольства поверенным в делах. Уезжая из Парижа, я знал, что Саблин для Сазонова свой человек и последний им очень доволен, хотя, повторяю, тот был нисколько не лучше, а уж скорее хуже Набокова в качестве нашего представителя в Лондоне.

Саблин не только был в высшей степени любезен с нами — Гронским и мною (со мной он до того совсем не был знаком), но и проявил подлинный интерес к нам как к членам американской делегации, о которой уже был наслышан. По облику своему Саблин напоминал русского помещика из покладистых и гостеприимных, и покладистость его, как я позже убедился, была источником всего его дипломатического успеха. Он, наверное, был послушнее Набокова, в этом я не сомневаюсь, но всё же, надо отдать ему должное, к белому движению он относился без парижского снобизма и пренебрежения, а расспрашивал нас как человек, серьёзно всем интересующийся. Когда же он узнал, что я привёз с собой материалы нашей делегации и останусь на некоторое время в Лондоне, то очень обрадовался и сказал, что предоставит мне для работы в посольстве отдельную комнату. Он говорил и о немедленном использовании всего материала в английской печати. «Я сам частенько пишу в «Таймс», подписываясь только своими инициалами, — заметил Саблин. — Я пишу по-русски, а они переводят на английский. Таким образом, я ещё на этом подрабатываю», — прибавил он с улыбкой.

Гронский спросил об отношении англичан к русскому вопросу. Интерес, по словам Саблина, был огромный и непрекращающийся, в особенности к восточной политике России. Что же касается гражданской войны, то у англичан весьма сбивчивое представление о том, что делается на юге России и в Сибири. Во всяком случае, весь привезённый нами материал будет с радостью принят местной печатью. С Гронским Саблин простился совсем, я же условился, что приду для более обстоятельной беседы и затем буду регулярно работать в посольстве. На этом мы расстались. Выходя из посольства, мы чувствовали громадную разницу по сравнению с Парижем, где к нашей делегации отношение было либо враждебное, как у Сазонова, либо скептическое, как у большинства остальных. Здесь же Саблин, зная, конечно, как смотрит на нашу делегацию Сазонов, нас остановивший, тем не менее проявил к нам самое искреннее участие.

Встреча наша с Карасевым была для меня полна особого интереса, так как в делегации он был на независимом положении как представитель военного ведомства и работал по приезде в Париж самостоятельно, по собственным инструкциям. Он уже с месяц был в Англии, имея какие-то специальные задания. Как он мне объяснил, он принял надлежащие меры к тому, чтобы в случае, если бы, паче чаяния, наша делегация не поехала в Северную Америку, его военные инструкции были выполнены.

Когда мы с Гронским его разыскали, то позавтракали все вместе, после чего Гронский отправился к одним русским англичанам, вернее, к одной английской сестре милосердия, мисс Броун, которая работала в России в отряде Государственной думы и прекрасно научилась говорить по-русски, и мы с Карасевым остались вдвоём. Он весьма подробно рассказал мне свои впечатления о делегации и её приёме в Париже. У нас с ним было как бы равное положение, потому что, конечно, военное и дипломатическое ведомства были неизмеримо больше заинтересованы в успехе делегации, чем другие, но по иронии судьбы вышло так, что именно наше ведомство расстроило планы делегации, на которую военные круги на юге России возлагали такие надежды.

Карасев напал на Сазонова, который, по его словам, окончательно погубил себя в глазах военных остановкой делегации, то есть тем, что своим значительным не только с русской, но и с мировой точки зрения авторитетом «покрыл» действия Бахметьева. Этим Сазонов показал, что личная дружба с вашингтонским послом ему важнее интересов борьбы с большевиками, ибо нет никакого сомнения, что наша делегация не могла бы не вызвать интереса и соответствующие результаты в виде американской помощи были бы получены очень скоро. «Ведь Сазонов, в сущности, давно заменён Баратовым и, только пользуясь своим престижем в дипломатическом ведомстве и неопределённым положением Деникина, не подчиняется приказу об отставке», — добавил Карасев, подтвердив то, что мне было уже известно. Я спросил, как он, Карасев, реагировал на остановку делегации и сообщил ли об этом Деникину. Карасев ответил утвердительно, сказав, что посоветовался с местным военным агентом и снёсся с военными властями на юге России, донеся, что Сазонов остановил делегацию. В ответ на это донесение Карасев получил приказ отделиться от делегации, исполнить всё, что полагалось в Париже, и через Англию передать то, что надо, в Северную Америку.

Что же до общей судьбы делегации, то Деникин ждал донесения от Гронского как от главы миссии и собирался немедленно по получении такого сообщения принять то или иное решение. Отвечая на мой вопрос о том, говорил ли Карасев обо всём этом Гронскому, он стал весьма резко критиковать последнего. «Павел Павлович — человек простой в общении и прекрасный товарищ в делегации, но глава никуда не годный. Он обязан был немедленно сообщить Деникину об остановке делегации, и я уверен, что, сделай он так, он был бы уже давно в САСШ. Я предлагал ему наши военные шифры для этой цели, но Гронский отказался и, несмотря на все мои уговоры, не захотел послать телеграмму, а собирался с курьером послать донесение». Я рассказал Карасеву, как, не сговариваясь с ним, я советовал Гронскому то же самое, и сообщил о посылке Савицкого, о чём, впрочем, Карасев уже знал, по-видимому, из военных источников.

По поводу поездки «бэби» Карасев заметил, что это самый последний человек, которого следовало бы послать, так как, присмотревшись к нему, он решил, что Савицкий только делает вид, будто интересуется судьбой делегации, а на самом деле у него есть какие-то собственные планы. Меня это замечание удивило, так как у Савицкого репутация в нашей делегации была неплохая и подвоха от него никак не ожидали; по Карасеву же выходило, что он и на это способен. Когда я рассказал ему о парижском Земгоре, платных поручениях Савицкому и сочетании звания члена делегации с земгоровской работой, то Карасев с негодованием заявил, что Гронский с его непростительной мягкостью развращает делегацию подобными поблажками.

Негодование Карасева достигло своего апогея, когда я сообщил ему о нашем банкете с участием профессора Шотуэлла и о том интересе, который американцы проявляют к делегации. «Мы сами виноваты в том, что у нас ничего не выходит из борьбы с большевиками. Такая серьёзная вещь, как вопрос об американской помощи, провалилась из-за двух людей — Сазонова и Гронского», — сказал с возмущением Карасев. «Плюс Б.А. Энгельгардт, — прибавил я, — который нас отослал в декабре вместо сентября 1919 г. Тогда Сазонов не посмел бы остановить нас».

В общем, как я и предполагал, Карасев согласился со мной, что крушение нашей делегации всё же в конце концов произошло из-за нерешительности Гронского, который, используй он военный шифр с самого начала, расстроил бы козни Сазонова. Если Гронский этого не сделал, то, конечно, из-за отсутствия у него дипломатических талантов. Думаю, что Сазонов потому и взял с ним столь решительный тон, что сразу увидел: Гронский не окажет ему должного сопротивления. Надо сказать, что в Ростове-на-Дону я совсем мало знал Карасева, но здесь говорил с ним совершенно откровенно, не защищая Сазонова. Участие в делегации сильно сблизило отдельных её членов между собой, и мы с Карасевым обменялись мыслями по поводу общего дела самым дружеским и откровенным образом.

Встреча наша происходила у нас в отеле, где жил и Б.Н. Шнитников, и здесь-то Карасеву представился случай показать свою феноменальную память на лица. Он узнал в Шнитникове человека, которого видел в ресторане в Сингапуре год тому назад. Вообще мы довольно часто встречались с Карасевым в это время. Гронский, зная, что тот винит его в неудаче нашей делегации, тем не менее очень дружески с ним встречался, и мы даже совершили вместе несколько загородных поездок по Темзе.

Лондон советует белым «полеветь»

На другой день после аудиенции с Гронским у Саблина я пришёл в посольство один, чтобы начать работать над нашими материалами. Видеть Саблина немедленно я не смог, так как у него кто-то был. Я спросил у посольского лакея-англичанина, кто это, так как посетитель засиделся. «Не знаю кто, но очень важное лицо», — многозначительно ответил лакей. Действительно, когда через некоторое время посетитель вышел, я его узнал. Это был А.В. Кривошеин, будущий премьер у П.Н. Врангеля. Саблин с блаженной улыбкой проводил именитого гостя до самого подъезда. Потом, возвратившись со мной в кабинет, спросил, узнал ли я его посетителя, и на мой утвердительный ответ заметил: «Вот человек, которому суждено сыграть большую роль в самом ближайшем будущем. Деникин совершил серьёзную ошибку, не использовав его, но теперь он вернётся к власти, и это очень важно для нас, русских. Я помогаю ему сейчас войти в сношения с самыми высокими английскими политическими кругами».

Эту встречу я вспомнил позже, когда состоялось назначение Кривошеина премьером у Врангеля. Но тогда Деникин продолжал ещё быть официально главнокомандующим и главой южнорусского правительства. Из слов, сказанных мне Саблиным, можно, без сомнения, сделать вывод, что здесь был определённый план и поездка Кривошеина совсем не носила частного характера. Это было зондирование почвы, чтобы выяснить, как будет воспринято назначение Кривошеина. Судя по сведениям, которые я почерпнул позже во время моей службы в константинопольском посольстве от князя С.А. Гагарина, занимавшего там должность секретаря, Врангель ещё задолго до эвакуации Деникина из Новороссийска пробовал войти в сношения с союзниками и, в частности, обращался с этой целью к князю Гагарину, попросив его перевести на английский язык своё письмо к Деникину.

Полагаю, что Кривошеин не только желал заранее познакомиться с руководящими политическими деятелями Англии, но и имел с ними разговор на политические темы. Известно «полевение» при Врангеле таких лиц, как Кривошеин и Струве, и несколько неожиданный для них со ссылкой на английских консерваторов лозунг «Правыми руками левое дело». В Англии премьером был Ллойд Джордж, и, по моему предположению, этот нерусский лозунг и резкое «полевение» Струве и Кривошеина находились в тесной связи с предварительным посещением последним Лондона и переговорами с англичанами при посредстве Саблина. Во всяком случае, будучи в посольстве в Константинополе, я говорил на эту тему с Нератовым, хорошо знавшим позицию Кривошеина при Деникине. Он мне сказал, что Кривошеин был потрясён катастрофой Деникина, но весьма вероятно, что именно в Лондоне ему был дан совет взять левый курс при правом правительстве.

Никаких секретов Саблин мне не сообщил, да и сам он, весьма возможно, только частично был посвящён в дело. В Париже, например, о поездке Кривошеина в Лондон не говорили, и, думаю, сторонники Врангеля старались вести дело как можно скромнее и тише, ибо, как я укажу далее, «признание» Врангеля русскими парижанами не прошло без значительных колебаний. Саблин, однако, отозвался о Кривошеине с величайшей похвалой и, очевидно, принял его с соответствующим почётом, раз наблюдательный посольский лакей так отозвался о посетителе.

Бесплодность линии С.Д. Сазонова

Наш разговор с Саблиным перешёл затем на южнорусские дела и носил доверительный характер. При Гронском, которого Саблин лично не знал, он, естественно, не мог задать те вопросы, которые задавал мне, своему коллеге по дипломатическому ведомству. Вопросы были разнообразны и касались самых больных сторон белого движения. За исключением Маклакова, тоже внимательно относившегося к борьбе с большевиками на юге России, это был единственный человек в нашем дипломатическом ведомстве, расспрашивавший меня с таким вниманием и столь благожелательно. После того как я очень детально обрисовал положение на юге России, Саблин спросил, почему у Деникина недовольны Сазоновым и чем именно. На этот вопрос, весьма щекотливый, ибо я не сомневался, что мои слова будут переданы Сазонову, я ответил, что ему ставят в вину недостаточно внимательное отношение к южнорусскому правительству, а также то, что он совершенно отрезан от иностранцев и ничего не предпринимает, чтобы войти с ними в сношения.

По первому пункту обвинения Саблин решительно уверил меня, что Сазонов, наоборот, даже заслужил непопулярность в некоторых кругах русской колонии в Париже своей защитой Деникина, что он не на словах, а на деле предан идее борьбы с большевиками и к гражданской войне всегда относился с величайшим вниманием. Оторванность Сазонова от иностранцев объясняется не его личным нежеланием иметь с ними дело, а тем, что иностранцы сами не хотят с ним говорить.

При этом надо уточнить, о каких иностранцах идёт речь. Они делятся на союзников, нейтральных и побеждённых. С последними Сазонов не может говорить, так как стоит на точке зрения, сформулированной А.Н. Мандельштамом: раз Россия не заключила мира с Германией (большевистские договоры Сазонов не признаёт) — значит, война de jure продолжается; следовательно, разговаривать с немцами и их союзниками означало бы проявить нелояльность в отношении наших союзников и, кроме того, было бы некорректным по отношению к будущей России; с нейтральными говорить не о чем, так как эти страны не представляют для нас никакого интереса; союзники же принципиально не желают разговаривать с Сазоновым. Последний не получил ни от кого из них никакого приглашения, и Версальская конференция заняла самую непримиримую, если не непристойную, позицию по отношению к тому русскому министру, который с общепризнанной лояльностью руководил внешней политикой России во время мировой войны. История рассудит, насколько Сазонов заслужил такое оскорбление со стороны союзных держав, принимая во внимание, что это — оскорбление, нанесённое не только лично ему, но и всей России, сражавшейся против Германии и её сообщников.

Так какие же иностранцы остаются? Поляки, финны, латыши, эстонцы и прочие инородцы? Может ли Сазонов, всю жизнь служивший идее Великой России, признать отделение их при нынешних условиях, когда от имени России говорят лица совершенно неквалифицированные, чьи акты никогда не будут признаны русским народом, после того как он получит наконец свободу проявления своей воли? Сазонов не желает одним неосторожным словом или, что ещё хуже, каким-нибудь документом способствовать расчленению России и никогда не поставит своей подписи под каким-либо подозрительным соглашением, ради минутного успеха жертвующим вечными русскими интересами. Наконец, есть и личное достоинство Сазонова, не позволяющее вести с изменниками России переговоры о помощи в борьбе с большевиками. Борьба с большевиками, по мнению Сазонова, должна вестись исключительно русскими силами, дабы потом всякие инородцы не потребовали награды за помощь в этой борьбе.

Переходя к самому существу вопроса об инородцах, следует сказать, что Сазонов считает обоснованным стремление к независимости Польши как крупного славянского государства, которое может быть полезным России в общеславянских интересах, и Финляндии в силу особенностей её положения в составе России и фактически очень широкой внутренней автономии. Есть, однако, вопросы военно-стратегического и дипломатического свойства, которые заставляют и к польскому, и к финляндскому вопросам подходить с осторожностью. Надо признать их независимость на таких условиях, чтобы на веки вечные предупредить возможность выступления этих прежних частей России против неё, иными словами, военный союз с Польшей и Финляндией абсолютно необходим. В отношении других инородцев речь может идти лишь о внутренней автономии и только — таково глубокое убеждение Сазонова.

Я нарочно так пространно излагаю здесь взгляды Сазонова, высказанные лицом, ему преданным. Все эти положения я имел возможность проверить в ряде личных разговоров с моим бывшим министром и, приводя их, заключаю с доказательствами в руках, что Сазонов оказался отрезанным от иностранцев всех категорий и от инородцев не случайно, а в силу принципиального убеждения во вредности для России всяких переговоров, могущих связать в будущем свободную волю русского народа. Это не был квиетизм министра, по лености или из равнодушия пренебрегающего своими обязанностями, это было патриотическое миросозерцание человека, сознательно не желавшего идти ни на какие компромиссы со своей государственной совестью.

Сазонов, как это ни странно, вовсе не был «интервенционистом», как раз наоборот, он охранял Россию от интервенции со стороны иностранцев и инородцев. Но, отдавая дань честности Сазонова, нельзя, однако, не признать, что, ведя борьбу с большевиками, ему надо было проявить большую эластичность в приспособлении к международной политике. Линия Сазонова, при всей его добродетельности, была абсолютно бесплодна, ибо вся её положительная ценность заключалась в том, что Сазонов оказывался полностью отрезанным от мира реальной международной политики. Патриотической честности у Сазонова было больше, чем нужно, но этого было мало, следовало, не связывая Россию документами, отражающими сепаратистские тенденции, искать пути для будущего сближения русского народа с теми народностями, которым суждено по их истории и географическому положению находиться в постоянном и неразрывном общении с ним. Такого политического творчества, новых полётов мысли в этой области Сазонову не хватало. Отсутствие интриганства и гордость своей лояльностью доходили у него до боязни скомпрометировать себя одним фактом разговора с каким-нибудь инородцем. А между тем финляндский, балтийский и главным образом польский вопросы стали роковыми для белого движения. Была горькая правда в словах Б.Э. Нольде, что Сазонов при всём его незапятнанном патриотизме играл фактически на руку большевикам и объективно, против своего желания, своим принципиально обоснованным квиетизмом нанёс непоправимый удар по борьбе с большевиками.

Выслушав горячую речь Саблина в защиту Сазонова, с которым он вполне солидаризировался, я ответил, что, глубоко уважая убеждения Сазонова, думаю, что некоторые его положения, во всяком случае, основаны на недоразумении. Чтобы не ходить далеко, я привёл в качестве примера слова профессора Шотуэлла, который от имени американской дипломатии высказал взгляды, совершенно совпадающие с мнением Сазонова и свидетельствующие об отрицательном отношении американцев к расчленению России, причём исключение делалось лишь для Польши и Финляндии. Не все союзники, таким образом, действительно стремятся расчленить Россию. Если бы Сазонов, вместо того чтобы ставить палки в колёса нашей делегации, сам поехал с нами в САСШ, быть может, и результаты были бы иные. А кто поручится, что упорное общение с союзниками не заставило бы их в конце концов изменить свой взгляд на борьбу с большевиками?

То же и в отношении немцев: неужели наш антибольшевизм должен заходить так далеко, чтобы мы продолжали считать себя в войне с ними, потому что большевики заключили с ними мир? Международное право считается с фактическим положением вещей: если нет на деле военных действий, то это не война. Война может кончиться de facto, и с этим необходимо считаться. Точка зрения Мандельштама ошибочна, что признают и другие международники, например Нольде и Таубе. Это не было бы проявлением нелояльности в отношении союзников, ибо сами союзники больше не воюют с немцами и их союзниками. Нельзя быть plus royaliste que le roi lui-meme, а Сазонов оказался как раз в таком положении. Я сказал Саблину, что, к сожалению, в этом серьёзном вопросе Сазонов слишком доверился Мандельштаму, который, увы, был тогда единственным юрисконсультом. Саблин не мог не согласиться с тем, что Сазонов слишком поддался своему пессимистическому настроению и из желания не компрометировать будущее России нанёс ей своим бездействием огромный ущерб в настоящем.

Перейдя к нашей делегации, Саблин сказал, что он в этом вопросе расходится с Сазоновым и считает остановку делегации ошибкой. На него очень сильное впечатление произвело моё подробное сообщение о банкете с Шотуэллом. Он заинтересовался мыслями Шотуэлла о возможности широко использовать наши материалы в американской печати и сказал, что сделает всё, чтобы дать самую широкую огласку всем фактам, имеющим значение для борьбы с большевиками.

Российское посольство в Лондоне

Затем наш разговор был прерван приходом секретарей посольства Слепцова и Соколова, которых я знал по совместной службе в Петрограде. Они пришли с очередными делами. Беседа стала общей, когда подошли ещё второй секретарь Солдатенков, которого я тоже знал по Петрограду, и первый секретарь Волков, с которым я раньше не был знаком. Волков уже давно был в Лондоне и во время войны постоянно находился в Англии. Беседа касалась самых разных сторон жизни нашего ведомства.

Саблин сам показал мне комнату, где я мог заниматься, и со следующего дня я стал регулярно работать в посольстве, разбирая то, что привёз из Парижа. Не только Саблин, но и другие чины посольства живо интересовались привезённым мною. Я разделил всё привезённое на рубрики и, составив такую опись, передал всё Саблину с самыми обстоятельными комментариями. Саблин был в восторге, заявив, что всё это в высшей степени интересно и он использует материалы в печати Англии под разными соусами, как в газетной прессе, так и в журнальной.

Моё пребывание в Англии, таким образом, вознаградило меня с лихвой за пренебрежение и снобизм Парижа. Саблин при моём отъезде сообщил мне, что получил «нагоняй» от Сазонова и Шиллинга за тёплый приём, оказанный им нашей делегации в лице Гронского и меня. Но то обстоятельство, что Саблин мне об этом сказал и притом нисколько не изменил дружеского отношения ко мне, продолжая проявлять интерес к моим материалам, показывает, что при всей его покладистости и послушании он мог стать выше угодничества перед начальством, когда речь шла о борьбе с большевиками. Тот факт, что я всё время находился в составе посольства в Лондоне и официально там работал, — исключительно личная заслуга Саблина. Говоря, что не одобряет остановки американской делегации, он был искренним и подтвердил это на деле.

Мне было особенно приятно вспоминать потом, когда наша делегация потерпела крушение, что моя поездка в Лондон была единственной попыткой дать привезённый нами материал в распоряжение большой европейской прессы. Статьи Саблина в «Таймс» и других серьёзных английских печатных органах не прошли бесследно и для американцев, которые, конечно, перепечатывали статьи скорее из английских источников, чем из континентально-европейских. Но моя инициатива пропала бы даром, если бы Саблин проявил ко мне столько же враждебности, сколько его начальник Сазонов. Что касается писем последнего и его «нагоняя» Саблину, то я мог лишь посетовать в душе на то, что крупного государственного деятеля могло до такой степени ослеплять чувство личной обиды, заслонившее у него в тот момент соображения государственной пользы.

Не могу здесь также не отметить совершенно особого по сравнению с Парижем положения посольства в Лондоне. В отличие от парижского, лондонское посольство не было и не стремилось быть центром русской колонии, оно стояло скорее в стороне от неё, хотя и не в отчуждении. По своему положению в русской колонии оно напоминало наши прежние дипломатические представительства, но, само собой разумеется, без их былой роскоши и снобизма. Саблин не хотел подражать покойному графу Бенкендорфу, стоявшему недосягаемо высоко по отношению к простым смертным — русским подданным, он принимал всякого, кто к нему обращался, и старался всем помочь. В то же время его не жгло честолюбие, и он не стремился поглотить все другие русские учреждения. За исключением некоторых более или менее замкнутых приёмов светского характера, посольство не устраивало никаких совещаний, которыми была заполнена жизнь парижского посольства.

Скажу больше, посольство по своему составу при всём желании не могло подражать Парижу, сам Саблин был из сравнительно молодых дипломатов, его секретари и помощники — ещё моложе. Слепцов, Соколов, даже Солдатенков были молодыми людьми, без большого дипломатического стажа. Волков находился в Лондоне давно, но первым секретарём стал только теперь. Были старые служащие вроде Лисевича, но лишь на положении специалистов, например, по английскому этикету, требующему особых знаний. Чины посольства пользовались известными правами в английском обществе, они были членами самых почётных клубов Лондона, возглавлявшихся королевской фамилией, и в светском отношении ничего не потеряли из-за большевистской революции. Напротив, английское общество выражало им особую симпатию. Наконец, даже во время моего приезда в Лондон наше посольство продолжало числиться в списке иностранных посольств и миссий под видом «ликвидационной комиссии по делам прежнего российского посольства».

Этот консерватизм весьма характерен для англичан. В то же время он давал нашим чинам посольства большие реальные права и все дипломатические привилегии — от дипломатических паспортов до приглашений к королевскому двору. То обстоятельство, что это называлось «ликвидационной комиссией», а не посольством, ещё более упрочивало положение наших служащих, ибо «ликвидация» могла продолжаться многие годы.

Самое здание посольства и обстановка в нём сохранились также гораздо лучше, чем в Париже. Несколько провинциальный характер нашей мирной посольской жизни гармонировал и с характером наиболее провинциального из всех мировых городов — Лондона, где, кроме бешено-деловой части города — Сити, в которой днём бывает полтора миллиона человек, а ночью остаётся всего двадцать тысяч сторожей и швейцаров, все остальные районы более устроены для мирной, спокойной жизни обывателей и их самоуслаждения, чем для кипучей общественной жизни космополитического центра. Лондон является мировым центром только потому, что это столица Британской империи, которая сама по себе целый мир, но специфически космополитического в нём очень мало. Это самый национальный город из великодержавных столиц.

Русский освободительный комитет Милюкова

Того, что можно было бы назвать всеобъемлющим центром русской колонии, в Лондоне не было, но собственно политика в антибольшевистском смысле не столько сосредоточивалась в посольстве, где дипломатическая часть была больше общественно-русской, сколько укрывалась в так называемом Русском освободительном комитете, председателем коего был тогда П.Н. Милюков. Комитет издавал особый журнал на английском языке, называвшийся «Известиями» этого комитета. Дня через два после моего приезда в Лондон, вслед за первым посещением посольства, я получил приглашение Милюкова на очередное заседание комитета, на котором меня просили рассказать о юге России. Само собой разумеется, что я в назначенный час пришёл в помещение на Флит-стрит, знаменитой улице, где помещаются все сколько-нибудь значительные органы лондонской прессы.

Председателем комитета был, как я сказал, Милюков, вице-председателем — А.В. Тыркова, тогда ещё не приехавшая с юга России, секретарём — профессор В.И. Исаев. Членами были В.Д. Набоков, К.Д. Набоков, Шкловский-Дионео и другие лондонские старожилы. Все перечисленные лица, кроме Тырковой, были на заседании комитета, когда я докладывал. Мой доклад был поставлен первым пунктом в повестке дня, чтобы я мог потом покинуть заседание комитета, который перешёл бы к очередным делам.

После нескольких вступительных слов Милюкова, который сказал, что пользуется моим пребыванием в Лондоне, чтобы получить информацию из России от очевидца, я прежде всего оговорился, что мои сведения не могут быть свежими, ибо я покинул Россию в начале февраля, а сейчас уже конец марта. Таким образом, в моём сообщении я мог лишь осветить ранее происшедшие события. Но поскольку из слов Милюкова было ясно, что я оказался самым последним приехавшим из России, то я сообщил всё, что интересовало комитет. Обрисовав тогдашнюю политическую обстановку на юге России, борьбу отдельных течений у Деникина и общую картину катастрофического отступления Добровольческой армии, я остановился и на внешнеполитической стороне, отметив те надежды, которые на юге России возлагали на союзников, и в частности на Англию.

Мой доклад вызвал ряд вопросов, заданных главным образом братьями Набоковыми. Константин Дмитриевич как прежний поверенный в делах в пору Временного правительства особенно подробно расспрашивал меня о международно-политическом влиянии и чаяниях Деникина. Шкловский интересовался настроениями в армии и воинской дисциплиной, спрашивал, возможны ли новая реорганизация военных сил и новое наступление, подобное тому, какое состоялось летом и осенью 1919 г. Я отвечал, что среди военных частей есть здоровые, но они в настоящее время перемешаны с совершенно разлагающимися, затем указал вообще на малочисленность войск у Деникина, на их разношёрстность (казаческие, сводно-гвардейские, новые полки — марковские, корниловские, алексеевские, дроздовские), на отсутствие единства в главном командовании и разницу во взглядах на саму задачу Добровольческой армии (поход на Москву, оборонительный план с медленным наступлением). Я считал новое наступление возможным, но подчеркнул, что успех его будет зависеть от благоприятной внешнеполитической обстановки, в частности от направления международной политики южнорусского правительства в национальном вопросе, прежде всего в польском.

Милюков, который всегда был если не полонофобом, что было бы слишком сильно сказано, то, во всяком случае, не был полонофилом, здесь весьма недоумённо остановил меня и попросил объяснить, какая может быть связь между польским вопросом и борьбой с большевиками на юге России. Мне пришлось коснуться больного вопроса — параллельной борьбы поляков и русских на юге России против большевиков без взаимного соглашения и даже, может быть, с некоторой взаимной враждебностью. Официальная деникинская программа «единой и неделимой России» не содержала чётких положений по польскому вопросу, а без ясности в этом деле трудно было договориться с поляками, являющимися фактически единственными союзниками Добровольческой армии.

В.Д. Набоков поддержал меня и, кроме того, указал на необходимость решения национального вопроса вообще, так как прямолинейность лозунга «единой и неделимой России» отпугивала все остальные народности бывшей Российской империи. Эти прения показывали, что Милюков уже успел выработать своё собственное мнение касательно Добровольческой армии и её будущего и не желал признавать никакой связи между национальным вопросом (в частности, польским) и общей судьбой белого движения. Насколько блестяще он ретроспективно восстанавливал картину происшедшего развала деникинской армии и его причин, настолько же ему не хватало элементарного чутья в предвидении будущего. Остальные члены комитета сразу схватили суть моих замечаний о связи военных действий с внешней ориентацией южнорусского правительства, а Милюков продолжал недоумевать.

После прений Милюков поблагодарил меня, и я удалился, а комитет перешёл к очередным делам. В дверях я встретился с Б.Э. Нольде, который приехал в Лондон из Парижа по своим юридическим делам, по каким — я узнал позже. Встреча была неожиданной и, как всегда, дружеской.

Мне больше не пришлось иметь дело с Освободительным комитетом, о котором я так много знал от его вице-председателя Тырковой. У меня была даже одно время мысль передать этому комитету все мои материалы из Парижа, и я, признаться, собирался, если Саблин отнесётся к ним без достаточного интереса, обратиться прямо в комитет. Однако в моём положении чиновника дипломатического ведомства миновать посольство было совершенно невозможно, и при натянутых отношениях нашей делегации с Сазоновым в Париже моё обращение в комитет в обход посольства было бы признано интриганством и отразилось бы на всей нашей делегации. Поскольку оказалось, что Саблин не только был корректен, но даже навлёк на себя гнев начальства своим вниманием ко мне, то мне оставалось лишь сказать в конце моего сообщения в комитете, что я привёз с собой материалы делегации, которые переданы мною в посольство Саблину. Все очень обрадовались этому и в один голос поблагодарили, так как собирались взять в посольстве то, что могло бы быть интересно с точки зрения общих целей.

Само собой разумеется, я слишком мало был в Лондоне и не могу полностью ручаться за абсолютную точность моей оценки местной обстановки, но всё виденное мною убедило меня в том, что ни в самом комитете, ни в отношениях его с посольством не проявлялось резких личных антагонизмов, эти отношения были полны миролюбия и свидетельствовали о серьёзном интересе к русским событиям. Вся спокойная лондонская обстановка располагала к этому, да и состав русской колонии был не тот, что в Париже. Правда, я тогда останавливался в очень хорошем отеле в западной части Лондона, около Кенсингтон-Гарден, но я и Шнитников, который там жил, были далеко не единственными русскими.

Здесь же были граф Капнист, барон Пилар фон Пильхау и другие — частью титулованные балтийские немцы, частью чисто русские фамилии из аристократических или промышленных состоятельных кругов. Конечно, в русской колонии были не только эти элементы. Но и те, кто существовал собственным трудом, жили неизмеримо лучше, чем в Париже. Русская колония в Лондоне, в общем, была примерно на уровне среднего круга английского общества, а чиновники нашего посольства были приняты в самом высшем обществе, чего совсем нельзя было сказать о служащих парижского посольства. В Париже русская колония представляла русский островок в парижском космополитическом море, а в Лондоне она растворялась в английском обществе.

Не могу утверждать, что Саблин, которому от Сазонова была дана инструкция завязать «настоящие» отношения с руководящими политическими деятелями, в отличие от Набокова, который будто бы не сумел установить такие связи, преуспел в этом; сомневаюсь, чтобы он оказался удачливее Набокова, но с уверенностью могу сказать, что и К.Д. Набоков, и Е.В. Саблин были более вхожи в английские политические круги, чем вся русская колония в Париже — во французские. Парижской отрезанности от иностранцев в Лондоне совершенно не чувствовалось.

«Тайное общество» князя Л.В. Урусова

В Лондоне я смог наблюдать также продолжение двух лично мне известных дел, имевших отношение — прямо или косвенно — к нашему дипломатическому ведомству. Первое — это новое направление деятельности князя Л.В. Урусова, а второе — дело «Добровольного флота». То и другое переплелось до некоторой степени благодаря мне и Шнитникову, которого я познакомил с Урусовым.

Это знакомство имело значительно более серьёзные последствия, чем я предполагал. Урусов, как я говорил выше в связи с моей попыткой свести его с Гронским, продолжал стремиться оздоровить наше ведомство, которое при Сазонове и Шиллинге впало в несомненный маразм, ибо, какие бы добрые побуждения ни руководили Сазоновым, бездействие министра иностранных дел не может не быть катастрофой для всякого правительства, в особенности же для столь хрупкого, каким было деникинское. Урусов был прав, говоря, что надо идти хотя бы бездорожьем, но идти, а не стоять в ожидании, пока история России снова выйдет на свой большой, широкий путь. Надо творить новую политику или свернуть антибольшевистские знамёна и пойти на соглашательство. Но соглашательство было чуждо Урусову, он по-прежнему горел воинственным огнём и не хотел идти ни на какие компромиссы.

Зато в области международной политики он видел огромные неиспользованные ресурсы, прежде всего в соглашении с инородцами, как говорили мы для простоты. Разумеется, это не должен был быть поход всех нерусских племён против русского народа, чтобы свести его с прежнего пьедестала, напротив, надо было иметь мужество ставить и решать национальную проблему, а не довольствоваться формулой о «единой и неделимой России». Сам того не замечая, Урусов становился в оппозицию ко всей идеологии белого движения, его взгляды были шире, чем просто оппозиция начальству, а русское общественное мнение было далеко не подготовлено к решению национального вопроса в новых формах, в чём я убедился на заседании лондонского Освободительного комитета, где такой влиятельный человек, как Милюков, не улавливал связи между национальным вопросом и судьбой белого движения.

Мне всё время хотелось дать энергии Урусова должное направление и использовать его неожиданный для меня приезд в Лондон для выработки новой политики в борьбе с большевиками. В частности, поскольку Урусов прибыл значительно позже меня и я уже успел к тому времени познакомиться с лондонской обстановкой, я сказал ему, что, быть может, провести нашу «дипломатическую революцию» было бы гораздо легче в Лондоне, чем в Париже. Здесь нет ни личных антагонизмов, ни парижской кружковщины, ни парижского скептицизма и снобизма в вопросах борьбы с большевиками. Если в Лондоне нет (за исключением Милюкова) очень крупных имён, тем лучше. Начнём проще и скромнее, а развернуться всегда успеем. В частности, я указал на Саблина, который совсем по-иному относился к борьбе с большевиками, чем наши дипломатические круги в Париже. Саблин (или Набоков — нам с Урусовым это было безразлично) мог бы ввести нас в английские круги, а через них мы могли бы начать непосредственные переговоры с поляками, финнами и прочими национальностями России, фактически от неё отделившимися.

Урусов, однако, отнёсся к моему проекту безо всякого энтузиазма. Прежде всего он постарался разочаровать меня в Саблине. Если в настоящий момент он покровительствует мне, хотя бы вопреки Сазонову, то делает это только потому, что прекрасно знает: песенка Сазонова спета, а наша делегация может попасть в Америку и играть там определённую роль. Саблин, у которого никаких особых связей нет, цепляется за всё, чтобы удержаться на поверхности. Это дипломат, не лишённый карьерного чутья, но совершенно несамостоятельный. Между тем, по мнению Урусова, надо было лить новое вино в новые мехи, и Саблин для этого совсем не годился — уж лучше Набоков, он самостоятельнее.

Вообще же, прежде чем действовать, надо создать организацию. Когда она будет создана, можно взять власть в свои руки и проводить в жизнь свои идеи. Эта мысль о создании организации, т.е. его прежнего «тайного общества», настолько захватила Урусова, что он не хотел понять простую истину: пока эта организация будет создана, пока она упрочится настолько, чтобы захватить власть, вся обстановка борьбы с большевиками может коренным образом измениться в неблагоприятную для нас сторону.

Как я ни убеждал Урусова превратить его здравые по существу мысли в конкретно сформулированные положения и при помощи влиятельных лиц в дипломатическом ведомстве и в общественных кругах направить борьбу с большевиками в новое русло, он остался при своём мнении. Я предложил, например, Урусову прочесть доклад по национальному вопросу (или по польскому как наиболее острому с точки зрения лондонского Освободительного комитета). Это вызвало бы обмен мнениями и вообще стало бы началом какого-то нового общественного движения при такой спокойной и благожелательной атмосфере, какая царила в названном комитете. Но моё предложение было отвергнуто Урусовым. Он мог часами говорить со мной или с другими чиновниками нашего ведомства, но расширить свою деятельность до общественного доклада почему-то не хотел.

Таким образом, Урусов направлял свою революционную энергию на создание организации, и вся она ушла в песок. Однако в Шнитникове он неожиданно нашёл решительного сторонника. Это, казалось, обрадовало Урусова гораздо больше, чем возможность широкой общественной пропаганды своих взглядов через уже существующие общественные организации или хотя бы посольство, которое он без всяких основательных причин игнорировал. Мне лично было всё равно, почему Саблин так приласкал меня — в надежде ли понравиться нашей делегации, которая обещала, по его мнению, многое, или из серьёзного интереса к борьбе с большевиками, — важно было то, что я работал в посольстве и Саблин мои материалы пускал в мировую прессу через посредство влиятельных английских органов печати — это был огромный шаг вперёд по сравнению с Парижем, где эти материалы лежали нераспакованными в подвалах посольства, не вызывая ни малейшего интереса в дипломатическом ведомстве.

С Урусовым всё было иначе. Как я позже узнал, сама его поездка в Лондон имела целью создание лондонского отделения какого-то «тайного общества». Думаю, что и меня Урусов, быть может, считал в душе своим приверженцем, хотя я, во многом сходясь с ним во взглядах, решительно расходился в тактике. В Шнитникове Урусов нашёл верного и страстного адепта, но сам Шнитников потом говорил мне, что Урусов лишь частично посвятил его в свои планы и он оказался в каком-то нижнем слое «тайного общества», не зная его верхушки.

Какое это было общество и какую роль играл в нём Урусов, был ли он главой или тоже играл роль пешки, утверждать не могу, но Урусов во всё время врангелевского правления поддерживал связи с нашим дипломатическим ведомством, проводил усиленную агитацию негативного свойства и курсировал между Парижем и Лондоном с таинственными целями. Мне было жаль, что энергия Урусова пропадала даром, и сколько бы ни было здравого смысла в его критике наших главарей ведомства, эта его подпольная деятельность была бессмысленной. Мало того, урусовская работа не обещала ничего и в будущем, ибо в такие моменты, как гражданская война, важно не только иметь правильные взгляды, но и уметь использовать обстановку. Надо знать, что делать, но в то же время следует помнить, что упущенное сегодня завтра уже не наверстать.

Так, в применении к дипломатическому ведомству Сазонов из-за своих неверных исходных позиций упустил момент для действия. Когда Урусов после падения Врангеля получил известное влияние и был этим очень доволен, наше дипломатическое ведомство уже перестало быть ведомством, а стало просто эмигрантской организацией. Момент был безвозвратно упущен. Это тем более огорчительно, что Урусов был прекрасно знаком с Врангелем и даже был с ним на ты. Если бы он вместо организации полумифических «тайных обществ» воспользовался близостью к Врангелю, чтобы подсказать ему более правильную линию поведения, скажем, в польском вопросе, он мог бы действительно быть полезным в борьбе с большевиками. А так не исключено, что через организации, близкие к Урусову, благодаря его влиянию среди товарищей в дипломатическом ведомстве некоторые ценные сведения могли попадать в руки подозрительных лиц.

Разгадка упорного нежелания Урусова идти широким общественным путём заключается в его несомненном честолюбии. «Почему князь Львов, провалившийся в России, занимает первое место в Париже, а не князь Урусов, вдохновитель саботажного движения в 1917 г.?» — с таким вопросом обращался он ко мне. Думаю, что это непомерное честолюбие и помешало Урусову войти в сношения с нужными людьми, чтобы наметить новую внешнюю политику белого движения. С другой стороны, таланты Урусова не были столь исключительны, чтобы он мог занять первое место в Париже.

Предложение покинуть тонущий корабль

С делом «Добровольного флота», так волновавшим русский Париж, мне пришлось столкнуться по следующему поводу. Живя в том же отеле, что и Шнитников, и общаясь с ним ежедневно, я, естественно, был в курсе всего, что делалось в правлении «Добровольного флота». А между тем момент там был критический — ждали появления адмирала Князева с новым составом правления, и Герасимов волновался после своего парижского провала. Приезд Нольде был в самой тесной связи с этим надвигавшимся событием, но, после того как Нольде не сумел в Париже защитить собственный проект, его акции у Герасимова стали падать. И вот в один прекрасный день Шнитников с таинственным видом пригласил меня к Герасимову в правление «Добровольного флота».

В очень комфортабельном помещении Герасимов, с которым я встречался в Париже, предложил мне «помочь» ему разрешить один сложный юридический казус. Поскольку это всецело входило в мою компетенцию как специалиста по морскому международному праву, которым я занимался ещё до войны в Лондоне, я охотно согласился. В то же время Герасимов намекнул, что вообще хотел бы со мной посоветоваться по ряду практических вопросов, касающихся международного права. Всё это было симптоматично. Поскольку разборка материалов в посольстве отнимала у меня только утренние часы, а утопические планы Урусова каким-то образом «захватить власть» в антибольшевистском движении ничего не сулили из-за его желания уйти в подполье и заниматься «тайными обществами», то я не без удовольствия отдался чисто юридической работе.

Через два дня, ознакомившись со всеми актами одного процесса, дошедшего до палаты лордов и касавшегося судов «Добровольного флота», я представил Герасимову подробный доклад. Тот, по-видимому, остался очень доволен, так как только что был у одного известного английского адвоката — специалиста по пароходным делам, который высказал ему свой взгляд, совпадавший с моим.

Это дело оказалось, как я узнал потом от Шнитникова, «пробой» для моих юридических познаний. «Проба» дала положительные результаты, и Герасимов пригласил меня вместе со Шнитниковым позавтракать в одном из самых лучших ресторанов Лондона. Завтрак, как полагается, был прекрасный, и когда мы перешли к десерту, Герасимов вручил мне своё официальное письмо, содержавшее предложение поступить на службу в правление «Добровольного флота» в качестве юрисконсульта с содержанием 70 ф. ст. в месяц.

Если не считать весьма естественных предложений от нашего дипломатического ведомства, сделанных мне через Ревелиотти по поручению Сазонова, это было первое деловое предложение со стороны совершенно независимой от нашего ведомства организации. С точки зрения жалованья предложение было чрезвычайно выгодно. В то время минимальный бюджет, необходимый для того, чтобы жить очень хорошо, составлял около 20 ф. ст., мне же предлагали в три с половиной раза больше. Я был очень польщён этим предложением, причём Герасимов, зная, что я в курсе дел «Добровольного флота», сказал мне, что оно имеет силу и для его преемников, так как сейчас он вполне уполномочен на заключение подобных соглашений. Кроме того, он заметил, что при увольнении в качестве ликвидационных выплачивается трёхмесячное жалованье и что по желанию я могу изменить условия соглашения, оговорив шестимесячное жалованье в качестве ликвидационных, что само по себе было такой гарантией, которую я не мог бы получить ни в каком другом учреждении.

Все эти условия не могли не вскружить мне голову, так как хотя я и был тогда на очень хорошем положении в качестве члена американской делегации, получавшей жалованье в долларах, но будущее самой делегации, как выяснялось, становилось все более и более сомнительным. С точки зрения личного устройства предложение «Добровольного флота» было исключительно, если не баснословно, выгодно, и позже ничего более привлекательного мне не предлагали.

Просто отказываться от него было бы безумием, однако я вынужден был высказать Герасимову те возражения, которые у меня имелись. Я сослался на нерешённость вопроса о нашей американской делегации и на неопределённость моих собственных планов касательно заграничной жизни. На юге России остались мои родные и моя невеста, судьба их была неопределённой и зависела от общей судьбы белого движения. Таким образом, несмотря на всю ослепительность сделанного мне предложения, чрезвычайно лестного для меня и с деловой точки зрения, я в то время не мог его безоговорочно принять. Герасимов, однако, не желал соглашаться с моими доводами, говоря, что беспокойство о моих близких на юге России не препятствие для жизни и службы в Лондоне, так как я не мог оказать влияния на судьбу белого движения, а вызвать кого бы то ни было за границу легче, будучи на хорошем месте, нежели на плохом.

Что же касается нашей делегации, то Герасимов с прозорливостью делового человека говорил: «Я не большевик, но разве вы не видите, что всё ваше дипломатическое ведомство — живой труп? Если ваша делегация была остановлена Сазоновым вопреки всякому здравому смыслу, неужели вы думаете, что эти люди способны на настоящую борьбу с большевиками, требующую недюжинного политического творчества, инициативы, смелых планов и ещё более смелого осуществления этих планов?» Затем Герасимов перебрал одного за другим всех видных парижских русских деятелей и сделал заключение о полной бесперспективности какой бы то ни было реальной политической борьбы с большевиками при наличии таких «вождей». Вся надежда была на Добровольческую армию, которую, однако, деятели, находившиеся за границей, не поддерживали созданием благоприятной международно-политической обстановки.

Мне эта беспощадная критика Герасимова была интересна потому, что она отражала настроение русских кругов антибольшевистского лагеря. Трафаретная партийная критика была невыразительна по сравнению с этой деловой оценкой способностей наиболее видных фигур русского антибольшевистского движения. Но как ни убедительна была для меня оценка, данная Герасимовым, и как ни напрашивался сам собой пессимистический вывод относительно судьбы белого движения, мне лично трудно было сделать из этого заключение о том, что пришло время покинуть это движение и отдаться исключительно собственному устройству за границей.

Поэтому, несмотря на все уговоры Герасимова и исключительный соблазн его предложения, я всё же не ответил на него утвердительно, понимая, конечно, что, по существу, отказываюсь окончательно, ибо обстановка для Герасимова складывалась неблагоприятно и он мог в самое ближайшее время покинуть «Добровольный флот». Герасимов, по-видимому, чувствуя это, особенно подчёркивал безопасность для меня грядущих перемен: стоит мне только попасть в правление — и моя судьба обеспечена, ведь даже уход со службы сопровождался бы получением крупных «ликвидационных». Видя, однако, бесполезность уговоров, он обратился к Шнитникову, прося воздействовать на меня в положительном смысле.

На прощание Герасимов коснулся одного общего вопроса. Его очень огорчало отношение парижских кругов к проекту преобразования «Добровольного флота». Он отметил, что непринятие его проекта грозило переходом всех судов «Добровольного флота» так или иначе либо в английские, либо в большевистские руки. А между тем это — гигантский ресурс для белого движения, так как наше крупнейшее заграничное пароходство ведётся на коммерческих основах и имеет большие доходы, которые можно было бы использовать доя борьбы с большевиками. «Вы знаете, чем объясняется поддержка кандидатуры адмирала Князева южнорусскими кругами? Он обещал им чуть ли не половину доходов «Добровольного флота» на нужды Добровольческой армии», — сказал вдруг Герасимов, забывая, что не может ставить в упрёк Князеву то, что сам предлагал русским парижанам.

«Добровольный флот», насколько я знаю, был самым крупным из общероссийских предприятий за границей, и судьба его была характерна для белого движения. Любопытно, что на это пароходство претендовали две русские власти: одна — большевистская, почти всероссийская, другая — южнорусская со все уменьшавшейся территорией, но фактически ближе стоявшая к «Добровольному флоту». Отмечу здесь, что последующее признание врангелевского правительства Францией решило хотя бы с некоторым юридическим основанием вопрос о «Добровольном флоте» в пользу южнорусского правительства (фактически крымского), и в этот момент грандиозное русское пароходство стало собственностью Таврической губернии — вот к чему приводила фикция «признания» Врангеля.

Герасимов, между прочим, с возмущением говорил о том, что Нольде передал ему, будто его проект был понят в смысле подкупа парижских общественных деятелей и что это подозрение было психологической причиной отказа от преобразования «Добровольного флота». Герасимов утверждал, что он имел в виду лишь идейную сторону антибольшевистского движения и, как деловой человек, указал на возможность использования огромных финансовых ресурсов. Но все эти ламентации были запоздалыми, сам текст проекта был именно таков, что подкуп общественных деятелей в Париже бросался в глаза каждому читавшему его. Не в интересах этих деятелей было разглашать столь неудобное дня них обстоятельство, но вся русская колония в Париже только об этом и говорила.

На этих общих замечаниях и закончилась наша беседа за завтраком, когда я получил самое лестное предложение, сделанное мне за границей. Я чувствовал себя приблизительно так, как чувствует себя команда погибающего корабля, которая не имеет права его покинуть, пока он совсем не потонет. Даже тогда уже становилось ясным, что белое движение не может кончиться победным эпилогом. Сколько раз я потом невольно возвращался мыслью к этому моменту, моей жизни за границей, который оказался столь чреватым последствиями!

Пилат в белом движении

Из встреч частного характера в Лондоне я должен отметить в особенности одну, именно потому, что она носила наименее «частный» характер. Это была встреча с самым крупным русским политиком тогдашнего Лондона — П.Н. Милюковым. Павел Николаевич был очень близко знаком с семьёй Шнитникова. Кроме того, они были соседями по Крыму, где у Милюкова на Южном берегу, в Бати-Лимане, близ Байдарских Ворот была дача. Там же жило много петроградских общественных деятелей, учёных и литераторов, так как Бати-Лиман представлял собой коллектив частных собственников, приобретших сообща большое имение у татар. Таким образом, Милюков и Шнитниковы были знакомы домами. Их объединяли и некоторые общие музыкальные вкусы. Милюков, как известно, играл на скрипке и даже во времена своего министерствования в 1917 г. выступал в Петрограде в частных домах, а Шнитников был виолончелистом.

Последний, зная слабость Милюкова к музыке, собирал у себя в отеле трио: Милюков играл на скрипке, Шнитников — на виолончели, Анна Сергеевна Милюкова аккомпанировала на рояле. На одном из таких «трио» был и я. Кроме названных музыкантов была «публика» в лице одной барышни, графини Борг, и меня. Вечером мы совершенно одни заняли салон отеля, и любезный хозяин — Шнитников — устроил нам вечерний чай по-русски. Музыка была классическая, и перед нашей скромной аудиторией, где слушателей было меньше, чем музыкантов, исполнители играли с воодушевлением.

За чаем неизбежно зашла речь о политике, и Милюков с не меньшим воодушевлением стал обсуждать дальнейшую судьбу белого движения. К Деникину он относился с симпатией, но боялся перемен в главном командовании. Я спросил его, можно ли ожидать помощи от англичан. Милюков решительно ответил «нет». Когда я ему рассказал о нашей встрече в Париже с профессором Шотуэллом, он сказал: «Америка могла бы помочь, если бы к ней раньше обратились, но тогда надо было самым решительным образом переменить всю внутреннюю политику южнорусского правительства». Мои сообщения касательно отрицательного отношения американцев к расчленению России Милюков выслушал с интересом и повторил, что надо было раньше приняться за американцев, так как остальные иностранцы, не исключая союзников, прямо или косвенно делают ставку именно на расчленение России. В ответ на мой вопрос, могла ли бы Северная Америка воздействовать на союзников, и в частности на Англию, чтобы добиться активной помощи вооружённой борьбе с большевиками, Милюков, подумав, сказал, что в военном отношении ни Франция, ни Англия интервенцию в России вести не в состоянии, но, конечно, они были бы более внимательны к антибольшевистскому движению, если бы знали, что САСШ сочувствуют ему.

Наконец, по поводу плана, так часто обсуждавшегося Урусовым и мною, а именно конференции антибольшевистских сил вместе с инородцами для практической борьбы с большевиками, Милюков опять, как и на заседании Освободительного комитета, не одобрил нашей мысли. Я говорил ему, что Сазонов, не желая давать векселей другим народностям бывшей России, фактически уклоняется от всякого общения с ними, нанося тем прямой вред белому движению, Маклаков же, по-моему, вполне правильно ставит вопрос: либо с поляками против большевиков, либо с большевиками против поляков. Милюков, однако, был против конференции, утверждая, что русские антибольшевики вынуждены будут «дать векселя», и притом в самый тяжёлый момент. Как известно, чем больше должник нуждается в деньгах, тем тяжелее условия векселя. Так же и с инородцами: мы будем вынуждены заплатить слишком дорогой ценой за их помощь. Лучше подождать с конференцией до более благоприятного момента, и с этой точки зрения Сазонов прав, что не идёт на соглашение с инородцами.

Признаюсь, я не мог понять Милюкова. По-моему, надо было либо вести борьбу с большевиками, либо её прекратить. Но Милюков в этом отношении, подобно Сазонову, никак не желал принимать во внимание того трудного положения, в котором находилась Добровольческая армия. Там, на юге России, как-никак проливали кровь в борьбе с большевиками. Задачей политиков, находившихся за границей, было, казалось бы, облегчение этой борьбы поисками всякой помощи, откуда бы она ни пришла. В рассуждениях Милюкова и Сазонова крылась наивная самоуверенность этих крупных, каждого по-своему, людей, считавших, что их подпись под каким-то соглашением может сама по себе изменить судьбу России. Ведь всё решилось бы в будущем на основании реального соотношения сил, и Россия оказалась бы расчленённой или нет в зависимости от объективного международно-политического положения вещей, а не от векселей Милюкова и Сазонова. Не были же оба названных политика до такой степени наивны, чтобы думать, будто росчерка их пера будет достаточно для решения судеб России!

Между Сазоновым в 1914 г. и Милюковым в 1917 г., с одной стороны, и ими обоими весной 1920 г., с другой, была огромная разница, которую они обязаны были понимать и, не сомневаюсь, понимали. Но оба предпочитали, чтобы погибло белое движение, лишь бы не предстать в неблагоприятном свете перед будущей историей. Как будто эта история не шла за ними по пятам, отмечая их благодушное бездействие как очередную и тяжкую ошибку! Конечно, была разница в положении Сазонова и Милюкова по отношению к белому движению. Сазонов тогда был министром Колчака и Деникина, а Милюков — в привычной для него оппозиции. Ответственность Сазонова была больше, но их подход к событиям исключительно с точки зрения нежелания оказаться запятнанными личным участием в расчленении России был абсолютно одинаков. Не замечая этого, Сазонов и Милюков играли роль Пилата в белом движении.

Для меня совершенно ясно, что иной подход к национальному вопросу изменил бы исход борьбы с большевиками. Отмечу здесь, что уже тогда Милюков учитывал возможность катастрофы вооружённой борьбы и даже до известной степени «предвкушал» её, говоря, что естественное недовольство большевиками будет направлено, за отсутствием внешнего врага, против советских диктаторов и тогда их банкротство будто бы неминуемо. Жизнь не оправдала этих чаяний, но такие идеи несомненно ослабляли фронт борьбы с большевиками на русской территории.

Не могу не прибавить, что в личном общении Милюков производил неизмеримо более приятное впечатление, чем с парламентской трибуны или в своём министерском кабинете. Он непрестанно проявлял интерес к происходящим событиям и внимательно следил за литературой по всем текущим политическим вопросам. Из разговора с ним, во всяком случае, можно было почерпнуть массу интереснейших фактов. К сожалению, эрудиция не мешала Милюкову делать неправильные выводы касательно будущего хода событий. Несомненно, он был самым добросовестным русским политиком в изучении фактов и соответствующей литературы, но политического чутья у него не было, и, впервые увидев Милюкова в простой частной обстановке, я почувствовал это с особой силой. А между тем какую огромную роль продолжал он играть в русском антибольшевистском движении, несмотря на свои непростительные ошибки в 1917 г.!

После политических разговоров за чаем наши музыканты снова взялись за инструменты, и этот редкий концерт закончился лишь около полуночи. Я расставался с Милюковым со смешанным чувством восторга перед его начитанностью и разочарования его политической слепотой в отношении будущего. Следующая наша встреча произошла уже в Париже, где наш «Отель святых отцов» стал цитаделью возрождавшегося кадетства. Конечно, излишне говорить, что Гронский, будущий деятельный помощник Милюкова в его политических начинаниях, виделся с ним в Лондоне, но пребывание Гронского в Лондоне было очень кратковременным, он уделял много времени осмотру города и загородным прогулкам, и я не думаю, чтобы приезд Милюкова в Париж был задуман именно тогда. Концерт у Шнитникова был значительно позже отъезда Гронского, а Милюков даже не упомянул о возможности поездки, да и вообще в русской колонии о ней не говорили, хотя, если бы такая поездка намечалась, разговоры о ней были бы неизбежны. Приезд П.Н. Милюкова в Париж был вызван падением Деникина и воцарением Врангеля и связан с отношением к нему Павла Николаевича.

Мрачные пророчества отставного посланника

Моя работа в лондонском посольстве подошла к концу, уговоры Шнитникова и Герасимова касательно поступления в «Добровольный флот» не увенчались успехом, я в конце концов решил остаться в американской делегации, и мне приходилось покинуть Лондон, столь дорогой для меня как по прежним воспоминаниям, так и благодаря тёплому приёму, оказанному мне здесь в различных русских кругах. Мне было также чрезвычайно приятно убедиться в личном расположении ко мне моих английских друзей, у которых в 1914 г., в начале войны, я оставил свои вещи. По приезде я нашёл их в полном порядке. Это было для меня чрезвычайно важно, так как хотя англичане и продали мои костюмы из боязни, что их не удастся сохранить от порчи (соответствующие суммы я, конечно, получил наличными), но все мои научные записки оказались в целости, и я мог взять то, что мне было нужно.

Все эти англичане, мои друзья по довоенному времени, были так или иначе связаны с русскими делами; в 1916 г. один из них, Л. Холидей, был в Петербурге и посетил там нашу семью. Теперь он находился, по его словам, в бедственном положении, так как все его попытки завязать дела с советской Россией окончились неудачей. Он говорил о России в самых трогательных выражениях, называя её не иначе, как dear Russia[42]. Все его товарищи — деловые люди, имевшие связи с Россией, — тоже оказались в трудном положении и жаловались на большевиков на основании неудачного личного опыта, а не просто газетных статей.

Перед самым моим отъездом из Лондона я посетил вместе со Шнитниковым одного дипломата, о котором я не раз упоминал в моих предшествующих записках. Я говорю о нашем бывшем посланнике в Персии и Китае И.Я. Коростовце. Он жил в небольшом типично английском коттедже, окружённый комфортом и спокойствием. Он нисколько не походил на суетливого и озабоченного дипломата, каким я в последний раз видел его у Скоропадского в Киеве. Его молодая жена, из-за которой он в царские времена должен был распроститься с дипломатической карьерой (она была дочерью французского начальника почт в Китае, и Коростовец увёз её, восемнадцатилетнюю, из Пекина), принимала теперь нас. Эта брюнетка француженка без малейшего акцента говорила по-русски. Рядом с ней был маленький мальчик, их сын. Кроме того, был взрослый сын Флавий от первого брака Коростовца.

Мы были у них вечером, и Коростовец по русскому обычаю, соблюдавшемуся им и в Лондоне, угощал нас чаем. Моё посещение ему, по-видимому, было очень приятно, по крайней мере он был весьма приветлив и вспоминал разные наши встречи и разговоры, в частности свои пессимистические прогнозы в начале Февральской революции, которые теперь, увы, сбывались. Я спросил, где его племянник Владимир Константинович Коростовец, мой товарищ по саботажному движению в министерстве. Он ответил, что тот в Варшаве секретарём у Г.Н. Кутепова, нашего дипломатического представителя в Польше, где в качестве советника миссии был и мой бывший начальник В.М. Горлов.

Затем наш разговор перешёл на общие злободневные темы. Коростовец сказал, что накануне у него был Б.Э. Нольде, сидевший на том же месте, где сейчас я, и предсказывавший, что революция в России продлится ещё не меньше десяти лет. Нольде говорил, что русские люди, попавшие за границу, должны на долгое время забыть о родине и приспособиться к эмигрантскому существованию, хотя и признавал психологические трудности, заключавшиеся в таком нарочитом «забвении». Надо устраиваться за границей по-настоящему — таков был вывод Нольде, — не увлекаясь ни борьбой с большевиками, которая после развала деникинской армии явно проиграна, ни иными надеждами на быстрое исчезновение большевиков. Коростовец спросил меня, что я об этом думаю. Я ответил, что, может быть, Нольде и прав с исторической точки зрения, но до тех пор, пока на территории России ещё продолжается война, наша обязанность — не покидать антибольшевистское движение, а всячески стремиться привести его к положительному результату.

Нельзя не отметить, что Нольде был исключением, огромное большинство русской колонии как в Париже, так и в Лондоне, напротив, ждало дальнейшего развития событий в России, и вера в чудеса пока не исчезла. Ни от кого другого не слышал я таких пессимистических советов касательно устройства за границей надолго. В ответ на мою реплику Коростовец сказал, что он, основываясь на своём дипломатическом опыте на Востоке, в частности в Персии и Китае, считает, что Нольде вполне прав и, больше того, ещё недостаточно ясно представляет себе будущее России, чьи испытания в международно-политической плоскости лишь начинаются. «Я уверен, — говорил Коростовец, — что, подобно тому как мы, великодержавные дипломаты, после 1900 г. заключали между собой соглашения насчёт раздела Китая, точно так же и наши союзники в настоящий момент производят раздел России. Единственная загвоздка — что такой аппетитный кусок находится в Европе и слишком много претендентов на раздел».

Затем Коростовец стал подробно объяснять, какие аппетиты у англичан, у французов, у итальянцев, не говоря уж о немцах, которые не ведут переговоров, но усиленно внедряются в Россию, навёрстывая потерянное в мировой войне время. Картина, нарисованная Коростовцом, была настолько мрачной, что я не мог удержаться от скептической улыбки. «Вы напрасно улыбаетесь, Георгий Николаевич, никто не верил мне в начале нашей революции, а теперь все со мной соглашаются. Так же будет и с разделом России. Неужели иностранцы не используют столь благоприятный момент? Или, может быть, вы рассчитываете на их союзнические чувства? Ха! Ха!» — засмеялся своим мефистофельским смехом старый дипломат, верно предсказавший на моих глазах ряд самых печальных событий.

Я ответил, что, как явствует из самого expose[43] Коростовца, претендентов на раздел слишком много и интересы их крайне противоречивы — это первое. Второе обстоятельство — само состояние этих претендентов после мировой войны. Не говоря уж о Германии, которая может лишь «внедряться», а не делить Россию, ни Франция, ни Италия также не могут заниматься таким разделом. По поводу Франции я, во всяком случае, говорил с абсолютной уверенностью, ссылаясь на социальную неустойчивость и прежде всего на остроту рабочего вопроса. Коростовец сказал, что Англия в настоящее время тоже чрезвычайно занята своим внутренним положением: «direct action» (т.е. призыв к «непосредственному действию», большевистский революционный лозунг) на съезде горнорабочих был отвергнут ничтожным большинством, у умеренных оказался перевес всего в несколько десятков тысяч голосов при двух с лишним миллионах голосовавших (состоялся плебисцит). Но как ни сложно положение внутри Англии, английские состоятельные классы с ним справятся, как справятся и французы, и итальянцы, и тогда горе России! Так рисовал себе мрачную картину раздела России её бывшими союзниками Коростовец, сам принимавший участие в «пробном разделе» на Украине во времена Скоропадского, когда он стремился заменить немецкую оккупацию союзнической.

От моих английских друзей в Лондоне я знал, что советская революция произвела огромное впечатление на рабочие массы в Англии, которые с восторгом следили за уничтожением частной собственности русских помещиков и капиталистов, но, конечно, совершенно не представляли себе, что значит на деле большевистское владычество. С другой стороны, правда и то, что русская революция произвела впечатление и на могущественные буржуазные классы Англии, которые тоже принимали подобающие меры самоохраны. В этом отношении, вспоминая ещё М.М. Ковалевского, говорившего, что буржуазия Англии никогда не допустит социализма, я разделял конечный оптимизм Коростовца касательно внутреннего положения Англии.

Но когда он перечислил хищнические аппетиты наших бывших союзников, я обратил его внимание на отсутствие среди этих «расчленителей» Америки и рассказал о нашей встрече с Шотуэллом в Париже и о поддержке им идеи неделимости России. Мне было в высшей степени интересно, как отнесётся к этому один из самых умных наших дипломатов, который как раз в это время сконфузил Шнитникова, согласившегося на третий стакан чая, в высшей степени эксцентричным вопросом: «А вы не боитесь за свой мочевой пузырь?» Шнитников уже привык к эксцентричностям бывшего посланника, который любил так шутить, и рассказал мне потом ряд анекдотов на эту тему. Затем с самым серьёзным видом Коростовец стал разъяснять мне американскую политику в отношении России, которая действительно сулит нам в будущем искреннюю дружбу. Вопрос только в том, не успеет ли Англия связать руки Америке войной с Японией.

Коростовец попросил рассказать о нашей делегации, говоря, что Нольде очень скептически отозвался о дипломатических талантах Гронского, на которого-де прикрикнул Сазонов и который сразу стушевался. Когда я подробно рассказал, как было дело и с возникновением нашей делегации, и с её остановкой Сазоновым, злорадству Коростовца, который не мог простить Сазонову своей отставки в царское время, не было конца. «Ну разве я не говорил вам, что Сазонов — человек самых избитых трафаретов и совершенно растерялся в теперешнем положении? Мне Нольде говорил, что он ни с одним иностранцем не видится, а наших инородцев боится больше чертей. Правда ли это?» — спрашивал меня Коростовец и, когда я ответил утвердительно, стал потешаться над Сазоновым, который после такого блестящего прошлого дошёл до нынешней отчуждённости и совершенной замкнутости в Париже.

Про себя Коростовец сказал, что у него сейчас, несмотря на его частное положение, есть связи с чинами Foreign Office и они даже советуются с ним по персидским и китайским делам, так как помнят его, Коростовца, работу там. По его словам, Сазонов упал бы в обморок, если бы узнал, что английское Министерство иностранных дел перерывает свои дипломатические архивы времён Петра Великого и вырабатывает новую политику в балтийском вопросе по старым образцам, чтобы окончательно отрезать Россию от Балтийского моря. «Я им в глаза смеюсь по поводу этих планов, говоря, что они и не заметят, как исчезнут Балтийские государства, и что они только теряют время на подобные пустяки». Это неожиданное заявление Коростовца говорило как о его осведомлённости, так и о противоречии в его взглядах по вопросу о разделе России.

Узнав, что я отказался от блестящего предложения в «Добровольном флоте» и уезжаю в Париж для продолжения службы в дипломатическом ведомстве, Коростовец был ошеломлён. Он уже так свыкся с мыслью о невозможности борьбы с большевиками при тех силах, как военных, так и общественно-государственных, которыми располагала белая Россия, что моё поведение казалось ему просто абсурдным. Имея такие перспективы спокойного и совершенно обеспеченного положения в столь крупном предприятии, как «Добровольный флот», ехать в Париж служить в прогнившем насквозь дипломатическом ведомстве! «Вы хотите быть главнокомандующим? — засмеялся он. — Иначе ваше поведение необъяснимо».

Так мы расстались с Коростовцом, который служил в каком-то частном предприятии в Лондоне и через год во время эвакуации Врангеля из Крыма уехал по поручению одного крупного коммерческого английского общества на Дальний Восток. Любопытно, что Коростовец на своих визитных карточках писал «Late Russian minister in Persia»[44], не упоминая о своих подвигах при Скоропадском, причём по-английски слово «late» звучало крайне двусмысленно, означая как «бывший», так и «покойный». Это дало нам, в свою очередь, предлог посмеяться над Коростовцом, когда на другой день я застал в своём отеле подобную «похоронную» визитную карточку. Быть может, это тоже была Witz[45] дипломата, любившего эксцентричность, или же случайная ошибка. Как бы то ни было, если во времена Скоропадского Коростовец всё ещё надеялся на новый благоприятный для России поворот судьбы, теперь он впал в совершенное отчаяние и вместе с Нольде превратился в эмигранта задолго до того, как все русские за границей сделались таковыми.

По пути в Париж

Весьма сердечно простившись с Саблиным и уверившись в том, что мои материалы попадут в английскую печать, а оттуда в известной мере и в общеевропейскую, а также североамериканскую, я опять-таки в качестве официального лица — дипломатического курьера из лондонского посольства в парижское — поехал в Париж. Меня провожал Шнитников. На вокзале Виктория я, к моему удивлению, увидел барона Нольде. Оказывается, мы ехали в одном поезде. Наши купе были рядом, но Нольде ехал один, а я с дамой, женой одного члена Государственной думы, отправлявшейся к своему мужу в Париж. Мне очень хотелось поделиться с моим бывшим начальником впечатлениями о Лондоне, тем более что мы были там в одно время с разными целями: я — чисто дипломатическими, а Нольде — частными, но имеющими отношение к белому движению (дело «Добровольного флота»).

На пароходе во время переезда через Ла-Манш мы с ним сидели рядом в креслах-качалках, и он потешался над моим быстрым превращением в англичанина и европейца. В самом деле, после России мне пришлось экипироваться с головы до ног и прийти таким образом в нормальное состояние, что для русских беженцев становилось все труднее и труднее. Нольде снова, как в первый раз, когда я обедал у него, но с большей определённостью говорил о частной юридической практике и желании привлечь меня к ней. «Подождите только, когда у меня дело разовьётся, пока оно ещё в самом начале», — прибавил он с улыбкой. О предложении «Добровольного флота» я ему не говорил, так как, увы, мне было ясно, что внимание ко мне означало разочарование в нём Герасимова и других членов правления.

Характерно для Нольде, что, яростно защищая Герасимова в Париже и сильно испортив ему дело своим проектом преобразования этого явно правительственного предприятия в частное акционерное общество, он теперь после провала проекта бранил своего клиента, утверждая, что всему виной жена Герасимова, кстати сказать, гораздо моложе мужа, которая-де «цеплялась за фунты стерлингов». По-человечески это было понятно, так как все оклады «Добровольного флота» были дореволюционными, а Герасимов был председателем правления. Как юрист Нольде мог бы на это дело смотреть с юридической точки зрения, согласно которой прав был Герасимов, но Нольде, учитывая уже конечную победу Князева, мысленно перешёл на сторону последнего, не прекращая дел с первым. Вот почему для успеха частной практики Нольде нужно было быть правительственным юрисконсультом, заинтересованные лица поневоле обращались к нему не как к известному знатоку права, а как к правительственному лицу. Такова была, к сожалению, тёмная сторона частной практики Нольде. Если бы не это обстоятельство, кто мог бы упрекнуть его за то, что он предпочёл государственной службе частную при столь тяжких условиях!

Я спросил Нольде, что он думает вообще о судьбе «Добровольного флота». Нольде с прозорливостью, делающей ему честь, сказал, что антибольшевики не удержат в своих руках такое грандиозное предприятие и что рано или поздно оно попадёт в руки к большевикам — «и это будет самое лучшее, потому что все эти Герасимовы и Князевы вкупе с генералами и адмиралами раскрадут казённое добро. У большевиков же оно сохранится так или иначе». Затем Нольде стал говорить, что Сазонов и Шиллинг, которые сами ни одной казённой копейки не украдут, равно как и другие честнейшие чиновники нашего ведомства, создали такую систему управления казёнными финансами белого движения, что вынуждены покрывать казнокрадство, процветающее в белом лагере самым неслыханным для России образом.

Пикантность этого рассуждения Нольде усугублялась его собственным положением правительственного юрисконсульта, получающего благодаря своему высокому посту возможность широкой частной практики. Изумила меня только прозвучавшая в его рассуждениях оптимистическая нота в отношении большевистского государственного хозяйничанья.

Нольде вообще говорил о своих планах устройства вне какой бы то ни было зависимости от белого движения. Он рассказывал мне о своей недавно выпущенной французской книге «Le Regne de Lenine», которую он мне преподнёс по приезде в Париж. Эта книга, задуманная осенью 1917 г. в форме биографии Ленина, представляла собой краткую историю революционных течений в России перед мировой войной и характеристику большевистского правления в нынешней России. К книге было написано предисловие осенью 1919 г., когда Нольде, подобно всем русским парижанам, был уверен, что Деникин достигнет Москвы до конца года. Этот панегирик белому движению после катастрофы деникинской армии Нольде вовремя успел заменить другим предисловием, гораздо более осторожным, не попав, таким образом, в глупое положение, как это случилось с А.Н. Мандельштамом в предисловии к книге «Le sort de I’Empire Ottoman», помеченном 23 сентября 1917 г., где автор восхвалял Керенского, Милюкова, Гучкова, предсказывая им долгие годы благополучного правления Россией.

Действительно, исторические события в то время развивались с такой быстротой, что авторы по русскому вопросу не успевали писать предисловия в должном духе, не говоря уж о самом содержании книг. Характерно, однако, и другое, а именно с какой лёгкостью приспособлялись к данному моменту и как легко от самого пылкого оптимизма переходили к безнадёжному пессимизму даже такие опытные и хладнокровные политики, как Нольде. Мне было занятно слышать, как мой патрон, ещё так недавно веривший в белое движение, теперь на пароходе, перевозившем нас из спокойной Англии, где даже русская колония была такой мирной и исполненной терпимости, в политический центр русских за границей — Париж, говорил о необходимости для каждого из нас надолго обосноваться за границей и даже обсуждал возможность принятия иностранного подданства.

Кстати, сравнивая англичан, французов и русских, Нольде утверждал, что «добродушные толстяки» — англичане — кажутся тупыми, но лучше ведут политику, чем живые и остроумные французы, не говоря уж о нас, русских, которые порознь гениальны, а вместе ни на что не годны. По поводу чиновников нашего дипломатического ведомства Нольде сказал, что это «конченые люди» и судьба их, мол, совсем его не интересует. Я рассказал ему об одной моей встрече на днях в посольстве с прежним вторым секретарём Зариным, который после советской революции, ещё при Набокове, добровольно покинул посольство и поступил в администрацию крупного кинематографического предприятия мирового масштаба с окладом 3000 ф. ст. в год плюс тантьема. Нольде в восторге слушал, как я рассказывал о появлении в посольстве Зарина, совсем молодого человека, приехавшего в собственном автомобиле и живущего в одном из самых шикарных лондонских отелей, а также путешествующего за счёт своего предприятия по всему свету. «Вот самое умное, что может в настоящее время сделать молодой русский дипломат», — подытожил мой рассказ Нольде.

«Русский Париж» после воцарения Врангеля

Без особых приключений мы с моим патроном добрались до Парижа. Там я застал уже совершенно иную обстановку. За две с лишним недели моего пребывания в Лондоне русский Париж сильно изменился, так как сюда докатилась деникинская волна эвакуантов. В частности, наш «Отель святых отцов» весьма оживился, поскольку Гронский, как я уже отмечал, был у Деникина товарищем министра внутренних дел и, возглавив американскую делегацию, от своего поста не отказался. Деникин пал, и на его место был избран барон П.Н. Врангель, о котором в парижских невоенных кругах имели слабое представление, в особенности в посольстве. Меня все усиленно расспрашивали о Врангеле. В то же время приехавшие в Париж деникинцы, только что потерявшие власть, не склонны были преувеличивать военные и административные таланты нового главнокомандующего, что ещё более усилило скептические парижские настроения.

Немало новых лиц появилось в нашем отеле в качестве постоянных гостей. Это были М.М. Фёдоров, игравший видную роль при Деникине, бывший министр Временного правительства Степанов, И.П. Демидов, бывший член Государственной думы, наконец, свалившийся к нам откуда-то из Германии А.И. Гучков. Темой разговоров были замена Деникина Врангелем и назначение главой Совета министров А.В. Кривошеина, которого я так недавно видел в Лондоне. П.Б. Струве назначался министром иностранных дел, а А.А. Нератов должен был занять место нашего представителя в Константинополе. Б.А. Татищев очутился в роли товарища министра у Струве. Все эти перемены окончательно рассеяли всякие иллюзии Сазонова, который, не дожидаясь приезда Струве, передал свою должность М.Н. Гирсу, и тот по решению дипломатического ведомства должен был заменить в Париже Сазонова и стать старшиной всего русского дипломатического корпуса за границей.

На этом моменте нужно остановиться, ибо для Врангеля и Струве такое самовольное назначение Гирса как бы «министром иностранных дел № 2» было сюрпризом, нельзя сказать, что приятным. После воцарения Врангеля русские в Париже, учтя печальный опыт Колчака и Деникина, открыто считались с возможностью быстрого и окончательного исчезновения белого правительства с территории России. Чтобы не оказаться застигнутыми врасплох, назначили Гирса преемником при, так сказать, ещё «живом» Струве. С другой стороны, это обстоятельство вводило систему «двойного управления» — парижского и крымского — в дипломатическом ведомстве, подобно тому как это было долгое время в Британской Индии, где на месте был вице-король с неограниченной властью, а в Лондоне — министр по индийским делам. В русских условиях такая система, однако, могла привести к весьма неприятным неожиданностям.

Не только дипломатическое ведомство принимало меры самозащиты для обеспечения себя на случай краха Врангеля. Русские общественно-политические круги в Париже вообще ставили вопрос о том, как относиться к Врангелю — признавать его или нет. Сама собой выплыла памятная по 1917 г. формула «постольку поскольку». Здесь уже проявилось не просто прежнее традиционно недоверчиво-пренебрежительное отношение, как к Колчаку и Деникину. Ни Колчак, ни Деникин никогда не распространяли своей власти на всю Россию, но каждый из них имел свой «час удачи», и территория, подчинённая их правительству в отдельные моменты, была настолько велика, что иностранцы не могли не считаться с ними как с главами потенциально всероссийского правительства.

Между тем что представлял из себя Врангель на Крымском полуострове? Мог ли он рассчитывать на победу в масштабе России? Такая возможность совершенно исключалась даже самыми горячими сторонниками Врангеля. Эта новая «крымская кампания» должна была кончиться так же, как в своё время кончилась героическая осада Севастополя. У всех были сомнения, сможет ли Врангель продержаться так долго, как тогда Севастополь. Некоторые военные авторитеты утверждали, что Врангель будет сброшен в Чёрное море не позже чем через несколько недель. Начались политические совещания отдельных русских течений в Париже.

Все знали, что Врангель — вполне определённый «правый», имена Кривошеина и Струве тоже говорили сами за себя. Особая растерянность царила в прежних кадетских кругах, ибо было известно, что левокадетское крыло деникинского правительства в политическом отношении не может рассчитывать на Врангеля. «Врангелевская интрига», как говорилось в этих кругах, увенчалась успехом, ergo[46] — необходима новая тактика.

С другой стороны, Врангель всё же был хотя и небольшой, но совершенно реальной величиной, а парижские общественные круги при всём обилии громких имён являлись только «эмиграцией». Всё это совершенно взбудоражило русский Париж, и тогда… выписали из Лондона П.Н. Милюкова, который с этого времени водворился во французской столице, навсегда расставшись с Англией. Ещё до отъезда из Лондона в статье на английском языке, подписанной скромно «Diplomatist» и опубликованной в «Известиях Комитета по освобождению России», Милюков решительно предостерегал англичан против нового главнокомандующего остатками Добровольческой армии П.Н. Врангеля. Это была первая антиврангелевская стрела, произведшая сильное впечатление и на англичан, и на русских в Париже и Лондоне, но имевшая, как это не раз бывало с Милюковым, действие, обратное тому, которого желал автор. Все нашли, что нападение было преждевременным, так как Врангель ещё не успел никак проявить себя, а лишь принял командование над антибольшевистскими силами. Милюков поторопился и тем самым помог Врангелю. Для объяснений по поводу этой неожиданно резкой статьи автор её и был вызван в Париж, где решался вопрос, как отнестись к переменам на юге России.

Появление Милюкова в Париже было целым событием именно вследствие приезда туда ряда видных кадетских деятелей, безоговорочно поддерживавших Деникина и ныне не знавших, какую линию поведения принять, так как Врангель собирался проводить другую политику. Милюков, приехавший для объяснений по поводу своей статьи, прежде чем очутиться в привычной для него роли лидера партии, не столько управляемой им, сколько направляющей его самого, должен был выдержать серьёзную атаку правого крыла партии, стремившегося не порывать с белым движением из-за перемены личности главнокомандующего Добровольческой армией, ставшей ныне Русской армией.

Первое официальное заседание парижской кадетской группы состоялось на квартире у Нольде. На нём, между прочим, хозяин дома высказался против признания Врангеля. Второе совещание было у В.А. Маклакова. Оно не только было партийным, а носило и государственный характер. Присутствовали, например, и Сазонов, и Гирс. Стоял вопрос о том, признавать ли Врангеля на том же основании, на каком были признаны Колчак и Деникин. Другими словами, это был вопрос о подчинении крымскому правительству Врангеля всех отделов парижского и вообще государственного аппарата, в первую очередь, конечно, дипломатического ведомства, и о передаче в его ведение казённых сумм. По словам Гронского, сообщившего мне подробности этого совещания у Маклакова, Милюков остался в меньшинстве. Нольде, прежде разделявший его точку зрения, теперь высказался за признание Врангеля.

Для меня, наблюдавшего Париж и Лондон в это время, было ясно, что отдельные политические деятели или целые течения могли как угодно относиться к Врангелю, но Маклаков с посольством должен был признать любое правительство на территории России, иначе его положение было бы невозможно объяснить иностранцам в Париже. Наконец, такое признание было неизбежно хотя бы с точки зрения расходования казённых сумм. Кстати сказать, в Париж прибыл М.В. Бернацкий, бывший министр финансов Деникина, который частным образом был извещён, что останется на своём посту и при Врангеле. Бернацкий и выдвинул этот аргумент о казённых деньгах..

Но, как ни важна практически была финансовая сторона, решающим всё же был принципиальный вопрос — продолжать вооружённую борьбу с большевиками или нет. А врангелевская армия, при всей очевидной опасности её положения в Крыму, была единственной военной силой, которой располагали антибольшевистские круги, так как нельзя же было говорить об отрядах Савинкова в Польше как о военной силе.

Таким образом, П.Н. Врангель был признан в качестве главнокомандующего русской армией и главы южнорусского правительства. Всё как будто оставалось по-прежнему, за исключением миниатюрных территориальных границ, но именно это обстоятельство и налагало совершенно особый отпечаток на признание Врангеля. Власть последнего была неограниченной на Крымском полуострове и позже во всей Таврической губернии, но вне её «повелитель Тавриды» не властвовал, а «предлагал к исполнению» те или иные меры. В особенности это относится к нашему дипломатическому ведомству. Струве был министром иностранных дел, когда он находился в Севастополе, но в Париже каждый его шаг «контрассигновывался» М.Н. Гирсом. Буквально все действия дипломатического ведомства требовали санкции по крайней мере со стороны Гирса, а иногда Струве и Гирса вместе.

Позже я расскажу, как состоялось моё назначение в константинопольское посольство. Было издано два приказа по ведомству: один — в Париже за подписью Гирса, другой за подписью князя Г.Н. Трубецкого, замещавшего Струве, — в Севастополе. Эта двойная система была придумана именно для того, чтобы приучить всех к мысли, что Струве вскоре исчезнет вместе с Врангелем, а Гирс останется как старшина русского дипломатического корпуса за границей.

Как мало знали в Париже о Врангеле, видно хотя бы из того мелкого, но характерного факта, что после упомянутого совещания у Маклакова о признании Врангеля первый секретарь посольства от имени Маклакова спросил меня об имени и отчестве Врангеля для составления соответствующего акта его признания. Между тем в парижских газетах уже появились подробные биографии Петра Николаевича Врангеля (без указания его имени и отчества). Сам Маклаков накануне признания сильно колебался и собирался устроить ряд обсуждений публичного характера с явно соглашательским душком. Все его разговоры с окружающими отличались именно таким пессимистическим тоном. Но этот дипломатический «русский Гамлет» в конце концов дал себя увлечь общему течению и не последовал за Милюковым, стоявшим на позиции «постольку поскольку».

Эти особенности признания Врангеля русским Парижем, и в частности колебания Маклакова, представляют интерес в свете последующих событий. Ни Колчак, ни Деникин не были признаны союзниками, Врангель же был признан французским правительством. Сазонов не смог добиться того, чего добились два непрофессиональных дипломата — В.А. Маклаков и П.Б. Струве, а ведь какая разница была в размерах территории, занимаемой, с одной стороны, Колчаком и Деникиным и, с другой, Врангелем, который в лучшие дни своего командования был лишь таврическим губернатором. Почему Сазонов не добился такого признания, ясно из всего вышесказанного о его политике.

Как эта перемена командования и правительства могла отразиться на нашей американской делегации? Мы не имели об этом никаких положительных сведений. Конечно, легко было представить себе правительственный хаос, сопровождавший на месте смену главного командования и южнорусского правительства. Врангель не сразу мог вспомнить о нашей делегации. При этих условиях направление в Крым Савицкого приобретало совершенно особый смысл. Ввиду своей близости к Струве (тот называл его «своим самым способным учеником») Савицкий мог объяснить наше положение самому главнокомандующему в присутствии Струве. С другой стороны, Сазонова теперь не существовало, и вновь образованное правительство могло взглянуть новыми глазами на нашу делегацию и отменить саму по себе незаконную её остановку.

Однако были и некоторые «но»: наши верительные грамоты были составлены от имени самого А.И. Деникина и им подписаны, вручить их Вудро Вильсону теперь, после падения Деникина, было явно невозможно. Очевидно, в случае положительного решения Врангель должен был подтвердить наши полномочия и написать новое официальное письмо на английском языке. Посылая Савицкого, мы, однако, предусмотрели все эти технические трудности; он знал, что в случае перемены главного командования мы будем дожидаться его в Париже с бумагами от нового главнокомандующего.

Наряду с оптимистическими предположениями были у меня и пессимистические. Например, я вспомнил, как в начале декабря 1919 г. Струве в моём присутствии говорил Тырковой по поводу назначения Гронского главой американской делегации, что тот-де слишком «левый», а «левых» нельзя посылать за границу с официальными поручениями, ибо они придают «левое освещение» событиям. Тыркова тогда возразила, что, мол, «левизна Гронского не опасна». Всё это были плохие предзнаменования, и я сказал об этом Гронскому, но он ответил, что надеется на Савицкого, которому, по его мнению, удастся убедить Струве. К сожалению, наш приём Шотуэлла происходил уже в отсутствие Савицкого, но мы немедленно написали ему об этом подробное письмо в Константинополь. Приходилось, таким образом, волей-неволей ожидать решения нашей судьбы от Савицкого, который один только мог дать обстоятельную картину положения нашей делегации.

Успех моей поездки в Лондон, когда мне удалось передать наши материалы в надёжные руки, чтобы они попали в английскую печать, убеждал меня в том, что даже теперь, после падения Деникина, работа в Америке всё-таки была возможна и могла принести свои плоды. Но, конечно, надо было торопиться.

Мы, члены делегации, были в унынии из-за неопределённости нашей судьбы, и в Париже стали поговаривать о нашем устройстве. Так, например, я совершенно неожиданно получил предложение от А.А. Титова поступить в отдел внешних сношений парижского Земгора с окладом 1000 фр. в месяц. Я без колебаний ответил отказом, так как, если бы я хотел устроиться за границей, мне было бы неизмеримо выгоднее принять блестящее предложение «Добровольного флота». Здесь я увидел ту колоссальную разницу, которая существовала между Парижем и Лондоном. В Париже все оклады были гораздо ниже; по-видимому, в парижском Земгоре обиделись на мой отказ, но я их уверил, что поступить иначе не могу, ибо вопрос о делегации ещё не решён в отрицательном смысле.

На одном завтраке у Львова, где присутствовали Гронский и Маклаков, последний спросил Гронского: «Что собирается делать Михайловский, если делегация не поедет в Америку? Я бы хотел устроить его в посольстве». (Надо сказать, что по возвращении в Париж я был у Маклакова и рассказал ему о своей работе в Лондоне. Он был крайне удивлён тем, что Саблин так горячо взялся за наши материалы, которые без пользы лежали в подвалах посольства в Париже.) Нольде, однако, вмешался в разговор и сказал, что у него есть на меня виды и он берётся меня устроить, как только будет получено отрицательное решение по вопросу о делегации. Он говорил не голословно, как видно из того, что вскоре после этого он был у нас в отеле и сказал мне, что учреждается грандиозный комитет по делам русских беженцев за границей с капиталом 5 млн. ф. ст., причём во главе будут три лица — Маклаков, Сазонов и Львов, а я буду секретарём комитета с прекрасным окладом. Этот комитет встанет во главе всех русских учреждений, ведающих беженцами за границей. Об этом комитете много говорили, но разговорами всё и ограничилось. Мне было очень приятно и лестно получать подобные предложения, но они показывали всё яснее, что окружающие нас парижане были пессимистически настроены в отношении нашей делегации.

Неожиданное «обращение в кадеты»

Произошло ещё одно событие, в котором оказалась замешана наша делегация фактически почти в полном составе. Милюков, про которого в Париже говорили, что Гронский его «опекает» и что Гронский «приютил бездомного папашу» (по поводу случайной ночёвки Милюкова у нас в отеле), окончательно решил обосноваться в Париже и учредить там официально парижскую кадетскую группу. Гронский, а косвенно и все члены нашей американской делегации, сдружившиеся между собой, принимали в этом участие, поскольку именно за нашими завтраками собирались приехавшие с юга России кадеты и обсуждали вопрос о необходимости возрождения кадетской партии.

В особенности горячо ратовал за это И.П. Демидов, убеждая Гронского, что без организации каждый из них порознь — нуль, а вместе с «папашей» они будут партией. Я очень удивлялся этой аргументации, так как, в отличие от других русских партий, кадетская была сильна именно своими именами, а не организацией. Но на Гронского такая самоуничижительная система убеждения действовала положительным образом. Он действительно увлёкся идеей образования парижской кадетской группы и работал над этим очень энергично.

Надо сказать, что дебюты Милюкова в Париже в эту самую начальную пору врангелевского периода были очень скромны. Он остановился в дешёвеньком отеле на rue Jacob, и по сравнению с ним наша делегация пребывала чуть ли не в роскоши. После нескольких частных завтраков в нашем отеле Милюков устроил там же собрание организационного характера, которое, однако, было не только кадетским по составу. Присутствовали Милюков, Демидов, Рысс, Гронский и вся наша делегация, Степанов (бывший министр Временного правительства), затем Фёдоров и Гучков. Несмотря на то что последний никакого отношения к кадетам не имел, его пригласили на наш завтрак, так как вообще интересовались его сообщениями о пребывании в Германии.

Это собрание, где решались чисто кадетские вопросы, но обсуждалось и общее политическое положение, носило характер не столько заседания будущей кадетской группы, сколько вообще обмена мнениями. Замечу тут же, что в то время в некоторых деникинских кругах обсуждался вопрос об учреждении особой директории из пяти членов, причём назывались имена Милюкова, Гучкова, Львова, Авксентьева, Чайковского. Сторонниками такой директории были, например, Демидов и Гронский. Я это отмечаю, чтобы объяснить приглашение на собрание Гучкова.

Во время завтрака Гучков делился своими впечатлениями о Германии, в очень осторожной и незаметной форме наводя собеседников на мысль о германской ориентации. Так, например, он посмеивался над немцами, которые после поражения вдруг стали русофилами, говоря, что начинает по-новому понимать русскую пословицу «За одного битого двух небитых дают». Но, перейдя к внутреннему положению Германии, он сказал, что все «германские добродетели», как то аккуратность, добросовестность, трудоспособность и проч., снова всплывают на поверхность после «военного угара» и расцвет Германии неминуем. В то время этот оптимистический вывод находился в противоречии с официальными данными союзной прессы. Гучков производил впечатление человека прекрасно осведомлённого и сыпал цифрами, характеризующими благоприятное положение германского народного хозяйства.

После окончания завтрака, когда Гучков ушёл, оставшиеся решили, что он является пропагандистом германской ориентации, хотя, повторяю, он делал это в весьма осторожной форме, приводя объективные данные, указывающие на близкое возрождение Германии. Когда Милюков попытался опровергнуть его выводы указанием на девальвацию и положение германских финансов в связи с долгами союзникам, Гучков усмехнулся, говоря, что положение у немцев в финансовом отношении тяжёлое, но зато и субсидии тяжёлой промышленности таковы, что не дадут ей потерять равновесие. Затем он отметил и то, что германская территория не была затронута войной, фабрики и орудия производства сохранились в целости, а это колоссальный плюс перед Францией, например, с её одиннадцатью разорёнными департаментами. Эти германофильские речи были и новы, и любопытны, так как приехавшие с юга России находились всё время под влиянием антантофильских идей деникинского окружения, и хотя на первый взгляд речи Гучкова носили невинно-информационный характер, однако между строк можно было прочесть многое. К тому же в словах Гучкова сквозило нескрываемое разочарование союзниками, которое у некоторых из присутствовавших вызывало явное сочувствие.

Чисто организационные вопросы кадетского движения не ставились и не решались Милюковым в присутствии Гучкова. Только после его ухода был зачитан список членов группы и намечен состав комитета. Правда, баллотировка не производилась, но кандидатуры обсуждались, например кандидатура Ю.В. Ключникова, будущего «сменовеховца», который был предложен в состав комитета с такой несколько странной мотивировкой, что он-де «фрондирует» и, чтобы его наставить на путь истинный, лучше привлечь его в сам комитет. Тут же во время завтрака Милюков прочёл список «новых» членов партии, начинавшийся с членов нашей делегации — В.Н. Кривобока, С.И. Карцевского и меня. При всей моей близости к Гронскому вопрос о моём вступлении в кадетскую группу не стоял, и я был сильно удивлён тем, что меня включили в список, не спросив предварительно моего согласия. Но поскольку список был зачитан без комментариев, то и я молчал, так как меня не спрашивали.

По окончании завтрака, на котором было решено в ближайшее время собрать парижскую кадетскую группу для первого торжественного заседания с целью определения её тактики по отношению к Врангелю и выборов комитета, осталась наша делегация с Гронским во главе, состоявшая теперь, таким образом, вся из кадетов, — Гронский, Карцевский, Кривобок (Савицкий был в Константинополе или Севастополе, а Карасев всё ещё в Англии). Когда я обратился с упрёком к Гронскому, почему он не предупредил меня насчёт принятия в кадетскую группу, он мне сказал, что это ошибка Милюкова, он-де прочёл вслух то, что читать не полагалось.

Это массовое обращение всей делегации в кадеты мне показалось весьма неудачным шагом, тем более что, говоря откровенно, я не видел в этом особенного приобретения для кадетской группы: ни Карцевский, ни Кривобок не годились для политической работы, первый — в силу его несерьёзности в вопросах политических убеждений (он был раньше социал-демократом), второй — ввиду его полной наивности в политике. Что же касается меня, не принимавшего участия ни в одной партии и по своей дипломатической профессии долженствующего стоять на внепартийной, государственной точке зрения, то моё вступление в кадетскую партию в момент перехода всей делегации к кадетам носило бы чисто карьерный характер. Конечно, и дипломат может быть партийным человеком, но всё зависит от того, при каких обстоятельствах и как он связывает себя с партией.

Принимая во внимание, что посол в Париже В.А. Маклаков был тоже кадет, и ввиду массового обращения в кадетство всей делегации я сказал Гронскому, что не считаю для себя возможным с моральной точки зрения вступить в партию при такой обстановке. Поскольку наша делегация в то время была на виду, мой отказ вступить в кадетскую группу произвёл сильное впечатление. Так, например, в посольстве наши чиновники поздравили меня с таким «геройством», считая, по-видимому, мой поступок геройским, потому что сам посол был кадет. Наоборот, со стороны Милюкова и других наших завсегдатаев-кадетов я почувствовал весьма заметное охлаждение. Думаю, однако, что, если бы Милюков действительно хотел видеть меня в своей группе, он мог бы отнестись ко мне более внимательно, а не читать список новых членов группы, не спросив самого кандидата.

На торжественном открытии группы, на которое в качестве публики пришли и многие не принадлежавшие к группе, ибо её образование было событием в парижской колонии, произошёл обмен мнениями, гораздо более резкий, чем можно было предположить. Меня лично особенно поразила речь Ключникова, который уже тогда отошёл от антибольшевистской точки зрения. Из неё явствовало столь резкое расхождение с общепринятыми тогда взглядами, что его пребывание в группе было попросту неестественным. Но Милюков, этот великий тактик, ко всеобщему удовольствию, стал весьма мягко урезонивать Ключникова, говоря, что его наблюдения правильны, но выводы ложны. Вообще Милюков считал нужным поддерживать единство группы, тогда как другие горячо возмущались Ключниковым. Мне потом пришлось не раз встречаться и говорить с Ключниковым, и, в противоположность Милюкову, я считал, что расхождение Ключникова с большинством группы слишком велико, чтобы не кончиться разрывом.

На этом же заседании со своей maiden speech[47] выступил В.Н. Кривобок, нельзя сказать, чтобы с большим успехом. Не желая разбираться в сложной системе оговорок и кавычек, которые ставил Милюков в вопросе о Врангеле и белом движении, Кривобок сказал, что нужны «честность и смелость» в оценке гражданской войны, и решительно и безоговорочно высказался за признание Врангеля и в его поддержку. Этот упрёк в отсутствии «честности и смелости» был направлен прямо против Милюкова, и тот, не ожидая такой прыти от новоиспечённого кадета, был весьма неприятно поражён.

Тут же был принят в группу В.В. Вырубов, бывший секретарь А.Ф. Керенского, который сразу окрестил Кривобока «Кривотолком». Тем не менее Милюков не только не обиделся на Кривобока, но перед отъездом того в Америку посвятил ему целый вечер для беседы об организации кадетской группы в САСШ. Так Кривобок, затеявший американскую делегацию и выехавший с инструкциями от Деникина для получения помощи американцев против большевиков, фактически поехал в Америку с единственным политическим заданием — образование кадетской группы — и инструкциями от Милюкова. Карцевский благоразумно молчал, а Гронский обрушился несколько высокомерно на Ключникова. Что же касается Милюкова, то он, очутившись в своей сфере, с большой ловкостью маневрировал между отдельными течениями и в конце концов оказался прежним послушным кадетским «папашей». Здесь я мог увидеть, в чём была его сила — в умении подчиняться большинству. Впрочем, после падения Врангеля он ввиду слишком резкого изменения политического положения потерял власть над теми людьми, которым так долго «подчинялся».

Образование парижской академической группы

Другим событием, менее заметным, но по существу, может быть, более значительным, было образование парижской академической группы — первой за границей. Инициатива принадлежала профессору Е.В. Аничкову, но организационная разработка происходила опять-таки в нашем универсальном «Отеле святых отцов», и Гронский принял в этом также горячее участие. В том же помещении на boulevard Raspail, где она находится и поныне, собралась эта первая заграничная академическая группа во главе с профессором Аничковым, который и был избран первым её председателем. Гронский был избран вице-председателем. Секретарство в группе предложили мне, но я отказался под предлогом нерешённости вопроса о делегации и нашей поездке в Америку. Тогда секретарём избрали Ю.В. Ключникова.

Это избрание было весьма странным, ибо взгляды нового секретаря не совпадали со взглядами большинства группы, но оно имело целью опять-таки отвлечь Ключникова от его радикализма. Это не помогло, и тонкий тактический приём Милюкова не оправдал себя. Наоборот, всякое внимание к Ключникову со стороны лидера и старших кадетов толкало его на ещё более резкие выступления. Впоследствии, после отъезда Аничкова в Югославию, председателем был избран Гронский, а вице-председателем — профессор А.Н. Анциферов. Ключников всё время проявлял резкий антагонизм в отношении Гронского и не уставал проповедовать свои все более и более «сменовеховские» взгляды. Особенно яростно Ключников критиковал Милюкова, предсказывая крушение всех его прогнозов.

Если к этому прибавить тяжёлое материальное положение Ключникова, который привёз с собой из Америки небольшие деньги, быстро растаявшие в парижском омуте, то надо сказать, что психологически «сменовеховство» Ключникова довольно понятно. Может быть, если бы у него появилась более прочная материальная база, он не перешёл бы к большевикам, так как одной из причин его несогласия с Гронским было то, что тот будто бы не хотел давать Ключникову нужное количество часов лекций.

A.H. Толстой — жертва «сменовеховства»

Наступала тяжёлая эмигрантская пора, и «сменовеховство» постепенно, но настойчиво прокладывало себе дорогу в парижской эмиграции. Другая жертва этого течения — граф А.Н. Толстой, известный писатель, примкнувший затем к «сменовеховцам», в противоположность Ключникову, тогда в Париже проповедовал антибольшевизм. А.Н. Толстой часто бывал у нас в отеле и, встречаясь со мной, с большой теплотой вспоминал о моём отце, который, по его словам, «пустил его в литературу», когда тот был ещё студентом-технологом. Он говорил, что бывал у нас в доме, но я его не помню, зато хорошо помню его мать, нашу соседку по имению в Самарской губернии, урождённую Тургеневу. Она вышла замуж за предводителя дворянства графа Толстого, с которым затем разошлась, и жила фактически с другим помещиком — Бостремом.

Алексей Толстой был сыном Бострема и носил его фамилию до окончания высшего учебного заведения, когда граф Толстой вдруг его «признал» (развода не было), и тот получил титул и фамилию человека, который, безусловно, не был его отцом, так как Алексей Толстой родился спустя несколько лет после начала совместной жизни его матери с Бостремом. Эту историю я слышал от моей матери, да и вообще в Самарской губернии хорошо помнят обстоятельства превращения молодого Бострема в Толстого. Таким образом, Алексею Толстому, можно сказать, на роду было написано стать «сменовеховцем», раз и фамилию свою он «сменил» в сравнительно позднем возрасте.

В то время в Париже образовалось земгоровское издательство, начали выходить «Современные записки», и Толстой процветал. Он получал превосходные гонорары за свои сочинения и делал долги, в несколько раз их превышавшие. Я не помню, чтобы когда-нибудь видел его абсолютно трезвым, но он производил впечатление человека весьма довольного своей жизнью. Говорил он о том, что с большевиками нельзя «соглашаться» ни при каких условиях и вся наша задача заключается в том, чтобы «творить духовные ценности», сидя в Европе и пользуясь «абсолютной свободой». Он особенно ценил именно эту «свободу», без которой, по его правильному выражению, никакое художественное творчество невозможно.

Такие рассуждения не помешали, впрочем, Толстому стать «сменовеховцем», когда его прекраснодушному житью-бытью в Париже пришёл конец из-за уменьшения первоначальных баснословных гонораров. Забрав в долг, сколько смог, во всех парижских русских благотворительных учреждениях, Толстой переменил Париж на Берлин и «сменил вехи». Думаю, что не только политические убеждения Толстого никогда не отличались устойчивостью, но и вообще он был человеком изменчивым. Так, например, у нас же в «Отеле святых отцов» он бранил «Двенадцать» А. Блока, а когда через год тот умер, написал хвалебную статью, восторгаясь именно теми самыми последними заключительными строками знаменитой поэмы, которые прежде так ругал. Таков был писатель, унаследовавший «правильно» тургеневскую кровь и «неправильно» — толстовское имя (правда, не того Тургенева и не того Толстого).

Роспуск американской делегации

Таким образом, наша делегация все больше и больше втягивалась в парижскую жизнь, когда наконец пришло окончательное решение о делегации, решение, о котором мы сначала узнали стороной, так как П.Н. Савицкий после первых сообщений о приезде в Константинополь вдруг замолчал. Через лиц, приехавших из Константинополя, до нас дошли слухи, будто П.Н. Врангель принял решение о роспуске нашей делегации. Нас всех, само собой разумеется, это известие ошеломило и вызвало естественное чувство недоверия. Тем не менее слух был настолько определённый, что игнорировать его было невозможно, поэтому мы телеграфировали Савицкому на константинопольский адрес с просьбой сообщить нам о судьбе делегации. Телеграмма была послана Гронским как частная. Ответ, однако, задержался.

В это время приехал дипломатический курьер от Врангеля, профессор М.И. Догель, мой бывший начальник по дипломатическому ведомству. Он, увидев меня, сообщил, что собственными глазами читал приказ Врангеля о роспуске делегации, причём нам определялось ликвидационное вознаграждение в размере месячного оклада. Сомнений больше не было: делегация распущена. Дело об американской помощи в борьбе с большевиками, начатое в сентябре 1919 г. при столь благоприятных обстоятельствах, было остановлено в Париже в январе 1920 г. и ликвидировано Врангелем тогда, когда беседа самого официального характера с профессором Шотуэллом воочию показала, что перед нами открываются самые широкие перспективы в смысле влияния на американское общественное мнение, а моя поездка в Англию подтвердила, что и в Европе далеко не использованы все возможности для надлежащей постановки антибольшевистской борьбы.

На мой вопрос Догелю, что же делал Савицкий, мой бывший начальник ответил, что доклад по этому делу был представлен Савицким Врангелю и Струве в присутствии самого Догеля и после этого доклада состоялось отрицательное решение. Сам Савицкий назначен секретарём Струве с причислением к дипломатическому управлению в Севастополе и приедет вместе со своим министром в Париж.

Моё свидание с Догелем происходило в посольстве, он как новоприбывший курьер от Врангеля был нарасхват. Я пригласил его к нам, и там мы — все члены делегации (Гронский, Кривобок, Карцевский и я) — узнали всё, что знал сам Догель. По его словам выходило, что именно Савицкий и поднял вопрос о делегации, о которой успели забыть в переходное время. Трудно было установить, насколько решительно защищал нас Савицкий, ясно одно: вся информация о нашей делегации у него была, и он мог выставить дело в том или ином свете. Догель говорил, что во время разговора Савицкий не проявил никакого возмущения этим решением и, по-видимому, сразу с ним примирился, особенно ввиду его собственного блестящего при тогдашней обстановке назначения.

Врангель будто бы высказался против посылки делегации по двум причинам: во-первых, территориальная ограниченность его владений не позволяла ему ставить вопросы в мировом масштабе, как это было при Деникине, и, во-вторых, делегации пришлось бы давать инструкции касательно политической программы нового южнорусского правительства, а она фактически отсутствовала, и было неизвестно, удастся ли её выработать.

Если Догель правильно передал соображения главнокомандующего, то его решение было решением таврического губернатора, отнюдь не претендующего на роль борца с большевиками во всероссийском масштабе. В самом деле, высказанные доводы говорили о полной неуверенности Врангеля в расширении нынешней территории южнорусского правительства и, кроме того, свидетельствовали о растерянности в правительственных кругах, для которых даже составление новых инструкций для нашей делегации представлялось делом трудным. Позже мне пришлось лично убедиться в справедливости обоих этих замечаний. Отмеченные моменты были вообще весьма характерны для врангелевского периода. В высшей степени странно, что, судя по разговорам в дипломатическом ведомстве, вызванным докладом Савицкого в Севастополе, там и не подозревали о нашем свидании с профессором Шотуэллом, хотя известие об этом не могло не достичь Савицкого ещё в Константинополе, а ведь содержание нашей беседы было нашим главным аргументом.

Можно себе представить, как расстроило нас это сообщение Догеля, в особенности при столь неясной роли самого Савицкого, на которого мы возлагали все наши надежды. Неприятно было хотя бы уже то, что он так легко смирился с этим отрицательным решением. Мы, конечно, понимали, что для Врангеля Савицкий являлся слабым авторитетом в вопросах международной политики, но ведь он был доверенным лицом Струве, а со Струве Врангель не мог не считаться, раз тот был его министром иностранных дел. Неужели Савицкий, получивший при этом такое повышение, не мог найти достаточно веских доводов в пользу продолжения дела, которое Врангель в собственных интересах должен был бы довести до конца? Всё это наводило на грустные размышления о Савицком и его роли в данном деле.

Когда мы рассказали Догелю о всех подробностях нашего разговора с Шотуэллом и о тех возможностях, о которых тот говорил с такой определённостью, когда я сообщил о моей поездке в Англию и о том, с какой жадностью ухватился за наши материалы Саблин, то Догель, который, конечно, превосходно знал севастопольскую обстановку, высказал убеждение, что, знай они там обо всём этом, решение наверняка было бы другое. Нет сомнения, что, как ни мала территория врангелевского правительства, вопрос об Америке не мог не интересовать южнорусское правительство с точки зрения привлечения американской помощи в борьбе с большевиками.

«Новый курс» Врангеля

Вместе с тем Догель подчеркнул, что между деникинским правительством и врангелевским была огромная разница. Действительно, в Севастополе всё крайне миниатюрно, и Струве, например, по своему положению больше напоминает столоначальника царского министерства, чем министра иностранных дел. А.А. Нератов отправлен в Константинополь. Б.А. Татищев с несколькими чиновниками — вот и весь штат центрального управления иностранных дел. При таких обстоятельствах всё, что делает Струве, — это старается как можно чаще видеться с французским и английским представителями. Помимо этого чуть ли не ежедневного дипломатического общения Струве участвует в решении всех вопросов не только международно-политических, но и касающихся внутреннего управления. Бесконечные совещания не дают самому Струве в должной мере сосредоточиться на собственном ведомстве.

На наш вопрос, какова же политика Врангеля, Догель отвечал: прежде всего, удержаться на теперешних позициях, потом всё весьма неопределённо и зависит от военного успеха. В международной политике — лояльность к союзникам, никаких переговоров с немцами, в вопросе о поляках и других народностях России, ныне от неё отделившихся, — сдержанность, чтобы в национальном вопросе не связывать рук будущему всероссийскому правительству. С другой стороны, с поляками — «параллелизм» военных действий против большевиков без заключения соглашения, военного или политического.

Кроме того, Догель изложил нам любимую идею Струве о том, что надо, так сказать, создать на территории России два царства — советское и антибольшевистское. Неважно, что территории их будут далеко не одинаковы, важно, что русский народ будет знать: есть две России, в одной — ужас большевистского террора, другая — «прежняя Россия». Последняя мысль произвела на нас удручающее впечатление своей явной утопичностью. Создание «прежней России» в Таврической губернии, такой своеобразной русской Либерии, было, прежде всего, немыслимо с военной точки зрения, так как нелепо было думать, будто Советы спокойно согласятся на существование «антибольшевистского рая» наряду с «советским адом». С другой стороны, показательная сила такого разделения России проявилась бы лишь в том случае, если бы этот эксперимент параллельного сосуществования двух режимов мог быть произведён на большой территории, и разница в положительном и отрицательном их характере была абсолютно очевидна. На деле, однако, устроить из Таврической губернии волшебный уголок прежней России едва ли было возможно. Что же касается «потёмкинских деревень», то повторять исторический опыт приблизительно на той же территории было бы просто смехотворно.

Всё это мы высказали Догелю, который, передавая проекты Струве и его затейливые комбинации, нисколько их не защищал, понимая их практическую неосуществимость. Странно, что Врангель, человек военный и практичный, мог увлекаться такими мыслями. Впрочем, этого, быть может, и не было: Догель говорил, что Врангель занят главным образом реорганизацией армии и бешеной чисткой своих частей. Ему, казалось, удастся то, что не удалось Деникину, — поднять на должную высоту воинскую дисциплину. Эта задача стала достижимой только благодаря миниатюрности врангелевского предприятия по сравнению с деникинским. Догель привёл несколько примеров беспощадной расправы Кутепова с развращёнными элементами в армии. Здесь видна была, конечно, энергичная рука Врангеля. Но будет ли его сопровождать удача — вот в чём вопрос.

Что касается внутриполитических вопросов, то Врангель, по словам Догеля, был решительно против всяких посторонних правительству элементов в системе своего правления. Таким образом, ни о какой коалиции с левыми течениями речи быть не могло, равно как и о присутствии на его территории всякого рода «нежелательных» общественных деятелей. Другими словами, на территории врангелевской армии оппозиция в европейском смысле не допускалась. Зато само врангелевское правительство не прочь было открыть «эпоху реформ» при условии осуществления их собственными доверенными людьми — то, что впоследствии называлось «правыми руками делать левое дело».

Догель уверял, что Врангель по аграрному вопросу придерживается диаметрально противоположных взглядов, чем, например, Деникин. Точно так же Врангель против излишней бюрократизации в гражданском управлении. Вообще военный элемент преобладает над штатским, происходит нечто вроде милитаризации власти. Догель в конце концов, со свойственной ему болтливостью, проговорился, что, в отличие от деникинской неопределённости по вопросу о форме правления, Врангель настроен определённо монархически, и роль, которая, по мнению окружающих, должна ему выпасть, — это роль генерала Монка при реставрации Стюартов[48].

Должен сказать, что эту характеристику личных взглядов Врангеля нельзя принимать на веру. Значительно позже я слышал от лица, стоявшего весьма близко к Врангелю, — от управляющего делами Совета министров И.И. Тхоржевского — другую характеристику политических взглядов нового главнокомандующего. Тхоржевский уверял меня, что Врангелю в зависимости от политического момента так же легко объявить вел. кн. Дмитрия Павловича, с которым он был на ты по конному полку, всероссийским императором, как провозгласить своего старшего сына претендентом на русский престол или ввести в подвластной ему области социализм. Это — широкая импульсивная натура без твёрдых принципов, человек минуты и жеста. К личной характеристике Врангеля, впрочем, я вернусь позже, и между двумя противоположными мнениями можно перекинуть какой-то мост. Несомненно, всё окружение Врангеля было, в противоположность деникинскому, однотонно — всё это были правые и монархисты, они-то и прочили Врангеля на роль Монка, с которой тот едва ли так просто примирился бы, очутись он в положении знаменитого английского генерала в 1660 г.

По сообщениям Догеля, в международной политике не чувствовалось нового курса, которого мы так ждали. Выходило как-то так, что Сазонова убрали, но на все вопросы смотрели по-сазоновски. Всё напоминало 1916 г., когда после ухода Сазонова фактически больше года продолжалась его политика. Не будет ли Струве вынужден последовать примеру преемников Сазонова в мировой войне? На этот вопрос ответ могло дать только будущее. Пока, во всяком случае, в деле нашей американской делегации Струве дал санкцию на остановку её Сазоновым и принял решение о её роспуске. Таким образом, в вопросе об американской помощи новый министр иностранных дел не проявил оригинальности. Но мы не знали всех подробностей дела и не могли судить о том, кто в большей мере был виновен в новом и теперь безнадёжном повороте дела — Врангель, Струве или наш «бэби» — Савицкий, занимавший такое маленькое место, но единственный, кто знал все обстоятельства дела.

Освобождение от реального дела

После ухода Догеля наша делегация вынуждена была признать, что все надежды рухнули и то, что виделось нам плюсом — близость Савицкого к Струве, — явно оказалось минусом. Нельзя сказать, что неопровержимый, вроде бы, аргумент о невозможности для Врангеля ставить вопросы в мировом масштабе, как это было при Деникине с его хотя и неустойчивой, но грандиозной территорией, наша делегация сочла достаточно весомым. В самом деле, вопрос о судьбе «Добровольного флота» был неизмеримо более крупным (поистине всемирного характера), чем вопрос об американской делегации, а между тем Врангель решал его во всероссийском масштабе со смелостью, которой не было даже у Деникина: адмирал Князев получил полномочия от нового главы южнорусского правительства на принятие всех дел от Герасимова, который был окончательно уволен.

Снова на парижском горизонте появился Шнитников и со страшно таинственным, прямо зловещим видом ходил по апартаментам посольства с колоссальной папкой. По ядовитому замечанию Нольде, это был «донос от гетмана-злодея царю Петру на Кочубея». Шнитников должен был передать Кривошеину, отправлявшемуся в Севастополь на пост председателя южнорусского правительства, подробное донесение от Герасимова — его последняя попытка удержаться, которая, однако, тоже потерпела крушение. Шнитников из-за своего усердия и беспримерной лояльности сам пострадал, а жалоба Герасимова была отвергнута Врангелем. Таким образом, на примере «Добровольного флота» видно, что Врангель не останавливался перед решением русских вопросов в мировом масштабе, когда это казалось ему выгодным. Этот довод я и привёл теперь в нашей делегации, говоря, что наш роспуск, во всяком случае, объясняется не этим.

Через несколько дней пришла телеграмма от Савицкого, подтверждающая роспуск делегации с 1 апреля 1920 г. с выдачей ликвидационного содержания за месяц вперёд. Шли 20-е числа апреля, следовательно, нам должны были выдать деньги до 20-х чисел мая. Гронский по получении телеграммы снова поехал в Лондон и привёз нам наше ликвидационное вознаграждение. С этого момента каждый из нас получил право свободно распоряжаться собой. Все использовали его по-разному.

Менее других был огорчён наш глава П.П. Гронский. Он успел, прежде всего в связи с приездом П.Н. Милюкова и образованием парижской кадетской группы, а также академической группы, войти в самую гущу парижской колонии и сразу же «осел», заявив, что никуда не собирается уезжать из Парижа, следуя знаменитой формуле «j’y suis, j’y reste»[49]. Довольно скоро, правда уже после моего отъезда в Константинополь, он покинул наш дорогой отель, где наши счета так сильно разбухали от «представительства» — всякого рода банкетов не столько дипломатического, сколько общественного характера, и перебрался в отель, где жил Милюков, благодаря чему дружба их стала ещё более тесной.

Но в то же время он выбрал для себя в качестве главного дела академические занятия и вскоре стал (после отъезда Аничкова) председателем парижской академической группы. Тогда это дело только что начиналось, и патронировал его так называемый Комитет франко-русского сближения (Comite du rapprochement franco-russe), куда входили Милюков, Винавер и ряд других политиков. Конечно, было несколько странно спустя больше чем четверть века после создания союза заниматься франко-русским сближением, но по иронии судьбы название комитета довольно точно обозначало тогдашнее состояние русско-французских отношений. Гронский, кроме того, находился в более выгодном положении, чем мы все, его жалованье было неизмеримо больше ввиду отсутствия расходов на «представительство», которые фактически распределялись между теми, кто жил в «Отеле святых отцов». Ему можно было без всяких опасений оставаться в Париже, имея более или менее солидный запас американских долларов.

Что же касается остальных членов делегации, то сообразно темпераменту и характеру у одних денег оставалось больше, у других меньше. Савицкий стал секретарём министра иностранных дел, и за него тоже беспокоиться не приходилось. С.П. Карасев, возвратившись из Лондона в Париж немедленно по получении печальной вести о роспуске делегации, довольно скоро уехал прямо к Врангелю в Севастополь.

В.Н. Кривобок за время остановки делегации нашёл себе невесту, дочь профессора Дживелегова, и готовился после свадьбы поехать в Северную Америку. Он был единственным из нашей делегации, совершившим в конце концов трансатлантическое путешествие. Пока же его тёща Екатерина Нерсесовна, бывшая в прекрасных отношениях с Маклаковым, решила устроить грандиозное свадебное пиршество в посольстве. В Париж приехало всё милое семейство американского профессора Буша, который и устроил в конце концов судьбу молодой четы Кривобок в Северной Америке.

У Карцевского планы были неопределённые — он вёл наиболее легкомысленный образ жизни, и деньги у него таяли с невероятной быстротой. Во всяком случае, он собирался оставаться в Европе. Его семья была в Югославии, куда приехала из Новороссийска во время деникинской эвакуации. Карцевский хотел как-нибудь пристроиться при одном из французских университетов по филологической части, надеясь на свои прежние связи с Женевским университетом, где он в своё время был приват-доцентом.

Что касается меня, то мне, как я отмечал выше, делались самые разные предложения. Я мог рискнуть отправиться в Северную Америку, как мне горячо рекомендовали Шотуэлл и приятель Кривобока Буш, профессор Колумбийского, т.е. Нью-Йоркского, университета. В Англии в деле «Добровольного флота» не всё ещё было потеряно, так как Герасимов не сдавался и делал последнюю попытку привлечь на свою сторону теперь уже не Париж, а Врангеля. В Париже тоже возможности были самые широкие. Нольде в особенности хотел, чтобы я остался там, уверяя меня, что его юридическая практика скоро потребует помощника и в качестве помощника он желал бы иметь меня. В Земгоре на меня были обижены за мой отказ поступить к ним на службу с тысячефранковым окладом, но князь Львов, узнав, что делегация распущена, через Гронского снова приглашал меня к ним работать. Да и Маклаков в посольстве делал всякого рода намёки, свидетельствовавшие о его желании видеть меня у него на службе.

Но все эти предложения, сами по себе очень заманчивые, в данный момент меня не привлекали. Мои родные были в Крыму, невесту я оставил на юге России и точно не знал, где она. Роспуск нашей делегации освобождал меня с политической точки зрения от единственного реального дела, которое могло принести объективную пользу в борьбе с большевиками, но которое отдалило бы меня от России. Я был свободен выбирать и мысленно избрал Константинополь как заграничный пункт, самый близкий к России. Врангелевское предприятие, если судить о нём по рассказам Догеля, не внушало мне никакого доверия, я не надеялся на его успешное завершение.

В то же время решение Врангеля касательно нашей делегации показывало, что к международно-политическим вопросам не будет проявлено должное внимание и интерес и что бы там ни говорили, но Крым всегда будет ближе врангелевскому правительству, чем общероссийские задачи борьбы с большевиками. Ехать к Врангелю сразу после роспуска делегации значило бы дублировать Савицкого, что мне, само собой разумеется, не улыбалось. К тому же в Константинополе, где международно-политические интересы переплетались с юридическими вопросами, я мог работать с наибольшей объективной пользой и в то же время быть близко к своим. По всем этим соображениям, мысленно решив ехать в Константинополь, я, однако, считал излишним преждевременно открывать свои карты и никому, даже Гронскому, не говорил о своих намерениях, ожидая приезда в Париж Струве.

Эмигрантская психология

К роспуску нашей делегации в Париже отнеслись по-разному. Те, кто мог бы злорадствовать, — С.Д. Сазонов и М.Ф. Шиллинг — сами теперь получили отставку, и, таким образом, их злорадство было омрачено собственной неудачей. Остановив делегацию, Сазонов, конечно, не мог предположить, что её окончательный роспуск совпадёт с его собственной отставкой. Вид у него был далеко не радостный: встречая меня в посольстве, он спрашивал о моих планах, так же как и я — о его. Он говорил, что хочет отправиться в Дубровник, где мы давно, перед войной, проводили лето и куда я ему горячо советовал поехать. В то же время Сазонов имел дела с Польшей и советовался по поводу продажи своего имения в Гродненской губернии с приехавшим из Варшавы моим бывшим начальником Горловым, который был тогда советником нашей миссии в Польше.

В посольстве были заняты по горло вступлением Врангеля в главное командование и переменой власти. Маклаков снова впрягся в белое дело, иначе его позицию назвать нельзя, так как именно в промежуток времени между падением Деникина и воцарением Врангеля он проявлял самые сильные колебания и сомнения в отношении «русской Вандеи». Но чем дальше, тем больше поддаваясь общему настроению, Маклаков стал работать на новое южнорусское правительство. (Правда, он был в это время болен — по его организму блуждали стрептококки, как говорили в посольстве со слов какого-то доктора, пять миллиардов стрептококков. Но как это можно было вычислить?!) В других кругах русской парижской колонии, главным образом кадетских, были очень довольны тем, что Гронский не поедет в Америку, и постепенно готовились перебраться «на зимние квартиры».

Стала уже проявляться эмигрантская психология, и если, как я отмечал, и к деникинской армии отношение было скептическое, то уж о Врангеле говорили с полнейшим пессимизмом. В одном было новое: Врангель не столько благодаря своим действиям, которых по сути ещё и не было, сколько благодаря личному составу своего окружения способствовал дифференциации русской колонии в Париже в политическом отношении. Врангеля поддерживали определённо правые, и только они; что же касается левых течений, то они или занимали нейтральную позицию, или же не скрывали своей враждебности. Дело в том, что в Париж приехали именно те элементы, которые стояли в оппозиции к Врангелю, они же главным образом и были вдохновителями этого враждебного ему течения. Впрочем, я говорю сейчас о настроениях, так как, само собой разумеется, в то время можно было лишь строить предположения о новой политике Врангеля, а окончательное суждение о нём можно было вынести только по приезде Струве, который и должен был рассеять неопределённость.

В дипломатическом ведомстве, т.е. в так называемом центральном управлении, созданном Сазоновым, царило ожидание, но там надеялись больше всего на М.Н. Гирса, который в качестве готового преемника Струве должен был предохранить ведомство от всяких потрясений со стороны последнего. За исключением Сазонова, который был уволен ещё Деникиным, но фактически продолжал оставаться на месте вплоть до назначения Струве, да его верного вассала барона Шиллинга, все остальные чиновники готовы были служить кому угодно, лишь бы оставаться на казённом пайке в Париже.

Обнаружилась ещё одна несимпатичная черта, которая чем дальше, тем становилась очевиднее: находившиеся в Париже чиновники всячески старались сократить штаты дипломатического ведомства вне Парижа, чтобы как можно больше мест оставить за собой в центральном управлении, которое, казалось бы, должно было находиться не в Париже, а в Севастополе. Действительно, гипертрофированность штатов в Париже была ужасающая. Не говоря уж о посольстве, в центральном управлении была масса чиновников, чьи обязанности заключались лишь в аккуратном появлении в здании посольства. Вот эти-то многочисленные, но не обременённые делами чиновники и изобретали сокращения, иногда прямо пагубные для интересов русского дела.

Надо сказать, что парижские чиновники беспощадно относились даже к нашим консульским агентам в самой Франции. Так, например, без всякого основания было закрыто консульство в таком важном пункте Франции, как Бордо. Экономия была ничтожная, а консул, старый чиновник министерства Верховцев, прилетел к Маклакову с огромным перечнем текущих дел по защите интересов русских подданных, находившихся в консульском бордоском округе. Маклаков его не принял, и Верховцев, несмотря на горячую защиту своего консульства, должен был подчиниться и ликвидировать все дела, между тем как парижское консульство было переполнено чиновниками, которые все были гораздо менее заняты, чем единственный консульский агент в Бордо.

Какие расправы происходили в других странах, уму непостижимо. Те, у кого были деньги и связи, старались приехать в Париж и здесь отстаивать свои интересы. Для этой цели приехал, между прочим, и мой бывший начальник по Юрисконсультской части В.М. Горлов из Польши, где собирались сократить штат нашей миссии до смехотворных размеров — и это в то время, когда Польша фактически была единственным союзником Врангеля! Сюда для тех же целей приехал и барон Розен из Христиании, где намеревались вовсе упразднить дипломатическое представительство. Эти визиты были при мне, но потом таких паломников стало гораздо больше. Не все они добивались успеха. Вопрос решался в зависимости от удельного общественного веса каждого приехавшего. В то же время Ревелиотти с милой улыбкой доказывал мне, что казённые деньги надо растянуть как можно дольше, и говорил: «Чем меньше участников, тем больше прибыль!» Так смотрели на дело в Париже, где иронически относились к вооружённой борьбе с большевиками в Сибири и на юге России и в то же время существовали только благодаря этой борьбе.

В Париже находился в то время один из членов южнорусского правительства, который, будучи назначен Врангелем, всё же колебался, ехать ему в Севастополь или нет. Это был бессменный министр финансов всех южнорусских правительств и бывший министр Временного правительства М.В. Бернацкий. Я познакомился с ним ещё в Ростове-на-Дону в деникинские времена в связи с посылкой нашей делегации в САСШ, но теперь после совместного путешествия из Новороссийска с его секретарём М.П. Дембно-Чайковским наше знакомство стало гораздо более тесным. Дело в том, что Бернацкий был юрисконсультом всей семьи бывшего министра иностранных дел Временного правительства М.И. Терещенко. Дембно-Чайковский, зять Терещенко, благодаря своему официальному положению секретаря министра финансов поддерживал связь семьи Терещенко со всеми южнорусскими правительствами.

По своим убеждениям Бернацкий в деникинскую эпоху считался левым. С другой стороны, буквально все на юге России были возмущены его финансовой политикой, заключавшейся в бесконечной инфляции. Собственно, на юге России проводилась та же большевистская политика первого периода советского владычества — работал печатный станок, совершенно обесценивая бумажные деньги. Правые не без основания считали Бернацкого совершенной бездарностью, и он знал об этом (Дембно-Чайковский сам мне в этом признавался). Когда на сцену вместо Деникина явился Врангель, то он, несмотря на то что Бернацкий считался левым, назначил его своим министром финансов, дабы не прерывать преемственности в столь важном ведомстве, как финансовое. Бюллетень был напечатан, но сам Бернацкий не получил никакого личного извещения ни от Врангеля, ни от кого-либо из его министров, которые ему не симпатизировали. Положение его с каждым днём становилось все неопределённее: с одной стороны, все его считали министром Врангеля; с другой, он опасался, поехав на место службы, попасть впросак.

В одно из моих посещений семьи Терещенко Бернацкий попросил меня прийти к нему на квартиру «для доверительной беседы». Когда я пришёл, он мне чистосердечно объяснил своё положение и спросил, не соглашусь ли я поехать в качестве финансового курьера в Севастополь и там увидеться с самим Врангелем, чтобы выяснить его, Бернацкого, положение в правительстве. За эту курьерскую поездку Бернацкий предлагал мне 250 ф. ст. На это я заметил, что лично с Врангелем не знаком и боюсь, что он просто не пожелает вести со мной разговор по такому щекотливому вопросу как с лицом, пока что посторонним новому южнорусскому правительству, не говоря уж о моей непричастности к финансовым делам. Кроме того, моё положение члена делегации главного командования Деникина, делегации, только что распущенной по приказу Врангеля, нисколько не способствовало нужному в таких случаях благорасположению ко мне со стороны главнокомандующего.

Бернацкий, однако, настаивал, говоря, что эта поездка даст и мне возможность войти в личные отношения с Врангелем, а это никогда не помешает. Он подчёркивал, что, в сущности, его положение требует именно дипломатического подхода. Мне не хотелось огорчать Бернацкого, и я ответил уклончиво, ни к чему не обязывающим «подумаю». Тогда Бернацкий, приняв это за согласие, откровенно сказал мне, что ему чрезвычайно не хочется ехать в Севастополь, так как он не знает, в какое положение может там попасть. Он предвидит, что по духу врангелевский новый курс будет правым, хотя в некоторых вопросах и будут даны известные гарантии их более или менее радикального решения, например в аграрном. Но не в этом дело, а в том, что он чувствует полнейшую свою изоляцию в новом правительстве. Его единственная надежда — это Струве, который в качестве «старого общественного деятеля» должен поддержать его среди «царских бюрократов и генералов».

Я очень удивился надеждам Бернацкого на Струве, высказав мнение на основании личных воспоминаний из деникинской эпохи, что он гораздо правее, чем думает Бернацкий, и едва ли будет его поддерживать в правительстве. Больше всего Бернацкий боялся Кривошеина, который-де как опытный бюрократ сведёт на нет «общественный базис антибольшевистского движения». Как показало будущее, эти опасения Бернацкого были вполне обоснованными, но надежды его на Струве не оправдались ни в какой мере.

Размышляя позже о своём визите к новому министру финансов, я заключил, что его назначили исключительно из соображений «преемственности» в таком вопросе, как распоряжение финансами за границей. Действительно, увольнение Бернацкого, назначенного тем же Временным правительством, что и Маклаков, при противодействии самого увольняемого министра могло вылиться в крупнейший скандал. Бернацкий — это не Герасимов, которого можно было бы «скрутить» или просто игнорировать. Кроме того, Врангель не мог не знать о тайном и явном недоброжелательстве к себе со стороны большой части парижской русской колонии, а через Бернацкого Врангель получал возможность распоряжаться заграничными казёнными фондами. Вместе с тем для Бернацкого, которого назначили, но с которым не торопились вступить в личные отношения, всё это было чрезвычайно странно и наводило его на самые печальные размышления.

Я знал обо всём этом не только из описанного выше совершенно доверительного разговора с Бернацким, но и от Дембно-Чайковского. Я встречался с ним, часто бывал в это время в семье Терещенко, и он посвящал меня во все подробности этого дела. Чайковский, конечно, тоже уговаривал меня поехать к Врангелю, говоря, что такая поездка будет иметь самые лучшие последствия для моей дипломатической карьеры: я познакомлюсь лично с Врангелем, и он будто бы оценит мои качества. Но как ни лестно было это предложение, как ни соблазнительна перспектива установить личные отношения с Врангелем, я именно по соображениям «дипломатического свойства» считал, что мне не годится вмешиваться в неопределённую ситуацию, похожую на конфликт между главнокомандующим и его министром.

Говоря откровенно, сам Бернацкий при всём его стремлении понравиться всё же производил впечатление «хитрого ничтожества», как я отозвался о нём в разговоре с Л.В. Урусовым, заинтересовавшимся тем, почему Бернацкий не отправляется к месту службы. По всем указанным мотивам я в конце концов отказался, к огорчению Бернацкого и Дембно-Чайковского, поехать к Врангелю в качестве финансового курьера для выяснения странного положения нового министра финансов. На самом деле, никто так и не поехал в Севастополь по поручению Бернацкого, и он дождался приезда Струве, который и дал ему необходимые разъяснения. Бернацкий немедленно после приезда Струве выехал в Севастополь, и Дембно-Чайковский через некоторое время последовал за ним.

Перед самым приездом Струве из Севастополя прибыл очередной дипломатический курьер Кессель, который при Деникине служил в центральном управлении в Таганроге. Кессель рассказал нам, членам делегации, об обстановке в Севастополе, и мы узнали, что кроме Савицкого Струве ввёл в севастопольское управление иностранных дел своего ученика П.А. Остроухова и Поливанова, которого я совсем не знал. Неизвестно было, остановится ли Струве на этих назначениях или нет. Кессель решительно утверждал, что Савицкий нисколько не защищал нашей делегации и легко согласился с мнением Струве о несвоевременности посылки делегации в Северную Америку. О делегации несколько раз заходила речь в дипломатическом управлении в Севастополе, но о Шотуэлле Кессель ничего не слышал.

Кессель разъяснил мне и положение Бернацкого. В маленьком Севастополе трудно было скрыть истину, да ещё по такому важному вопросу, как положение министра финансов в правительстве. Оказывается, военное окружение Врангеля действительно встретило назначение Бернацкого крайне неодобрительно, считая, что катастрофическая финансовая политика при Деникине была одной из причин краха Добровольческой армии. Повторять прежний опыт военные не хотели, но в конце концов согласились с Врангелем, что положение крымского правительства не таково, чтобы вступать в конфликт с заграничными финансовыми агентами, которые могли и не признать никого, кроме Бернацкого, назначенного ещё Временным правительством. Но, соглашаясь на кандидатуру Бернацкого, военные круги поставили условием, что он будет только «кассиром армии» и никакой политической роли в Совете министров играть не станет. Это совершенно секретное сообщение Кесселя окончательно раскрыло мне глаза на роль Бернацкого в новом южнорусском правительстве, и я не мог не порадоваться за себя, что не принял столь опасного поручения Бернацкого, как поездка в Севастополь лично к Врангелю.

Кессель рассказал мне также о тяжких условиях жизни в Крыму и сообщил, между прочим, что в Севастополе и в парижском посольстве уверены, что я попаду в состав посольства: будто бы Маклаков на это намекал, причём шёл спор, буду ли я назначен на место первого секретаря, каким был тогда Колемин, или советника посольства, каким был Н.А. Базили. Базили, по словам Кесселя, ничего не имеет против того, чтобы я занял место Колемина, но своего места без боя не отдаст. Я, конечно, не рассказал Кесселю о моих настоящих планах, заметив, однако, что о посольстве не думаю. Этому Кессель, естественно, не поверил и ещё более убедился в моих парижских амбициях.

Из слов этого последнего курьера из Севастополя я, между прочим, понял, что в новой столице антибольшевистского русского правительства условия жизни весьма неважные; Кессель жаловался, что Севастополь — это нечто вроде Таганрога, и всякий заграничный чиновник должен радоваться, что не находится в России. Вот вам и мечты о показательном опыте параллельного существования двух Россий — антибольшевистской и советской! Действительность ни в малейшей мере не располагала к предложенному Струве эксперименту.

Белые в идеологических сетях

Приезд Струве был первым столкновением русского Парижа с врангелевским правительством, о котором так много говорили, но так мало знали. О его приезде нам стало известно благодаря Савицкому, появившемуся в нашем «Отеле святых отцов» во время обеда, около 7 часов вечера. У нас как раз обедал Кессель, и все мы, члены делегации, оказались в сборе. Кессель был страшно заинтригован появлением Савицкого, но присутствие постороннего лица не позволило нам сразу же расспросить нашего «бэби» о его неудачной миссии по продвижению нашей делегации. Зато мы узнали гораздо больше, чем до сих пор, о Врангеле, его правительстве и намерениях Струве в области внешней политики.

Савицкий заявил прежде всего, что он исполняет при Струве все функции самого близкого лица — «от камердинера до ближайшего советника», по его выражению. Приехали они чрезвычайно быстро — на английском крейсере от Константинополя до Италии, а оттуда по железной дороге. Едут они «по себестоимости», без суточных и прогонных, а сколько выйдет. Это всё для экономии, так как врангелевская казна пуста и министерские поездки не должны служить поводом для больших трат. (Прибавлю, что этот пыл по части экономии быстро угас и врангелевские министры разъезжали на тех же основаниях, что и деникинские, а Струве постоянно крейсировал между Севастополем и Парижем, куда Нератов, которого, в сущности, заменил Струве, приезжал лишь однажды; Сазонов же просто перекочевал в Париж.)

По поводу Врангеля и его намерений Савицкий, который был неизмеримо более осведомлён, чем предшествующие курьеры — Догель и Кессель, сказал следующее. Новый главнокомандующий нисколько не обманывается насчёт трудности своего положения. Крым и даже территория Таврической губернии настолько малы, что только развал большевистской армии или иные катастрофические события могут дать возможность развернуть нечто похожее на деникинский фронт. Вернее, Врангель надеется, что если бой с большевиками будет вестись у границ Таврической губернии, то с помощью своих реорганизованных и подтянутых в отношении военной дисциплины войск он сможет сохранить независимость Крымского полуострова при условии, что на польском фронте всё будет идти по-прежнему, т.е. война с большевиками будет продолжаться. Надежд на казаков в настоящий момент нет, но и большевики там сейчас едва держатся на поверхности. Кавказ при благоприятных обстоятельствах может тоже войти в антибольшевистский фронт.

Каков бы, однако, ни был исход операций вдоль границы Таврической губернии, все главные действующие лица при Врангеле убеждены, что неминуемо объединение всей русской армии либо под красным, либо под национальным флагом. Конец гражданской войны близок, так как по всему видно, что население не желает дальнейших междоусобий, расстраивающих весь ход жизни такого огромного государства, как Россия. Вот почему Врангель дал приказ об официальном переименовании Добровольческой армии в Русскую армию — борьба идёт не за Крым, а за Россию. Это заявление Савицкого шло вразрез со всем слышанным до сих пор и говорило о трезвом понимании новым главнокомандующим своего положения.

Естественно, мы засыпали Савицкого вопросами: как же представляет себе Врангель объединение России под национальным флагом и на что его главная надежда? Савицкий заявил, что в данный момент Врангель возлагает надежды в значительной мере на польский фронт, где идёт регулярная война поляков с большевиками. Мы, конечно, спросили, в каком состоянии находятся русско-польские переговоры, ибо от Горлова я знал, что в Варшаве ни о чём похожем на союз поляков с Врангелем не слышали. Относительно польского вопроса Савицкий заявил, что врангелевское правительство придерживается двух основных принципов: невмешательство в польско-советские отношения и параллельные военные действия без какой бы то ни было военной конвенции, которая неминуемо превратилась бы в политическое соглашение по польскому вопросу во всероссийском масштабе, что Врангель и его окружение признают в настоящий момент нежелательным.

Антибольшевистское движение не должно идти наперекор национальному чувству, иначе оно потеряет всякий смысл: борьба с большевиками — это реакция национализма на интернационализм Советов. Между тем советско-польская война, как на неё ни смотреть, всё же есть продолжение исторической вражды двух самых крупных славянских народов, и победа большевиков, как это ни грустно для белого движения, оправдывается русскими интересами в далёкой исторической перспективе. Получается парадокс: с точки зрения гражданской войны с красными — надо желать победы полякам, с точки зрения государственных русских задач — надо желать победы большевикам; военно-стратегическая обстановка требует союза с поляками, оформленного юридически, со всеми международно-правовыми гарантиями, а национальное чувство не допускает такого соглашения, противоречащего самому существу белого движения во имя единой и великой России.

Каков же выход из этого идеологического тупика? Савицкий утверждал, что в конце концов главное командование вняло голосу Струве и признало невозможность по вышеуказанным национально-идеологическим мотивам соглашения с поляками. Было решено предоставить события своему историческому течению. Нет сомнения, что маклаковская дилемма — с поляками против большевиков или с большевиками против поляков — фактически решалась так: с поляками против большевиков, но без официального союза и при тайном сочувствии большевикам.

Нерешительность главного командования, запутавшегося в идеологических сетях белого движения, обрекала последнее на гибель. То, что было ахиллесовой пятой деникинской эпохи, — национальный вопрос, вызвавший бездействие и полную изоляцию Сазонова от всех других народностей России, — осталось ахиллесовой пятой и при Врангеле, с той разницей, что у Деникина была какая-то надежда справиться с большевиками собственными силами, а у Врангеля её не было и быть не могло. Врангель мог победить, вступив в самый тесный союз как с поляками, так и с другими нерусскими народностями прежней России. Это был его единственный шанс.

Мы, находившиеся в Париже, видели это с абсолютной ясностью и, конечно, высказали это Савицкому. Тот ответил, что огромная масса офицерства смотрит на дело совершенно так же, как Струве, и полностью одобряет поведение Врангеля и его правительства в польском вопросе. Мало того, открыто выражается пожелание большевикам победы над поляками, так как, мол, большевизм пройдёт, а плоды его побед останутся для России.

Это свидетельство сочувствия большевикам в советско-польской войне говорит уже не о заблуждении одного или нескольких лиц, а об органической болезни белого движения, которое по своим исходным идеологическим и психологическим позициям не могло вести борьбу с большевиками в союзе с внешними друзьями, не заинтересованными в единстве и международном могуществе России. Русская армия Врангеля не могла делать антирусское дело, а таким антирусским делом в это время считалась помощь полякам против большевиков.

Но самым прискорбным было даже не это, а тот факт, что на самом деле врангелевская армия оказала неоценимую помощь полякам, но не извлекла для себя из этого никакой пользы. Как бы врангелевские офицеры ни сочувствовали большевикам, но они своей вооружённой борьбой наносили им страшный ущерб. Кто же, спрашивается, проиграл? — Россия. И большевики, и врангелевцы потерпели поражение: большевики — от поляков с помощью врангелевцев, последние — от большевиков благодарящих миру с поляками. Упомянутая дилемма Маклакова требовала смелого решения, но ни Струве, руководитель внешней политики южнорусского правительства, ни Врангель, верховный глава его, не нашли в себе мужества ответить на поставленный жизнью вопрос и понесли заслуженное наказание.

Впоследствии в Севастополе я увидел симптомы указанной выше основной болезни белого движения не только в польском вопросе, но и в русско-английских отношениях, о чём я расскажу ниже. Теперь же некоторые из присутствующих, в частности Кессель, чиновник врангелевского дипломатического ведомства в Севастополе, с восторгом провозгласили тост за взятие большевиками Варшавы! При таком настроении и гражданских чинов, и офицерства врангелевским сторонникам оставалось одно — спокойно ожидать своей неминуемой гибели.

Врангель: мысль о «монархической узурпации»

Когда Кессель ушёл, мы, само собой разумеется, потребовали от Савицкого отчёта о его действиях в отношении нашей делегации. Савицкий был явно смущён, хотя мог, казалось бы, приготовиться к нашей атаке. Он заявил, что получил наше письмо о банкете со Шотуэллом и доложил об этом Струве и Врангелю. До них, кроме того, дошли слухи о каких-то переговорах делегации с американцами, во время которых будто бы нами давались «республиканские авансы». (Так было искажено приведённое выше заявление Шотуэлла о сочувствии американцев республиканскому образу правления в будущей, освобождённой от большевистского ига, России. Мы, конечно, не давали и не могли в нашем положении давать никаких «республиканских авансов», ибо это прямо противоречило нашим инструкциям, где говорилось, что вопрос о форме правления будет решён свободным всеобщим голосованием всего русского народа.)

Савицкий зачитал выдержки из нашего письма по вопросу о монархии. Этот пункт вызвал решительное осуждение главнокомандующего и его министра иностранных дел. Было решено, что это настолько серьёзное обстоятельство, что его нельзя обойти молчанием. В случае посылки делегации в Америку могло произойти одно из двух: делегация будет высказываться или за республиканскую идею, или против неё. И то, и другое недопустимо: первое — из-за интересов России, которая не может отказаться от монархии в угоду американскому общественному мнению, второе — по соображениям дипломатического такта. Между тем ехать в Америку и молчать по столь важному вопросу при выяснившемся интересе к нему самих американцев невозможно.

С другой стороны, то, что говорил Шотуэлл о широкой кампании в американской печати, — это, во-первых, путь долгий и не вполне верный. Когда именно широкие массы американского народа проникнутся идеями белого движения, сказать трудно, а время не ждёт: пока делегация будет заниматься печатанием брошюр и книжек о борьбе с большевиками, могут произойти события решающего значения на польском фронте или на южнорусском. Если бы можно было рассчитывать на немедленную помощь североамериканского правительства, тогда ещё стоило бы рискнуть и послать делегацию, в противном случае она носила бы академический характер.

Самое главное, однако, заключается в следующем. Чтобы начинать широкую кампанию в печати Америки (которая сейчас же будет подхвачена и европейской прессой), надо иметь определённую политическую и социальную программу. Её врангелевское правительство не имело и вырабатывать наспех специально для американской делегации не собиралось. Иными словами, главное командование при Врангеле отказывалось составить новые инструкции для нашей делегации, не зная, что говорить на важнейшим политическим вопросам.

Наконец, последнее основание — это фигура, лично не знакомого Врангелю Гронского, назначенного Деникиным и принадлежавшего к левому крылу прежнего южнорусского правительства. Назначить же нового главу, оставив старых членов делегации, — тоже эксперимент, при настоящих условиях являющийся роскошью. По всем этим причинам Врангель решил распустить американскую делегацию.

Мы слушали Савицкого с величайшим вниманием, и когда он, изложив нам мотивы роспуска, остановился сам, весьма сконфуженный, мы ему возразили. Ведь наблюдалась полная аналогия между польским вопросом и вопросом об американской помощи. Польская помощь (я говорю о формальном военном союзе с поляками) была неприемлема для Врангеля по мотивам национальным, а американская — по мотивам монархического характера. Конечно, если бы Врангель мог обойтись собственными силами, тем лучше: из-за американцев нечего жертвовать монархией, если русский народ её пожелает. Но ведь положение врангелевской армии, по рассказам самого Савицкого, очень неустойчивое, и всякая иностранная помощь, а в особенности такой огромной страны, как Северная Америка, — вещь далеко не безразличная. При таких условиях международная политика Врангеля не может покоиться на неясностях, туманностях, недоговоренностях и всяческого рода двусмысленностях.

Гронский прямо сказал Савицкому: пусть Врангель не обманывается, и в Североамериканских Соединённых Штатах, и в Европе вызвать сочувствие к антибольшевистскому движению можно только под ярко демократическими лозунгами и при полной чёткости политической программы (это были именно те условия, которых так старательно избегал Врангель). Иначе получится повторение печального опыта Сазонова, который никак не мог найти надлежащий тон с союзниками. Я добавил, что, судя по моим впечатлениям от лондонской поездки, интерес к русским делам огромный, но, конечно, вызвать симпатии белое движение может только определённой демократической программой. Никакого сочувствия в Европе монархическое движение во врангелевском лагере не вызовет, так же как и в Америке.

Я спросил, как отнеслись Струве и Врангель к твёрдому заявлению Шотуэлла по вопросу о расчленении России. Савицкий отметил, что, конечно, сочувственно, но что они опять-таки подчеркнули невозможность ради целостности русской территории отказываться от свободы волеизъявления русского народа, который, по мнению Врангеля и Струве, после большевиков захочет восстановления монархии. Мы заверили Савицкого, что американцы отнюдь не думают об установлении республики путём диктатуры — и у большевиков тоже республиканская форма правления на бумаге, а на деле диктатура. Американское общественное мнение боится только одного — чтобы после большевистской узурпации не произошло новой узурпации, на этот раз монархического характера. Несомненно, если весь русский народ в совершенно свободной форме, с соблюдением всех демократических гарантий выскажется за монархию и эта монархия будет по существу демократической, нечто вроде английской или скандинавских монархий, то Северная Америка не будет вопреки воле всей России требовать республики.

Савицкий усмехнулся, откровенно заметив, что если представится случай, то, быть может, придётся пойти и на «монархическую узурпацию». Нельзя сейчас связывать себя безоговорочно демократическими принципами, ибо русский народ впитал в себя яд большевизма гораздо глубже, чем это могло казаться раньше. Владычество большевиков пустило свои корни в психологии масс, корни эти не настолько проникли в них, что не могут быть вырваны, но эта операция не может произойти безболезненно. Надо будет клин клином вышибать, более чем вероятно, что на большевистскую диктатуру придётся ответить диктатурой монархической, которая, однако, впоследствии должна быть «оформлена» народным голосованием.

Это уже была не неясность и недоговорённость, а определённый план, если не политическая программа. Не знаю, на что рассчитывал Врангель для его осуществления, но он, естественно, боялся всякого рода широковещательных выступлений от имени главного командования не только на республиканские, но и просто на демократические темы. Демократизм может, так сказать, звучать только в самых туманных и умеренных высказываниях в Европе; посылка же специальной делегации, да ещё с левым политическим деятелем во главе, свяжет главное командование, а польза от неё весьма проблематична.

Нельзя сказать, чтобы в этих рассуждениях не было известной логики, но при тех силах, которыми располагал Врангель, его мысли о «монархической узурпации» были слишком смелы и грандиозны. Будущий диктатор России мог, конечно, игнорировать мнение американцев по поводу демократии и республики, но человек в положении таврического губернатора не имел права, ведя борьбу с большевиками, уклоняться ни от союза с поляками, за спиной которых были Франция и союзники, ни от американской помощи, условия которой для России в целом ни в коей мере не были обременительными.

Всё это мы высказали Савицкому и поинтересовались, каковы были его аргументы в защиту нашей делегации. Савицкий ответил нам буквально следующее. И Струве, и Врангелю он рассказал о положении вещей, создавшемся в результате остановки делегации Сазоновым. В то же время он на основании личных впечатлений сказал им, что для Америки в её теперешнем настроении Европа не закон и что если союзники не помогают по-настоящему Врангелю в его борьбе с большевиками, то Североамериканские Соединённые Штаты, так сказать, par depit[50] Европе могут и помочь врангелевской армии. Надо заметить, что это был аргумент, придуманный лично Савицким, но, увы, он не подействовал и не мог подействовать ни на Струве, ни на Врангеля, ибо рассчитывать на помощь Америки, основываясь на её духе противоречия Европе, было легкомысленно.

Само собой разумеется, у Савицкого было оправдание, заключавшееся в том, что банкет с Шотуэллом, на котором выяснились реальные возможности американской помощи, состоялся не при нём. Не сомневаюсь, что, если бы наша с Гронским лондонская поездка или, точнее, моё использование при посредстве Е.В. Саблина известной части материалов делегации в английской печати имели место до отъезда Савицкого, он более горячо защищал бы наши интересы. Савицкий мог бы руководствоваться личными впечатлениями от общения с Шотуэллом, я мог бы ему сообщить неуловимые в письме, но весьма убедительные в живой речи подробности, и он рассказал бы обо всём с большей живостью и яркостью. Теперь же защита им нашей делегации была робкой и неудачной до последней степени, а то обстоятельство, что личные интересы побуждали Савицкого не ссориться с Врангелем и Струве из-за делегации, характеризовало самого делегата, которого мы как раз для того и посылали, чтобы воздействовать на южнорусское правительство. Савицкий не только оказался ненадёжным человеком в общественных делах, но и проявил самый прискорбный карьеризм.

Врангель, только что пришедший к власти, не мог сразу разобраться в вопросе о делегации, Струве по складу своего мышления мог недооценивать значения американской помощи, но Савицкий был членом делегации, и общегосударственное значение американского содействия белому движению не могло не быть для него очевидным. Все наши бесконечные разговоры, четырёхмесячное пребывание в делегации и, наконец, получение крупного жалованья, выплачиваемого в долларах, как полагается для делегации в Северную Америку, но получаемого в Европе, — всё это налагало на Савицкого моральную обязанность всеми силами защищать делегацию, тем более что Струве был тогда весьма к нему расположен и пользовался огромным влиянием на Врангеля. Если последний опасался «республиканских авансов» Гронского, он мог самым недвусмысленным образом предписать хранить молчание на этот счёт или давать уклончивые ответы, но расстраивать всё дело из-за совершенно абстрактного страха перед демократией и республикой!.. Это показывало полную неопытность в международной политике и наивность поистине фатальную для главнокомандующего и главы правительства, находящегося в войне чуть ли не со всей Россией.

Подводя итог сообщению Савицкого, можно сказать, что здесь действовала совокупность обстоятельств: отсутствие у врангелевского правительства, насколько можно было судить по вышесказанному, политического творчества, идеологический и психологический тупик, в котором оказалось белое движение как в национальном вопросе, так и в не менее важном вопросе о монархии, поразительное несоответствие миниатюрности врангелевского предприятия его заботам о будущем России и, наконец, прямая недобросовестность Савицкого как представителя нашей делегации. Это последнее было для всех нас большим разочарованием. Мы сказали Савицкому много неприятного, но он сделал вид, что не понимает, за что на него нападают, и ссылался на незначительность своего собственного положения во врангелевском правительстве. После его ухода Гронский вспомнил моё определение Савицкого в Ростове-на-Дону, когда я, судя исключительно по его манере держаться и говорить, назвал его иезуитом. Иезуитом он и оказался.

Для меня лично сообщение Савицкого было чрезвычайно полезным, так как весьма наглядно раскрывало картину того, что представляло из себя врангелевское правительство, во всяком случае, направление его международной политики. У меня окончательно сложилось убеждение, что ехать в Севастополь бессмысленно. Одно из двух: либо произойдёт чудо — и Врангель начнёт расти, как Деникин, тогда, конечно, изменится и состав правительства, по меньшей мере дипломатическая служба, либо никакого чуда не произойдёт — и Врангель исчезнет из Крыма. Таким образом, в Константинополе, где был А.А. Нератов, которого я так хорошо знал, и где южнорусские интересы переплетались с общеевропейскими, я был бы более на месте, имея больше возможностей наблюдать за событиями и принести реальную пользу.

Чтобы дополнить характеристику Савицкого, отмечу одну его замечательную черту: он самым добросовестным образом исполнил все личные поручения, данные ему отдельными членами делегации, и в частности мною. Он, говоря попросту, надул делегацию в целом, ничего не сделав, чтобы спасти её от роспуска, и в то же время не позволил себе невнимательно отнестись к частным интересам своих товарищей. Его «иезуитство» носило политический характер, так же как и его карьеризм. Он принёс вред России, допустив расстройство дела такого значения, как делегация в САСШ, но в то же время хотел быть приятным частным лицам. Таков был Савицкий — будущий вождь евразийцев. Каждый из нас в отдельности предпочёл бы, однако, чтобы он спас наше основное дело и проявил меньше внимания к нашим частным интересам.

Но хорошо и то, что он старался быть нам приятным, иначе это было бы совсем отвратительно. В частности, он не только исполнил то, что я просил, но и сделал больше. Моя мать с моим старшим братом из-за катастрофического падения курса врангелевских бумажных денег оказалась временно в стеснённом положении, и Савицкий за мой счёт выдал им 1000 франков, которые тогда в Крыму были большими деньгами. В поисках моей невесты он разослал циркулярную правительственную телеграмму по всем городам под властью Врангеля и получил отовсюду отрицательный ответ. Это свидетельствовало о том, что она осталась в советской России, и я мог принять меры по розыску её там. Всё это говорило о чуткости и внимательном отношении Савицкого к нашим частным интересам. К сожалению, этого нельзя было сказать об интересах государственного характера.

Приезд П.Б. Струве

На другой день утром я отправился в посольство и присутствовал при вступлении П.Б. Струве в должность министра иностранных дел. Всё было обставлено чрезвычайно просто. Со свойственным Петру Бернгардовичу добродушием он обошёл всех присутствующих чиновников и познакомился с теми, кого ещё не знал. Были все, кроме Сазонова и Шиллинга, которые ещё накануне покинули здание посольства. Надо заметить, что за несколько месяцев до этого Сазонов переселился из своего отеля в посольство. Теперь Струве въехал в те самые апартаменты, которые занимал Сазонов. Появился и барон Б.Э. Нольде, который по утрам никогда в посольство не ходил. Он расцеловался со Струве и, смеясь и поздравляя его с назначением, прошёл с ним в кабинет.

По его выходе Струве заперся на целый час с М.Н. Гирсом, и это-то и было решающее свидание, ибо дипломатическое ведомство, как я отмечал выше, имело определённый план, который оно и приводило в исполнение. Нольде по выходе от Струве взял меня по обыкновению под руку и стал говорить о том, как Струве заменил Сазонова даже в житейском смысле, поселившись в апартаментах последнего. Вместе с тем он сказал мне, что теперь, когда делегация распущена, рассчитывает, что я вернусь к активной работе в ведомстве и что у него в отношении меня имеется целый план. В чём состоял этот план, он не сказал. Я поблагодарил его за внимание и ответил, что ничего против возвращения в ведомство не имею, хотя никогда фактически из него не уходил.

Если Нольде, давно знакомый со Струве по Петербургскому политехникуму и в личном плане, не скрывал своей радости по поводу ухода Сазонова и прихода к власти Струве, то этого вовсе нельзя сказать о других чиновниках ведомства, которые в душе по старой чиновничьей привычке опасались смены министра. Скажу здесь, что не только Нольде не скрывал своей радости по случаю ухода Сазонова, были и другие старые дипломаты, ожидавшие милостей от смены начальства. Так, например, я собственными ушами слышал, как в одном парижском салоне мадам Татищева, супруга ближайшего помощника Струве в Севастополе, когда речь зашла о Сазонове, удивлённо подняла брови и спросила по-французски: «Sazonoff — qui est-ce?»[51]. Столь нарочито пренебрежительное отношение к такому крупному лицу, как Сазонов, характеризует только человека, который, будучи прекрасно знаком с Сазоновым, позволил себе задать подобный вопрос. Как ни эфемерно было всё совершавшееся при приходе Врангеля к власти, все человеческие слабости проявлялись и здесь; как и в своё время при царском режиме, смена министров была актом первостепенной важности, связанным для чиновников не только со служебными, но и с личными переменами.

Обаяние старого бюрократического начала было так велико, что наши чиновники с трепетом ожидали результатов совещания Гирса со Струве. Наконец оба вышли из кабинета. Струве вызвал к себе Савицкого, своего официального секретаря, а Гирс прошёл на свою половину. Как я узнал позже, Струве принял «кондиции», предложенные ему Гирсом от имени дипломатического ведомства. Они заключались в том, что Струве лишался права самостоятельного назначения на заграничные должности чинов дипломатического ведомства без одобрения Гирса как старшины русского дипломатического корпуса; равно и увольнения чиновников должны были производиться лишь с обоюдного согласия Струве и Гирса. Все важные политические акты, например ноты иностранным державам, если они составляются в Париже, должны быть предварительно просмотрены, а в иных случаях и подписаны обоими названными лицами. Таким образом, Струве в административном отношении мог распоряжаться лишь севастопольским управлением иностранных дел, а оно было до смехотворного миниатюрно. Получался своеобразный кондоминиум Струве — Гирса и неслыханное доселе ограничение прав министра иностранных дел.

Надо сказать прямо, что этот не писаный, но проводимый в жизнь modus vivendi[52] напоминал постановления английской конституции, нигде не начертанные, но весьма крепкие. Трудно даже предположить, в какой мере осуществлялась бы эта явная узурпация прав высшего руководителя иностранной политики Врангеля, разорви Струве «кондиции», подобно Анне Иоанновне[53]. Дело в том, что, как ни мала была территория, занимаемая Врангелем и его армией, всё же это был единственный клочок земли (я не говорю о Владивостоке и последующих событиях на Дальнем Востоке, не имевших всероссийского значения), где существовала антибольшевистская русская власть. Ни посольство в Париже, ни прежняя канцелярия Сазонова, называвшаяся теперь «центральным управлением», не могли при всём желании не признать Врангеля, а следовательно, должны были слушаться его министра.

Расчёт старых чиновников дипломатического ведомства, возглавляемых Гирсом, был построен на знании личных качеств Струве. Они полагали, что он как непрофессиональный дипломат при столь критическом положении Врангеля побоится пойти на конфликт с русским дипломатическим представительством за границей. Этот расчёт оказался правильным. Струве не пожелал ссориться с Гирсом и согласился на все его условия. Это согласие диктовалось в тот момент необходимостью безболезненного перехода всего дипломатического аппарата в руки врангелевского правительства. В самом деле, Сазонов не признал своей отставки, и назначение Баратова министром иностранных дел в последний момент деникинской эпопеи имело значение лишь для того клочка земли на юге России, который был под властью Деникина. Нечто подобное могло бы разыграться и здесь. Правда, я отметил, что a la longue[54] такое сопротивление стало бы невозможным.

Но если Струве в первый момент своего приезда поступил благоразумно, стараясь даже ценой фактического ограничения своей власти расположить к себе старших чинов дипломатического ведомства, то потом его положение настолько окрепло, что он мог бы смело разорвать «кондиции» и отодвинуть Гирса на задний план, в особенности после признания Врангеля французским правительством. Если Струве этого не сделал, то по следующим двум соображениям. Первое — это стремление «беречь дипломатическое ведомство» (как некогда говорили, что надо «беречь Государственную думу»). Второе — внутренняя психологическая неуверенность в торжестве врангелевского дела, несмотря на шумную и, быть может, даже чрезмерную афишируемую газетную кампанию, в которой провозглашалось обратное. Доказательства, подтверждающие мою мысль, будут представлены мною в своём месте, когда я буду говорить о константинопольском посольстве.

В своих записках о периоде Временного правительства я писал, что Струве широко пользовался своими правами директора Экономического департамента, довольно радикально изменив его личный состав. Теперь по сравнению с тем временем он держался неизмеримо скромнее. В качестве министра иностранных дел Врангеля он оказался менее страшен для дипломатического ведомства, чем в качестве директора департамента при Временном правительстве! А между тем, как я указывал, Сазонов вёл себя прямо вызывающе по отношению к Деникину перед его падением. У нас в посольстве говорили, что вся затея с будущим заместительством Гирса была выдумкой Сазонова, который ожидал быстрого краха Врангеля. Тогда, будто бы по секретной договорённости Сазонова с Гирсом, последний должен был снова призвать его в качестве наиболее авторитетного из русских дипломатов для возглавления дипломатического представительства за границей, лишённого опорных пунктов на территории России.

Как бы то ни было, дипломатическое ведомство не поддавалось иллюзиям касательно успеха предприятия Врангеля и потихоньку, но настойчиво принимало меры к тому, чтобы в момент нового крушения не погибнуть вместе с остатками его правительства. Прежний скептицизм перешёл в стремление как-то застраховать себя на будущее. По образному выражению Нольде, дипломатическое ведомство после краха Врангеля, о котором говорили уже при вступлении его в главное командование, должно было уподобиться бунзеновской горелке с тихим пламенем, чтобы в нужный момент снова загореться полным огнём. Но как бы хорошо всё ни было задумано, твёрдость или же коварство Струве могли всё испортить. Струве ни тогда, ни позже не проявил ни того, ни другого качества, и все были чрезвычайно довольны.

Один только князь Л.В. Урусов мрачно ходил по апартаментам посольства и говорил, что не доверяет «коллективному талейранству» Струве и К°, которые всех хотят надуть — и поляков, и большевиков, и дипломатическое ведомство, и даже самого Врангеля, ибо тот-де никогда бы не согласился на такое ограничение власти своего министра. По мнению Урусова, Струве должен был бы позвать новых людей из того же дипломатического ведомства (читай: прежде всего самого Урусова!) и открыть новую эру международной политики, начав борьбу с большевиками не на жизнь, а на смерть. При создавшемся положении М.Н. Гирс сумеет парализовать всякую попытку проводить новую политику.

Так состоялось вступление в должность Струве, занявшего место Сазонова. Струве мог бы сказать про себя, подобно Пирру[55]: «Ещё одна такая победа — и я останусь без ведомства». Как в Спарте было два базилевса[56], так и у дипломатического ведомства оказалось два министра иностранных дел — П.Б. Струве и М.Н. Гирс, из них второй был намечен на роль постоянного под видом старшины русского дипломатического корпуса за границей.

Попытки возобновить Политическое совещание

Нельзя не отметить, что попытки ещё больше ограничить власть Струве были предприняты и со стороны некоторых парижских кругов. Как будто случайно вместе с П.П. Гронским, который пришёл побеседовать со Струве по поводу нашей делегации и был им принят, появился в посольстве ближайший сотрудник князя Г.Е. Львова В.В. Вырубов. Он взял нас троих — Гронского, Савицкого и меня — с собой в автомобиль и повёз завтракать в какой-то необыкновенно роскошный ресторан, убеждая главным образом Савицкого (дабы воздействовать через него на Струве) в том, что необходимо возобновить пятичленное Политическое совещание в Париже. Это учреждение дало бы возможность Врангелю собрать необходимые общественные силы в Париже и создать хотя бы видимость поддержки его со стороны главных русских общественных течений. По мнению Вырубова, членами совещания должны были стать Львов, Гирс, Маклаков, Авксентьев и Милюков. Тогда это была бы коалиция и Врангель освободился бы от «одиозности правизны».

В данном случае любопытно то, что, с одной стороны, Вырубов был членом кадетской парижской группы, возглавляемой Милюковым, с другой — другом Львова и, наконец, он же был гимназическим товарищем Авксентьева, которого усиленно пропагандировал. В то же время он не только был лично знаком, но был на ты и находился в самых приятельских отношениях с Врангелем, с которым служил в своё время в конном полку. Благодаря всем этим личным связям В.В. Вырубов мог в тот момент объединить вокруг Врангеля общественных русских деятелей в Париже.

Не знаю, в какой мере Вырубов был уполномочен на такое зондирование почвы со стороны своих друзей, в особенности Львова и Авксентьева, но в этот, в сущности, первый день министерствования Струве в Париже он горячо убеждал Савицкого повлиять на своего начальника в нужном направлении. Тот обещал ввести Струве в курс этих предположений, но предупредил, что в Севастополе едва ли согласятся на такого рода коалицию. На это Вырубов возразил, что он прекрасно знает Врангеля и всё зависит от того, как ему это Политическое совещание преподнести. Он, Вырубов, брался написать соответствующее письмо или даже составить телеграмму.

Вырубов весьма резко отозвался о дипломатическом ведомстве, о тех его остатках, которые ютились в посольстве. Он утверждал, что в русской колонии в Париже на штат Гирса и Маклакова смотрят как на совершенно прогнившие пережитки прошлого, которые ни на что, кроме оформления виз, не годятся. (Здесь я заметил, что именно визы-то у них совершенно не выходят.) По мнению Вырубова, надо было этим бюрократическим остаткам прежней России дать канцелярскую работу третьестепенного свойства, а всю политику сосредоточить в обновлённом Политическом совещании.

Между прочим, он полагал, что и Милюкова можно перетянуть на сторону Врангеля, если оказать ему должное внимание, а именно привлечь его к политике. Савицкий не согласился с этим, говоря, что между Милюковым и Струве разногласия гораздо глубже, чем кажется. Он, по его словам, объективно признаёт, что Милюков может снова выплыть на поверхность, но лишь как конкурент Струве, а не как его сотрудник. Вообще из реплик Савицкого было видно, что эта комбинация, по-видимому, неприемлема для Врангеля и его окружения, и прежде всего кандидатура Авксентьева, которую особенно горячо защищал Вырубов.

Следствием этого политического завтрака, где мы с Гронским скорее присутствовали на правах благородных свидетелей, чем принимали участие в убеждении Савицкого, было то, что Струве пожелал встретиться с Вырубовым и обстоятельно с ним говорил. Как и надо было думать, предложение о создании Политического совещания в вышеуказанном составе в качестве верховного органа для принятия всех политических решений было Струве отвергнуто. Последний предпочитал находиться в тесном союзе с военными и бюрократическими чинами при Врангеле, чем вступать в коалицию с парижскими общественными деятелями. Но в то же время Струве не хотел отвергать личных услуг Вырубова, который по своим связям и дружеским отношениям с самыми главными лицами в Париже мог ему пригодиться. Поэтому он предложил Вырубову самому поехать к Врангелю в Севастополь и там развить ему лично план концентрации общественных сил вокруг Врангеля в Париже.

Однако хитрец Вырубов не пожелал из-за Врангеля портить отношения с парижскими политическими деятелями и с Врангелем из-за этих парижан. Горячие убеждения Струве так же мало подействовали на Вырубова, как и вырубовские речи на Струве. Видно было, что Вырубов в своём предложении коснулся весьма опасного пункта — отношения левых течений к Врангелю. Вырубов ограничился в конце концов посылкой Врангелю писем, о содержании которых я не знаю, но которые я сам отвёз потом в Константинополь.

Во время завтрака Вырубов, между прочим, делился с нами своими впечатлениями о личности Врангеля, которого он рисовал как человека честолюбивого и решительного. Я привёл мнение Урусова, который тоже хорошо знал Врангеля и был в своё время в одной компании с ним и Вырубовым, где все были между собой на ты. Это знакомство началось ещё тогда, когда все они были в высших учебных заведениях: Врангель — студентом-горняком, Вырубов — универсантом-математиком, Урусов — лицеистом. Последний утверждал, что Врангель беспредельно честолюбив и, если ему повезёт, может занять высший пост в государстве. Вырубов рассмеялся и сказал мне: «Уверяю вас, Георгий Николаевич, Врангель никогда в жизни не готовился выйти в отставку императором!» По мнению Вырубова, честолюбие Врангеля не шло дальше восстановления списков свиты Его Величества. Врангель может сыграть роль при реставрации Романовых на русском престоле, но сам быть Бонапартом — никогда.

После завтрака с Вырубовым Савицкий должен был отправиться в посольство, а Гронский и я пошли к себе в отель. По дороге Гронский пересказал мне свой разговор со Струве по поводу американской делегации. Струве был, как всегда, очень любезен, но сказал, что вопрос об Америке окончательно решён в отрицательном смысле. Что касается мотивов решения, то в дополнение к приведённым Савицким он прибавил, что военно-стратегическое положение Крыма до сих пор не может считаться обеспеченным, а до этого посылка делегации в Америку — дело слишком рискованное.

Вместе с тем Струве сказал Гронскому, что имеет его в виду на тот случай, если понадобится послать дипломатического представителя в Литву. Однако кандидатура Гронского — это личный выбор Струве, и тот должен ещё снестись с главнокомандующим. Выбор Струве пал на Гронского ввиду личных связей последнего с литовскими политическими деятелями. Хотя в первый день своего пребывания в Париже Струве не мог говорить с Гронским очень обстоятельно, видно было, что он лично не боялся левизны Гронского, как было в Ростове-на-Дону при назначении главы нашей делегации. Или, может быть, он считал Гронского опасным в Америке и полезным в Литве.

Чтобы больше не возвращаться к этому, замечу, что если кандидатура Гронского не внушала тогда опасений Струве, то Врангеля она испугала. Даже для Литвы он считал Гронского слишком левым. Ответ из Севастополя при тогдашней трудности сношений был получен не скоро, и всё это время Гронский полагал, что поедет в Литву. В конечном счёте агентом Врангеля в Литву, впрочем, без титула дипломатического представителя поехал сын Струве Алексей Петрович, совсем молодой человек, который потом писал свои донесения из Ковно в Севастополь. Гронский, услышав из уст Струве подтверждение роспуска делегации (Савицкий принёс в посольство соответствующий напечатанный приказ Врангеля), решил поехать в Англию, чтобы получить наши ликвидационные деньги.

Назначение в Константинополь

Теперь мне оставалось определить моё дальнейшее положение. Я не хотел поднимать вопрос о себе в суете первого дня пребывания Струве в Париже, но в то же время откладывать это было недипломатично, и дня через два я отправился в посольство, предварительно предупредив Савицкого о своих планах. Струве принял меня с обычной приветливостью. Я объяснил ему моё положение после роспуска делегации, где, как ему было прекрасно известно, я был представителем дипломатического ведомства. Теперь, когда он является министром иностранных дел, я обращаюсь к нему как к главе ведомства с предложением своих услуг для константинопольского посольства.

Струве очень удивился моему предложению, заявив, что и он, и Нольде думали использовать меня в Париже в составе центрального управления. Дипломатические переговоры с союзниками по поводу врангелевского правительства вот-вот начнутся, и сам Струве собирается поехать на конференцию союзников с немцами в Спа, чтобы там попробовать заинтересовать Англию и Францию, а может быть, и другие державы, в поддержке Врангеля. Он, Струве, рассчитывал на меня как на опытного чиновника Министерства иностранных дел. Я ответил, что мне очень лестно такое внимание, но что в Париже огромный штат служащих и Струве не останется без сотрудников, тогда как в Константинополе, насколько я знаю, юрисконсульта совсем нет и моя работа может пригодиться ввиду значительности там русских интересов. Кроме того, там находится А.А. Нератов, который едва ли будет недоволен моим присутствием, так как всегда хорошо ко мне относился и ценил меня. Мои личные интересы в такое тревожное время тоже требуют моего присутствия либо в Крыму, либо поблизости от него, ибо там моя семья.

Струве ответил, что он знает это и от Савицкого, и лично, так как видел моего старшего брата, собиравшегося ехать за границу. Затем он сказал, что подумает и если согласится на командировку меня в Константинополь, то с тем условием, что я по его вызову приеду в Севастополь, потому что на М.И. Догеля как своего юрисконсульта он не рассчитывает и не доверяет ему, поскольку Нольде дал ему плохой отзыв о моём бывшем начальнике. Струве попросил меня прийти на другой день, чтобы решить вопрос о моей командировке.

Савицкий посоветовал мне после аудиенции у Струве переговорить ещё и с Нольде, так как Струве ежедневно совещается с ним по всяким политическим делам и для моего назначения это может быть важно. К совету Савицкого я отнёсся с должным вниманием и после завтрака в тот же день отправился к Нольде. Тот не ожидал меня видеть, у него был какой-то посетитель, по-видимому, частная практика Нольде процветала.

Когда он освободился, я самым откровенным образом объяснил ему, почему хочу ехать именно в Константинополь, а не остаться в Париже или направиться куда-нибудь в другое место. Нольде, как и Струве, не хотел меня отпускать, говоря, что мысленно уже приготовил мне место в Париже в прежней канцелярии Сазонова, где, несмотря на большой штат, мало настоящих работников, да и Сазонов сделал из этого «бесплодную канцелярщину». Затем он сказал, что Струве хочет, чтобы я был при нём для дипломатических переговоров с союзниками.

На этот раз пришёл мой черёд проявить скептицизм. Не желая обижать Струве и критиковать его начинания, я сказал только, что объективная обстановка против Врангеля и едва ли союзники пойдут на переговоры. Наконец, судя по словам лиц, близких к Струве, в национальном вопросе не будет перемен, а по-моему, если с кем и можно было говорить, то не столько с союзниками, сколько с поляками и другими народностями, с которыми Врангель разговаривать не желает. Нольде вздохнул и заявил, что с генералами трудно говорить о политике: «Струве выше врангелевского окружения, но и ему приходится подчиняться».

Потом Нольде опять стал говорить о юридической практике и вдруг закончил предложением «позондировать Константинополь с юридической точки зрения». Конечно, политическая сторона врангелевского правительства, видимо, мало его интересовала, несмотря на дружбу со Струве и соблазн оказать лично влияние на политику. После первых предложений чисто дипломатического характера Нольде с полной откровенностью стал говорить, что пора мне кончить «эскапады» и, постепенно бросая политику, заняться наукой и юридической частной практикой, обещая всячески помочь в Париже по этой части. Но после моих настояний он сдался и обещал поговорить со Струве насчёт константинопольской командировки в положительном смысле.

Я прибавил, что готов отправиться в Константинополь за свой счёт. «К чему такая излишняя щепетильность? — засмеялся Нольде. — Всё равно рано или поздно все казённые деньги будут расхищены; пусть лучше они пойдут вам, чем старым, никуда не годным чиновникам». Но к этим выпадам Нольде я привык, и в них была горькая правда: казённые деньги, как и всякие бесконтрольные средства, расхищались безобразно.

На следующий день, когда я пришёл в посольство, Савицкий рассказал мне, что Струве был вчера у Нольде и тот отзывался обо мне в самых лестных выражениях. Было решено, что я поеду в Константинополь с письмом к Нератову и последний оттуда телеграфирует в Париж о причислении меня к посольству со дня приезда. Савицкий добавил, что будет следить за тем, чтобы моё причисление было утверждено немедленно и Струве, и Гирсом, с которым будет говорить Нольде. Таким образом, на собственном назначении, которое было первым после приезда Струве в Париж, я убедился в том, что Струве на деле исполняет «кондиции» дипломатического ведомства. Савицкий пошёл со мной к Струве, и тот сказал, что согласен на мою командировку в Константинополь, но оставляет за собой право вызывать меня в Севастополь. Я поблагодарил Струве и заметил, что всегда в его распоряжении, прибавив, что собираюсь совершать время от времени курьерские поездки из Константинополя в Севастополь.

Струве предложил мне тут же написать письмо Нератову, что я и сделал, удалившись в отдельную комнату. Черновик письма, носившего официальный характер, был собственной рукой Струве дополнен всякими лестными эпитетами в мой адрес и отдан для перепечатки на машинке. На следующий день я уже получил его с подписью Струве и мог отправляться в Константинополь. Правду сказать, я не ожидал такого скорого назначения и должен был поблагодарить за это Нольде, который стал меня вышучивать, говоря, что ничего интересного я у Врангеля не найду, а «она» подождёт.

Как только я получил документ, подписанный Струве, я стал готовиться к отъезду, который несколько задержался из-за поездки Гронского в Лондон. Как я и сказал Нольде, я отправился в Константинополь на свои средства, потому что в дипломатическом ведомстве была установлена очередь на курьерские поездки и моя поездка лишила бы кого-нибудь из моих коллег этой выгодной в финансовом отношении командировки. Нольде никак не мог этого понять, говоря, что теперь у всех нас каждая копейка должна быть на счету, а казённые деньги на то и созданы, чтобы их тратить при всякой возможности.

«Всё было хрупко, неустойчиво»

Как только весть о моей командировке разнеслась по посольству, первым человеком, который пожелал со мной говорить по этому поводу, был барон М.Ф. Шиллинг, ушедший вместе с Сазоновым, но время от времени приходивший в посольство. Он мне сказал, что Сазонов узнал о моём назначении в константинопольское посольство и поздравляет меня с этим, вполне одобряя моё желание быть именно там, а не в Париже, где, безусловно, гипертрофированные штаты. Сазонов желает мне всяческого успеха, и Шиллинг, говоря со мной, по его словам, «как старый сослуживец», высказал взгляд Сазонова на положение вещей, создавшееся в результате назначения Струве.

Сазонова упрекали в отсутствии эластичности. Да, действительно, он, Сазонов, чьё имя связано с одним из величайших событий в истории человечества — с мировой войной, не может идти на компромиссы со своей совестью. Он не может ходить по канату. В вопросах национально-территориальных он не может подписать никакого соглашения, предусматривающего уступку русской территории или умаление верховных прав русского народа. Вот почему, быть может, он неподходящий человек для данного момента. Но Сазонов ценит всякую искреннюю попытку спасти Россию от большевистской власти и всей душой сочувствует генералу Врангелю в его вооружённой борьбе с большевиками. Вместе с тем, если Врангель хочет начать новую международную политику южнорусского правительства, более эластичную, чем была политика Сазонова, последний не только не будет ей препятствовать, но готов пожелать успеха Струве или всякому, кто будет проводить эту новую политику в жизнь. В частности, своим старым сотрудникам по дипломатическому ведомству, мне например, он сочувствует в желании помочь Струве, принимая во внимание неопытность нового министра на дипломатическом поприще. Вот что Сазонов поручил Шиллингу передать мне по поводу моего назначения в Константинополь.

Какая разница тона в разговоре со мной об американской делегации и теперь! Из всего в высшей степени любезного и дружеского тона Шиллинга явствовало, что ни он, ни Сазонов не желают закрывать себе пути к Врангелю. В то же время объяснение предшествовавшей политики Сазонова было дано с характерным для него сознанием своего достоинства и памятью о неизгладимом историческом прошлом. Была подчёркнута разница между тем, что говорит Сазонов — дипломат с мировым именем и Струве — дилетант в международной политике и человек более или менее случайный в дипломатии.

Затем Шиллинг попросил меня зайти к нему в его прежнее помещение в посольстве, где он время от времени бывал, чтобы взять несколько писем Нератову от Сазонова. Я, конечно, обещал это сделать, мы расстались самым сердечным образом. Я просил передать Сазонову самый искренний привет, если мне не удастся повидать его перед отъездом. В душе, однако, я не мог не удивляться изменчивости человеческой психологии в зависимости от таких эфемерных вещей, как назначение или увольнение от должности министра. Ведь ещё так недавно тот же Сазонов и его вассал Шиллинг были преисполнены олимпийского величия и не давали себе труда вникнуть в дело такой важности, как американская помощь в борьбе с большевиками.

Примерно в то же время, ещё до последней поездки Гронского в Лондон, мы случайно встретились с Б.А. Энгельгардтом, инициатором создания нашей американской делегации и виновником её непростительной задержки в Ростове-на-Дону. Мы, члены делегации, впрочем, без Савицкого, который буквально не имел «ни отдыха, ни срока» со Струве, пригласили бывшего начальника знаменитого ОСВАГа на завтрак. Не могу сказать, чтобы завтрак был весёлый. Энгельгардт был потрясён катастрофой Деникина и, хотя уже прошло много времени, никак не мог смириться со своим падением вместе с остальными членами деникинского правительства. По его внешнему виду было трудно сделать вывод о его благополучии; как это ни странно, он чувствовал себя покинутым всеми и не на шутку боялся за своё дальнейшее существование. Контраст с прежним бодрым и начальственным видом Энгельгардта был настолько разителен, что требовалось известное усилие, чтобы, глядя на него сейчас, представить себе нашего сотрапезника во времена его расцвета.

Впрочем, к десерту после хорошего вина Энгельгардт оживился и, когда зашёл разговор о Врангеле, дал несколько метких и ядовитых характеристик. Так, он вспомнил ряд эпизодов из военной службы Врангеля, свидетельствовавших о его карьеризме и честолюбии. Он отметил и любовь Врангеля к эффектным позам. По словам Энгельгардта, Врангель, в отличие от Деникина, умел выйти с надлежащей степенностью из большого собора после торжественного богослужения и окинуть настоящим генеральским оком толпу и войска. Эта показная сторона была по душе Врангелю, а что касается его военно-стратегических или политических способностей, то они далеко не бесспорны. Перечислив все главнейшие подвиги Врангеля, Энгельгардт не брался предсказать успех последней крымской кампании, говоря, что у Деникина было всё-таки сочетание разных положительных моментов, которые ему благоприятствовали, а у Врангеля их нет: нет Колчака в Сибири, нет прежней огромной территории, нет казачества, и, самое главное, есть позади катастрофа деникинских войск, которая усиливает авторитет большевиков как в глазах русского народа, так и в глазах собственной армии.

Энгельгардт много говорил о нападках на его ОСВАГ, о том, что погубил свою репутацию участием в нём. Никто не хочет вникнуть в то, при каких ужасающих условиях ему приходилось работать. Неожиданно он прибавил, что если произвести сейчас сенатскую ревизию казённых средств за границей, то получится картина такой «панамы», перед которой побледнеет ОСВАГ. Ведь надо принять во внимание, что в иностранной валюте деньги, истраченные ОСВАГом, ничтожны по сравнению с бахметьевскими растратами. Обращаясь к Гронскому, Энгельгардт сказал: «Вы, Павел Павлович, должны были немедленно мне телеграфировать в Новороссийск, когда Сазонов остановил вашу делегацию, я тотчас доложил бы Деникину, вы поехали бы в Америку, и теперь мыс вами были бы там вместе». Гронский старался оправдаться, но не мог, так как в этом Энгельгардт был безусловно прав.

Я рассказал ему о моей поездке в Англию и о том, что хотя бы часть материалов нашей делегации всё же удалось использовать в английской печати. Энгельгардт сказал, что Г.А. Мейнгард собирается устраивать антибольшевистскую выставку, но он, Энгельгардт, после моих рассказов приходит к мысли, что лучше было бы устроить такую выставку не в Париже, а в Англии, где, как это ни странно, интерес к России больше, чем во Франции.

Когда мы спросили Энгельгардта, собирается ли он писать мемуары, он ответил, что каждый из нас может и должен их писать, но сейчас у него только одна забота — как бы устроиться так, чтобы просуществовать. Он вспомнил слова Наполеона о том, что в революции самое главное — это «суметь просуществовать». По-видимому, действительно репутация Энгельгардта во врангелевских кругах была окончательно подорвана, если после такого высокого положения бывшему начальнику ОСВАГа приходилось всерьёз задуматься о средствах к существованию.

В двух-трёх беглых замечаниях нетрудно было уловить тщательно скрываемую зависть Энгельгардта к членам нашей делегации, которые в тот момент все имели какие-то перспективы. По этим невольно вырвавшимся замечаниям, облечённым в самую вежливую форму, можно было судить о страстном желании Энгельгардта в своё время так или иначе стать членом делегации, которую, может быть, он и поддерживал-то с единственной целью туда попасть. Весьма вероятно, что Энгельгардт, слишком близко стоявший к деникинскому правительству, предвидел его падение, но не успел себе вовремя приготовить «тёпленькое местечко», а ныне случилось то, чего он ожидал.

Так прошло наше свидание с человеком, сыгравшим роковую роль в вопросе об американской помощи белому движению. Мы расстались уверенные в том, что едва ли нам когда-нибудь доведётся встретиться в прежней обстановке. Впрочем, это относилось далеко не к одному Энгельгардту. Всё было хрупко, всё было неустойчиво, и я живо представил себе за завтраком на месте Энгельгардта Струве и других деятелей врангелевского правительства в таком же положении. Такие ассоциации были вполне законны и естественны и возникали ежеминутно у каждого из нас.

Поездка Гронского в Лондон затянулась, и мне пришлось снова отложить свой отъезд на несколько дней. Прежние курьеры Врангеля — Догель и Кессель — уехали в Крым, причём первый ещё до моего назначения в Константинополь, а второй — уже зная об этом. На этом основании он даже взял у меня 1000 франков взаймы, из коих 500 были возвращены мне в Севастополе, а остальные 500 канули в Лету из-за катастрофы врангелевской армии и вызванного ею всеобщего хаоса, который захлестнул и чинов севастопольского управления иностранных дел.

Кессель, между прочим, говорил мне, что Маклаков выражал сожаление по поводу моего отъезда из Парижа, так как надеялся, что я останусь там и войду в состав посольства. По этому поводу в посольстве было много разговоров, но сам Маклаков ко мне не обращался. Правда, он был в это время болен, а я нарочно держал своё решение в тайне до самого последнего момента, говорить же со мной после моего назначения в Константинополь практически не имело смысла. Вообще Маклаков от своей гамлетовской нерешительности перешёл к активной деятельности, насколько это ему позволяла его болезнь. Этим ловко пользовался советник посольства Н.А. Базили, который под тем или другим предлогом буквально не отходил от Струве.

Как это было видно из разговора со мной, Струве при его неподготовленности к дипломатической деятельности, естественно, нуждался в опытных технических помощниках. Лично Базили он мало знал и, видимо, опасался его, но тот нашёл ход к Струве через Нольде. Последний сам говорил мне потом, что, если бы я не уехал в Константинополь, мне пришлось бы сопровождать Струве на конференцию в Спа и вообще быть при нём техническим помощником. Ввиду моего отъезда обратились к Базили, несмотря на нерасположение к нему Маклакова, и последнему пришлось как раз во время болезни уступить часть своих обязанностей самому нелюбимому чиновнику посольства. Ниже я расскажу, как в Константинополе мы узнали о деятельности Базили и о его неудачах в Спа.

Перед отъездом

Теперь я должен упомянуть ещё о некоторых моих встречах перед отъездом из Парижа. Начну с Л.В. Урусова, который часто посещал меня, желая обеспечить себе возможность общения со мной в Константинополе и Севастополе. Иначе говоря, он намеревался использовать меня в каких-то своих целях. Вероятно, его критика Струве была преждевременна, так как тот ещё ничем не успел проявить себя в первые дни приезда, но Урусов предрекал полный провал его политики, так как волей-неволей она попадала, по его выражению, на сазоновские рельсы. Урусов говорил, что Струве дал обойти себя Гирсу, который неожиданно оказался его соминистром совершенно без ведома Врангеля. Струве даст себя обойти и Базили, который не сделает ничего путного, но в случае неудачи всё свалит на Струве, использовав, однако, своё видное положение для саморекламы и установления новых личных связей с иностранцами.

Кассандровские прорицания Урусова были, однако, напрасны. Я посоветовал возобновить его когда-то дружеские отношения с Нольде, который имел достаточно большое влияние, на Струве, чтобы вытеснить Базили с его позиции ближайшего технического советника врангелевского министра иностранных дел. Урусов имел бы тогда полную возможность внушать свои мысли Струве, и опыт новой политики был бы всё же испробован. Но Урусов, впадая в полнейший пессимизм, ожидал удаления всех «бывших людей» и фатального выдвижения новых, упуская из виду, что в ближайшие месяцы обстановка может коренным образом измениться и тогда ни «бывшие люди», ни новые ничего не смогут сделать. Наконец, если Урусов считал положение в Париже безнадёжным, ему оставалось только одно — пользуясь личным знакомством с Врангелем, мчаться к нему в Севастополь и стараться его «обработать» в определённом духе.

Но Урусов предпочёл остаться в Париже, где тратил время на беседы с отдельными чиновниками министерства, подготавливая их к мысли о крахе врангелевского предприятия, чему они и без того охотно верили. Мне он предложил быть его представителем в Константинополе и Севастополе и регулярно осведомлять его о том, что там делается. На это я, естественно, ответил отказом, так как, зная умонастроения Урусова, опасался, что он затеет какое-нибудь «тайное общество» и неизвестно, в чьи руки попадёт моя информация.

Мой отказ пойти на роль представителя чего-то мне неизвестного поразил Урусова, который справедливо считал меня своим единомышленником по многим вопросам. Мы расходились только в одном: я предлагал Урусову, учитывая, что время не терпит, войти в состав высших руководителей врангелевской дипломатии, хотя бы в качестве технического помощника или советника Струве, для чего, я думаю, были возможности, так как Струве искал таких помощников, а Урусов хотел образовать «в тени» какое-то новое белое правительство. Жизнь опрокинула его расчёты, никто другой не пришёл после Врангеля, а между тем, когда Струве появился в посольстве в качестве министра, Урусов ходил по посольским апартаментам и вопрошал: «Кто будет после Струве?»

Так мы и расстались с Урусовым, оставшись в дружеских отношениях, но без всякой практической политической связи. Урусов жаловался Б.Н. Шнитникову, который приезжал из Лондона по ставшему ныне совершенно безнадёжным делу Герасимова и «Добровольного флота», что я не желаю участвовать в готовящейся «дворцовой революции» и ради личных целей еду в Константинополь, не становясь в то же время агентом Урусова на юге России. А Шнитников, оказавшийся более доверчивым, чем я, жаловался мне потом на Урусова по поводу его пристрастия к «тайным обществам», цели которых были темны и прямо подозрительны.

Я намеренно останавливаюсь на этих заявлениях Урусова, так как они в некоторой степени ослабили позиции Струве, поскольку Урусов пользовался довольно значительным влиянием если не у Гирса и Базили, то среди остальных своих коллег по дипломатическому ведомству. Таким образом, у Струве официально были связаны руки «кондициями» Гирса и «помощью» Базили, а внутри ведомства Урусов своей недоброжелательной критикой причинял ему несомненный вред, не делая в то же время никаких попыток осуществить на практике свои часто дельные мысли.

Савицкий, единственное новое лицо в нашем дипломатическом мире, внезапно проявил бюрократический карьеризм. Он вдруг нашёл, что его положение секретаря министра недостаточно оформлено, и стал подробно расспрашивать меня, как раньше обстояло дело с секретарями главы ведомства. Я объяснил ему, что такой должности в штатах никогда не было, а были чиновники по особым поручениям при Министерстве иностранных дел, которые обычно исполняли обязанности секретарей министра. Но бывало и так, что для этого прикомандировывали молодых чиновников, оставляя их номинально на прежней должности: например, начальник отделения оставался официально начальником отделения, а на деле его должность исправлял его помощник, сам же он состоял при министре в качестве секретаря. Эти бюрократические тонкости чрезвычайно интересовали Савицкого, и он добивался от Струве, чтобы тот обязательно назначил его чиновником по особым поручениям при нём. Струве никак не мог понять, для чего это Савицкому надо, да и тот, я думаю, этого не понимал как следует, но всё-таки добился своего и получил желаемое назначение.

Для меня всё это было неожиданно, так как до сих пор я знал Савицкого как молодого работника науки, а здесь внезапно в нём проснулись чисто бюрократические чёрточки. Вообще Савицкий чувствовал себя чрезвычайно польщённым близостью к Струве, что проявлялось иногда в комических формах. Так, например, раз при мне он обратился к В.Н. Кривобоку, собиравшемуся ехать в Североамериканские Соединённые Штаты на блестящих условиях и с самыми лучшими перспективами, и, покровительственно похлопав его по плечу, многозначительно заявил: «Помни, дорогой друг, если тебе в Америке не повезёт, то обратись ко мне и я тебя всегда устрою». Кривобок не оценил этого предложения и обиделся. Потом он спрашивал меня, почему Савицкий, который моложе его, думает, что он будет устраивать его, Кривобока, а не наоборот. Но такова уж человеческая природа, Савицкий настолько быстро освоился со своей ролью, что воображал себя уже чуть ли не на всю жизнь в виде могущественного бюрократа, который может «устраивать» своих приятелей, как хочет.

Любопытно, однако, что в откровенных беседах со мной, когда я говорил ему об опасности линии поведения, принятой Струве по примеру Деникина в польском и вообще национальном вопросе, Савицкий развивал мне свои мысли по этому поводу — мысли «еретического свойства», как он сам выразился. Так, он сказал мне, что его взгляды — «смесь большевизма и крайней реакции». Он утверждал, что самое важное — это территориальное объединение России, под каким бы флагом оно ни произошло. Он нисколько не поддерживал мнения Струве о необходимости сосуществования двух Россий — советской и антибольшевистской, чтобы русский народ мог сознательно выбирать между той и другой. Когда я указывал на утопичность этого совершенно нереального плана, Савицкий со мной соглашался, говоря, что он со Струве очень близок, но далеко не во всём его единомышленник.

Само собой разумеется, что Савицкий высказывал свои взгляды лишь в беседах со мной и другими близкими людьми, не пытаясь ни влиять на Струве, ни ему противодействовать. Думаю, что Савицкий, наоборот, был превосходным секретарём министра — аккуратным, внимательным и исполнительным. Мало того, он невольно подражал Струве в манерах и жестах, иногда до смешного, так что на людей, не знавших Савицкого, это производило впечатление либо передразнивания Струве, либо раболепного копирования его характерных особенностей речи и мимики. Это было всеми замечено в Париже и служило темой для разговоров в дипломатическом ведомстве.

Будни парижской эмиграции

Наша делегация в самые последние дни моего пребывания в Париже была занята подготовкой праздника — предстоящей свадьбы В.Н. Кривобока и дочери профессора Дживелегова, который сам был в это время в Москве. Мать невесты, пользуясь своей близостью к Маклакову, решила устроить роскошную свадьбу в посольстве. По её мысли, всё дипломатическое ведомство должно было участвовать в этом торжестве, и Кривобок негодовал на меня за то, что я собирался уехать в Константинополь до свадьбы. Свадьба была намечена на 4 июня, а отъезд я назначил на 20 мая. Наша делегация, таким образом, прежде чем исчезнуть, должна была ещё раз оказаться на виду у всей русской колонии в Париже, на этот раз, однако, совсем не по политическому, а по самому мирному, обывательски-праздничному поводу.

Не могу не рассказать в этой связи об одном весьма характерном эпизоде, случившемся с нашим коллегой Кривобоком. Последний был в своё время очень радушно принят в ряде влиятельных парижских домов: в доме С.Н. Третьякова, женатого на дочери Саввы Мамонтова, мадам Стааль и других. Там Кривобок за хорошим завтраком с изысканным вином проповедовал самый горячий патриотизм, ругал парижан за их сибаритство и скептицизм, за их полное равнодушие к вооружённой борьбе с большевиками на юге России и говорил им разные горькие истины, заявляя, что они рады, что выбрались из России, и ни о чём, кроме своего личного благополучия, не думают. Таков был стиль разговоров Кривобока.

Вдруг — известие о его свадьбе и поездке в Америку! И это после столь пылкого патриотического красноречия и упрёков парижанам в нерадении о Родине и доблестной Добровольческой армии! Кривобоку в тот же день было отказано от ряда парижских домов. Он пришёл ко мне в совершенном недоумении, спрашивая меня, за что обиделись на него парижские дамы — за то, что он женится, или за то, что уезжает в Америку после столь яростных патриотических филиппик. Я ответил ему, что, вероятно, и за то и за другое, но если бы Кривобок сразу не взял столь громкого тона, парижским дамам не было бы предлога обижаться, а теперь они его ругают на законном основании. Из-за этой обиды некоторые знакомые Кривобока не пришли на свадьбу, говоря, что с такими убеждениями, как у него, надо ехать не в Америку, а «по примеру Михайловского на юг России». Таким образом, Кривобока попрекнули его патриотизмом и поставили ему в пример меня.

Правда, П.Н. Милюков питал надежды на образование в Северной Америке могущественной русской кадетской группы, рассчитывая на политическую энергию Кривобока и любовно наставляя его в течение нескольких вечеров перед свадьбой, за которой должен был следовать отъезд его в Америку. Впрочем, остальные кадеты, которых Кривобок тоже задел своими речами об отсутствии у них смелости и честности, злорадствовали по поводу отповеди, полученной Кривобоком от парижских дам за несоответствие его белогвардейского патриотизма его поведению на деле.

Добродушный профессор Буш не был бы американцем, если бы не выкинул какую-нибудь эксцентрическую выходку перед свадьбой своего приятеля Кривобока. Он пригласил всю нашу делегацию с женихом и невестой и, конечно, со своей семьёй, т.е. влюблённой в Кривобока своей дочкой мисс Анной, в один хороший ресторан против Люксембургского дворца. Там всё шло обычным порядком, как вдруг за десертом два лакея внесли огромную бутылку с шампанским в громадном серебряном ведре со льдом. Это было чисто по-американски. Лакеи обносили всех и из гигантской бутылки наливали шампанское в соответствующего размера бокалы. Так американец Буш праздновал предстоящую свадьбу своего русского друга, отправлявшегося в Америку. Надо ли говорить, что Буш, солидный американский профессор, наслаждался произведённым эффектом и был чрезвычайно доволен своей выдумкой.

За ужином милейший Буш советовал нам всем последовать примеру Кривобока и уехать в Америку, дабы там обосноваться, пока в России не кончится большевистское владычество. Но никто из членов делегации не соблазнился такой перспективой. Гронский решил жить в Париже, Карцевский — попытать счастья во Франции по своей специальности, Карасев уже уехал к Врангелю, Савицкий связал себя со Струве, я отправился в Константинополь.

Сразу по приезде Гронского из Лондона я немедленно пошёл в посольство и простился со всеми чинами дипломатического ведомства. Дипломатический пакет был у меня уже приготовлен. Затем я посетил мадам Татищеву, которая ждала меня в большой компании, главным образом из дипломатического мира. Она познакомила меня со своими сёстрами — княгиней Горчаковой и графиней Ребиндер, женой нашего дипломата, который был тут же. Все они просили меня отвезти ряд писем и лично передать Татищеву некоторые поручения. Я сказал, что, собственно говоря, еду в Константинополь, а оттуда буду наезжать в Севастополь. Но мадам Татищева, очевидно, более осведомлённая, чем я, сказала, что получила от Струве письмо, в котором говорится, что я буду более или менее регулярно бывать также и в Севастополе. Та же дипломатическая дама, которая так жестоко высказалась о Сазонове, теперь с упоением читала мне письмо Струве, начинавшееся самым ласковым обращением: «Драгоценная, золотая, бриллиантовая» и проч. Я с удовольствием увидел, что милейший Пётр Бернгардович стал кумиром русских парижских дам самого высшего круга.

В самый день моего отъезда из Парижа во всех французских газетах появилось сногсшибательное известие о падении ночью из вагона поезда президента республики Поля Дешанеля, который высунулся из окна и, будучи, очевидно, в нетрезвом виде, потерял равновесие и выпал. Ночной сторож нашёл его в пижаме и ночных туфлях, но лишь с незначительными царапинами на лице. Сторож его не узнал, и несчастный вынужден был ночью идти и убеждать другого сторожа, что он президент республики. Тот тоже не поверил, но сообщил в ближайшую префектуру. На другой день, когда по приезде поезда в город, где Дешанель должен был произносить речь на открытии какого-то памятника, его не нашли в купе, в правительстве началась паника. Президента наконец отыскали в самом жалком положении.

Не слыханный в истории Франции комический эпизод, произошедший с главой государства, взволновал не только столицу Франции, но и весь мир. У нас в посольстве образовались две партии: одни говорили, что Дешанелю этой эскапады не простят, другие считали, что ничего не будет, кроме неисчерпаемой темы для острот и в обществе, и в театрах. Я вынул официозную газету «Petit Parisien», где были помещены огромный портрет премьер-министра Александра Мильерана и статья биографического характера, в которой расхваливались его положительный характер, все его привычки уравновешенного буржуа и ни одной строчки про Дешанеля. Это, конечно, было неспроста, и я достаточно знал французскую жизнь, чтобы понимать, что означает подобная статья в такой момент. Я сказал: «Вот будущий президент». Только Урусов поддержал меня, остальные чины посольства мне не поверили.

Позже, когда в результате этой анекдотической истории с Дешанелем, обнаружившей его хроническую болезнь, которую раньше не замечали, Мильеран стал президентом республики, я вспомнил наш разговор в посольстве и увидел, до какой степени наши чиновники мало подходили для дипломатической работы, требующей прежде всего проницательности. А ведь из других газет наши дипломаты в тот момент уже знали, что Мильеран был единственным из министров, не расписавшимся в книге Елисейского дворца с соболезнованием Дешанелю, в которой расписались и все чины дипломатического корпуса в Париже, не исключая Маклакова. Все это были факты, говорившие об определённом плане Мильерана, который легко мог быть разгадан лицами, знающими французскую политическую жизнь.

Само собой разумеется, что мой отъезд в такой день вызвал со стороны нашей делегации бесконечное количество острот. Я при всём желании не мог спокойно укладываться у себя в номере, куда пришли не только члены делегации, но и немалое количество народа из русской колонии в Париже: все хотели что-нибудь передать со мной на юг России — письма, посылки и проч. А присутствовавшие барышни — невеста Кривобока и её подруга Т. Стааль, которых я попросил заполнить карточки на моих чемоданах, оставили на них мои старые делегатские визитные карточки, что привело к недоразумению на итальянской таможне. Мне пришлось объяснять итальянцам, что я уже возвращаюсь из Америки, а не еду туда, как было указано в карточках, где говорилось, что я «делегат главного командования вооружённых сил юга России в САСШ».

Поручение к Врангелю

Мои приготовления к отъезду были прерваны пневматическим письмом от Г.Н. Кутепова, нашего дипломатического представителя в Варшаве, который только что приехал в Париж и звал меня немедленно в отель «Lutetia», где он остановился. Я должен был бросить всё и лететь к Кутепову, ибо справедливо опасался, что могу упустить какое-нибудь важное дипломатическое поручение. Гронский и все окружающие уговаривали меня не обращать внимания на приглашение Кутепова и написать ему извинительную записку. Тем не менее я отправился к нему и не раскаялся, так как Кутепов действительно имел пакет к самому Врангелю по польским делам и был в высшей степени растроган моим вниманием, так как, пропусти он эту оказию, пакет остался бы в Париже на неопределённое время. Между тем я ехал с дипломатическим паспортом и мог безопасно везти самые секретные посылки.

Кутепов рассказал мне настолько подробно, насколько позволяло время, остававшееся у меня до поезда, о положении в Польше для сообщения Нератову и эвентуально в Крым Врангелю. Положение это было неважным в том смысле, что как при Деникине, так и теперь, при Врангеле, никаких настоящих переговоров с поляками не велось; в то же время военные действия между Польшей и Советами продолжались. Кутепов передавал ряд данных, свидетельствовавших о безграничном польском шовинизме, мечтающем ни больше ни меньше как о захвате всей Украины — таков был план маршала Пилсудского. Он говорил, что русскому человеку очень тяжело иметь дело с поляками, что хочешь не хочешь, а сочувствие всех членов русской белой миссии в Варшаве на стороне большевиков.

С этим чувством надо, однако, по мнению Кутепова, бороться, ибо поляки всё же союзники Врангеля, и следует во что бы то ни стало с ними договориться, договориться именно сейчас, а не потом, так как если только поляки, не дай Бог, победят большевиков (так говорил врангелевский дипломатический агент!), то они задерут нос и с ними невозможно будет вести речь о каком бы то ни было соглашении. Я спросил Кутепова, говорил ли он со Струве. Он сказал, что видел в тот день своего нового начальника и остался им в высшей степени недоволен. «Это наивность, заключённая в идеологическую формулу, — сказал Кутепов про Струве. — Я ему говорю про военную и политическую обстановку, требующую союза на бумаге, а он мне возражает с точки зрения идеологии национального чувства».

Кутепов утверждал, что приехал в Париж, чтобы сказать здесь: «Теперь или никогда», — а Струве возлагает какие-то надежды на конференцию в Спа и под страшным секретом сообщил ему, что хочет попытаться привлечь и немцев, которые будто бы на пути к соглашению с союзниками, помогать Врангелю в борьбе с большевиками. Это была для меня новость, и я почувствовал здесь влияние Нольде, который всё время ставил в упрёк Сазонову, что тот слишком лоялен по отношению к союзникам и продолжает считать немцев по-прежнему врагами России. Я сказал Кутепову, что первый раз об этом слышу и до сих пор в официальных актах ни о чём подобном не говорилось, так же как и за кулисами дипломатического ведомства. «Я передаю вам это как величайший секрет, под самой строжайшей тайной и, конечно, как предположение Струве, которое будет зависеть от хода переговоров немцев с союзниками».

Кутепов решительно заявил, что Германия сейчас не может оказать никакой помощи антибольшевикам и, наоборот, будет продолжать свою советофильскую политику хотя бы для того, чтобы было за счёт чего торговаться с союзниками. Кроме того, он, Кутепов, сомневается, чтобы союзники могли сейчас договориться с немцами — слишком свежи ещё раны мировой войны. Поистине в международной политике Врангеля почувствовалась какая-то новая струя, но, к сожалению, движение шло не в том направлении.

Между тем Кутепов был поражён подходом к польскому вопросу, практическая важность которого в Париже совершенно не учитывалась. Он просил меня повлиять на Нератова, чтобы тот убедил наконец Врангеля в необходимости не медлить ни секунды с подписанием соглашения с поляками. Когда я спросил Кутепова, что он думает о параллельных военных действиях врангелевской армии с поляками без заключения формального договора, Кутепов не на шутку рассердился: «Тогда пусть отзывают меня со всей миссией. Такой параллелизм есть явное недомыслие — или победят большевики и, раздавив поляков, раздавят затем нас, или победят поляки, тогда они заключат свой мир, а большевики, помирившись с поляками, раздавят нас. Неужели вы думаете, что Врангель удержится после того, как большевики избавятся от поляков?!»

Кутепов сам разделял «идеологию национального чувства», но политика есть политика, «враг твоего врага есть твой союзник» — вот единственная формула, с которой сейчас можно было подходить к польскому вопросу. Я рассказал Кутепову про маклаковскую дилемму и спросил, говорил ли он с ним. Кутепов мне сказал, что не успел увидеться с Маклаковым и сделает всё от него зависящее, чтобы тот повлиял на Струве.

На прощание Кутепов ещё раз горячо поблагодарил меня за то, что я оторвался от приготовлений к отъезду и повидался с ним. Он сказал мне ещё несколько слов по поводу всяких проектов о назначении в Варшаву на его место общественных деятелей, что это чрезвычайно опасно, ибо сейчас время для конкретных военно-политических переговоров, а не идеологических споров, которые могут погубить дело. Он, Кутепов, за своё место, самое ответственное с точки зрения врангелевской дипломатии, не держится и с наслаждением променял бы его на какое угодно другое назначение, но назначать сейчас нового дипломатического представителя — чистое безумие, да ещё с идеологическим подходом Струве к политике.

Между прочим, Кутепов сказал мне, что Пётр Бернгардович надеется на союзников, которые в случае решительных событий на польском фронте будто бы заставят поляков пойти на соглашение с Врангелем. Это химера. Если только поляки избавятся от большевистской опасности, они ни за что не будут поддерживать Врангеля, как бы союзники их ни уговаривали. Обещав всё сказанное Кутеповым передать в точности Нератову для дальнейшего сообщения в Севастополь, я простился с ним, объяснив, что иначе опоздаю на поезд.

В самом деле, разговор с Кутеповым отнял у меня последние минуты, остававшиеся на приготовление к отъезду. В отеле уже обедали, но я вынужден был отказаться от обеда, успев только чокнуться с провожавшими меня, и бросился в свой номер, чтобы наспех положить в чемоданы то, что ещё не было уложено. Не удивительно, что я в такой спешке забыл «Историю Наполеона I» Р.М. Laurent de l'Ardeche, которую читал, и свои slippers[57]. (То и другое со свойственной Савицкому щепетильностью в частных отношениях он позже привёз мне по моей просьбе в Константинополь.)

Л.В. Урусов ещё раз выразил надежду, что мы «встретимся при новых, более благоприятных обстоятельствах», чего, впрочем, не случилось, и я поехал на вокзал. Там со свойственным французам юмором весь перрон на разные лады острил по поводу злополучного падения президента республики, и все провожавшие уговаривали отъезжавших не подходить близко к окнам, чтобы не выпасть подобно Полю Дешанелю. Так я покинул Париж. Три месяца тому назад я приехал сюда, чтобы отправиться в Северную Америку, а теперь уезжал снова на юг, сначала в Константинополь, а потом в Севастополь. Неожиданно для себя я возвращался назад, в Россию. Надо ли говорить, что пребывание в Париже раскрыло мне глаза на самую тёмную сторону белого движения.

Случайная встреча, характерные настроения

Мой путь лежал теперь на юг Франции. Но все дороги ведут в Рим, и я решил не изменять этому древнему европейскому правилу, направившись в византийскую столицу через Рим. Во-первых, такой путь был самым быстрым. Я предполагал из Таранто проехать на пароходе через Коринфский канал прямо в Константинополь, что избавляло меня от необходимости огибать Грецию. Во-вторых, я решил остановиться на сутки в Риме, где был когда-то проездом всего несколько часов и куда у меня было дипломатическое поручение — доставить курьерский пакет в наше тамошнее посольство и переговорить с поверенным в делах, моим знакомым по Петербургу Персиани, который замещал посла М.Н. Гирса, прочно утвердившегося теперь в Париже.

Гирс был чрезвычайно доволен моим решением посетить Рим, так как обычно курьеры с юга России ехали через Швейцарию и римское посольство оставалось без вестей. Кроме того, у него были там личные дела, о которых он писал Персиани. Я виделся с Гирсом в парижском посольстве, он просил меня отвезти письма к Персиани и сказал, чтобы я ввёл последнего полностью в курс того, что делается в Париже, подчеркнув, что он, Гирс, действует в полном согласии со Струве. Он просил передать Персиани, в частности, чтобы тот не беспокоился о своём положении, так как его пост за ним во всяком случае сохранится. Такие слова начальства всегда приятно передавать и ещё приятнее их выслушивать, поэтому я заранее знал, что мой визит доставит радость Персиани и не вызовет у него такого беспокойства, какое вызвал у Н.П. Якимова мой приезд в Константинополь. Как это ни странно, но именно Якимов с его привычкой к восточной дипломатии предугадал тогда, что я снова появлюсь в Константинополе и что ему придётся-таки иметь со мной дело. Каюсь, у меня такого предчувствия тогда не было.

Этот путь поездом из Парижа в Рим и потом в Неаполь я проделал до войны, ещё будучи в старших классах Тенишевского училища, и теперь вспоминал все перипетии нашего путешествия в Египет с моим покойным старшим братом, который тогда был студентом. Моё теперешнее путешествие до Рима было по видимости благополучным. Говорю «по видимости», ибо я не мог предположить, что у меня из запертых на ключ сундуков, сданных в багаж, будут похищены несколько совершенно новых дневных рубашек, пара также совсем новых брюк, ни разу не надетые ботинки, купленные в Лондоне, и ещё некоторые принадлежности туалета. Пропажу эту я заметил уже на пароходе в Таранто, когда весь мой багаж был помещён в каюту и я мог проверить содержимое сундуков. Где произошла эта кража — между Моденой и Римом или же между Римом и Таранто, установить было невозможно, но, во всяком случае, это произошло в Италии, так как на итальянской границе всё у меня было цело. Кража эта была, конечно, железнодорожной, ибо только железнодорожники имели возможность, не взламывая замков, вскрыть в багажном вагоне сундуки и выбрать то, что им понравилось.

Я вспомнил, что моя дядя Чарыков, который в своё время был министром-резидентом при Ватикане, называл итальянцев «милыми мошенниками». Спустя много времени, когда в Италии победил фашизм и Муссолини железной рукой навёл порядок, я радовался этому, вспоминая, как в мае 1920 г. меня безжалостно и ловко обобрали итальянские железнодорожники.

Но, приехав в Рим, я ещё не знал об этой пропаже и находился под впечатлением беседы с очень милым итальянским офицером, который на вполне сносном французском языке объяснял мне своевременность и даже необходимость создания особой международной армии для борьбы с большевиками в России, составленной из демобилизованных офицеров всех стран, которым приходится теперь бросать своё военное ремесло, чтобы искать какого-нибудь не соответствующего их вкусам занятия. В стране кондотьери этот, быть может, потомок кондотьери по-своему подходил к русскому вопросу. Он с воодушевлением говорил мне, что в одной Европе без всякого труда можно набрать 100 тыс. человек в настоящий момент, когда после четырёх лет мировой войны военным приходится не только отвыкать от привычной жизни, но и вступать в жестокую борьбу за существование при всеобщем преобладании мускульного физического труда над интеллектуальным. Причём офицерство находится в особенно тяжёлом положении, так как офицерским специальностям, даже техническим, сейчас чрезвычайно трудно найти применение. А что касается военного пыла, то можно быть спокойным и в этом отношении, наёмная европейская антибольшевистская армия сражалась бы с неменьшим воодушевлением, чем в мировую войну, так как туда пошли бы действительно люди военного ремесла, профессиональные кадровые офицеры, и они сражались бы не за страх, а за совесть, ибо военное дело для них слаще гражданской борьбы за существование.

По существу в этом проекте не было ничего фантастического, и я привожу его, несмотря на случайный характер самого разговора, так как он был чрезвычайно типическим для тогдашнего исторического момента не только в Италии, но и во всей Европе. В самом деле, Добровольческая армия Деникина и Колчака была построена на том же принципе добровольного участия офицерства в борьбе с большевиками. Нет сомнения, что экономический кризис в Европе после войны особенно тяжело переживался именно офицерством в силу его неприспособленности к мирной жизни, и, будь у союзных держав действительно искреннее стремление помочь русским антибольшевистским силам на территории России, создание такой международной добровольческой армии было бы вполне возможно и даже в известной мере облегчило бы внутреннее экономическое положение Европы, дав занятие элементам, не сумевшим найти его у себя на родине.

Больше того, сама большевистская армия состояла тогда наполовину из русских инородцев — кавказцев, латышей, эстонцев, сибирские народностей, а также из китайцев, немцев, мадьярских и турецких военнопленных, а между тем она победила Добровольческую армию Деникина, где число иностранцев было ничтожно. Любопытно, что мой анонимный собеседник отлично сознавал международную опасность русского большевизма и говорил, что его проект был бы чрезвычайно выгоден для всех европейских правительств как страховка против всемирного коммунизма, не говоря уж о том, что освобождение России от большевиков сразу восстановило бы экономический обмен Европы с Россией и помогло бы преодолеть экономический кризис. Между прочим, в Италии закрылось немалое количество макаронных фабрик, работавших исключительно на Россию, а это лишь ничтожный показатель того действительного ущерба, который терпит Италия из-за невозможности иметь нормальные торговые сношения с Россией.

Нет сомнения, однако, что мысли моего итальянского спутника не встретили бы сочувствия у тогдашних союзных правительств, занятых исключительно своим собственным внутренним положением и вынужденных повсюду следовать левым курсом, подобно тому как во время войны всюду проводился правый курс под видом патриотических коалиций. При этих условиях такая международная добровольческая антибольшевистская акция переросла бы фактически в европейскую интервенцию, что вызвало бы во всей Европе сильнейшую оппозицию со стороны рабочего класса, политическое значение которого чрезвычайно выросло в послевоенное время.

В Риме я остановился в отеле и, позавтракав в городе, отправился с курьерским пакетом в наше посольство. Там я застал одного Персиани, нашего поверенного в делах, другие чиновники посольства почему-то отсутствовали. Сразу было видно, что посольство перешло на каникулярное положение и не утруждало себя излишними хлопотами. Персиани встретил меня чрезвычайно любезно, но не без некоторого беспокойства, напоминавшего мне встречу с Якимовым в Константинополе. Когда я объяснил ему, для чего приехал в Рим, сказав, что, в сущности, мой визит является скорее актом вежливости, чем политическим поручением, касающимся посольства, которым Персиани заведовал, он как опытный дипломат и знакомый со мной по Петрограду, где мне приходилось во время войны много работать с ним вместе, в отличие от Якимова, сразу успокоился и с полной откровенностью стал рассказывать о себе и о посольстве.

Опускаю здесь совершенно естественные с его стороны расспросы насчёт положения вещей в Крыму и в Париже в связи с воцарением Врангеля, а также мои ответы. Персиани был, конечно, очень обрадован тем, что его начальник Гирс, во-первых, не думает возвращаться в Рим, а во-вторых, пользуется таким влиянием в дипломатическом ведомстве. Когда же я вместе с личными письмами Гирса по поручению последнего передал Персиани заверения в том, что штат посольства в Риме застрахован в настоящий момент от всяких сокращений, Персиани просиял. В это время каждый русский дипломатический чиновник находился под дамокловым мечом подобного произвола со стороны парижских русских дипломатов, и уверенность в обратном была приятным исключением.

Персиани живо интересовался и моей судьбой, говоря, что в деникинское время услышал моё имя лишь в самом конце в связи с американской делегацией, о которой он имел весьма слабое представление. Я должен был ему рассказать и об этом, причём Персиани, может быть, чтобы быть мне приятным, в самых резких выражениях порицал Сазонова, который остановил делегацию, справедливо говоря, что, не случись этого и попади мы в Северную Америку, Врангель никогда не распустил бы нашу делегацию. Но, как говорит польская пословица, если бы у тёти были усы, то она была бы дядей. Проводи Сазонов иную политику при Деникине и Колчаке — и результаты были бы иные.

Непопулярность антибольшевизма в Европе

Что касается Италии, то Персиани сказал мне, что граф Сфорца, товарищ министра иностранных дел, фактически руководивший тогда внешней политикой и ставший впоследствии главой дипломатического ведомства, отлично осознаёт значение вооружённой борьбы с большевиками, происходящей на территории России. Если бы это зависело только от него, то он оказал бы гораздо более действенную поддержку белому движению, чем та, которую союзники оказывали Деникину и Колчаку. Беда заключается в том, что внутреннее положение Италии весьма шатко, власть в руках левых партий и они держат себя приблизительно так, как вело себя Временное правительство по отношению к большевикам в 1917 г.

По словам Персиани, правая итальянская печать прямо бросает правительству обвинение в «керенщине». Италия стоит на распутье: либо она пойдёт самыми быстрыми шагами к социальной революции в стиле советский, либо, наоборот, наступит жестокая реакция. Персиани даже говорил о возможности гражданской войны (для других европейских стран в тот момент это было исключено). Дифференциация населения между правым и левым лагерями настолько чётко определилась, что разрешение внутреннего кризиса в Италии не может обойтись без самых серьёзных потрясений. Печать, являющаяся зеркалом общественных настроений, тоже резко разделилась на два лагеря. И тот и другой не хотят и слышать о соглашении, победит либо один, либо другой, коалиция или иной вид парламентского компромисса невозможен.

Надо сказать правду, характеристика, данная Персиани, меня тогда удивила, тем более что я возвращался из страны, где социальный вопрос только что был блестяще решён выступлением Александра Мильерана. Я рассказал Персиани, как на моих глазах рабочее движение во Франции, готовившее чуть ли не революцию к 1 мая, было остановлено правительственными мерами, как Мильеран в качестве премьер-министра накануне всеобщей забастовки 1 мая издал декрет о том, что все квалифицированные рабочие, проработавшие на заводе больше 10 лет, получат пожизненную прибавку в 100 франков в месяц, если не примут участия в забастовке. Квалифицированные французские рабочие, старые служащие в огромном большинстве встали на сторону правительства, а не крайних революционных течений, и забастовка фактически оказалась сорванной благодаря прямому подкупу лучших кадров французского пролетариата.

Персиани слушал меня с большим вниманием и сказал, что в Италии тоже есть течение, старающееся расколоть рабочий класс на два лагеря, и от того, насколько это удастся, будет зависеть судьба Италии. Но он с грустью признался, что не видит среди итальянских государственных людей деятелей типа Мильерана, которые взяли бы на себя риск проведения подобных героических мероприятий, весьма обременительных к тому же для итальянской казны. Все крупные имена потеряли обаяние в глазах масс, и такие лица, как Джолитти или Нитти, не пойдут на то, на что пошёл глава французского правительства. Среди социалистов тоже нет крупных людей. Персиани не назвал имени Муссолини, но, как показало время, он правильно предсказал, что никто из прежних итальянских государственных деятелей не станет спасителем Италии.

Учитывая внутреннее положение Италии, сказал Персиани, нельзя сколько-нибудь серьёзно говорить об итальянской интервенции в Россию. Сомнительно, чтобы в случае общесоюзнического выступления против большевиков Италия приняла в нём участие — до такой степени напряжённым надо считать положение внутри страны. Только энергичный нажим главных союзных государств — Англии и Франции — мог бы вывести Италию из состояния полной пассивности по отношению к русскому белому движению.

Таким образом, сочувствие Сфорцы антибольшевикам на деле носит чисто платонический характер, и, вопреки своим собственным взглядам, он вынужден следовать общеевропейской политике невмешательства в русские дела. Я спросил, насколько верны слухи о том, что Сфорца будет назначен министром иностранных дел, и не произойдёт ли в этом случае перемены в позиции Италии по русскому вопросу. Персиани не отрицал возможности такого назначения, но усомнился в перемене итальянской политики, если не изменится коренным образом ситуация в Италии. Фактически Сфорца и сейчас пользуется почти министерским положением в итальянской консульте, но что из того? Раз общая правительственная политика определяется исключительно внутренним состоянием Италии после войны, то личные перемены в составе правительства имеют второстепенное значение и Сфорца, конечно, будет следовать общеправительственной линии поведения.

Эти слова Персиани я вспомнил впоследствии, когда волею судеб именно Сфорца оказался тем итальянским министром иностранных дел, который в Каннах заседал с Красиным (как заметил Ллойд Джордж, он и внешне был похож на Красина), а на Генуэзской конференции тот же Сфорца вёл переговоры с самим Чичериным. Такое будущее было уготовано самому убеждённому антибольшевику в Италии. Персиани был прав, говоря, что Сфорца не окажет сопротивления общеправительственной политике тогдашней Италии и поплывёт по течению.

Такова была безрадостная картина, нарисованная Персиани, человеком, который был зачислен в штат нашего посольства в Риме ещё в 1916 г. и ко времени моего приезда туда уже больше четырёх лет наблюдал за итальянской политикой. Я рассказал ему между прочим о моём случайном разговоре с одним из итальянских офицеров, о котором я говорил выше, и спросил, что он по этому поводу думает. Тот улыбнулся, заявив, что время «крестовых походов» против революций миновало — ничего подобного тому, что было в эпоху французской революции, в настоящий момент быть не может. Каждая страна должна сама заботиться о собственном спасении, и международной солидарности в таком вопросе, как наш, русский, быть не может.

Однако Персиани согласился со мной, что подобный проект может казаться разумным с точки зрения некоторых кругов в Европе. Во всех союзных странах демобилизованные офицеры являют собой самое жалкое зрелище: с одной стороны, это герои, которые только что спасли родину от гибели, с другой — это в большинстве своём никому не нужные люди, так как за время войны они оторвались от своей прежней профессии, где им нашли заместителей. Офицерские чины союзных армий действительно с радостью приняли бы участие в антибольшевистской борьбе, но для этого нужны следующие два условия: первое — наличие русской армии, которая располагала бы денежными средствами для содержания подобной международной добровольческой армии, а второе — политическое сочувствие главных союзных государств, т.е. Франции и Англии, делу, за которое ныне, после Деникина и Колчака, взялся П.Н. Врангель.

Вторая интервенция, хотя бы и в скрытой форме, требует сочувствия общественного мнения Европы белому движению, а добиться этого сочувствия именно сейчас, после войны, при значительном влиянии рабочих классов чрезвычайно трудно. Персиани сказал, что фактически в одной Италии можно было бы легко набрать 30–40 тыс. человек, ибо недовольство существующим либерально-социалистическим режимом очень велико. В Англии и Франции тоже имеются, очевидно, недовольные офицерские элементы в ещё большем числе. Но кто в теперешней Европе осмелится бросить клич в защиту такого непопулярного в широких кругах дела?!

Само собой разумеется, даже опытный дипломат и вдумчивый наблюдатель международной политики, каким был Персиани, не мог предвидеть скорого появления на итальянском горизонте такой фигуры, как Муссолини. С точки зрения русского антибольшевистского движения, однако, эта перемена наступила слишком поздно. Победу большевикам принесла сделанная ими ставка на усталость Европы после мировой войны. Только гениальная личность могла в тот момент постичь всю внутреннюю слабость большевиков в России в 1917–1920 гг. и сделать из этого нужные для Европы выводы.

Из беседы с Персиани мне стало ясно, что Италия ничуть не лучше осведомлена о России, чем все остальные союзные страны. А что сделало в этом отношении наше посольство в Риме? Об этом щекотливом вопросе заговорил сам Персиани, заявив мне весьма откровенно, что всё это время находился в чрезвычайно затруднительном положении, когда Сфорца или иные чины итальянского дипломатического ведомства спрашивали его о политической программе русских белых правительств. Рим, в отличие от Парижа, не находится на большой международной дороге, и курьеры Деникина обычно ехали во Францию, минуя Италию. Таким образом, личного общения с югом России у нашего посольства в Риме не было. Официальная дипломатическая почта до крайности скудна, там сообщалось лишь о главнейших военных и политических событиях, как правило, с запозданием по сравнению с газетами.

Первое время в русское посольство часто обращались с вопросами корреспонденты иностранных газет и итальянские журналисты, но потом, столкнувшись с неосведомлённостью чинов посольства, перестали их спрашивать. Во время войны дипломатические сношения с Петроградом даже при Временном правительстве были налажены превосходно, но эпоха гражданской войны совершенно отрезала римское посольство от южнорусского и сибирского правительств. Париж также ни о чём не осведомлял посольство, оставляя информацию из России исключительно для себя. Из слов Персиани я заключил, что в таких условиях настоящая дипломатическая работа стала просто невозможной.

Я оставляю на совести М.Н. Гирса и его ближайшего помощника Персиани вопрос о том, что лично они сделали для того, чтобы исправить это положение, не слыханное для такого крупного центра, как Рим. Персиани сам был смущён тем, что при моём внезапном приезде в Рим на месте не оказалось, кроме него, ни одного чиновника, так что он сам принял от меня курьерский пакет и расписался в дипломатическом курьерском листе. А между тем штат чиновников в посольстве был вполне достаточен.

Правда, и со стороны центральных управлений на юге России тоже ничего не делалось для надлежащего осведомления римского посольства. Даже такая элементарная вещь, как рассылка собраний узаконений и распоряжений правительства, не производилась. Поэтому естественно, что положение Гирса и Персиани было крайне затруднительным и они не могли принести ту пользу, которую во всяком государстве приносит местное дипломатическое представительство, прежде всего в области осведомления. Та жадность, с которой Персиани расспрашивал меня о юге России и Париже, и его реплики показали мне, что он абсолютно не в курсе дел белого движения.

Всё, что оставалось делать римскому посольству, — это следить за итальянской жизнью и пассивно наблюдать различные перемены. Когда я попал в Севастополь и рассказал о моём посещении Рима, о плачевном положении посольства и его отрезанности от всего русского, Татищев заметил, что виновато в этом само посольство: они, мол, получают достаточно большие средства, чтобы наладить информацию хотя бы путём периодических телеграфных запросов, а между тем римское посольство отделывалось отписками по текущим делам, и, несмотря на просьбу южнорусского дипломатического ведомства, ни в Таганрог, ни в Севастополь не поступило ни одной дипломатической депеши об отношении Италии к русскому вопросу и, в частности, о возможности итальянской помощи в вооружённой борьбе с большевиками. Все переговоры как при Деникине, так и при Врангеле велись через итальянские миссии на юге России, минуя посольство в Риме.

Русофильство болгар и армян

В то время, когда в России шла борьба не на жизнь, а на смерть, наши дипломатические чиновники за границей, лишённые твёрдого руководства и сколько-нибудь определённой политической программы, незаметно для себя превращались в обывателей. Именно такое впечатление произвело на меня посольство в Риме, лишённое в будний день всего персонала, с одним лишь поверенным в делах, заявляющим о полной отрезанности от своего правительства. Правда, Персиани несколько раз во время нашей длительной беседы вызывал швейцара-итальянца и на прекрасном итальянском языке спрашивал его, не пришёл ли кто-нибудь из чиновников, но ответ всегда был неутешительным.

Персиани рассказал мне грустную историю своей матери преклонного возраста, которая, оставшись после советской революции в Петрограде, будучи совершенно одинокой и беспомощной, умерла с голоду в буквальном смысле этого слова. Как это могло случиться, я не знаю, ибо первый год, во всяком случае, наш комитет Общества служащих Министерства иностранных дел выдавал экстренные пособия, а у Персиани в Среднеазиатском отделе, где он раньше служил, было много друзей. Разъехались ли случайно в критический момент эти друзья или мать Персиани не знала о существовании нашего комитета, работавшего в условиях известной конспирации, неясно. Персиани сравнительно недавно узнал о случившемся несчастье и во время моего приезда находился ещё под впечатлением этого известия.

Исчерпав все текущие вопросы и взаимно осведомившись о том, что нас интересовало, мы простились. Персиани, который в последний момент как-то воспрянул духом, поздравил меня с моей уверенностью в конечном торжестве над большевиками и, как бы желая увериться в этом сам, заявил, что рад существованию на юге России крепкого антибольшевистского настроения, которое постепенно исчезает в Европе и в русских заграничных колониях. Я спросил у Персиани, будет ли у него курьерская посылка в Константинополь или в Севастополь. Он взял мой адрес в отеле, заявив, что если будет, то пришлёт в отель одного из секретарей, тогда отсутствовавших. Никто, однако, не явился, хотя я уехал только на другой день. Это обстоятельство лишний раз показало мне, что такой важный политический центр, как Рим, фактически ни в какой связи с югом России не состоял и даже для вида не воспользовался редким случаем заезда туда дипломатического курьера, что было для меня особенно странным, и Нератов, которому я сообщил об отсутствии пакета из посольства в Риме, был чрезвычайно удивлён, так как в своё время, назначая Персиани советником посольства, считал его образцовым чиновником.

В Риме находился также другой дипломат по фамилии Бок. Он был в Ватикане 1-м секретарём нашей миссии при Святейшем престоле. Ранее он был назначен советником посольства в Константинополе при Нератове, но последний при всей симпатии к Боку не мог принять его в посольство из-за неблагозвучной фамилии. Дело в том, что по-турецки фамилия почтенного дипломата означает название экскрементов, и иметь советника посольства при Порте с такой фамилией было невозможно. Эта ничтожная случайность доставила Боку большие неприятности, так как он очень рассчитывал на константинопольское назначение. Само собой разумеется, я знал эту историю и счёл недипломатичным, отправляясь в Константинополь, посещать в Риме Бока.

Остаток дня я провёл в осмотре вечного города, где, к сожалению, мне пришлось пробыть так мало. На другой день я уже ехал в Таранто, пересекая южную часть Апеннинского полуострова, говоря откровенно, довольно-таки пустынную. В Таранто я сел на пароход под итальянским флагом и отправился в Константинополь через Коринфский канал. Обнаружив пропажу из моих сундуков, о чём я упоминал выше, я от души пожелал как можно скорее избавиться от нынешних правителей, которые явно не умели управлять, не обеспечивая в классической стране туристов со всего мира даже элементарной сохранности имущества. Как я узнал позже, в это же время одного из ближайших родственников генерала П.Н. Врангеля, тоже генерала и тоже барона Врангеля, также ограбили в Италии, но там случай был более серьёзным — из багажного вагона попросту исчезли все его чемоданы. Подозревали, что кража носила политический характер, так как на всех чемоданах стояло по-французски имя, привлекавшее тогда внимание коммунистов. Весьма возможно, что по своему невежеству воры предположили, что это багаж самого П.Н. Врангеля, вождя антибольшевистской армии в Крыму. Само собой разумеется, что багаж такого лица представлял первостепенный политический интерес.

На пароходе оказалась также дипломатическая компания. Там был бывший болгарский военный агент в Константинополе, который прекрасно помнил моего дядю Чарыкова, когда тот до войны служил там нашим послом. Это была моя первая встреча с болгарскими дипломатами после столь неудачной войны. Мой собеседник занимал в тот момент видное место в софийском генеральном штабе и говорил с большой горечью о русско-болгарских отношениях во время войны. Запоздалое сожаление сочеталось со страстным желанием снова найти пути сближения с Россией. Я вспоминал с ним молодых болгарских дипломатов, которых знал в Париже до войны и с которыми не раз тогда как частное лицо говорил совершенно откровенно об их отношении к России. Я видел у них непонятный для меня страх перед Россией, которая будто бы может превратить всю Болгарию в одну «Софийскую губернию». Этот роковой страх — явление чрезвычайно характерное для довоенной болгарской психологии, и мне было приятно видеть, что теперь его не было.

Я спросил болгарского дипломата об отношении болгар к гражданской войне в России и возможности их участия в ней. Естественно, ответ был отрицательным. Разоружённая Болгария не могла ни прямо, ни косвенно помогать русским антибольшевистским силам; всё, что она могла предложить, — свои симпатии. Эти симпатии, по словам моего собеседника, испытывали не только простые люди, которые всегда были русофилами и даже фанатическими поклонниками русского царя, освободившего их, но и интеллигенция, жестоко наказанная за германофильскую ориентацию во время войны. Позже, когда так много русских нашло приют в Болгарии, я мог убедиться в искренности и объективной правдивости этих слов.

Другой вид «дипломатической среды» представляла какая-то армянская дипломатическая миссия, ехавшая в свою столицу через Константинополь. Это было золотое время армянской независимости. Во главе миссии находился русский армянин, занимавший одновременно пост финансового советника при армянских посольствах в Париже, Лондоне и Вашингтоне и, кроме того, находившийся в той же должности финансового советника в центральном правительстве. По своему образованию и прежнему положению в России это был учёный-агроном с Кавказа, действительный статский советник, с умилением рассказывавший о том, как ему трижды пришлось видеть Николая II и говорить с ним во время поездок его по Кавказу. Когда я спросил, как же он исполняет свои обязанности в столь отдалённых друг от друга столицах, он ответил, что постоянно находится в разъездах.

Он безупречно, даже без всякого акцента говорил по-русски, и я узнал от него, что, оказывается, внутренним дипломатическим языком в сношениях армянских дипломатических агентов за границей с центральным дипломатическим управлением остаётся русский. Все протоколы и прения в Совете министров независимой Армении ведутся на русском языке. Эти рассказы открыли мне глаза на Армению и армянский вопрос, занимавший тогда такое большое место в международной ближневосточной политике. Фактически благодаря господствующему влиянию русских армян и из-за бедности собственной культуры независимая Армения была филиалом прежней России. Все члены миссии были русскими армянами, большинство говорило с акцентом, но все знали русский язык безупречно — и ничего удивительного, так как все в своё время были воспитанниками русских высших учебных заведений, главным образом почему-то Московского университета.

Из бесед с армянскими дипломатами я сразу же увидел, что они ничуть не обманываются насчёт своего положения, их мечта — по освобождении России от большевиков снова войти в состав могущественного русского государства. «Всё, чего мы хотим, — говорил мне финансовый советник Старого и Нового Света, — это немножко внимания к нашим национальным нуждам. Относитесь к нам со вниманием, и мы будем вашими верноподданными». Затем следовали исторические воспоминания о былом величии армянского государства, которые, однако, служили лишь предлогом для обоснования требования самой скромной автономии. Но эти desiderata[58] армянских дипломатов не мешали им отдавать заслуженную дань восхищения русской царской дипломатии предвоенного времени. В частности, о моём дяде Чарыкове армяне отзывались с восторгом, так как по его донесению из Константинополя в Петроград армянская революционная партия Дашнакцутюн перестала преследоваться в России, ибо острие её революционной деятельности направлялось не против русского царского правительства, а против Оттоманской Порты. Между Турцией и Россией армяне даже в это золотое время армянской независимости сознательно выбрали Россию.

Другой член миссии, московский присяжный поверенный, говорил ещё более откровенно, заявляя, что армяне всей душой стремятся к России, но он считал, что русское общество слишком любит подчёркивать смешные стороны. Видимо, это были типичные русские инородцы, слегка обиженные тем, что над ними потешаются, но в душе польщённые своим приобщением к русской культуре. Армянского вопроса в международно-политическом смысле для них не было — вопрос стоял только о более или менее новых формах совместного существования под одной русской государственной кровлей. С другой стороны, русское культурное влияние без малейшего давления (ибо Армения тогда была действительно самостоятельна и независима) вытесняло собственные давние исторические воспоминания. Армения — не Польша, подумал я и мысленно успокоился за конечную судьбу армянского вопроса.

Все эти беседы как с болгарским дипломатом, так и с армянскими государственными деятелями велись, конечно, на русском языке. Нас всех потешал при этом итальянский кельнер, подававший рыбу со стереотипным предупреждение по-французски: «C’est poisson». Из-за неправильного произношения рыба (poisson) превращалась у него в яд (poison), что заставляло нас относиться к этому блюду с должным подозрением, а слугу благодарить за откровенность.

В обрусевшем Константинополе

По приезде в Константинополь утром 26 мая я тотчас отправил свои вещи в наше посольство. Дипломатический паспорт освободил меня от всяких таможенных формальностей, и я вторично в том году свалился как снег на голову в посольство, но только теперь с более далеко идущими намерениями. Сложив временно вещи у швейцара посольства, старого представительного грека, говорившего по-французски, я попросил сразу же доложить обо мне А.А. Нератову. Я был принят немедленно. Несмотря на то что Нератов не мог не знать о моём назначении в Константинополь, так как последний дипломатический курьер Кессель, выезжая из Парижа, уже знал о том, что я поеду в Константинополь, он чрезвычайно удивился, увидев меня. Нератов сказал, что никаких предупреждений из Парижа не получил и словам Кесселя не придал большого значения, так как знал о намерении П.Б. Струве привлечь меня к активной дипломатической службе в Париже. Он, естественно, ждал какого-то предварительного сообщения о моём приезде. Ничего этого не случилось. Бюрократическая машина работала с перебоями, о старых временах приходилось вспоминать лишь с дидактической целью.

Я передал Нератову письмо Струве, тот пробежал его и рассмеялся: «Зачем же Струве рекомендует вас мне, я в его рекомендации не нуждаюсь!» — и сделал вид, что бросает письмо в корзину. Но поскольку это всё-таки было письмо его министра, он оставил его лежать на столе. Затем Нератов стал расспрашивать меня сначала о моих ближайших планах, а потом об общем положении в Париже, Лондоне и Риме. В отношении планов я чистосердечно сказал Нератову, что по соображениям личного характера не желал оставаться в Париже, а приехал в Константинополь, так как мои родные в Крыму и мне хотелось бы в эти критические времена быть поблизости от них; если он ничего не имеет против, то я просил бы причислить меня к посольству и хотел бы работать у него в качестве юрисконсульта. Нератов с явной радостью согласился, однако, как осторожный бюрократ, спросил, не собираюсь ли я по приезде Струве отправиться в Севастополь и служить там. Я ответил отрицательно, заявив, что предполагал совершить туда курьерскую поездку, но не намерен служить в центральном управлении.

Тогда мой бывший начальник, с которым мне так много пришлось поработать в своё время, рассказал мне о положении вещей в Константинополе, который приобрёл в период П.Н. Врангеля совершенно исключительное значение. Нератов принадлежал к тому типу русских дипломатических бюрократов, которые всю жизнь прослужили в Петербурге, он лишь однажды, в юношеские годы, был в непродолжительной командировке за границей. Однако привычка к дипломатической службе сказалась сразу. Нератов принимал меня в том же самом кабинете, что и Н.П. Якимов, но теперь кабинет имел совершенно иной вид и походил на дипломатические апартаменты. Тут были и ковры, и мягкая мебель, и картины. Правда, остальная часть здания выглядела малопривлекательно, но здесь всё же можно было принимать иностранных дипломатов.

То обстоятельство, что южнорусское правительство находилось теперь не в Таганроге или Новороссийске, а в Севастополе, откуда в прежнее время можно было добраться до Константинополя за 30 часов, чрезвычайно усилило значение последнего. В царские довоенные времена наш посол в Константинополе Зиновьев посылал посольский стационер в Севастополь за икрой для больших дипломатических приёмов или собственного удовольствия. Эта географическая близость сама по себе была чрезвычайно благоприятна для получения всякого рода информации о том, что делается в Крыму, а следовательно, и вообще в антибольшевистской части России.

Официальное значение Константинополя возросло ещё и потому, что военным агентом там был генерал Лукомский, бывший премьер-министр Деникина. Назначая туда человека с таким высоким положением в военном мире, П.Н. Врангель хотел, с одной стороны, держать его поблизости от себя на тот случай, если экстренно потребуются его советы, а с другой — иметь в Константинополе доверенное лицо для военных сношений с союзниками. Но не к чести Лукомского, принявшего это важное военно-дипломатическое назначение, надо сказать, что он весьма слабо владел французским языком и не мог лично вести никаких переговоров с союзниками, а был вынужден обращаться к помощи Нератова. Позже я коснусь весьма щекотливого вопроса о взаимоотношениях двух представительств — дипломатического и военного, теперь же отмечу назначение Лукомского лишь как показатель возросшей важности Константинополя для южнорусского правительства.

Это было плохим признаком, и мне, свежему человеку, приехавшему из Западной Европы, не понравилось то, что рассказал Нератов о назначении Лукомского и роли Константинополя. Впоследствии, познакомившись с различными русскими учреждениями и повидав множество лиц, бывших ранее в Таганроге, Ростове-на-Дону и Новороссийске, я поразился мощи деникинской эвакуационной волны, выбросившей на берега Босфора такое количество русских людей. Само собой разумеется, я тогда не мог предполагать, что врангелевская эвакуационная волна выбросит на тот же вожделенный берег больше ста тысяч, да к тому же и весь Черноморский флот.

Как бы то ни было, из слов Нератова я понял, что добрая половина деникинского военного и гражданского правительственного окружения находится не в Крыму, а в Константинополе. Последний, так сказать, изрядно обрусел. Поэтому и появление юрисконсульта-международника при посольстве было вполне своевременным. «У меня никаких других кандидатов, кроме вас, нет, — поспешил добавить Нератов, — и я очень рад, что именно вы будете работать со мной теперь, когда предстоит так много дела».

Глядя на Нератова, я вспоминал, как меньше года тому назад, в сентябре 1919 г., он не хотел пускать меня за границу, говоря о «развёртывании» нашего дипломатического ведомства в Москве. Времена изменились, и Нератов не был больше фактическим министром иностранных дел южнорусского правительства, твёрдо намеревавшегося стать просто русским правительством, он был всего лишь начальником дипломатической миссии в Константинополе и обдуманно ограничивал свои заботы этой столицей, которую в 1915 г. хотел присоединить к Российской империи и которая в 1920 г. приютила жалкие остатки царской России. Константинополь должен был стать русским победным торжеством, а на самом деле стал свидетелем неслыханного русского поражения. Старая столица Византии мстила своему славянскому преемнику, пожелавшему её присоединить.

Как я узнал позже, мой приезд явился горьким разочарованием для другого моего бывшего начальника — М.И. Догеля, который тоже желал быть юрисконсультом посольства в Константинополе и жил там, хотя, занимая должность юрисконсульта в Севастополе, должен был бы давно находиться в Крыму. Он не уезжал, придумывая, под каким бы предлогом остаться в посольстве, под крылышком своего родственника Нератова. Но Нератов мне тогда ничего не сказал, искренне желая иметь меня вместо Догеля, так как последний как работник никуда не годился.

Нератов со свойственной ему практичностью сказал мне, чтобы я тотчас составил телеграмму в Париж о моём причислении к посольству в Константинополе в качестве юрисконсульта, подкрепив это соответствующими аргументами. Причисление должно было состояться со дня моего приезда в Константинополь, и в телеграмме должно было быть указано моё содержание, которое сам Нератов определил в 250 турецких фунтов в месяц. Я не имел ни малейшего представления о ценах, но позже увидел, что Нератов поступил в отношении меня вполне лояльно и заботливо.

После того как мы обсудили вопросы моего устройства и общее положение в Константинополе, Нератов попросил меня рассказать о Париже. Передав всё, что я знал и видел, и успокоив Нератова насчёт дипломатического ведомства и его парижского управления под началом Струве и Гирса, я попросил Нератова рассказать о Врангеле. Само собой разумеется, наша беседа поневоле носила в тот момент отрывочный характер, и впоследствии в более интимней обстановке, за завтраками у Нератова и в его частном помещении в посольстве, мы расспросили друг друга более подробно: Нератов — о Париже, я — о Константинополе и Севастополе. Но уже при первой встрече Нератов предостерёг меня против излишних иллюзий касательно Врангеля и его правительства.

По-видимому, деникинская катастрофа не располагала Нератова к оптимизму. По привычке к осторожности, присущей каждому крупному дипломатическому чиновнику, он не говорил в резких выражениях, но высказывал сомнение в возможности длительной обороны Крыма: «Врангелю либо придётся перейти в наступление и выйти за пределы Таврической губернии, стараясь более успешно повторить Деникина, либо рано или поздно капитулировать». Само собой разумеется, мне, так хорошо знавшему Нератова, было ясно, что он мало верит в возможность «более успешного повторения Деникина». Но в данный момент положение не внушало немедленных опасений, и Нератов с похвалой отозвался о стараниях Врангеля поднять воинскую дисциплину в армии и реорганизовать и оздоровить отдельные воинские части. В качестве администратора Врангель также проявлял недюжинную энергию и в пределах своей маленькой территории стремился привести всё в надлежащий порядок.

«Правыми руками левое дело»

Во внутренней политике, по словам Нератова, Врангель хотел использовать печальный опыт деникинской эпопеи и определить наконец ту программу, отсутствие которой ставилось в вину Деникину справа и слева. Прежде всего это касалось аграрного вопроса, на который врангелевское правительство смотрело совершенно иными глазами, чем деникинское. Это было пикантно, так как именно П.Б. Струве и А.В. Кривошеин, главные деятели нового правительства, были при Деникине вдохновителями реакционного течения в аграрном вопросе. Сейчас частновладельческие помещичьи земли были признаны безвозвратно утраченными. Врангель полагал возможным, справедливым и даже необходимым (ввиду задолженности кредитным учреждениям 80% помещичьих владений) дать помещикам вознаграждение. Не скрою, позже от влиятельных лиц из врангелевского правительства я узнал, что это вознаграждение предполагалось выдать по рыночной довоенной стоимости земли в золотой валюте.

Но, как бы то ни было, усилия ныне направлялись не на сохранение помещичьей собственности, а лишь на капитализацию её. Какое вознаграждение и в чём — это было теперь главным. Говорили, что государственные бумаги уже не могут подняться и выдать помещикам компенсацию этими бумагами значит попросту их ограбить. Выкуп земли должен быть произведён государством, которое вступит в известные юридические отношения с крестьянами, требуя оплаты хотя бы минимальной части стоимости частной собственности, а владельцы имений получат от государства не иначе как всю сумму наличными деньгами и в золотой валюте.

Трудно себе представить, какова была бы судьба деникинской эпопеи, если бы эти мысли сразу же были изложены в виде твёрдой правительственной программы. Но русский человек задним умом крепок. Самые лучшие мысли врангелевского правительства, действовавшего на территории Таврической губернии, имели для всей остальной России лишь символическое значение, между тем как при Колчаке и Деникине они имели бы самый реальный смысл и могли бы изменить дальнейший ход исторических событий. «Поумнение» правительственных кругов белого движения было несомненно, и можно было сожалеть лишь о его запоздалости.

Я рассказал Нератову о попытках парижан создать вокруг Врангеля какое-то подобие коалиции правых и левых общественных течений. В ответ Нератов замахал руками. В этом отношении врангелевское правительство стояло на гораздо более непримиримой позиции, чем деникинское. Считалось возможным осуществлять «левое дело» именно потому, что оно делалось «правыми руками». В отношении «левых рук» действовала прежняя столыпинская формула «руки прочь!». Не только социалисты и «жиды» исключались из правительства, но и левые буржуазные деятели радикального толка, вроде П.Н. Милюкова и прежних левых кадетов, решительно не допускались к кормилу правления. Были и персональные антипатии к деятелям Временного правительства, и некоторые лица, например князь Г.Е. Львов, не говоря уж о социалистах вроде А.Ф. Керенского, подвергались остракизму. Позже я расскажу о том, какое волнение вызвало в известных офицерских кругах появление в Константинополе А.И. Гучкова.

При таком твёрдо установившемся отношении к левым русским деятелям ни о какой коалиции в Париже, хотя бы полуфиктивного характера, говорить не приходилось. Левым ставилась в вину не радикальность их взглядов (в этом произошёл, как я отметил, крупный сдвиг), а их якобы личная непригодность для большого государственного дела — дилетантизм в административных делах, нерешительность, непрактичность, «предрассудки парламентаризма и демократии» и т.п. С другой стороны, если «правые руки» делали «левое дело», то при изменившихся обстоятельствах они могли бы сделать и «правое дело», а «левые руки» могли делать только «левое дело», и то в высшей степени плохо, как показала эпоха Временного правительства.

Само собой разумеется, в этой критике левых политиков было много горькой правды, с которой все беспристрастные люди не могли не согласиться, но была также и затаённая мысль о том, чтобы «не пускать козла в огород». Стоит только пригласить левых в Париж для создания видимости коалиции правых и левых, как потом они заполнят все правительственные места и от них никак не отмахнёшься. К тому же какой смысл в заигрывании с левыми элементами в Париже с практической точки зрения? Может ли сколько-нибудь увеличить шансы на победу над большевиками подобная дружба с «бывшими людьми»? В Таганроге и Ростове-на-Дону тоже были левые политики, однако они не спасли дела. Во врангелевском окружении были твёрдо убеждены, что Львов и Милюков, равно как и Керенский, никогда не вернутся к власти. Сами слова «общественный деятель» произносились не иначе как в ироническом тоне. Для победы над большевиками нужны прежде всего военные силы, левые деятели их дать не могут, а что касается левой политики, то почему она не может проводиться государственными людьми правого толка, которые — прибавлю от себя на основании личных впечатлений — всегда смогут её изменить и вернуться к правому курсу?

Эти объяснения Нератова с предельной очевидностью говорили об утопичности создания в Париже какого-либо общественного центра с идеей если не коалиции, то по крайней мере соглашения, содействия, примирения, и если бы даже приезд В.В. Вырубова, носившегося с этой мыслью, состоялся, всё равно из этого ничего не вышло бы. Ничто не могло изменить твёрдого убеждения правительственных кругов, которое они называли «уроком из деникинского опыта».

Политика Врангеля

Во внешней политике тоже произошёл сдвиг. Эта область меня особенно интересовала, и я, естественно, ловил каждое слово Нератова. Здесь, по его выражению, менялась не столько сущность сазоновской политики, сколько её методы. Если Сазонов, твёрдо придерживаясь линии поведения, принятой в 1914 г., и будучи фанатичным приверженцем традиционной школы русских дипломатов, не допускавшей и мысли о каком-либо территориальном ущербе для России, коли он не диктовался наличием абсолютно непреодолимых обстоятельств, полагал ниже своего достоинства разговаривать с врагами, какими он продолжал считать немцев, или с инородцами, фактически получившими независимость, как с изменниками России, то врангелевское правительство готово было разговаривать с кем угодно, начиная от немцев и инородцев и кончая даже большевиками.

Эти категории надо, конечно, расчленить. Что касается Германии и её бывших союзников, то Врангель ничего не имел против того, чтобы войти с ними в сношения, оставаясь в то же время вполне лояльным к союзным державам — Франции, Англии, Италии, Северной Америке. Сазонов перегибал палку, становясь в этом вопросе на слишком ригористическую и чисто формальную почву. То обстоятельство, что война с Германией не закончилась миром — настоящим миром, ибо Брест-Литовский акт со всеми его последствиями был уничтожен Версальским трактатом, — не могло избавить нас от обязанности считаться с реальным международным положением. Раз союзники не только находятся в сношениях с немцами, но и хотят наладить с ними дружественные отношения, как показывает конференция в Спа, то почему южнорусскому правительству от этого отказываться? Само собой разумеется, эти переговоры с немцами должны быть известны нашим союзникам и ни в какой мере не могут означать германофильской ориентации врангелевского правительства.

Роль русских антибольшевиков должна заключаться в стремлении как можно скорее сблизить и примирить союзников с их бывшими врагами, чтобы замиренная Европа имела свободные руки для помощи им в борьбе с большевиками. С этой точки зрения Струве следовало присутствовать в Спа, хотя бы в качестве простого зрителя и наблюдателя, чтобы, воспользовавшись моментом, завести переговоры с немцами, опять-таки с благословения союзников и при их прямом содействии. Такова была программа в области сношений с немцами. Если бы с немецкой стороны был встречен отклик, то впереди открывались неограниченные возможности.

Такие слова в устах Нератова, этого alter ego Сазонова, звучали для меня непривычно. На мой вопрос, есть ли у врангелевского правительства какие-либо конкретные предложения немцам, Нератов ответил, что говорить об этом преждевременно, ибо всё зависит от союзников — как они отнесутся к переговорам Врангеля с немцами. На этот раз я заметил Нератову, что вопрос о немцах чрезвычайно щекотлив и опасен и гораздо легче потерять доверие союзников, являющихся господами положения в Европе, чем перетянуть на свою сторону немцев-советофилов. Нератов считал, однако, квиетизм ошибкой. Он сказал, что, будучи представителем Врангеля, озабочен в настоящий момент главным образом вопросом о вступлении в непосредственные дипломатические отношения с турецким правительством. Эта проблема станет первой, которой мне будет поручено заняться как юрисконсульту посольства.

Здесь я должен сделать некоторое отступление и пояснить, почему врангелевское правительство стремилось наладить отношения с немцами.

Разгадка кроется прежде всего в том, что это была излюбленная идея самого премьер-министра А.В. Кривошеина, который, как я писал в своё время, вместе с Нольде ездил летом 1918 г. в Москву, чтобы говорить с Мирбахом. Из этих переговоров ничего не вышло исключительно вследствие нежелания немцев разговаривать с антибольшевиками. Теперь Кривошеин был первым лицом при Врангеле и желал вновь предпринять подобную попытку, тем более значительную, что в 1918 г. он был только «бывшим министром», хотя бы и всероссийского правительства, а сейчас имел власть председателя Совета министров, хотя бы и на территории одной Таврической губернии. Его слова могли иметь не только символическую силу.

С другой стороны, Струве в Париже находился в дружбе и под сильным влиянием Нольде, товарища Кривошеина по переговорам с Мирбахом. Я достаточно хорошо знал Нольде и его умонастроение и не мог поверить, будто он и Струве с благословения Кривошеина не делали всё от них зависящее, чтобы заинтересовать немцев в переговорах с Врангелем. Другой вопрос — было ли выгодно немцам говорить с правительством Таврической губернии, когда они уже третий год находились в дружбе с правительством всей России. Прибавлю тут же, что когда впоследствии я ехал на одном пароходе с А.И. Гучковым, о германофильских взглядах которого я говорил выше, то мне стало ясно, что Гучков, столь непопулярный в военных кругах, был приглашён Кривошеиным лишь из-за его связей с послевоенной Германией.

Таким образом, слова Нератова о новой политике были в этом случае справедливы. Речь шла, однако, не о методах, а об изменении самого существа сазоновской политики, ибо лояльность по отношению к союзникам была отнюдь не просто методом его дипломатии.

В отношении инородцев, фактически отделившихся от России, внешняя политика Врангеля также отличалась от деникинской с её лозунгом «единой и неделимой России». Врангель, как мне сообщил Нератов, к национальному вопросу подходил «с открытыми глазами» и даже не боялся слова «федерация», говоря, что важна не государственная форма объединения России, а её сущность. Чувствовалось отсутствие у Врангеля такого педанта-государствоведа, каким был К.Н. Соколов, профессор Петроградского университета, заведующий законодательным отделом у Деникина и его личный советник по вопросам государственного права.

Новое отношение было не только к инородцам внутри России, врангелевское правительство искало и какого-то приемлемого для обеих сторон решения украинского вопроса. Впрочем, это были только пожелания, и притом крайне неопределённые. В какую практическую форму они вылились, я скажу позже. Но всё же сдвиг был огромный, так как при Деникине украинского вопроса как бы вовсе не было. Была Южная Россия, и это всё. Что касается инородцев, отделившихся после войны от России, то, принимая во внимание невозможность одновременно и борьбы с большевиками, и процесса «собирания русской земли», врангелевское правительство не желало раздражать их, как это делал Сазонов во время Версальской конференции. Если и не готовы были считать их союзниками или просто друзьями, то, во всяком случае, не желали видеть их определёнными врагами.

Конечно, Врангель, как и Деникин, не считал отделение от России Балтийских стран, Грузии, Армении безвозвратной потерей для русского государства. Но он понимал, что, занимая всего-навсего Таврическую губернию, неуместно принимать великодержавный тон в отношении новых государств, выделившихся из России. Поэтому, хотя во врангелевском окружении созревал лозунг федерации, о лимитрофах предпочитали молчать, не раздражая их фактически бесполезными протестами.

Что же, в сущности, было нового в национальном вопросе, кроме принципа федерации, впоследствии провозглашённого официально? Новым был тон примирения с фактами. Однако когда я спросил Нератова, что он думает о военном союзе Врангеля со всеми новообразованиями против большевиков, оформленном международным договором, в частности о таком формальном союзе с поляками, где предусматривался бы как удачный, так и неудачный конец войны с Советами, Нератов ответил, что так далеко Врангель идти не может. Организовать «крестовый поход» всех инородческих государственных образований против большевиков значило бросить всю Россию под большевистский красный стяг, который неминуемо станет тогда символом объединения России. Такое решение национального вопроса было бы антинациональным, и белое движение стало бы попросту авантюрой чисто классического характера.

Война с Польшей в России популярна, и эта популярность удвоилась бы открытым союзом Врангеля с поляками. В ответ на моё замечание, что военная конвенция с Польшей не должна быть обязательно открытым договором, а может быть и секретным, Нератов саркастически улыбнулся, заметив, что теперь тайных договоров нет, ибо все тотчас же становится явным.

Тогда я сказал, что фактически этот союз с поляками против большевиков существует и Врангель и поляки сражаются с Советами, но при теперешнем положении совместные военные действия без формального соглашения являются азартной игрой, исход коей далеко не известен. Может быть, выиграет Врангель, может быть, Польша, может быть, на обоих фронтах большевики. Польша имеет огромное значение для союзников, в частности для Франции, с поражением поляков последняя никогда не смирится и в крайнем случае решится на войну с Советами, а кто заступится за Врангеля, если он будет разбит большевиками?! В этих условиях, рискуя стать непопулярным в русских национальных антибольшевистских кругах, надо идти на самый действенный, самый крепкий военный союз с поляками и выбивать большевиков с помощью тех реальных сил, которыми мы сейчас располагаем, т.е. инородцев. «Клин клином вышибай», вся советская революция шла под главенством инородческих элементов, начиная с евреев и кончая латышами и эстонцами. Большевики используют и инородцев, и иностранцев (неприятельских военнопленных), антибольшевики должны идти по их стопам. Военный союз с Польшей, закреплённый участием в нём наших бывших союзников и Hinterland в лице народностей России, ныне ставших самостоятельными, — вот ближайшая задача врангелевской дипломатии.

Однако, судя по словам Нератова, процесс «поумнения» белого движения не продвинулся настолько далеко, чтобы от врангелевского дипломатического ведомства можно было ждать выработки смелого и решительного плана, способного вывести Россию на новый путь. В этом вопросе изменились лишь методы, а существо осталось тем же: Сазонов не желал договариваться ни с поляками, ни с прочими инородцами, не желали этого делать и врангелевские дипломаты. Всё, от чего они отказались, — это от бесполезного раздражения и надменно-презрительной позы Сазонова.

Удивительно, как Нератов, с которым я и тогда, и позже говорил о польских делах, успокаивался на идеологических туманностях, характерных для Струве, но неуместных для дипломата-практика. Только после разгрома Врангеля он чистосердечно признался мне, что недооценивал значение Польши в борьбе с большевиками. И это несмотря на то, что я подробно рассказывал ему о взглядах на этот вопрос В.А. Маклакова, который выразил их в столь наглядной форме.

Следующий вопрос — об отношении к большевикам. Врангелевское правительство не могло, естественно, отступить от основных положений о неприемлемости большевизма для России, однако методы должны были измениться. Нашумевшее в своё время предложение Ллойд Джорджа о конференции с участием русских антибольшевиков с большевиками рассматривалось во врангелевских кругах иначе, чем при Деникине. Абсолютное отрицание каких бы то ни было переговоров с большевиками сменилось скептическим отношением к их результатам, но возможность их не исключалась.

Струве, по словам Нератова, готов был сесть за один стол с большевиками при условии, что тут же будут находиться и представители других европейских государств, в первую очередь союзников. Большевики, конечно «нахамят» и тем самым вызовут симпатии иностранцев к антибольшевикам. Это была любимая мысль Струве — подчёркивать контраст между Советами и их противниками, он доводил её до логического конца, говоря об одновременном и параллельном существовании двух Россий — коммунистической и антибольшевистской. Под величайшим секретом Нератов сказал мне, что само назначение Струве на пост министра иностранных дел вызвано отчасти и тем, что когда-то, при основании Российской социал-демократической партии, он сидел на одном диване с Лениным. Эти неожиданные конфиденции оставляли впечатление

нет стр 542

Европа не была готова. Великие союзные державы боялись повторения Версальского конгресса, но теперь уже с участием большевиков и не примирённых с союзниками немцев, которые потребовали бы равноправного отношения к себе. Военные умонастроения были ещё слишком свежи, чтобы развернуть перед большевиками единый буржуазно-демократический фронт, а без этого такая конференция явилась бы только козырем для большевизма.

Отмечаю эти новые настроения врангелевского правительства прежде всего из-за их новизны, а также потому, что они весьма симптоматичны. Новизна заключалась в том, что в деникинское время нельзя было даже представить себе, чтобы Сазонов сидел за одним столом с большевиками, хотя бы в присутствии иностранных дипломатов, а симптоматичность — в том, что деникинское правительство до последнего момента не теряло надежды на окончательную победу над большевиками, тогда как Врангель и его окружение таких иллюзий не имели. Отсюда более скромные амбиции — параллельное существование советского и антисоветского царств, надежда на хитроумные шахматные ходы в виде конференции с большевиками и т.п.

Во всяком случае — и это было для меня новостью — Струве уехал в Париж, чтобы там дать понять, что если союзники находят это желательным и своевременным, то врангелевское правительство готово идти на переговоры с большевиками при наибольшем по возможности количестве посредников и свидетелей. Непосредственные переговоры с Советами или хотя бы переговоры через посредство одной державы исключались, ибо они были бы поняты во всём мире лишь как искренняя попытка достичь соглашения с большевиками. При этом, однако, военные действия должны были продолжаться. Прецеденты таких переговоров во время международных войн существовали (Крымская кампания 1853–1856 гг.).

Такова была новая политика Врангеля, изложение которой я выслушал от лица, столь близкого к врангелевскому правительству, как А.А. Нератов, прежний руководитель деникинской внешней политики, а ныне врангелевский посол в Константинополе. Лично для меня Нератов прибавил, что отрицательным моментом в деятельности нового правительства он считает неопределённость соотношения гражданского и военного элементов. В отличие от времён Деникина, военное окружение Врангеля считает возможным и уместным вмешиваться не только в вопросы общегосударственного характера, но и прямо в компетенцию отдельных гражданских ведомств. Кандидатуры дипломатических представителей и чисто политические переговоры с союзниками иногда обсуждаются военными кругами, и решения преподносятся затем дипломатическому ведомству в качестве совершившегося факта. Струве, к сожалению, плохо защищает ведомство и не имеет достаточно твёрдости, чтобы противостоять «генералам». То же самое происходит и со всеми другими отраслями гражданского управления в Крыму.

Военная диктатура царит не только наверху и выражается не только в том, что верховный главнокомандующий стоит во главе правительства и всех гражданских ведомств, но и в том, что всё военное окружение Врангеля считает себя выше гражданского управления. Положение получается невозможное, ибо решения исходят из военных кругов и исполняются гражданской администрацией, с которой, однако, не снимается ответственность за последствия навязанных ей решений. Ниже я укажу, насколько эти упрёки Нератова в адрес врангелевской системы были справедливы и к чему она привела. Излишне добавлять, что военное окружение Врангеля было явно не подготовлено к гражданскому управлению, а часто и просто невежественно в этой области. Подобная некомпетентность в сочетании со свойственными военным решительностью и скоропалительностью приводила к различным курьёзам и эпизодам печального свойства, примеры которых будут мною приведены в соответствующем месте. «Демилитаризация власти необходима», — закончил нашу первую беседу Нератов, любезно пригласив меня завтракать.

Состав Константинопольского посольства

По предложению Нератова я остановился в посольстве, там в первом этаже была отведена комната, причём в силу общей неразберихи, продолжавшей царить в здании посольства, где на втором этаже помещался госпиталь, казённое имущество с трудом можно было отделить от частного. По распоряжению Нератова мне была предоставлена кровать, принадлежавшая бывшему послу М.Н. Гирсу. Я поселился в посольстве, так как это было удобно для работы; даровое помещение тоже было нелишне. Вскоре, однако, я глубоко разочаровался в посольских апартаментах: оказалось, что и комната, и кровать Гирса полны дармовых жильцов, от которых не было никакого спасения. От своих коллег по посольству я узнал, что они ведут непрекращающуюся борьбу с большевиками из царства насекомых, немилосердно досаждавшими белогвардейским дипломатам, и что такова участь всего посольского здания. По-видимому, они проникали из госпиталя. Ходила легенда, что личная квартира Нератова в посольстве пользовалась экстерриториальностью, но так как я там никогда не ночевал, то не решаюсь подтвердить, насколько легенда соответствовала действительности.

Я оказался не так стоек, как прочие секретари, жившие в посольстве и ведшие в буквальном смысле окопную войну с насекомыми. Они ставили ножки кровати в сосуды с керосином, но противники падали с потолка или с помощью других военных хитростей надували молодых дипломатов. Через неделю геройских усилий я всё же оставил свою посольскую комнату и перебрался к моему дядюшке Н.В. Чарыкову в местечко Бебек, примерно в часе пути от Константинополя, где ценою ряда неудобств, связанных с удалённостью от места работы и жизнью за городом, я наконец обеспечил себе ночной покой. Таковы были условия жизни в посольстве в Константинополе при врангелевском правительстве. Я вспоминал не без иронии слова одного миллиардера, который в ответ на вопрос, кем бы он желал быть, если бы не был тем, кем есть, ответил: «Русским послом в Константинополе». Правда, у русского посла был ещё загородный дворец в Буюкдере.

Состав нашего посольства был в то время следующим. Послом был А.А. Нератов, который официально назывался начальником русской дипломатической миссии в Константинополе. Место советника посольства оставалось свободно из-за невозможности провести назначение Бока по указанным выше анекдотическим мотивам. Говорили, что будет назначен бывший советник посольства в Вашингтоне К.М. Ону, один из трёх братьев Ону (все трое — дипломаты). Это назначение, однако, ко времени моего приезда в Константинополь не состоялось.

Первым секретарём посольства был Бардашевский, знакомый мне по Петрограду чиновник дипломатического ведомства, личность чрезвычайно бесцветная, тип бюрократа, совершенно непригодного для заграничной дипломатической службы. По своему образованию Бардашевский был восточником и в 1914–17 гг. служил в Ближневосточном отделе министерства. До этого он только на короткое время был причислен к драгоманату посольства в Константинополе. Какое представление он имел о Турции, я укажу ниже в связи с вопросом о признании Врангеля.

Назначение Бардашевского на такой высокий пост произошло неожиданно. В момент смещения Деникина он сумел вдруг найти ход к Врангелю, и Нератов получил 1-го секретаря одновременно со своим собственным назначением. Протестовать не годилось, ибо Бардашевский был чиновником нашего ведомства, а задумываться в тот момент над личным составом посольства не приходилось. Из всех служащих посольства 1-й секретарь был самым неудачным. Бардашевский оказался попросту пустым местом. Он распределял по утрам бумаги секретарям, но те шли непосредственно к Нератову, ибо у каждого из них был свой круг обязанностей и 1-й секретарь в их дела не вмешивался. Никаких связей с иностранцами у Бардашевского не было, и хотя он был женат, но никого у себя не принимал, кроме секретарей посольства и чинов военной агентуры Лукомского. Зато он поддерживал связи с военными кругами, что в то время было для него весьма полезно.

Часто мы в посольстве спрашивали себя, что, собственно, делает Бардашевский, который ни одной бумаги не написал. Редактор он был никуда не годный, и составлять ноты ему не поручали. Если бы он в один прекрасный день исчез, мы попросту не заметили бы этого, так как все дела в посольстве были распределены. Не знаю, владел ли он восточными языками, но я не видел ни одной бумаги, написанной им на каком-либо из европейских языков. Нератов, будучи в царское время товарищем министра, никогда не назначил бы Бардашевского 1-м секретарём, да ещё в Константинополь.

Вторыми секретарями были П.П. Крупенский, племянник известного члена Государственной думы П.Н. Крупенского, и Рогальский. Крупенского я знал ещё по Петрограду и упоминал о нём, рассказывая о моём первом приезде в Константинополь в феврале. Он заведовал визами и сношениями по этому поводу с иностранцами. Этот отдел в Константинополе стоял неизмеримо выше, чем в Париже, престиж нашего посольства был достаточно высок и иностранцы относились к нам с должным вниманием.

Рогальский был для меня новой и, правду сказать, довольно оригинальной фигурой. В центральном управлении в Петрограде я его не помню, но он говорил мне, что видел меня там, когда во время войны приезжал в командировку из Индии. Как бы то ни было, в центральном ведомстве он не служил, а состоял в консульских должностях на Востоке. Рогальский был казначеем посольства и ведал сношениями с консульствами. Это была мрачная фигура. Мы называли его Чайльд Гарольдом русского посольства в Константинополе. Вид у него был весьма непривлекательный, язык очень злой и обращение иногда странное до резкости — одним словом, облик совсем не дипломатический. «Diseur de Bons mots, mau-vais caractere»[59], по выражению Паскаля. При всём том он владел восточными языками и даже санскритом и хорошо знал Восток. Кроме этого он превосходно владел европейскими иностранными языками, в особенности английским. Редактор он был превосходный и писать очень любил.

Однако, как ни странно, ему отвели область внутренних сношений с консульствами и принципиально не давали никакой переписки с иностранцами. Его самолюбие было уязвлено до крайности. Его мрачность усугублялась тем, что он из-за своего неприятного характера попал в категорию неудачников, совершенно при этом незаслуженно. Бардашевский, занимавший без всякого права должность 1-го секретаря благодаря случайным связям с врангелевским окружением, сознательно не желал допускать к работе Рогальского, ибо знал, что тот, служивший долго на Востоке и его прекрасно знавший, тотчас затмил бы его.

Но именно у Рогальского я получал настоящую информацию о том, что делается в Турции, так как, хотя он и не гонялся за «генералами», местных связей у него одного было больше, чем у всех чиновников посольства вместе взятых. Бардашевский и Рогальский ненавидели друг друга. Несмотря на то что первый был любезен до приторности, а второй — весьма сух и часто резок, 1-м секретарём, конечно, надо было бы назначить Рогальского, а 2-м — Бардашевского. Но бедному Рогальскому не везло.

Когда я поехал с первой курьерской поездкой в Севастополь, он мне откровенно объяснил всю невыносимость своего положения в Константинополе, где его знания не использовались и где ему не хотели давать работать, и просил меня похлопотать за него. Он мог бы работать в Севастополе в центральном управлении. Когда я сказал об этом Б.А. Татищеву, игравшему тогда роль товарища министра в дипломатическом ведомстве, тот через несколько дней ответил мне, что передал просьбу Рогальского князю Г.Н. Трубецкому, замещавшему Струве, но на неё был получен отказ. От других лиц я узнал, что сам Татищев категорически заявил Трубецкому: или Рогальский, или он, Татищев. Служить вместе с ним он не желает. Я должен был снова огорчить нашего посольского Чайльд Гарольда.

От скуки Рогальский поигрывал на бирже и сам признавался мне, что пользовался при этом казёнными деньгами, порученными ему как казначею, всегда, конечно, возмещая взятое. Обнаружилось это значительно позже, когда я взял жалованье сразу за два прошедших месяца. Рогальскому это было неприятно, он выплатил мне немедленно, но заявил, что о таких суммах, какие причитались мне, надо предупреждать заранее, ибо их может не оказаться в банке на текущем счёте. Нельзя сказать, чтобы такие занятия, как игра на бирже да ещё с казёнными деньгами, были совместимы с дипломатической службой. Руководствуясь здравым смыслом, у Рогальского нужно было бы отобрать казначейство и засадить его за дипломатическую переписку, но здравый смысл не всегда торжествует в дипломатии, как, впрочем, и в других областях государственного управления.

Активную роль в посольстве играл также князь С.А. Гагарин, сын бывшего директора Петербургского политехнического института, о котором я писал в своё время в связи с деятельностью его как секретаря ОСМИДа при Временном правительстве. Гагарин был на положении 3-го секретаря и вёл переписку административно-дипломатического свойства с англичанами и американцами. Он хорошо владел английским языком, но часто обращался к моей помощи, так как раньше ему мало приходилось писать по-английски. Всю переписку юридического характера с англичанами и американцами по-английски вёл я по своей должности юрисконсульта посольства.

Гагарин при Временном правительстве находился в Ставке главнокомандующего, в дипломатической канцелярии. Он там близко знал П.Н. Врангеля и Н.В. Муравьёва, нашего чиновника, впоследствии перешедшего к большевикам. По словам Гагарина, Врангель вместе с адмиралом М.В. Бубновым и Н.В. Муравьёвым разрабатывали штаты Добровольческой армии ещё в 1917 г., при Керенском. Поэтому переход Муравьёва в Комиссариат иностранных дел, где он скоро занял видное положение при Чичерине, становится особенно пикантным.

С Гагариным мы были хорошо знакомы по Петрограду, и мне было очень приятно встретиться с ним в Константинополе и работать вместе. Он поддерживал тесные отношения с англосаксами и собирался в случае неудачи Врангеля ехать в Америку. Помимо личного знакомства с Врангелем на положении Гагарина, питомца Петербургского политехникума, сказывалось и то обстоятельство, что у него были прекрасные отношения с его бывшим профессором Струве, чем Гагарин пользовался не для личных, а для общеполитических целей (я упомяну об этом ниже). По приезде в Константинополь я подробно рассказал Гагарину о положении нашего дипломатического ведомства в Париже, и он искренне сокрушался, слыша о парижском развале белого движения и нашего дипломатического аппарата. Он, в свою очередь, много рассказал мне о Врангеле такого, что рисовало главнокомандующего Русской армией как человека, отличающегося непомерным политическим честолюбием. Врангель, например, в деникинское время не только подготавливал военные круги к своему воцарению, но и старался через Гагарина войти в сношения с иностранцами, в особенности с англичанами, чтобы показать им, что только он сможет привести борьбу с большевиками к победному концу.

Таким образом, несмотря на свою сравнительно невысокую должность 3-го секретаря, Гагарин занимал фактически видное положение в посольстве и работал значительно больше, чем, например, 1-й секретарь Бардашевский. К чести Гагарина, обладавшего столь большими связями, надо сказать, что положение его оставалось неизменным в течение всего врангелевского периода и он никакого повышения не добивался и не получил.

В качестве причисленного к посольству был ещё П.П. Извольский, молодой чиновник нашего ведомства, недавно окончивший Александровский лицей, племянник бывшего министра иностранных дел. Очень симпатичный и работящий, молодой Извольский занимался главным образом шифром, этим неизменным занятием начинающих дипломатов всех стран. Извольский был, между прочим, внуком известной княгини Голицыной, до замужества простой цыганки, и он рассказывал нам, как бывал с бабушкой у цыган, с которыми княгиня Голицына не порывала, несмотря на своё замужество. В самой внешности Извольского, в особенности в чертах худощавого и смуглого лица, было нечто цыганское. Его отец, тоже П.П. Извольский, был в своё время обер-прокурором Святейшего синода. Политической роли в посольстве Извольский по молодости лет играть, конечно, не мог. Если ко всем перечисленным выше лицам прибавить меня в качестве юрисконсульта посольства, то этим ограничивался его штатный состав.

Не могу здесь не упомянуть об одном характерном и для посольства и для П.Б. Струве случае, о котором я узнал из уст Рогальского, игравшего в нём главную роль. В самом конце деникинского режима через Константинополь проезжал, будто бы в виде дипломатического курьера, Струве и остановился в здании посольства. В это время А.И. Щербатский уже уехал в Париж и посольством управлял Н.П. Якимов, наш консул в Константинополе, человек в дипломатических делах неопытный. После нескольких дней пребывания Струве в посольстве, когда он для получения виз в Европу отдал свой паспорт Рогальскому, последний обнаружил, что там нет ни малейших указаний не только на его качество дипломатического курьера, но и вообще на его причастность к каким бы то ни было правительственным учреждениям.

Это открытие побудило Рогальского как добросовестного чиновника обратиться к Якимову с вопросом, имеет ли Струве право пользоваться гостеприимством посольства, раз он является просто частным лицом. Якимов, удостоверившись по паспорту, что Струве никаких правительственных обязанностей не несёт, предложил ему покинуть посольство. Струве ничего не оставалось, как выехать из посольства под угрозой быть выселенным. Конечно, Якимов поступил и грубо, и бестактно, и совсем не дипломатично, хотя бы потому, что Струве не только пользовался большим влиянием в правительственных кругах Деникина, не занимая, правда, там никаких официальных должностей, но и был в 1917 г. крупным чиновником дипломатического ведомства, занимая при Милюкове должность директора Экономического департамента. Как бывший чиновник ведомства, он имел право на гостеприимство в посольстве.

Струве, тоже мало знакомый с дипломатической практикой, покорно подчинился решению Якимова и Рогальского. Прошло два месяца, и Струве был назначен министром иностранных дел. Проездом в Париж он остановился в константинопольском посольстве уже в качестве главы дипломатического ведомства. Увидев Рогальского, столь безжалостно выселившего его из посольства, и Якимова, вернувшегося снова к своим консульским обязанностям, Струве сам весьма благодушно напомнил им инцидент с выселением. Рогальский и Якимов были очень испуганы, но Струве им ничего плохого не сделал, и этот инцидент для них никаких отрицательных последствий не имел. Струве обнаружил незаурядное добродушие и отсутствие злопамятства. Не знаю, как поступили бы в таком случае профессиональные дипломаты вроде Извольского и Сазонова. А Струве в кругу своих друзей любил вспоминать этот инцидент.

Драгоманы, консулы, военные агенты

Кроме штатного персонала посольства были ещё драгоманат и нештатные канцелярские служащие. 1-м драгоманом был «князь» Гаджемуков. Его титул я ставлю в кавычки, ибо при поступлении в министерство он не называл себя князем и числился просто Гаджемуковым. Уже попав в министерство, он ещё до войны начал дело в Сенате, уверяя, что его неправильно лишили титула за участие его предков в восстании Шамиля против русских войск. Дело весьма запутанное и ко времени советской революции так и не было решено. Теперь, во время гражданской войны, Гаджемуков самовольно во всех правительственных бумагах стал именовать себя князем Гаджемуковым и был при Врангеле назначен 1-м драгоманом уже официально в качестве «князя» Гаджемукова.

Этот эпизод с титулом достаточно характеризует и самого Гаджемукова, и тогдашнее состояние нашего дипломатического ведомства. Тот же Нератов, который в царское время до окончательного сенатского решения не позволял Гаджемукову именовать себя князем, теперь официально так его титуловал. Объяснялось это тем, что Гаджемуков, знавший восточные языки, в тот момент был нужен Нератову, и тот посмотрел сквозь пальцы на стремление своего чиновника присвоить себе титул. Мы все, конечно, знали гаджемуковскую историю, но что можно было сделать, когда назначение Гаджемукова в качестве 1-го драгомана было утверждено самим Врангелем? Как я узнал потом, на место 2-го драгомана, которое до войны занимал такой видный чиновник, как доктор международного права А.Н. Мандельштам, претендовал В.Е. Беланович, знавший восточные языки неизмеримо лучше, чем Гаджемуков, и вообще бывший гораздо пригоднее его для занятия столь ответственного поста. Беланович, однако, был признан слишком молодым для 1-го драгомана в константинопольском посольстве.

Таким образом, с одной стороны, дипломатическое ведомство при Врангеле было чересчур педантично, не назначая способного чиновника на видное место из-за недостаточно высокого служебного ранга, а с другой стороны, смотрело сквозь пальцы на столь серьёзный факт, как присвоение без надлежащего права княжеского титула, и даже санкционировало его официальным актом. Я сказал Нератову, познакомившись с этой историей, что такое официальное утверждение за Гаджемуковым не принадлежащего ему княжеского титула по нашим законам равносильно дарованию титула, на что Врангель не уполномочен с юридической точки зрения. Нератов только пожал плечами и сказал, что берёт это на свою ответственность.

Между прочим, эта странная смесь бюрократического педантизма с явным беззаконием при назначении «князя» Гаджемукова вызвала возмущение даже в парижском дипломатическом ведомстве. Там собирались уже написать Нератову по этому поводу, но врангелевская эвакуация спасла Гаджемукова как владельца княжеского титула и лишила его должности.

1-й драгоман, однако, играл у нас роль самую третьестепенную даже после признания турками нашего посольства. Гаджемуков оказался энергичным только в деле присвоения себе титула, в работе же был ленив и небрежен до последней степени, его переводы официальных актов тянулись бесконечно, а для устных переговоров с турками Нератов предпочитал обращаться к Якимову, который превосходно знал турецкий язык. Той политической роли, какую в своё время играли, например, Мандельштам и вообще все 1-е драгоманы посольства, которые благодаря своему официальному положению и знанию местного языка всегда входили в непосредственное соприкосновение с турецкими политическими деятелями, Гаджемуков не играл вовсе. Его спасло то, что чисто турецкая политика в нашем посольстве была отодвинута на задний план. Всё внимание было сосредоточено на союзниках, а не на бывшей когда-то могущественной Оттоманской империи.

При драгоманате было несколько канцелярских чиновников — русских и местных левантийцев, обрусевших и носивших даже русские фамилии. Так, например, был некто Фёдоров, на самом деле грек с чисто греческой фамилией и говоривший по-русски с акцентом, но, чтобы попасть в драгоманат, ставший внезапно Фёдоровым. У нас смеялись: «Tel maitre, tel valet», при фальшивом «князе» не менее фальшивый «Фёдоров». Заведовал архивом посольства нештатный служащий Гвоздинский, а его брат был смотрителем здания. Гвоздинские были старые служащие, и хотя они не числились в штате и не были на дипломатическом положении, но благодаря тому, что они и во время войны оставались в Константинополе в составе нидерландской миссии, охранявшей русские интересы в Турции, они сохранили облик прежних служащих посольства. У них полностью осталась вся их обстановка, и они удивляли наших обедневших секретарей посольства, отдавая бельё в стирку раз в три месяца.

Впрочем, и в прежние времена нештатные служащие посольства и даже швейцар Жорж были богаче штатных секретарей, давая им в царское время большие суммы взаймы. Когда послом был мой дядя Н.В. Чарыков, этот самый Жорж отдавал ему в наём пару лошадей с очень элегантным экипажем — вещь, возможная только в условиях русской заграничной дипломатической службы.

Вне посольства, но официально ему подчинённым было наше генеральное консульство. Во главе его находился Н.П. Якимов, настолько же хороший консул, насколько плохой дипломат. Теперь он был в своей стихии, и мне часто приходилось иметь с ним дело, причём я должен засвидетельствовать его полную корректность по службе и добросовестное исполнение им своих обязанностей. Как все настоящие консулы, находившиеся на Востоке, он терпеть не мог наших военных, которые именно на Востоке склонны были вмешиваться в гражданскую компетенцию консульств и нарушать их права и привилегии. А между тем именно в это время Константинополь в его русской части был наполовину военным городом. Военный агент генерал Лукомский смотрел сквозь пальцы на всякого рода выходки своих подчинённых в отношении нашего консульства, и тогда Якимов неизменно обращался к Нератову, который улаживал конфликты в личных беседах с Лукомским.

После моего появления в посольстве Якимов, так недоверчиво отнёсшийся ко мне в феврале при моём проезде в Париж, весьма охотно прибегал к моей юридической помощи, отыскивая чуть ли не в каждом деле юридический элемент. В действительности это была просто уловка, чтобы свалить какое-либо неприятное для военных дело на руки посольства, которое, естественно, обладало большим престижем, чем консульство с Якимовым во главе. Мне волей-неволей приходилось довольно часто выступать арбитром между консульством и военными чинами, хотя в сущности «юридический элемент» дела заключался в каком-либо настолько явном беззаконии, что Якимов смело мог бы обойтись без меня. Надо, впрочем, в оправдание Якимова сказать, что наше посольство занималось больше международной политикой, тогда как Якимову приходилось заниматься житейской прозой, и наличие военной диктатуры в Крыму не могло не отразиться на поведении военных в Константинополе. Помощником Якимова был молчаливый и весьма работящий чиновник Акимович.

Генерал Лукомский размещался в здании посольства, там же была и его военная канцелярия. В одном из флигелей, прежнем помещении драгоманата, располагалась военно-морская агентура, во главе которой стоял одноглазый капитан Олег Щербачев. Из русских военных властей мне чаще всего приходилось иметь дело с ним, так как больше всего разного рода юридических дел было именно по морской части — русские торговые суда подвергались всяческим притеснениям. Случилось так, что я поселился в том же самом Бебеке, что и Щербачев, который хорошо знал моего дядюшку Чарыкова и бывал у него. Разница между нами была в том, что я отправлялся в Константинополь на службу на трамвае, а Щербачев — в своём автомобиле. Несколько раз после каких-то общих дел он подвозил меня в Бебек на автомобиле.

В сущности, он мог бы регулярно ездить со мной утром, так как время службы у нас приблизительно совпадало, тем более что автомобиль был казённый. Однако до такой степени любезности Щербачев никак не мог дойти, и, вероятно, вековой антагонизм штатских и военных чинов посольства не позволял ему быть джентльменом до конца. Само собой разумеется, Нератов тоже имел посольский автомобиль, но по крайней своей скромности пользовался им чрезвычайно редко, лишь для торжественных дипломатических визитов, тогда как Лукомский и Щербачев пользовались ими каждую минуту и при всех случаях, не исключая и загородных увеселительных прогулок. Одним словом, они вели себя как в прежнее время наши (и иностранные, само собой разумеется, тоже) посольства, а Нератов — как донельзя скромный петербургский чиновник.

Помимо перечисленного выше персонала посольства в Константинополе было немало чиновников дипломатического ведомства, которые не попали ни в штат посольства, ни в штат консульства. Среди них — прежние чиновники министерства, которые фактически бросили дипломатическую службу и перешли на другую. Например, один из молодых чиновников Среднеазиатского отдела, Олесницкий, служил в константинопольском отделении «Добровольного флота». Его карьера тогда казалась более надёжной, чем посольская или консульская да и вообще дипломатическая служба, и я полушутя-полусерьёзно просил его взять меня под своё покровительство, когда произойдёт крах Врангеля. И хотя по прежнему служебному рангу он был гораздо ниже меня, произойди этот крах врангелевского правительства в тот момент, Олесницкий мог бы оказать мне большую услугу. В материальном отношении он уже тогда был устроен лучше меня.

Подкоп под врангелевское правительство

Но были и чиновники министерства, занимавшие прежде высокие посты, а ныне жившие в Константинополе просто как частные лица. Таким был, например, В.И. Некрасов, во времена Терещенко занимавший, после ухода В.О. фон Клемма, ответственный пост начальника Среднеазиатского отдела. Нератов предложил Некрасову пост советника посольства в Константинополе, однако тот, человек вообще честолюбивый и добивавшийся в 1917 г. высокого положения, предложение отклонил. Как он мне объяснил, мотивом его отказа послужило легальное, под своим именем, пребывание его жены в занятой большевиками Одессе. Он боялся, что назначение его на должность советника посольства в Константинополе при врангелевском правительстве может вызвать репрессии со стороны большевиков в отношении его жены.

Мотив, должен сказать, малоубедительный: у каждого из нас были родные в советской России, и при мне А.В. Кривошеин говорил, что большевики сказали Ллойд-Джорджу, будто сын П.Б. Струве находится на советской службе и они его не трогали. Кривошеин указывал на коварство большевиков, чьи аргументы сильно подействовали на англичан. Если, однако, сына врангелевского министра иностранных дел не тревожили, то почему стали бы применять репрессалии против жены чиновника посольства Некрасова? С другой стороны, несомненно, в Константинополе уже тогда были негласные большевистские агенты, и они наверное знали, что Некрасов находится в Константинополе и живёт в здании посольства. Но, конечно, у страха глаза велики. Некрасов говорил мне, что ждёт скорого отъезда жены из Одессы в Константинополь и боится, что факт его назначения может этому отъезду помешать.

Как бы то ни было, если Некрасов и не захотел поступить на службу в посольство, это не означало, что он действительно полностью устранился от дел. Сам Нератов не раз советовался с ним, ибо Некрасов долго жил на Востоке и хорошо его знал, тогда как Нератов знал только петербургские архивы по восточным делам. Мне приходилось не раз бывать у Некрасова, и он со мной откровенно говорил на разные темы. Из этих бесед я понял, что Некрасов ни в малейшей мере не сочувствует направлению внешней (и внутренней) политики Врангеля и жестоко критикует линию поведения нашего дипломатического ведомства.

Некрасов говорил мне, что, к сожалению, не сомневается в крахе всего белого движения ввиду нереальности поставленной перед ним конечной цели — реставрации монархии. Он был одним из немногих чинов нашего министерства, которые возвратились на дипломатическую службу благодаря Февральской революции и были не за страх, а за совесть преданы идеям демократии и радикального обновления России. Он особенно горячо ратовал за коренную реорганизацию дипломатической службы и всего ведомства. Благодаря Некрасову в нашем министерстве был введён новый служебный формуляр, где вместо прежде обязательного перечисления сословного состояния служащего и родовых поместий отмечались учёные степени, труды и научные командировки — вопросы, представлявшиеся огромному большинству служащих министерства «нескромными».

Если принять во внимание радикальные взгляды Некрасова и его пессимистические воззрения на белое движение, то его отказ от назначения приобретал характер демонстрации и шахматного хода. Он просто не верил в прочность врангелевского правительства, но ошибочно полагал, что после победы большевиков над Врангелем Россия сбросит с себя и их, чтобы перейти к новой, демократической эре своего исторического существования. Насколько его пессимизм в отношении Врангеля оправдался, настолько же его оптимизм в отношении «демократических инстинктов» русского народа оказался ошибкой.

Познакомившись поближе с настроениями Некрасова и узнав впоследствии, что его жена так и не приехала из советской России, я убедился, что его отказ не имел ничего общего с беспокойством касательно репрессалий в отношении жены. Некрасов просто выжидал, когда падёт Врангель, как выжидал и другой мой коллега по дипломатическому ведомству — князь Л.В. Урусов. Как это ни странно, несмотря на противоположность взглядов (Урусов по рождению и воспитанию принадлежал к определённо правым), некрасовская тактика совпадала с урусовской. Здесь, в Константинополе, это было особенно заметно.

Живя в самом нижнем, подвальном этаже посольства, Некрасов в своём подполье не только занимался ожесточённой критикой нашего дипломатического ведомства, но и нащупывал себе сторонников из внешнего мира. Так, например, он мне с таинственным видом говорил, что далеко не все «генералы» сочувствуют правой ориентации Врангеля и в его окружении имеются люди демократического образа мыслей, готовые в случае краха врангелевского предприятия взять власть. Я не придавал особого значения словам Некрасова, зная его как хорошего специалиста по восточному вопросу, но сомневаясь в его сколько-нибудь обширных связях в военном мире, тем более что он никогда ни одного имени не называл и облекал все свои рассуждения на эту тему большой таинственностью.

Но впоследствии я убедился, что был неправ, недооценивая «подпольной» деятельности Некрасова. Так, например, во время моей последней поездки в качестве дипломатического курьера в Севастополь перед самой эвакуацией я вдруг встретил там Некрасова. Он пригласил меня в гостиницу «Франция» и там познакомил с целым рядом пожилых военных — действительно генералов в казацкой форме. Некрасов был очень возбуждён, что при его обычной флегме было явлением исключительным, и, представив меня окружающим, без всякого предисловия начал горячо критиковать политику Струве, говоря, что тот ведёт антибольшевистское движение к краху. «Необходимы коренная перемена внешней политики и решительный поворот всего правительства к искренней демократии. Струве должен уступить место профессиональным дипломатам демократического миросозерцания», — говорил Некрасов при явном одобрении окружающих.

Обстановка была похожа на заговор, и я чувствовал себя крайне неловко, будучи как-никак на правительственной службе и совершенно не зная окружавших меня генералов-«демократов». Беседуя с Некрасовым с глазу на глаз, я откровенно соглашался с его мыслями, но здесь надо было быть начеку, тем более что в душе я не был уверен в «искреннем демократизме» (по выражению Некрасова) присутствовавших генералов. Ввиду этого я не столько говорил сам, сколько слушал, поражаясь смелости Некрасова. Его намёки на необходимость смены руководителя внешней политики были весьма прозрачными и говорили о личных амбициях самого Некрасова. Он впервые предстал передо мной в качестве кандидата в министры иностранных дел от «демократической» части окружения Врангеля, при этом чисто военного.

Само собой разумеется, этот план мог быть осуществлён лишь в случае ухода главнокомандующего. Думаю, что, генералов-«демократов» международная политика интересовала меньше, чем вопрос о главном командовании, и, судя по серьёзности тона Некрасова и окружавших его военных, не произойди так внезапно эвакуация всей врангелевской армии, весьма вероятно, была бы предпринята решительная попытка сместить Врангеля, избрать нового главнокомандующего и создать правительство «демократического образа мыслей». Но эвакуация сделала всё это невозможным.

Когда я в Константинополе снова увидел Некрасова, он был совершенно потрясён происшедшим и не хотел даже говорить о дальнейшей борьбе с большевиками. Видно было, что он перенёс глубочайшее личное разочарование. Даже в момент Октябрьской революции 1917 г. он был в более бодром настроении, чем тогда. Эта моя встреча с Некрасовым в самом начале ноября, перед эвакуацией, задним числом раскрыла мне глаза на его отказ от службы в посольстве на столь почётном положении, какое ему было предложено, — положении советника посольства — и на всю его «подпольную» деятельность летом 1920 г. в Константинополе.

От моего помощника М.Н. Вейса, который по моему настоянию приехал в Константинополь и был в тесных дружеских отношениях с Некрасовым, я узнал, что последний самым серьёзным образом рассчитывал на смену (возможно, и в результате переворота) всего врангелевского правительства, начиная с самого Врангеля и кончая Струве, чтобы занять в новом южнорусском правительстве пост главы дипломатического ведомства и руководителя международной политики. О том же мечтал и Урусов, только, сидя в Париже, он лишь издали подкапывался под врангелевское правительство, а Некрасов работал осторожно, но настойчиво на месте и, вероятно, преуспел бы в своём заговорщическом предприятии, если бы не опоздал. Этот факт, однако, показывает, до чего неожиданна была врангелевская эвакуация как для сторонников и ближайшего окружения Врангеля, так и для его противников. К этому я ещё вернусь и приведу соответствующие фактические данные.

Соперничество военных и штатских

Среди тех чиновников, чьё пребывание в Константинополе ко времени моего приезда туда меня особенно поразило, был официальный юрисконсульт севастопольского управления иностранных дел, мой бывший начальник М.И. Догель. Он уехал из Парижа за две недели до моего отъезда и всё никак не мог попасть в Севастополь, хотя путешествовал в качестве дипломатического курьера, а курьерам, как известно, не полагается задерживаться в пути. Если Догель задержался в Константинополе несмотря на то, что в Севастополе ему не было заместителя, то, как я потом узнал, причиной тому было его желание получить то место, которое я выбрал для себя, — место юрисконсульта при посольстве.

Сибарит и человек, совершенно непригодный для серьёзной дипломатической работы, Догель, родственник Нератова, собирался под крылышком посла пожить в своё удовольствие на заграничном положении, спокойно ожидая краха врангелевской армии. Эта комбинация была расстроена моим приездом с письмом Струве. Догелю приходилось возвращаться в Севастополь, и он с большим неудовольствием оторвался от своей неизменной рюмки вермута в константинопольских кафе, где просиживал целые дни. По всему было видно, что мой приезд был для Догеля жестоким разочарованием. Но он был воспитанным человеком и ко мне относился с прежней любезностью. В моём приезде в Константинополь Догель усмотрел недоверие к врангелевскому предприятию. Он считал, что я тоже выжидаю: будет у Врангеля успех — я поеду в Россию, лопнет предприятие — вернусь спокойно в Париж. Одним словом, он видел в моей службе в Константинополе один политический расчёт, и только.

Перед своим отъездом в Севастополь он разоткровенничался до того, что, предсказывая мне почему-то блестящую будущность по дипломатической части, говорил, что без всякого стыда готов служить моим помощником, так как я по своим качествам будто бы заслуживаю высоких постов, а он сознаёт свою непригодность. Мне было неловко выслушивать эти комплименты, которые я приписывал вермуту, и я с полной искренностью отвечал, что в столь тяжёлых условиях никто из нас не может поручиться не только за свою карьеру, но и за свою жизнь.

Догель наконец уехал в Севастополь, рассказав мне, однако, ряд интересных фактов, касающихся назначения Нератова в Константинополь, фактов, почерпнутых им от самого Нератова. Оказывается, удаление Нератова в Константинополь было почётной отставкой, равно как и назначение Лукомского на пост военного представителя. Вначале предполагалось, что Нератов останется в Севастополе как руководитель внешней политики, т.е. в качестве министра иностранных дел, а Струве должен был стать министром торговли и промышленности. Но Нератов сам не пожелал занять пост министра, который несколько раз вплотную приближался к нему в течение последних десяти лет и в последнюю минуту ускользнул. Он захотел получить какое-либо заграничное назначение. Врангель воспользовался этим, чтобы удалить, в свою очередь, и Лукомского, а дабы никому из них не было обидно, обоих назначили в Константинополь. При этом Врангель лично объяснил Нератову, почему назначает его в Константинополь, столь близко от себя: если Струве не окажется на высоте положения, то его сможет заменить такой опытный профессиональный дипломат, каким был Нератов.

Из этого видно, что назначение Струве было своего рода экспериментом Врангеля, экспериментом, оказавшимся чрезвычайно удачным с точки зрения последнего, ибо Струве добился признания Врангеля французским правительством. Правда, именно политика Струве в польском вопросе погубила врангелевскую армию. Не знаю, однако, хватило ли бы у Нератова смелости встать на новый курс в этом коренном вопросе международной политики южнорусского правительства. Причиной его отказа принять портфель министра иностранных дел при Врангеле было, по словам Догеля, неверие в конечный успех врангелевского предприятия.

Я имел впоследствии возможность убедиться, что это было именно так. Беспокоило Нератова также и то, что Струве, который обязательно должен был войти в состав правительства, не скрывал своего желания заняться именно международной политикой. При этом возникло бы соперничество между Струве и Нератовым, чего последний не желал, предпочитая вообще не претендовать на первую роль при таком положении.

В настоящий момент, как говорил Догель, главное внимание Нератова было направлено на то, чтобы при ведении знакомого ему дипломатического дела не поссориться с военными властями, что было чрезвычайно трудно при вышеупомянутом дуализме гражданского и военного представительств в Константинополе. Само собой разумеется, чисто дипломатическое государственное представительство выше, чем военное. Обычно военный агент имеет свою собственную компетенцию — весьма деликатного свойства и отделённую от общедипломатического представительства. К сожалению, военный агент, как правило, берёт на себя роль добровольного доносчика и соглядатая за стоящим выше его дипломатическим коллегой, и так как в политике всякое должностное лицо чаще всего имеет свои собственные взгляды, то он в донесениях своему военному начальству критикует линию поведения посла и посланника и нередко может нанести ему значительный ущерб, а иногда и погубить.

Нератов, хотя и не был сам на заграничной службе, прекрасно знал тенденцию военных агентов вмешиваться в дела, их не касающиеся, и вредить дипломатическим представителям. Его положение, однако, осложнялось ещё и тем обстоятельством, что генерал Лукомский не только был военным агентом, который лишь за кулисами и исподтишка мог вредить ему, но носил чрезвычайно странное с точки зрения общепринятых дипломатических правил наименование «представителя главнокомандующего Русской армией». Это звание давало ему преимущество перед Нератовым: тот на положении посланника был простым представителем южнорусского правительства, а Лукомский являлся как бы представителем особы главнокомандующего, который был главой южнорусского правительства. Как известно, ранги дипломатических представителей отличаются именно по этому признаку: послы представляют особу монарха или главы государства, а посланники — лишь правительство.

В силу явной безграмотности военного окружения Врангеля в области международных отношений Лукомский был назначен представителем главнокомандующего одновременно с Нератовым, представителем южнорусского правительства, что совершенно недопустимо, ибо в одну страну не назначаются в одно и то же время представители разных рангов. Разумеется, эти дипломатические тонкости были чужды врангелевским генералам. Они наивно полагали, что дипломатическое представительство, являющееся общегосударственным, поддаётся такому же расщеплению на военное и гражданское, как функции внутригосударственного управления.

Тем не менее генерал Лукомский тотчас же усвоил ту простую истину, что Нератов — только дипломатический чиновник, а он — представитель особы главы армии и правительства, и, когда ему было надо, давал это понять Нератову, осложняя и без того запутанные отношения между военными и гражданскими властями в Константинополе. Что же касается иностранцев-дипломатов, то они этой сложной врангелевской военно-дипломатической кухни не понимали и считали Нератова, профессионального дипломата, посланником, а Лукомского — военным агентом, ему подчинённым. Разубедить их в этом было невозможно, и как Лукомский ни старался доказать им, что он на равном положении с Нератовым, если не выше его как представитель главнокомандующего, всё было напрасно. Такое положение вещей в Константинополе, наиболее близком к южнорусскому правительству дипломатическом центре, отражалось на престиже врангелевского правления, которое, по мнению иностранцев, не могло себе усвоить той простой истины, что военный агент состоит под начальством посланника, а не наоборот.

Мне, международнику и бывшему юрисконсульту министерства, ненормальность всей структуры врангелевского представительства в Константинополе бросалась в глаза, и я сказал Догелю, который тоже не мог этого не понимать, что ради престижа южнорусского правительства в глазах союзников и прочих иностранцев необходимо вернуться к нормальному положению вещей и не вносить новшества в веками установившийся международный дипломатический порядок. Турки, которые отлично разбирались в этих вопросах, посмеивались над экспериментами врангелевских генералов в дипломатической области. Догель обещал мне обратить на это внимание князя Трубецкого, заменявшего в Севастополе Струве, но искренне усомнился в том, что военные, имеющие такую силу в столице южнорусского правительства, захотят умалить значение Лукомского в Константинополе и возвысить штатского дипломата Нератова. Кроме того, все знают, что Догель является родственником Нератова, и его попытки будут поняты как интрига Нератова против Лукомского.

Догель предложил эту щекотливую миссию мне. По существу он был прав, и я действительно при первом же приезде в Севастополь объяснился по этому поводу с Трубецким, предупредив его, что говорю с ним не как доверенное лицо Нератова, а как юрисконсульт-международник. Трубецкой со мной согласился, но решил, что поднимать такой вопрос в отсутствие Струве неудобно. Таким образом, генерал Лукомский до самого конца оставался представителем главнокомандующего Русской армией, на удивление иностранцам.

Здесь надо добавить, что если родственнику Нератова Догелю не удалось пристроиться в нашем посольстве в Константинополе, то другой родственник Нератова всё-таки попал туда вопреки древнему дипломатическому правилу, согласно которому родственники главы миссии или посольства не могут занимать секретарских должностей в этом дипломатическом представительстве. Это был Веневитинов, человек немолодой, значительно старше всех нас — ему тогда было за 45. Правда, он никакой активной роли в посольстве не играл, а занимался лишь канцелярской работой самого второстепенного значения. Человек он был тихий и скромный, ничем не примечательный и имел очень небольшой ранг атташе посольства.

Наивная вера в союзников

26 мая я приехал в Константинополь, а 27-го от имени Нератова была послана телеграмма с мотивированной просьбой о назначении меня в качестве юрисконсульта в посольство. Поскольку письмо Струве было уже фактически назначением меня на эту должность, я немедленно приступил к работе в ожидании ответа из Парижа, в содержании которого ни я, ни Нератов не сомневались. В то же время, зная, увы, наши порядки в Париже, я послал частное письмо П.Н. Савицкому, чтобы он ускорил дело. Письмо, как я потом узнал от него, было написано очень кстати, ибо Струве по своей рассеянности не передал телеграмму Нератова М.Н. Гирсу, фактическому главе дипломатического аппарата, и она оставалась без движения. Спустя приблизительно четыре недели пришла наконец телеграмма Гирса от 22 июня н. ст., утверждавшая моё назначение с 27 мая в константинопольское посольство. Характерно, что эта телеграмма была подписана Гирсом, а не Струве, которому был адресован запрос, и вообще имя Струве не упоминалось, как будто министром иностранных дел был не он, а Гирс.

Из этого я понял, что подготовленный ещё до приезда Струве план передачи всей власти над заграничным дипломатическим представительством Гирсу при «живом», так сказать, министре иностранных дел осуществился. Нератов, который, по-видимому, был посвящён в этот план, не скрывал своего удовольствия. На другой день после моего приезда, когда он познакомился со всей курьерской почтой, привезённой мною из Парижа, он стал расспрашивать меня, правда ли, что Нольде занимает демонстративно враждебную позицию по отношению к Сазонову и высказывается о нём в недопустимо резкой форме. Нератов, привыкший к служебной дисциплине, не мог допустить и мысли, чтобы его подчинённые, тоже опытные дипломаты и чиновники, позволяли себе столь явно проявлять свои амбиции.

Я вынужден был подтвердить этот печальный факт и сказал, что знаю с десяток наших дипломатов, которые мнят себя кандидатами в министры иностранных дел и не могут дождаться своей очереди. Не называя имени, я рассказал Нератову, что одна дипломатическая дама (мадам Татищева) высказалась про Сазонова: «Qui est-ce?»[60]. Нератову это было неприятно, и он только выразил удовлетворение, что во главе дипломатического аппарата ныне стоит такой «лояльный» человек, как М.Н. Гирс. Слово «лояльность» в данном случае, однако, совсем не подходило, ибо Гирс, заняв фактически место Сазонова, и не думал снова уступать его последнему. Правда, они были в хороших отношениях друг с другом, но заслуга в этом была, очевидно, не Гирса, а Сазонова.

Нератов не подозревал, что этажом ниже в том же здании посольства жил готовый кандидат в министры иностранных дел — В.И. Некрасов, которому он так великодушно предлагал место советника посольства, считая это предложение по прежним служебным правилам весьма лестным. Времена изменились, и не только культ Сазонова не процветал среди бывших ближайших его сотрудников, но они сами с нетерпением ожидали своей очереди. Жизнь, однако, не благоприятствовала новым кандидатурам. Ниже я расскажу, как в связи с русско-польской войной один из этих кандидатов, наиболее смелый, — барон Б.Э. Нольде проявлял свои амбиции.

По получении телеграммы Гирса из Парижа о моём утверждении в должности юрисконсульта посольства я по старому обычаю устроил завтрак в одном из лучших константинопольских ресторанов моим коллегам по посольству, за исключением, конечно, Нератова — нашего общего начальника. Были все наши штатные чины — посольство в собственном смысле слова: Бардашевский, Рогальский, Крупенский, Гагарин, Извольский, Веневитинов и я. Это был товарищеский завтрак, на котором мы не без горечи вспоминали наше министерство в его лучшие времена и с грустью думали о будущем. Никто не верил в окончательную победу Врангеля над большевиками, но мнения касательно срока его падения расходились.

Некоторые, вроде Гагарина, например, лично знавшие Врангеля, говорили, что сам главнокомандующий не ожидает успеха от крымской кампании, но твёрдо надеется на помощь союзников. Тот же Гагарин утверждал, что ещё в 1917 г., в эпоху главного командования Керенского, у главарей Офицерского союза и будущих деятелей Добровольческой армии была неискоренимая надежда на решительную и достаточно сильную союзническую помощь. Все мои коллеги по посольству уверяли меня, что врангелевские генералы совершенно не представляют себе, как союзники могут их «бросить». Они рассматривали свою борьбу с большевиками как непосредственное продолжение войны с немцами.

Фактически так оно и было, но в глазах Европы это была только гражданская война, «внутреннее русское дело», в которое лучше не вмешиваться. Все рассуждения военного окружения Врангеля о том, что в своих собственных интересах союзники не могут допустить победы большевизма на всём протяжении необъятной России, в особенности при явной германофильской ориентации вождей большевиков, были построены на наивной вере в дальновидность и прозорливость европейских союзных дипломатов в русских делах. Я, только что приехавший из Парижа, не мог не противопоставить этим необоснованным надеждам жестокую прозу европейского равнодушия к судьбам России, положившей три с половиной миллиона людей в мировой войне.

Впоследствии Струве говорил мне то же самое об этих иллюзиях относительно союзников у генералов Врангеля, которые он тоже стремился разрушить, но не мог. По его словам, не будь этих иллюзий, Врангель не допустил бы эвакуации, а продолжал бы сопротивляться большевикам. Может быть, результат был бы тот же, но такой гигантской эвакуации, похожей на исход, никогда бы не случилось, равно как и последующих галлиполийских надежд на какую-то «русскую армию», которую-де союзники бросят либо на Одессу, либо на Кубань, либо на Кавказ.

Военная диктатура заключалась не только в том, что главой правительства был генерал, но и в том, что политикой распоряжались ближайшие сотрудники Врангеля, тоже военные. Врангель так же мало доверял штатским дипломатам, как Вильгельм II не верил при начале войны 1914 г. своим послам вроде князя Лихновского в Лондоне. Мы все, тогдашние чины посольства в Константинополе, с ужасом констатировали глубочайшее заблуждение врангелевских военных кругов касательно союзников и Европы, но не могли, конечно, предполагать, что эти заблуждения станут причиной катастрофы врангелевской армии.

Отношения с Турцией

Первым крупным делом, которым мне пришлось заняться в посольстве наряду с ворохом текущих дел юридического свойства, был вопрос о признании нашего представительства со стороны Оттоманской Порты.

Севрский мир с Турцией был свершившимся фактом, однако были всякие, весьма притом существенные, «но». Эти «но» заключались в том, что, в сущности, Турция не столько была разбита союзниками, сколько сама пожелала мира. По инерции, под влиянием грандиозного краха всей габсбургско-гогенцоллернской эпопеи, в связи с поражением Болгарии Турция тоже перестала воевать. Севрский трактат расчленил и уничтожил бывшую Оттоманскую империю, оставив собственно Турцию. Если бы Россия участвовала в составлении этого акта, он был бы ещё более неблагоприятен для турок, так как Анатолия, например, отошла бы к России и Чёрное море стало бы фактически русским озером из-за обладания Царьградом. Одно это обстоятельство открывало перед Россией такие блестящие перспективы, что Англия, например, не могла в душе не радоваться отсутствию представителей России на Севрском конгрессе. Этот конгресс отвечал всем самым смелым надеждам союзников в турецком вопросе. Правда, за Россией (как и за САСШ) было оставлено место в Высшей контрольной комиссии по Черноморским проливам, но какая это была жалкая уступка после договора 1915 г., по которому весь Константинополь, Босфор и Дарданеллы должны были стать русскими! К этому надо добавить то, о чём широкая европейская публика вообще не знает: все турецкие силы на малоазиатском побережье Чёрного моря были совершенно разбиты нашим Черноморским флотом. Таким образом, если все попытки союзников взять Дарданеллы кончились неудачей, то Россия действительно как на море, так и на суше нанесла Турции тяжелейшие поражения — в который раз! Теперь Россия, географически самая близкая к Турции великая держава, не участвовала в Севрском акте, расчленившем эту страну.

Однако не только отсутствие России в Севре было слабым местом мирного договора с бывшей Оттоманской империей. Как тогда метко острили, весь Севрский трактат напоминал севрскую фарфоровую вазу, которая при первом толчке должна неминуемо разбиться. Удивительно, что французские дипломаты, традиционно отличавшиеся вкусом и остроумием, допустили такую символическую оплошность, подчеркнув хрупкость мира с непобеждённой по существу Турцией ещё и тем, что назвали этот мирный договор Севрским. Бесчисленные остроты на этот счёт, слышанные много раз из уст иностранных дипломатов в Константинополе, оправдались в самом скором времени, когда по наущению англичан началась греко-турецкая война, закончившаяся победой турок и приведшая к пересмотру Севрского мира, который в 1923 г. был заменён Лозаннским договором.

Из всех документов тогдашнего времени и из свидетельств людей, хорошо знавших Турцию, мне было ясно, что главным препятствием для осуществления Севрского акта было именно то обстоятельство, что в военном отношении турки не были побеждены. Психологии побеждённых у них не было, и они ждали только момента, чтобы с оружием в руках вернуть себе то, что на бумаге было у них отнято. С другой стороны, как я отмечал в начале моих записок, ни Англия, ни Франция не могли содержать на Ближнем Востоке сколько-нибудь значительные военные силы, чтобы силой оружия заставить Турцию примириться с Севрским трактатом.

Каково же в этот момент было положение врангелевского правительства по отношению к Турции? Севрский трактат не был подписан ни одним русским представителем — ни советским, ни антибольшевистским, следовательно, для Врангеля он не был обязательным. В этом была положительная сторона, ибо ответственность за этот акт ложилась на южнорусское правительство. Однако, турки понимали, что, присутствуй на Севрском конгрессе русский делегат, этот акт был бы для них ещё тяжелее, ибо тогда Константинополь пропал бы для них безвозвратно вместе с Черноморскими проливами, равно как и Анатолия, не говоря уже об Армении, которая и без того по Севрскому миру фактически отделялась от Турции.

Турки не могли не видеть во Врангеле как носителе идеи Великой России с её вековечным стремлением к тёплому морю своего потенциального врага. Но в данный момент какую угрозу могли представлять для Турции врангелевская армия и флот? Совершенно никакой! Следовательно, опасения по поводу будущей Великой России имели лишь отдалённое, академическое, так сказать, значение. Турции в её тогдашнем положении не к чему было увеличивать число своих врагов, равно как и Врангелю. Это была политическая почва, на которой можно было договориться.

Юридически нам необходимо было так или иначе оформить наши отношения, хотя бы из-за наличия большого числа русских подданных в Турции, главным образом в Константинополе. Капитуляции, как известно, были отменены турками ещё в начале мировой войны декретом 1914 г. По Севрскому трактату, однако, капитуляции восстанавливались, т.е. по-прежнему европейцы-христиане должны были судиться не в турецких судах, а в своих консульских. Мы не могли допустить, чтобы русские подданные были париями среди других европейцев и судились наравне с туземцами в турецких судах. Такое положение было бы недопустимо и даже непонятно и для турок, привыкших смотреть на русских как на своих самых могущественных и опасных соседей. До такой степени уронить престиж русского имени в Константинополе, который сам-то должен был стать русским, было бы совершенно непростительным со стороны нашего посольства.

Но, чтобы избежать этого, необходимо было добиться признания турками врангелевского правительства, хотя бы на положении правительства de facto. Турецкое правительство должно было не только определить своё принципиальное отношение к Врангелю и южнорусскому правительству, но и гарантировать русским подданным такие же права, как и союзным подданным в Турции. Если бы врангелевское правительство было юридически признано союзными государствами, мы могли бы попросту нажать на Турцию через них и потребовать себе равных прав с другими европейцами. Но в тот момент правительство Врангеля ещё не было признано даже Францией, а выжидать этого признания (которое к тому же могло и не состояться) было невозможно, учитывая местную обстановку. Деникинская эвакуация наводнила Константинополь русскими подданными, и надо было так или иначе урегулировать их правовое положение.

На основании прецедентов и по примеру союзных государств я подготовил схему восстановления наших консульских судов, во всяком случае, в пределах Константинополя как крупнейшего турецкого центра, где было наибольшее количество русских. К моему удивлению, Нератов нашёл мой проект слишком умеренным. Оказывается, в среде безработных русских юристов, где было много судейских чинов разных рангов вплоть до сенаторов, возникла мысль ни больше ни меньше как устроить в Константинополе не только консульский суд с апелляционной инстанцией в посольстве, как было раньше, но и окружной суд, и судебную палату, и даже кассационное отделение нашего Сената. Этот проект, как ни странно, встретил сочувствие Нератова. Он явился плодом незаконного пребывания в Константинополе Догеля, который, дабы зацепиться в вожделенном Царьграде, пошёл на компромисс со своей юрисконсультской совестью и затеял этот гигантский проект восстановления на турецкой (следовательно, иностранной) почве чисто русских судебных учреждений вплоть до Сената.

Нератов одобрял этот проект, по-видимому, из желания угодить видным членам константинопольской русской колонии, наседавшим на него. Аргумент, им приводимый, был в высшей степени замечательным и симптоматичным. Нератов заявил, что мы должны приготовиться к исчезновению Врангеля и его правительства с русской территории и выторговать у турок максимум возможного в настоящий момент. Это уже было предвосхищение будущей эмиграционной эпохи.

Я решительно воспротивился названному проекту, который в напечатанном на машинке виде был преподнесён Нератову и фактически являлся контрпроектом по отношению к моему составленному согласно статусу граждан других европейских государств и в соответствии с условиями Севрского мира. Нератову я сказал, что, конечно, русским юристам в Константинополе не возбраняется составлять какие угодно проекты, но принимать их всерьёз нельзя. Во-первых, ни турки, ни союзники никогда не согласятся на деятельность в Константинополе русских трибуналов с такой широкой компетенцией; во-вторых, во врангелевских кругах в Севастополе такой проект будет справедливо понят как желание заживо похоронить южнорусское правительство. Последнее не согласится с умалением своей власти и автономией русских судов в Константинополе.

В самом деле, максимум, на что мы могли рассчитывать, — это на уравнение в правах русских подданных с прочими иностранцами, но достигнуть такого положения, какого мы никогда не имели и в царское время, т.е. в апогее нашего влияния в Турции, теперь, когда южнорусское правительство фактически распоряжается лишь одной Таврической губернией, — просто фантазия. В возникновении подобных проектов я видел только беженскую мегаломанию, подобно тому как в Париже занимались писанием будущей русской конституции.

Нератов не ожидал, по-видимому, от меня такого отпора и спросил, что же будет с русскими консульскими судами после краха врангелевского предприятия и куда посылать тогда преступников, совершивших тяжкие преступления, раз Россия будет закрыта. Я ответил, что в этом случае придётся так или иначе войти в сношения с иностранными государствами, т.е. союзниками, как господами положения на Ближнем Востоке или, например, с Лигой Наций, но осуществлять в Константинополе самостоятельную судебную власть с неограниченной компетенцией без русского правительства на территории России невозможно.

Как ни старался я убедить Нератова в фантастичности проекта наших константинопольских юристов, мне это не удалось, и Нератов мне сказал, чтобы я составил по этому поводу подробное донесение в Севастополь с двумя проектами — вышеуказанным и моим собственным. Я настоял только на том, чтобы мой проект пошёл как проект посольства а другой — как «проект группы местных русских юристов». Так я и сделал, прибавив к моему проекту обширную докладную записку с подробным перечислением всех наших прецедентов, с описанием прежнего положения русских консульских судов в Турции и положения союзных подданных после Севрского трактата.

Впоследствии мне пришлось в Севастополе, в нашем управлении иностранных дел, давать объяснения по поводу пресловутого «проекта группы местных русских юристов», вызвавшего возмущение севастопольского управления юстиции, которое увидело в нём, как я и предсказывал, выражение полного недоверия к власти южнорусского правительства. Мне пришлось у нас в управлении раскрыть всю историю возникновения этого злосчастного проекта, и Догель, который был тут же, торжественно отрёкся от него, заявив, что «так далеко он не шёл». Проект этот, естественно, был провален и был принят мой, причём меня просили передать Нератову, чтобы подобных проектов ни под каким видом больше не присылали. А между тем сколько времени было потеряно, так как Нератов не хотел начинать переговоры с турками до тех пор, пока этот весьма, правда, существенный вопрос не будет выяснен.

Морская база в Константинополе

Другой вопрос, который тоже надо было поднять перед турками, касался нашей морской базы в Константинополе, которую мы учредили по примеру союзников. Это дело было очень важным и щекотливым. Как случилось, что союзники разрешили нам устройство морской базы в Константинополе, я не могу сказать, так как ко времени моего приезда она пользовалась полным равноправием с союзными морскими базами. Нет сомнения, что это был большой прогресс, и для нашего Черноморского флота оказалось чрезвычайно выгодным то обстоятельство, что в Босфоре и Дарданеллах мы пользовались при Врангеле полным равноправием с союзниками. При переговорах с турками нам, однако, было необходимо формальным актом закрепить это фактическое положение, ибо у союзников их учреждения юридически основывались на Севрском трактате, мы же устроили морскую базу захватным порядком.

Вместе с положительными сторонами проявились, к сожалению, и отрицательные: штаты морской базы разбухли до чудовищных размеров, огромное количество служащих буквально не знало, чем заняться, и потому выдумывало всякие стеснительные правила касательно русских торговых судов, которые по нашему консульскому уставу, не знавшему подобного учреждения, были подчинены нашему генеральному консульству. Возник конфликт компетенций — консульства и военно-морской базы, во главе которой стояли сплошь морские офицеры, совершенно незнакомые, очевидно, с международным морским торговым правом и обычаями. Путаница поднялась невообразимая, и мне вместе с Н.П. Якимовым пришлось изобрести modus vivendi для нашего консульства и морской базы.

Всё это было сопряжено с огромной потерей времени и нервов, так как хотя морской агент капитан 2-го ранга О. Щербачев был подчинён Нератову, он почему-то втягивал в конфликт генерала Лукомского как представителя главнокомандующего. Наконец, была назначена особая комиссия из представителей консульства и морских властей, где мне пришлось играть роль докладчика и автора новых правил по разграничению компетенций. За образец я взял соответствующие правила союзных консульств, где, однако, существовали разные формулировки сообразно особенностям каждого законодательства. Таким образом, я не мог механически применить уже готовые правила, а должен был принять во внимание наш консульский устав и особенности нашего торгового морского права. Когда правила были составлены и после длительного обсуждения приняты, то окончательный акт был подписан не только всеми членами комиссии, в том числе Щербачевым и Якимовым, но и Нератовым и Лукомским.

Всё это дело в нормальных условиях было бы разрешено властью посла с донесением об этом центральному правительству и вообще никаких трений не могло бы вызвать, а здесь решалось таким громоздким и совершенно неправильным с формальной точки зрения образом. В самом деле, где это видано, чтобы посол подписывал какой-то modus vivendi с военным агентом того же государства? А между тем отношения Лукомского и Нератова во многом напоминали отношения двух представителей враждующих держав. Такова была оборотная сторона военной диктатуры Врангеля в дипломатическом ведомстве. Подписание новых правил совершилось к большому удовлетворению обеих сторон, так как означало конец тягостного периода совершенно ненужных препирательств между консульством и нашими моряками. Нератов настолько умилился тем, что обе стороны остались довольны, что прочёл мне целую лекцию о дипломатическом искусстве, которое, по его словам, заключается в том, чтобы найти такое решение, которым остались бы довольны одновременно обе враждующие стороны.

Этим, однако, не был исчерпан вопрос о константинопольской морской базе. Позже, когда я очутился в Севастополе и в нашем управлении иностранных дел подробно рассказал о modus vivendi и трениях консульства с морской базой, Б.А. Татищев, главное лицо после князя Трубецкого, слушавший меня с большим вниманием, в тот вечер был у Врангеля и сообщил ему с моих слов о положении вещей с морской базой в Константинополе. Тот, оказывается, уже имел сведения о беспорядках на базе и огромном штате её служащих и, недолго думая, взял да и приказал её уничтожить. Это решение было принято уже после моего отъезда в Константинополь и произвело там страшный переполох.

Я не мог предполагать такой импульсивности главнокомандующего и если бы знал, что мои слова будут поняты таким странным образом, то воздержался бы от рассказа в Севастополе о своих впечатлениях. Всё это опять-таки свидетельствует о крайне ненормальном положении вещей, ибо Врангель принял решение о закрытии базы на основании сведений о происходящих там злоупотреблениях. Это всё равно, как если бы министр юстиции, узнав о беспорядках в каком-нибудь суде, просто закрыл его! Мне же самому пришлось писать в Севастополь подробное донесение и доказывать, почему именно нельзя совсем закрывать морскую базу, а нужно только её реформировать. Трудно себе представить, что было бы с Россией, если бы Врангель со своими генералами захватил власть во всероссийском масштабе!

Самоизоляция российских дипломатов

Как я отмечал выше, мне пришлось вскоре после приезда переселиться из нашего посольства к моему дяде Н.В. Чарыкову под Константинополь, в пригородное местечко Бебек, соединённое со столицей трамваем. Название «Бебек» напоминало Бельбек под Севастополем, где была наша дача, и жил я буквально как у себя на даче. Трамвай из Бебека в Константинополь шёл около часа. К 10 часам утра я был в посольстве и возвращался назад часам к восьми, а иногда и позже.

Трамвайный путь был весьма живописен — мимо султанских дворцов, и мне не раз приходилось ехать в экзотической компании султанских евнухов-негров. Силуэты дворцов в мавританском стиле из бледно-розового мрамора на фоне совершенно лазурного олеографично-бирюзового константинопольского неба и тёмно-синих волн Босфора производили сказочное впечатление, и путешествие казалось страницей из «Тысячи и одной ночи». Только прозаическое дребезжание трамвая и неизбежные фигуры европеизированных левантийцев, а также формы английских солдат являли собой резкий контраст с турецкой поэтической экзотикой. Неизменные чадры на лицах женщин были последним символом настоящего Востока.

Н.В. Чарыков жил в маленьком домике в Бебеке со своей семьёй. Несмотря на то что он теперь никакого правительственного поста не занимал, а служил в одном из русских банков в Константинополе, у него сохранялись большие связи. Я занимал в его доме единственную комнату, где ночевал, днём она служила гостиной. Там на всех столах были расставлены портреты с собственноручными надписями монархов, при которых Чарыков был в своё время аккредитован, кроме, конечно, султана Магомета V, при котором он был послом, ибо султаны своих изображений никому не жалуют. Над моим диваном висела турецкая золотая материя с изображением Стамбула и Золотого Рога, прикреплённая с одной стороны медальоном Наполеона I, а с другой — Пушкина, должно быть, потому, что для обоих Константинополь остался недосягаемой мечтой. С дядей мы встречались лишь по вечерам (он не часто заходил в посольство) да ещё по воскресеньям. Но и этого мне было достаточно, чтобы узнать много интересного о тогдашнем положении Турции.

Чарыков не только поддерживал отношения со всеми союзными дипломатическими представителями и видными турецкими деятелями, но его несколько раз за время моей службы в посольстве вызывали к турецкому наследнику престола. В заранее определённое время подъезжал придворный экипаж и на великолепных настоящих арабских лошадях увозил Чарыкова на несколько часов во дворец к наследному принцу. Как мне говорил дядя, наследник советовался с ним по вопросам международной политики. Более подробно я его не расспрашивал, ибо, само собой разумеется, такое высокое доверие будущего султана и халифа всех правоверных мусульман оказывалось на условии полной секретности.

Благожелательное отношение к дядюшке заходило настолько далеко, что моей кузине, восемнадцатилетней барышне, только что кончившей гимназию в Севастополе, наследный принц предложил обучать его русскому языку на условиях в денежном отношении чрезвычайно выгодных, с предоставлением для неё даровой казённой квартиры в самом дворце. Дядя, однако, после семейного совета предложение отклонил, опасаясь старовосточных турецких нравов. Но само желание наследника обучаться русскому языку в сочетании со знаками внимания к дядюшке, жившему в Бебеке как частное лицо, свидетельствовало о русофильстве турецких придворных кругов — и это сразу после столь кровопролитной войны Турции с Россией!

Само собой разумеется, что ни Нератов, ни Лукомский вовсе не знали никого из турецких деятелей и поддерживали лишь совершенно официальные отношения с союзными представителями. Мне приходилось довольно часто завтракать у Нератова, так как он по дипломатическому обычаю приглашал к своему столу по очереди секретарей и чинов посольства, но я ни разу не встретил у него ни одного иностранного дипломата, тогда как по воскресеньям у Чарыкова собирались или за завтраком, или за чаем чины английской, французской, итальянской и американской миссий. К слову, когда подавалась водка, иностранцы неизменно пили её маленькими глотками, как ликёр, в течение всего обеда.

Нератов дипломатического салона в обычном смысле слова не имел и избегал его сознательно (так по крайней мере говорил он мне сам) ввиду неопределённости положения Врангеля. После признания Врангеля был лишь раз устроен дипломатический чай для союзников, и этим дело ограничилось. Думаю, что из Нератова не вышел бы посол в настоящем смысле слова, ибо ни у него самого, ни у его добрейшей супруги Варвары Владимировны, прежней казанской помещицы (урождённой Молостовой), не было никакого вкуса к светской жизни. «Неопределённое положение Врангеля» как раз требовало общительности и особой тщательности в личных отношениях с иностранцами, и поскольку это всё же была скучающая публика, всегда готовая откликнуться на любое приглашение, то, думаю, к Нератову точно так же ходили бы иностранные дипломаты, как и к частному лицу Н.В. Чарыкову.

Разница здесь заключалась в самом типе русских дипломатических чиновников. Чарыков был представителем заграничного русского дипломатического типа (как Извольский и Сазонов), а Нератов — дипломатом петербургской формации, чиновником-бюрократом. Конечно, если бы вместо Нератова в Константинополе был Чарыков, то дела с Турцией у Врангеля пошли бы неизмеримо лучше. Но Чарыков с Нератовым были в хороших отношениях, и даже судьба их была в чём-то сходна: оба были царскими товарищами министра иностранных дел, и оба попали в Константинополь послами, только первый — во времена Николая II, а второй — при П.Н. Врангеле.

С Чарыковым мне пришлось бывать не только в европейских дипломатических домах Константинополя, но и в местных, турецких. Однажды, например, я был со всем семейством Чарыковых в гостях у бывшего военного министра. Принимал нас сам хозяин дома, причём женская половина оказалась по традиции закрытой для мужчин. Только потом, вечером, на гулянье по случаю праздника байрам вся семья турецкого сановника отправилась вместе с нами и показывала нам, как турки празднуют байрам. Мы долго наблюдали за ритмичным военным танцем, весьма однообразным, кстати сказать, но возбуждающим и воинственным. Музыка была соответствующая, тоже однообразная и возбуждающая. Молодые мужчины танцуют группами по четыре-пять человек в одну колонну — зрелище чисто восточное. Мне было интересно посмотреть на эту экзотику, а видя отношение к нам наших милых турецких хозяев, я понял, что Чарыкову удалось за время своего посольства завязать прочные и широкие знакомства с местными турецкими кругами.

Когда пришла телеграмма из Парижа о моём назначении, я сказал Нератову, что собираюсь поехать в Севастополь в качестве дипломатического курьера сроком недели на три, чтобы повидать там своих родных и узнать, каково положение их в Крыму. Так как при первом же моём свидании с Нератовым в Константинополе у нас было условлено, что я по оформлении моего положения поеду курьером в Севастополь, то для него моё желание не было сюрпризом и он согласился, попросив, однако, подождать несколько дней, чтобы выяснить результаты переговоров в деле о признании нас турками.

Я, конечно, вынужден был согласиться, и здесь произошёл анекдотический случай, характеризующий, увы, уровень дипломатических познаний чинов нашего посольства. В моём присутствии наш 1-й секретарь Бардашевский позвонил в Порту, в Министерство иностранных дел. Ему сказали, что там никого из чиновников нет. Он изумился и спросил почему. Ему ответили, что все на селямлике — это было в пятницу утром, когда султан в присутствии всего правительства и дипломатического корпуса отправляется в Стамбул в мечеть на богослужение. Бардашевский был весьма сконфужен, так как разговор по телефону происходил в присутствии всего состава посольства и он обнаружил таким образом своё элементарное незнание местных условий. Само собой разумеется, в прежнее время и сам Бардашевский присутствовал на селямлике в составе нашего царского посольства, но ко времени Врангеля посольство уже было так оторвано от общедипломатической жизни, что позабыло о том, что у мусульман праздничный день — пятница и бывает торжественный селямлик. Когда Бардашевский ушёл, мы все не могли не посмеяться над дипломатической неудачей нашего 1-го секретаря.

Нератов, приказавший Бардашевскому позвонить в Порту, был настолько рассержен этим пустячным, но столь характерным эпизодом, что в тот же день послал телеграмму в Париж об ускорении приезда К.М. Ону, назначенного советником посольства, но почему-то медлившего с отъездом из Парижа. В наших глазах после этого прискорбного случая Бардашевский потерял всякий авторитет. На другой день он возобновил попытку снестись по телефону с Портой и в понедельник торжественно отправился с драгоманом в Министерство иностранных дел, чтобы условиться о приёме Нератова великим визирем.

Порта признаёт Врангеля de facto

Этот приём состоялся ещё до моего отъезда в Севастополь. Нератов, в чёрном сюртуке и по обыкновению сильно волнуясь, отправился к первому министру Порты. О своём приёме Нератов рассказал следующее.

Великий визирь, прекрасно говоривший, конечно, по-французски, принял его с восточной любезностью, но с явным недоумением. Прежде всего он спросил Нератова, кого тот представляет. Когда было названо южнорусское правительство с его главой генералом Врангелем, великий визирь потребовал подробного описания территории, им занимаемой. Узнав, что Врангель занимает одну лишь Таврическую губернию, он сказал, что, значит, речь идёт о «крымском правительстве», нечто вроде кавказского Азербайджана. Он спросил Нератова, признают ли его правительство большевики, владеющие всей Россией. На этот полунаивный-полуиезуитский вопрос Нератов ответил, что признают, ибо находятся с ним в войне.

Великий визирь поднял брови и в упор спросил Нератова, как Врангель осмеливается воевать с целой советской Россией, неужели он не боится большевиков? Нератову пришлось объяснять (без всякой, впрочем, веры в свои объяснения), что большевики одновременно воюют с Польшей и что внутреннее положение их непрочно. Историческая обстановка напоминала союз Польши с Крымским ханством против Москвы в прежнее время, но современное положение не вязалось с затеями врангелевского правительства, и опытному турецкому дипломату, привыкшему с почтением и страхом относиться к могущественному северному соседу, трудно было усвоить планы и намерения маленького крымского правительства, подобно Давиду напавшего на советского Голиафа.

Наконец, после длинных нератовских объяснений великий визирь пожелал узнать, кто такой сам Нератов, и был поражён, как тот мог оставаться товарищем министра сначала царского правительства, потом Временного и затем при белых правительствах в гражданскую войну. Когда Нератов заявил, что он служит не правительству, а государству, то великий визирь совсем удивился и смотрел на Нератова широко раскрытыми глазами. При всей образованности турецкому государственному деятелю государство представлялось в том же виде, как и Людовику XIV, заявившему, как известно, что государство — это он сам.

После этого великий визирь спросил Нератова, чего тот хочет от турецкого правительства. Нератов ответил: установить дипломатические отношения с южнорусским правительством, признать за нашей дипломатической миссией все дипломатические права и привилегии, а за нашими подданными в Константинополе и Турции — все права, предоставленные европейцам по Севрскому трактату, в частности касательно консульских судов и изъятия из-под турецкой юрисдикции наших подданных. При этом по последнему пункту Нератов сказал, что речь, в сущности, идёт только о консульском суде в Константинополе, где, кстати сказать, фактически властвовали союзники. Нам, однако, необходимо было согласие турецкого правительства, главным образом с точки зрения будущего. Исчезни, положим, правительство Врангеля и стань Константинополь затем чисто турецким городом, картина сразу переменится. Именно сейчас надо было пользоваться нахождением на территории России антибольшевистского правительства, чтобы обеспечить права будущих русских эмигрантов.

Великий визирь расчленил просьбу Нератова на несколько пунктов — по его выражению, на политическую и юридическую. Политически правительство султана не желало вмешиваться во внутренние русские дела и намеревалось сохранять полный нейтралитет в гражданской войне. Никакие дипломатические сношения политического характера с правительством Врангеля невозможны, Порта не может послать своего представителя в Севастополь и аккредитовать при себе Нератова в общепринятом смысле слова, т.е. путём торжественного приёма у султана и зачисления в дипломатический лист наравне с иными представителями иностранных государств. Великий визирь, однако, соглашается признать за нашей фактически существующей дипломатической миссией все дипломатические права и привилегии, установленные для дипломатических представителей, вплоть до дипломатических паспортов, виз, освобождения от таможенного досмотра и т.д. За нашим консульством он готов признать те же права, что и за иными европейскими консульствами, вплоть до образования консульских судов, но в пределах Константинополя. Что же касается азиатской Турции, то это вопрос особый и учреждение там консульств и консульских судов может иметь место лишь с особого разрешения турецкого правительства.

За нашими подданными в Константинополе и Турции великий визирь также готов признать все права, признанные за остальными европейцами, и, если Нератов этого хочет, Порта может разослать соответствующий циркуляр своим властям. Если каким-либо русским подданным было бы совершено преступление уголовного характера в азиатской Турции, турецкие власти направят преступника прямо в Константинополь. Вот всё, что может сделать Порта. Великий визирь повторил, что никаких деклараций международного свойства по поводу врангелевского правительства он делать не будет, ибо, как бы эта декларация ни была составлена, её поймут как вмешательство Турции в русский вопрос.

Нератов ответил, что его совершенно удовлетворяет ответ великого визиря и он сообщит о нём своему правительству, не ожидая присылки копии циркулярного приказа великого визиря своим властям касательно нашей дипломатической миссии, консульства и наших подданных в Константинополе и Турции. Кроме того, Нератов просил разрешения обращаться по текущим делам в Порту наравне с прочими миссиями. Великий визирь ответил: «Это само собой разумеется, мы признаём вас наравне с другими европейскими дипломатическими представителями, но только без аккредитования при султане и занесения в наш официальный дипломатический лист; во всём остальном и ваша миссия, и ваши подданные будут иметь все права европейских представителей и подданных». На этом закончилось свидание Нератова с великим визирем.

Нератов немедленно по приезде в посольство вызвал меня и спросил, что я думаю по поводу этого первого дипломатического контакта и может ли это быть названо с международно-правовой точки зрения признанием de facto правительства Врангеля. Я ответил, что, согласно международному праву, признание de facto может иметь самые разнообразные формы, начиная от торжественной декларации, посылки и приёма дипломатических представителей до молчаливого признания данного правительства путём фактических деловых сношений с ним, признания его паспортов, фактического признания прав его подданных наравне с другими иностранцами, допущения с ним торговых сношений, хотя бы и без всяких специальных договоров по этому поводу, и т.д.

В данном случае, если великий визирь исполнит свои обещания, признание de facto врангельского правительства, безусловно, налицо даже без установления прямых дипломатических сношений. Это выражается в общении признавать на деле дипломатические и консульские прерогативы нашей миссии и консульства в Константинополе, а также уравнять наших подданных со всеми прочими европейцами. Тот факт, что Турция не пожелала установить дипломатические отношения, никак не связан с вопросом о признании, а относится к области чисто международной политики. Так, например, после русско-японской войны японское правительство пожелало иметь в Константинополе своего посла и консульское представительство, а Порта отказала японскому правительству, найдя, что подобное излишне, ибо не вызывается насущными потребностями. Из этого, однако, не вытекает, что Порта отказала японскому правительству в признании. С другой стороны, врангелевское правительство ни в малейшей мере не заинтересовано в том, чтобы иметь турецкого представителя в Севастополе или же обязательно настаивать на представлении Нератова султану на торжественной аудиенции с вручением верительных грамот. Важно лишь то, что великий визирь признаёт за нами все те дипломатические и консульские права, какие даны союзникам и прочим иностранным подданным по Севрскому трактату.

Правда, на основании изложенного разговора Нератова с великим визирем трудно претендовать на получение вакантного места русских представителей в международной контрольной комиссии по Черноморским проливам, но это опять-таки связано не с признанием правительства Врангеля, а с подписанием Севрского трактата. Лишь после подписания этого трактата русское правительство могло бы иметь своих представителей в названной комиссии. Зато наша морская база теперь имеет юридическое значение в глазах не только союзников, но и турок, что опять-таки важно для нашего будущего положения в Черноморских проливах.

В общем, я от души поздравил Нератова с удачным началом наших дипломатических сношений с Портой. Это было первое (если не считать славянской Болгарии) официальное сношение антибольшевистских правительств с нашими прежними врагами. Я спросил Нератова, шла ли речь о Севрском трактате и нашем положении в связи с окончанием мировой войны. Нератов сказал, что в самом начале разговора он заметил, что Россия не подписала Севрский трактат и настоящие послевоенные русско-турецкие отношения могут регулироваться лишь на основании новых международных соглашений. В частности, Севрский трактат не может, очевидно, быть обязательной основой русско-турецких отношений. Это заявление Нератова, по его словам, было воспринято визирем с большим удовлетворением.

Нератову великий визирь понравился своим европейским обращением, сочетающимся с восточной любезностью. Видно было, однако, что он мало осведомлён (или делал вид, что мало осведомлён) о нынешнем состоянии русского вопроса, хотя сравнение врангелевского правительства с печальной памяти кавказским Азербайджаном было весьма ядовитым выпадом против Врангеля. Последний, наверное, обиделся бы за это сравнение, хотя, конечно, с точки зрения трезвой оценки международного положения Врангеля оно было совершенно справедливо. Нератов попросил меня заготовить записку по вопросу о признании Портой правительства Врангеля, причём сказал, что и сам напишет письмо Врангелю о свидании с великим визирем и всех ожидаемых от этого последствиях.

Я не дождался циркуляра великого визиря, который был получен Нератовым уже после моего отъезда в Севастополь. Циркуляр содержал краткое объявление турецким властям о том, что они должны признавать за нашей миссией в Константинополе права дипломатического представительства, а за консульством — консульские права и что русские подданные, «подчинённые названной (т.е. нашей) миссии», должны пользоваться правами всех остальных европейских подданных. Это нам и было нужно. Я отправлялся в Севастополь с приятным сознанием пользы, принесённой моим пребыванием в Константинополе, ибо вся предварительная подготовка вышеуказанного признания de facto Портой была осуществлена мною. Польза этого акта заключалась не столько в укреплении международно-политического положения Врангеля, сколько в обеспечении довольно многочисленному контингенту русских подданных в Константинополе тех прав, которыми пользовались остальные европейские подданные.

«Русский Париж» ставит на Врангеля

За несколько дней до моего отъезда из Константинополя через него проехал, направляясь в Севастополь, частный секретарь министра финансов М.П. Дембно-Чайковский. Он рассказал мне все последние парижские политические новости. Между прочим, он сообщил, что П.Б. Струве был принят Мильераном (тогда ещё премьер-министром) и тот был поражён искренностью Струве. Эта искренность так подействовала на Мильерана, что он обещал поговорить с Ллойд Джорджем на конференции в Спа и испросить у него аудиенции для Струве. Однако хитрый валлиец не пожелал из-за Струве портить отношения с большевиками и категорически отказался вести с ним какие то ни было разговоры.

Струве поехал в Спа специально для того, чтобы увидеться там с Ллойд Джорджем, и, согласно принятому в Париже решению, готов был пойти на всё, чтобы купить себе расположение английского премьера. Он согласился бы даже на совместную конференцию с большевиками по русскому вопросу, если бы это предложил Ллойд Джордж. Но все старания оказались тщетными — Ллойд Джордж до конца конференции так и не увиделся со Струве, к большому огорчению последнего.

Между прочим, Струве взял с собой в Спа в качестве «технического помощника» советника парижского посольства Н.А. Базили. Последний плавал как рыба в воде в высокодипломатической обстановке, посылая зачастую сообщения в прессу и посольство от собственного имени, но, как и следовало ожидать, реальной пользы не принёс, ибо главного задания — войти в сношения с английской миссией в Спа — ему выполнить не удалось. Отправляясь в Спа, Базили говорил, что только он способен выполнить желание Струве и устроить ему встречу с Ллойд Джорджем, затем в течение всей конференции обнадёживал Струве, но в конце концов сослался на «непреодолимые препятствия». Позже с курьерской почтой были получены депеши о Спа за подписью Базили, совершенно бессодержательные и отражавшие лишь безграничное самомнение последнего.

Глубокомысленный план помирить французов и англичан с немцами за счёт большевиков, придуманный Струве, не пришлось даже высказать, так как после неудачи с англичанами Струве побоялся начать сепаратные переговоры с немцами, опасаясь испортить начинающиеся более или менее тесные отношения с французами. В самом деле, в тогдашней обстановке это был бы шаг, весьма рискованный для врангелевского правительства. Уже одна попытка начать в Спа прямые переговоры с немцами могла в глазах французов превратить Врангеля в германофила. То, что могли себе позволить союзники, не мог позволить Врангель, поддерживаемый ими.

Дембно-Чайковский передал мне также, что с французами у Врангеля отношения сейчас, при Струве, как это ни странно, лучше, чем у Деникина при Сазонове. Струве публикует во французских газетах обширные интервью, где предсказывает близкую победу над большевиками и в самых мрачных красках рисует внутреннее положение в советской России. Всё это широко перепечатывается и комментируется в благоприятном смысле. Самым неприятным моментом, однако, является откровенный флирт Ллойд-Джорджа с большевиками, не позволяющий ни в какой мере надеяться на Англию в решении русского вопроса. Это очень беспокоит Струве, и он не знает, что предпринять, чтобы привлечь англичан на свою сторону.

Что касается отношения к Врангелю русской колонии в Париже, то общественные круги — как друзья, так и недруги — находятся под влиянием оптимизма Струве. Правые связывают с Врангелем свои самые сокровенные надежды, левые опасаются, как бы Врангель действительно не оказался в роли диктатора России, и с серьёзным видом обсуждают и осуждают качества «генералов», его окружающих. Как бы то ни было, все взоры обращены к Крыму. Высказывается мысль устроить нечто вроде «государственного совещания» при Керенском, но парижане настаивают, чтобы это совещание именитых русских людей состоялось в Париже, а Струве считает, что если его и созывать, то только в Севастополе.

Дембно-Чайковский таинственным шёпотом поведал мне также об интригах, которые ведутся против его патрона М.В. Бернацкого. Последнего хочет «съесть» Кривошеин и не допускает его до Врангеля и прямых переговоров с главнокомандующим. Открыто ищут заместителя Бернацкому, и в качестве такового намечен бывший царский министр финансов Барк, но его не назначают, ожидая изменения военного положения врангелевской армии; пока же считается желательным через Бернацкого, бывшего министром при Временном правительстве, сохранить преемственность в финансовом отношении. Если же пророчества Струве осуществятся хотя бы в ничтожной доле, то Бернацкий станет первой жертвой. При этом Струве, по словам Дембно-Чайковского, всецело на стороне Кривошеина и не желает заступаться за Бернацкого.

Вообще Струве совершенно не в состоянии сопротивляться «генералам» и не только не желает образумить их и разочаровать в конечном исходе врангелевской эпопеи, но и сам всеми возможными средствами раздувает значение армии Врангеля. Скептики-парижане удивлены, ибо Сазонов при гораздо более выгодном положении Колчака и Деникина не позволял себе таких преувеличенных похвал, какие допускает Струве в отношении главнокомандующего и правителя Крымского полуострова. Приятель Струве Б.Э. Нольде потешается над министром иностранных дел и говорит, что тот побивает все рекорды казённого оптимизма.

Севастопольское дипломатическое ведомство

Я уехал в Севастополь в качестве дипломатического курьера 2 июля н. ст. на транспорте «Екатеринодар», который шёл, однако, сначала в Феодосию. Я торопился, парохода прямого сообщения не было, и мне пришлось воспользоваться единственной возможностью — названным транспортом. На него я попал благодаря содействию военно-морского агента в Константинополе. Из Феодосии я морским путём, с заездом в Ялту, добрался до Севастополя, где остановился в квартире моей матери. Немедленно по приезде я отправился в управление иностранных дел, помещавшееся в бывшей гимназии Ахновской.

Управлял нашим ведомством в это время Г.Н. Трубецкой, замещавший Струве. С Трубецким я был знаком ещё по Министерству иностранных дел в Петрограде. В довольно просторном и почему-то почти пустом помещении располагалась небольшая канцелярия управления иностранных дел. По сравнению не только с парижским, лондонским или константинопольским посольствами, но даже и с Таганрогом обстановка была скромна до убожества: столы, стулья, шкафы с бумагами, какой-то мягкий диван, помещавшийся почему-то в прихожей, — и это всё.

Скромной внешней обстановке соответствовал такой же небольшой штат центрального управления, состоявший из следующих лиц: Б.А. Татищев — на положении товарища министра при П.Б. Струве, М.И. Догель — заведующий хозяйственной частью и личным персоналом ведомства, секретари Кессель, Гофман, Алешин, Юршевский. К этому надо прибавить отсутствующего тогда П.Н. Савицкого и находившегося в Севастополе личного друга и ученика Струве П.А. Остроухова, приглашённого ныне в Министерство иностранных дел, а также Поливанова из Отдела печати центрального управления. Этим исчерпывался весь штат севастопольских дипломатических чиновников. Было ещё одно незанятое место — начальника канцелярии министра. На эту должность, которая в царские времена считалась (и была на самом деле) чрезвычайно важной, был намечен барон К.К. Врангель, дальний родственник главнокомандующего, 1-й секретарь нашей миссии в Бельгии, но он тогда ещё не приехал, и было неизвестно, приедет ли вообще.

Само собой разумеется, при таком малочисленном персонале (как я уже сказал, и в Таганроге было гораздо больше чиновников, чем в Севастополе) трудно было руководить как-никак ещё обширным русским дипломатическим аппаратом за границей. Такого руководства на самом деле не было и не могло быть. Севастопольское управление посылало свои депеши с инструкциями нашим посольствам и миссиям, и, за исключением Константинополя, где Нератов из-за особенностей своего характера и близости географического положения считался с Севастополем, дипломатические учреждения смотрели на эти инструкции как на упражнения людей, не имеющих над ними никакой реальной власти. За границей считались прежде всего с Парижем, откуда получали деньги. Севастопольское управление прекрасно знало о таком отношении к нему заграничного дипломатического представительства и стремилось так или иначе ввести его в своё «южнорусское» русло.

Сам Струве по-разному относился к этим претензиям своих севастопольских чиновников. В Париже он признавал главенство М.Н. Гирса, в Севастополе уверял, что этот милый крымский городок должен играть в руководстве дипломатическими представительствами роль Петрограда. Своими постоянными поездками в Париж Струве ослаблял, конечно, стремление Севастополя захватить власть над нашими посольствами и миссиями.

К этому надо прибавить, что как по числу служащих, так и по уровню их подготовки Севастополь не годился для этой роли. Так, например, в июле, при моей первой поездке в Севастополь, в нашем управлении было только два опытных дипломата — это сам князь Трубецкой и Б.А. Татищев. Что касается остальных, то Догель, как я в своё время отмечал, был аутсайдером, прослужив всего несколько месяцев в министерстве в 1916 г., Кессель, Гофман и Алешин — молодые начинающие чиновники, не говоря уж о Юршевском, совершенном юнце. Остроухов, Савицкий и Поливанов попали в министерство лишь теперь благодаря личным отношениям со Струве. Можно ли было при таком составе центрального управления давать инструкции, а тем более предписания и приказы нашему заграничному дипломатическому корпусу, где в каждом посольстве и миссии было больше опытных и знающих дипломатов, чем в Севастополе?

Тем не менее первый вопрос, который был мне задан в нашем управлении князем Трубецким, касался моего личного положения. Я показал телеграмму из Парижа от 22 июня о прикомандировании меня к посольству в Константинополе. Трубецкой и Татищев нашли это недостаточным, сказав, что подготовят приказ о моём назначении и доложат об этом главнокомандующему. Мне оставалось только подчиниться. И в самом деле, такой приказ за № 13 (любопытна уже сама цифра, говорящая о немногочисленности дипломатических назначений в эпоху Врангеля) от 2 июля ст. ст. о моём прикомандировании к «временной дипломатической миссии в Константинополе» с 24 мая (6 июня) был подписан, и я получил на руки копию с него для посольства в Константинополе. По существу всё это не имело никакого значения, ибо приказ был дан на основании парижской телеграммы от 22 июня за № 840, следовательно, был совершенно излишним подтверждением приказа М.Н. Гирса, но дуализм управления — из Парижа и Севастополя — отразился в этом моём двойном назначении. Мне показалась любопытной эта тенденция севастопольского управления к утверждению своего господства за границей.

Затем Трубецкой и Татищев выслушали мой подробный доклад о Константинополе, в особенности о переговорах Нератова с великим визирем по вопросу о признании врангелевского правительства. Это сообщение произвело наилучшее впечатление на обоих моих начальников, тем более что оно совпадало с печальными вестями о полной неудаче попыток Струве в Спа заинтересовать англичан и других союзников (кроме французов) во врангелевском предприятии. Трубецкой стал вспоминать, как он в своё время был в посольстве в Константинополе в качестве 2-го секретаря, и дал характеристику нашим тогдашним отношениям с Турцией. Я не мог, конечно, не предупредить, что положительные результаты нератовских переговоров с великим визирем не будут иметь каких-либо непосредственных политических последствий для нашей вооружённой борьбы с большевиками. Они лишь укрепляют юридическое положение посольства, консульства и наших подданных в Константинополе и Турции вообще, но ни о какой помощи, хотя бы в виде морального сочувствия или установления дипломатических сношений с Севастополем, говорить не приходится.

Б.А. Татищев заметил, что раз турки признают наше посольство и позволяют Нератову вступать с Портой в деловые сношения по вопросам, касающимся русских подданных, то по существу такие сношения носят именно дипломатический характер. Отличие от обычного юридического признания заключается только в том, что турецкое правительство не желает пользоваться правом активного дипломатического представительства, а лишь пассивным: оно не посылает своего представителя в Севастополь, но принимает нашего в Константинополе.

Я поправил Татищева, подчеркнув, что Нератов не может считаться официально аккредитованным представителем при султане, ибо великий визирь прямо сказал, что это невозможно в условиях гражданской войны, в которую Турция не желает никоим образом вмешиваться, но что можно было бы приравнять Нератова к тем поверенным в делах, которых один министр иностранных дел посылает к другому. В этом смысле Турция действительно пользуется пассивным дипломатическим представительством, а не активным. Этот наш успех надо расценивать, однако, не с точки зрения конкретных прав, которые мы имеем, а с той точки зрения, что Нератов является единственным легальным русским представителем в Константинополе. Таким образом, Турция, вопреки своему желанию быть абсолютно нейтральной в гражданской войне, фактически поддерживает дипломатические отношения с врангелевским правительством, но не поддерживает их (легально, во всяком случае) с Советами. Положение Турции в этом диаметрально противоположно положению Германии, которая легально находится лишь в сношениях с советской Россией, но не с врангелевским правительством.

Я добавил, что переговоры с Портой происходили накануне моего отъезда из Константинополя и надо ещё дождаться обещанного великим визирем циркуляра своим властям. Этот циркуляр пришёл уже после моего отъезда обратно в Константинополь. Трубецкой и Татищев были в восторге от такого оборота дел с Портой и сказали мне, что доложат обо всём Врангелю, которому это будет чрезвычайно приятно, в особенности сейчас, после обострения наших отношений с Англией.

По инерции — к неминуемой гибели

В тот же вечер уже за обеденным столом я узнал от моих севастопольских коллег, что когда была получена очередная резкая нота Ллойд Джорджа по русскому вопросу с предложением Врангелю не переходить за Перекопский перешеек, один из молодых чиновников, Алешин, рекомендовал ответить на неё объявлением войны Англии и предложить Советам начать совместно с Красной Армией военные действия против Великобритании. Трудно даже приблизительно представить себе, что произошло, если бы это экстравагантное решение было принято врангелевским правительством, но характерно, что в течение нескольких часов Трубецкой и Татищев, опытные дипломаты, руководившие в тот момент дипломатическим ведомством Врангеля, самым серьёзным образом обсуждали предложение Алешина.

Нельзя не отметить, что при хорошо организованном дипломатическом аппарате такая инициатива молодого чиновника в столь важном вопросе просто не дошла бы до высшего начальства, не говоря уж о серьёзном к ней отношении. В Севастополе, однако, бюрократическое разделение на ранги практически не имело значения — все чиновники помещались в одной квартире, каждый из служащих мог сказать министру или его заместителю (в данном случае Трубецкому) всё, что он думает, и от младших служащих не было тайн. Даже у нас, в константинопольском посольстве, не было такой простоты отношений между начальством и подчинёнными.

A la guerre comme a la guerre[61], Севастополь был не столько столицей южнорусского правительства, сколько ближайшим тылом врангелевской армии. Естественно, и центральное управление дипломатического ведомства носило отпечаток военно-походной простоты. Но даже в этих условиях вопрос о коренном изменении всей международной политики и целей всего белого движения не мог решаться с такой патриархальной простотой. Само появление подобного предложения и благосклонный приём, который оно встретило у высшего начальства, показывают, что у лиц, близко стоявших к Врангелю, не было ни веры в конечное торжество над большевиками, ни убеждённости в необходимости этой борьбы для России с мировой, международно-политической точки зрения. Таких предложений и таких мыслей, как война против Англии в союзе с Советами, не появлялось и не могло появиться при Деникине и Колчаке, а при Врангеле они серьёзно обсуждались самыми ответственными руководителями внешней политики правительства.

Разумеется, после нескольких часов обсуждения предложения Алешина Трубецким и Татищевым оно было отвергнуто и признано фантастичным. Было легче скользить по инерции к неминуемой гибели, чем совершить отчаянный скачок в неизвестность. Маленькая армия Врангеля, которая с трудом отбивалась от советских полчищ, да и то только потому, что фактическими её союзниками были поляки, не имела, конечно, ни малейших шансов на сколько-нибудь успешные действия против Великобритании, но предложением союза с Советами армия Врангеля ставилась под защиту Красной Армии, и таким образом борьба с большевиками прекращалась. В сущности говоря, предложение Алешина сводилось к капитуляции перед Советами под весьма благовидным с «национальной» точки зрения предлогом.

Если это предложение и было отвергнуто, то без всякого негодования, и в маленьком центральном управлении иностранных дел в Севастополе Алешин сразу выдвинулся. Правда, когда Струве позже узнал об этом предложении и его серьёзном обсуждении своими ближайшими помощниками, он пришёл в ужас от смелости фантазии врангелевских дипломатов и назвал Алешина «опасным молодым сотрудником». Тот, однако, продолжал оставаться в составе севастопольского центрального управления и эвакуировался вместе со всеми его чиновниками. Для развития его мыслей в этом направлении не было в дальнейшем никакой почвы, ибо признание врангелевского правительства Францией в силу дружественных англо-французских отношений делало совершенно невозможной самую идею союза с большевиками против Англии. Но в тот период, о котором я говорю, в самом начале июля по н. ст., до признания Врангеля, это эксцентричное предложение встретило живейший отклик и не раз обсуждалось в скромном помещении севастопольского управления иностранных дел.

Те же настроения, которые я уже отмечал в Париже и в ещё большей степени в Константинополе, царили и в Севастополе. Если там додумались до того, чтобы совместно с большевиками воевать против Англии, то, напротив, никто не помышлял о заключении сколько-нибудь длительного и обязывающего союза с поляками против большевиков. Несмотря на то что именно Севастополь должен был ежедневно ощущать на себе всю тяжесть военной борьбы с большевиками и осознавать необходимость формального соглашения с фактически единственными тогда союзниками врангелевской армии — поляками, там господствовало самое враждебное отношение к ним.

В Севастополе были прекрасно осведомлены об «украинских» замыслах Пилсудского и считали их опасными для будущей России, будучи не в силах подходить к полякам иначе, как с точки зрения русского будущего. Там не скрывали убеждения, что для России будет лучше, если большевики победят поляков, а не наоборот. Это настроение не только господствовало среди врангелевского офицерства, но захватило и весь наличный состав севастопольского центрального управления иностранных дел. Сам Струве не хотел признать, что победа большевиков над поляками означает гибель врангелевской армии, в Севастополе же никто не предполагал, что и победа поляков над Советами всё равно окажется гибельной для этой армии.

Севастополь при Врангеле

При дальнейших посещениях нашего севастопольского управления мне пришлось заняться всеми текущими вопросами посольства в Константинополе, которые по стародавней бюрократической привычке почему-то залеживались в центральном ведомстве. Хотя, казалось бы, наши чиновники в Севастополе не могли быть чрезмерно загружены работой, ибо при всём желании Врангелю мало с кем можно было поддерживать сношения, тем не менее решение ряда чрезвычайно важных дел, касавшихся Константинополя, задерживалось. Севастополь, новая «передвижная столица» антибольшевистской России, в методах работы копировал прежний Петербург, что было и нецелесообразно, и комично. «Межведомственные комиссии» процветали так же, как на берегах Невы, с той лишь разницей, что в петербургских комиссиях решались вопросы всероссийской важности, а в Севастополе речь шла, в сущности, лишь о территории Таврической губернии.

При мне внезапно появился грозный циркуляр главнокомандующего о «бюрократической канцелярской волоките и задержке в решении самых неотложных дел». Энергичный тон циркуляра и искреннее стремление ускорить темп чиновничьей канцелярщины, хотя бы в пределах того клочка России, который находился под властью Врангеля, произвели на меня как на свежего человека наилучшее впечатление, но, к сожалению, факты показали, что всё это были лишь благие пожелания, коими Данте мостил дорогу в свой Ад.

Приведу один пример. В то время как я ходил в управление иностранных дел, живя в квартире своей матери на Соборной улице, моя комната вдруг оказалась реквизированной по распоряжению жилищного управления, во главе которого был какой-то полковник. Жилищное управление состояло из военных лиц и зависело лишь от военного ведомства, являясь для севастопольских обывателей живым доказательством наличия в Крыму военной диктатуры. Само собой разумеется, я отправился в это самое жилищное управление с решительным протестом против реквизиции моей комнаты, принеся с собой соответствующие удостоверения от нашего дипломатического ведомства. После долгих хождений я выяснил, что на мою комнату целился ни более ни менее как сам полковник, стоявший во главе жилищного управления…

Таким образом, жилищное управление в Севастополе существовало в целях подыскания удобного жилища для господ членов самого управления. Тогда я пригрозил, что обращусь лично к Врангелю, если попытки реквизиции не будут немедленно прекращены, указывая на необходимость моего пребывания в Севастополе в качестве дипломатического курьера константинопольского посольства и недопустимость использования исключительных прерогатив жилищного управления в личных целях людей, находящихся во главе его. На другой день реквизиционная квитанция на дверях моей комнаты исчезла, и мою мать впоследствии уже не тревожили с этим делом.

Таковы были порядки врангелевской военной администрации в самом Севастополе, нисколько не уступавшей большевистским жилищным комитетам. Но не все были в таком выгодном положении, как я, ибо за меня, конечно, заступились бы и Трубецкой и, по его ходатайству, высшие военные чины, но каково было положение простых смертных, которые были совершенно беззащитны от подобных жилищных управлений и бесцеремонных реквизиций в пользу лиц, долженствовавших якобы заботиться о размещении военных чинов действующей армии в Севастополе! Им приходилось попросту терпеть издевательства всяких полковников, почему-либо пристроившихся в тылу.

Надо, однако, отдать должное Врангелю: внешний вид Севастополя был подтянутым и аккуратным, напоминая царские времена, само собой разумеется, без присущего им великолепия. Реорганизация строевых частей отражалась и на облике военных. Ростов-на-Дону в деникинские времена выглядел, быть может, более оживлённым и даже богатым, но там царили безалаберность и беспорядок, которых — снаружи по крайней мере — не было заметно во врангелевском Севастополе.

Вместе с тем достаточно было прожить там несколько дней, чтобы увидеть, что население страдает от ужасающей по своим размерам инфляции, бумажные крымские деньги врангелевского правительства, подписанные М.В. Бернацким и его помощником, директором кредитной канцелярии Б.К. Сувчинским, обесценивались с каждым днём, наблюдалась обычная для всего периода гражданской войны картина: бешеное повышение цен на продукты и товары и недостаток денежных знаков. Отсюда, как всегда, спекуляция иностранной валютой. Для меня, в частности, получавшего жалованье в турецких лирах, жизнь была очень дешева, но я на примере своих родных видел, как тяжело приходится жителям Крыма. В этих финансовых условиях фантазии Струве относительно разделения всей России на «советский ад» и «антибольшевистский рай» приобретали особую пикантность. Едва ли нужно упоминать о том, что ни гражданские, ни военные оклады жалованья не могли поспеть за ростом товарных и продуктовых цен, и чиновничество, равно как и офицерство, испытывало непосильную нужду.

Обо всём этом мне пришлось говорить и с самим виновником финансового краха двух южнорусских правительств — деникинского и врангелевского — профессором Бернацким, к которому я пришёл на его частную квартиру в Севастополе на другой день после приезда. У него был, конечно, его неизменный частный секретарь Дембно-Чайковский, и я застал обоих за весьма аппетитным обедом с гусем на второе и крымским вином. Никто, естественно, не может требовать, чтобы министр финансов голодал, даже в стране, где свирепствует финансовый кризис, но психологически этот изысканный обед, которым меня гостеприимно потчевал Бернацкий, толкал на размышления о выгодности министерского положения при всех условиях жизни страны.

Этими размышлениями я не мог, увы, поделиться ни с самим хозяином, ни даже с Дембно-Чайковским. Бернацкий никогда не имел в своём характере героических качеств, но, к сожалению, он не имел также и качеств финансового гения. Ему нельзя ставить в упрёк изысканные обеды в период Врангеля, но удивительная по своей бездарности финансовая политика Деникина и Врангеля — дело его рук.

Бездарная финансовая политика

Во время обеда Бернацкий с чисто министерским апломбом рассказал мне, как он «работает», с восторгом говорил о деятельности экспедиции заготовления государственных бумаг в Феодосии, утверждая, что в настоящий момент он в состоянии удовлетворить любое требование правительства и может выбросить на рынок какое угодно количество денежных знаков. Далее он сообщил, что заказал в Англии колоссальное количество бумажных денег нового образца, которые не успели даже пустить в оборот из-за эвакуации. Бернацкий говорил об этих выпусках кредиток как о своей священной обязанности, путая, по-видимому, своё положение министра финансов с должностью казначея.

Когда я спросил его, думает ли правительство о золотом запасе, Бернацкий с улыбкой превосходства специалиста над профаном стал уверять меня, что золото при настоящей сложной системе денежного обращения в сочетании с общей мировой экономической конъюнктурой не имеет ни малейшего значения и инфляция вовсе не недостаток нынешней финансовой системы, а её преимущество, ибо даёт необходимую эластичность и позволяет правительству удовлетворять нужды населения и армии без всяких задержек. Мне стало жутко и от роскошного по тогдашним условиям министерского обеда, и ещё более — от рассуждений самодовольного министра, вторично производящего финансовый эксперимент по разорению русского края, правда, на этот раз далеко не в таком масштабе, как в деникинские времена.

Между тем Бернацкого вопрос о финансовом кризисе врангелевского правительства интересовал гораздо меньше, чем вопрос о его личном положении в этом правительстве. После общих рассуждений о финансовой политике Бернацкий заговорил о себе и с весьма пикантными подробностями стал описывать свою роль при А.В. Кривошеине. Последний, как он сказал, его «игнорирует и травит». Хотя эти два понятия несовместимы, одно из двух — либо «игнорировать», либо «травить», — но, по словам Бернацкого, Кривошеин его одновременно и всячески обходит, и преследует.

«Игнорирование», говорил Бернацкий, заключалось в том, что дела общего характера, касающиеся всего правительства в целом, решаются в Совете министров без него, а его зовут только тогда, когда речь идёт о финансах, да и то почти всегда ставят перед готовым решением, которому он должен подчиниться. Если он протестует, то большинством голосов всё-таки решают финансовые вопросы вопреки его мнению, и он, таким образом, не столько министерствует в своём ведомстве, сколько является исполнителем воли правительства в финансовых вопросах. Всё это сопровождается и самой настоящей «травлей», так как врангелевское окружение не может простить Бернацкому его прежнюю принадлежность к партии народных социалистов и участие во Временном правительстве в самый одиозный последний период царствования А.Ф. Керенского, хотя именно эта принадлежность Бернацкого к Временному правительству и обусловила его вхождение в правительство Врангеля.

В самом деле, положение Бернацкого было sui generis[62]: он был приглашён Врангелем в качестве министра финансов не в силу желательности его участия в правительстве или признания его заслуг в предшествующие периоды, но исключительно по соображениям преемственности и чисто практических удобств, из неё вытекающих, а именно возможности продолжать беспрепятственно использовать русские казённые суммы за границей. Врангелю было, однако, важно не только распоряжаться казёнными суммами вне России, но хотелось, кроме того, и лично заменить Колчака и Деникина в их общегосударственных функциях — белое движение при Врангеле должно было принять новую форму, но начатая Колчаком и Деникиным (и Корниловым) борьба с большевиками должна была обрести в лице Врангеля лишь нового вождя.

Нельзя не отметить, что чисто финансовые мероприятия Бернацкого оценивались негативно всем врангелевским окружением, и эта оценка касалась и периода Временного правительства, и деникинской эпохи, иными словами, как я отмечал ещё в Париже, Бернацкого считали бездарным финансовым деятелем и ничего от него не ждали. Мало того, если бы положение врангелевской армии не было столь критическим или если бы оно улучшилось, Бернацкий должен был бы уйти. Думаю, что прежняя левизна Бернацкого была делом второстепенным, ведь в составе правительства Врангеля был такой бывший архикрасный, как П.Б. Струве, и никто его за это не упрекал. Если бы Бернацкого ценили как министра финансов, то его левизна, да ещё прежняя (в тот момент, о котором я говорю, Бернацкий уже давно перестал быть левым и бесповоротно связал своё имя с белым движением), не имела бы никакого значения.

Всё это, конечно, объясняет, но никак не оправдывает врангелевское правительство, ибо даже самого нелюбимого министра нельзя ставить в такое положение, в какое был фактически поставлен Бернацкий, не имевший свободы действий даже в собственном ведомстве, не говоря уж о систематическом отстранении его от участия в общеполитических заседаниях Совета министров. Это было отчасти и проявлением военной диктатуры, т.е. пренебрежительного отношения врангелевских генералов к штатским министрам. Ниже при описании эвакуации я расскажу, как Врангель и его ближайшие военные сотрудники относились к гражданскому правительству.

Особенно раздражало Бернацкого то, что Кривошеин систематически препятствовал его личному свиданию с Врангелем. Если номинальный министр финансов запирался в кабинете с Врангелем, то тут же появлялся дежурный адъютант и докладывал о приходе Кривошеина, которого Врангель немедленно принимал, и беседа велась уже втроём. Так как это случалось буквально каждый раз при свидании Бернацкого с Врангелем и последний явно радовался, что ему удалось ускользнуть от неприятного tete-a-tete с нелюбимым министром, Бернацкий считал всё это заранее продуманной комедией. В то же время он весьма туманно намекал мне, что имеет темы для разговора с Врангелем, касающиеся финансовых операций самого премьер-министра и банка Второва.

Наша беседа с Бернацким носила настолько доверительный характер, что я без стеснения спросил его, почему, в сущности, он терпит и сносит подобное третирование со стороны Кривошеина и Врангеля. Не лучше ли было бы с тактической точки зрения сложить чемоданы и уехать из Севастополя в Париж? Услышав такое предложение, Бернацкий даже изменился в лице, заявив, что в этом случае Кривошеин объявит его дезертиром и пост министра финансов тотчас будет замещён другим лицом. Как я ни убеждал его, что положение врангелевской армии не позволит главнокомандующему провести эксперимент в области финансов, который может вызвать прекращение притока казённых сумм из-за границы, Бернацкий не соглашался. Из его последних слов я понял, что сам Бернацкий гораздо больше дорожит своим местом, чем его противники — его участием в правительстве, поэтому ему ничего не оставалось, как продолжать уподобляться библейскому Иову в надежде на будущую награду за своё долготерпение.

Таково было положение одного из видных членов правительства в Совете министров. Спустя несколько дней я был у моего друга, ближайшего помощника Бернацкого, тогдашнего директора кредитной канцелярии Б.К. Сувчинского в помещении этой канцелярии, выглядевшем не лучше, чем то, которое занимало наше управление иностранных дел, и он со вздохом подтвердил мне всё, что говорил Бернацкий, упомянув при этом, что кандидатом на пост министра финансов является царский министр Барк.

Сожжённый секретный архив

С разрешения Трубецкого и Татищева я познакомился и с секретным архивом дипломатического ведомства врангелевского периода. Этот архив был впоследствии целиком сожжён в день эвакуации из Севастополя, так как взять его с собой было нельзя из-за отсутствия помещения на судах, а оставлять большевикам было невозможно. С исторической точки зрения об этом нельзя не пожалеть, так как этот архив содержал документы совершенно исключительные по своему значению, и не только для характеристики дипломатических отношений союзников с Врангелем, но и для характеристики всей политики нового главнокомандующего.

Я с жадностью погрузился в чтение архива, тем более что зарождение крымского правительства было мне известно лишь со слов множества лиц, приезжавших с юга России, которые по-разному, конечно, объясняли и обстановку возникновения севастопольского правительства, и его задачи.

Что касается этого самого первого периода, то бросалось в глаза скептическое отношение союзников — не только англичан, но и французов, сомневавшихся вообще в необходимости нового южнорусского правительства ввиду невозможности с военной точки зрения удержаться на столь малой территории, как Крымский полуостров. Сам Врангель на это отвечал, что его командование отдаёт себе полный отчёт в рискованности затеянного предприятия и считается с вероятностью окончательного прекращения всей антибольшевистской военной кампании и даже эвакуации армии. Если, однако, он не складывает оружия, то, во-первых, потому, что военное счастье изменчиво, а во-вторых, чтобы обеспечить равномерность и порядок при эвакуации армии, для чего необходимо поддерживать её воинский дух, что можно сделать, лишь продолжая военные действия.

При этом Врангель говорил, что его действия носят исключительный характер, имея целью защиту Крымского полуострова. Это последнее утверждение, отвечавшее тогда действительности, впоследствии было использовано Ллойд Джорджем, потребовавшим, чтобы врангелевские войска не переходили Перекопского перешейка, иначе-де англичане не ручаются за последствия наступления против большевиков и отказываются интересоваться дальнейшей судьбой армии Врангеля. Только потом, когда успех наступления выведет армию за пределы Крыма, правительство Врангеля обратится с объяснительной нотой по поводу своих операций за Перекопом и приведёт историческое описание развития вооружённой борьбы с большевиками за время главного командования Врангеля.

Начинается эта замечательная дипломатическая нота с таинственного на первый взгляд полуоправдания выхода армии за пределы Крымского полуострова. Он объясняется исключительно военными успехами Врангеля, указавшими на слабость Красной Армии в этих ближайших к Крыму местах. Здесь именно и было высказано замечание о переменчивости военного счастья, о котором говорилось в самых первых документах. Правительство хотело уверить союзников, что речь идёт не о новых планах, а лишь о благоприятной перемене военной обстановки. Этот абзац имел историческое значение, ибо скромность врангелевского правительства, как бы оправдавшегося перед союзниками в своих успехах, заставила по-своему истолковать ноту: раз Врангель начинает наступление исключительно по соображениям сложившейся стратегической обстановки, то та же обстановка может принудить его и к отступлению и, следовательно, союзники не должны удивляться неблагоприятному исходу начатых операций.

Следует добавить, что эта нота, явившаяся в глазах союзников поворотным пунктом для белого движения, была составлена сначала на русском языке и обсуждена и одобрена в Совете министров, а затем уже переведена в центральном управлении иностранных дел на французский язык вопреки установившемуся обычаю, когда в Совете министров решается только вопрос о посылке ноты с известным содержанием, редакция же поручается министру иностранных дел, составляющему ноту сразу на французском языке.

После этой ноты отношение союзников к Врангелю резко меняется: англичане решительно предупреждают его касательно дальнейших военных действий за Перекопом, а французы, наоборот, высказывают надежду на успех начатого наступления и говорят о «посильной помощи», имея в виду, конечно, не посылку войск, а снабжение и снаряжение армии.

Такая перемена с французской стороны находит и дипломатическое выражение. К Врангелю направляется новый посланник граф де Мартель со своим помощником Зиновием Пешковым, приёмным сыном Максима Горького и родным братом покойного председателя ВЦИКа Свердлова. Об этом французское правительство извещает Врангеля и по стародавнему дипломатическому обычаю запрашивает его правительство о желательности для него назначения данного лица. Врангель выражает согласие. Мартель находился в тот момент в Тифлисе и должен был в скором времени отбыть в Севастополь. На самом деле он приехал туда значительно позже, уже после признания Врангеля Францией.

Трубецкой и Татищев говорили, что Мартель является своего рода «белой дамой», предвещающей несчастье всякому антибольшевистскому правительству: Мартель был при Колчаке — Колчак погиб, Мартель был при грузинском антибольшевистском правительстве — оно погибло. Неужели и теперь злополучный Мартель командируется французами лишь для того, чтобы присутствовать при катастрофе врангелевской армии? Такие мысли возникали при этом назначении, которое, однако, не было возможности отклонить на основании этих суеверных опасений. К несчастью, все эти предчувствия полностью оправдались, и Мартель в третий раз стал гробовщиком антибольшевистской армии.

Ниже я расскажу, какой смешной инцидент произошёл в Константинополе при проезде Мартеля через этот город по пути в Севастополь.

Итак, отношения с французами в июле 1920 г. были прекрасные, а в Париже Струве старался сделать их ещё более тесными и по-настоящему союзными. В то же время, вопреки прежней скромности Врангеля, в Париже от его имени высказываются уже мысли не только о борьбе с большевиками, но и о будущем устройстве послебольшевистской России с решением всех вопросов, начиная от аграрного и кончая вопросом о форме правления. В Севастополе, правда, воздерживаются от подобных заявлений. И Трубецкой, и Татищев открыто говорят о неосторожности парижан, раздувающих врангелевские успехи до фантастических размеров.

До какой степени здесь они были осмотрительны, показывает следующий факт: когда войска Врангеля подошли к Днепру, главнокомандующий отдал тайный приказ не переходить на правый берег и воздерживаться от сношений с местным населением, так как у главнокомандующего ещё нет решения по украинскому вопросу! Этот беспрецедентный в истории приказ, надо думать, был исполнен, так как никаких следов его отмены я не нашёл. Не представляю себе, можно ли найти более яркое свидетельство растерянности в политических вопросах в период Врангеля, чем этот приказ о запрещении перехода через Днепр и сношений с местным населением. Трудно даже вообразить, каково было бы положение местных военных властей, если бы они были вынуждены по ходу военных действий перенести операции на правый берег Днепра и неизбежно войти в сношение с местным населением. Как бы то ни было, приказ был дан, очевидно, из-за нежелания повторять ошибки Деникина, признававшего всю Малороссию только югом России и ставившего на этом точку.

Не желали, конечно, при Врангеле повторять и безумных приказов на Украине, писанных рукой Шульгина. Но в то же время правительство не имело ещё и собственного решения и в своей осторожности доходило до того, до чего Временное правительство не доходило никогда, даже в самые печальные времена правления А.Ф. Керенского. Это было бы равносильно тому, как если бы Временное правительство объявило крестьянам о запрещении им вступать в помещичьи имения и входить в сношения с помещиками до тех пор, пока правительство не придёт к окончательному решению по аграрному вопросу.

Упомянутый приказ был характерен и для врангелевского понимания военной диктатуры: раз главнокомандующий думает, то войска должны остановиться и покорно ждать, пока он что-то придумает. Между тем «придумать» по украинскому вопросу нечто новое, такое, что не отдавало бы «деникинщиной» (т.е. «единой, великой и неделимой Россией») и в то же время вполне соответствовало бы «национальному» мировоззрению врангелевского правительства, увы, было весьма и весьма трудно. Позже формула была найдена, весьма шаблонная и туманная: федерация всех русских земель. Как в условиях этой федерации решался украинский вопрос, было неизвестно, но Врангель сделал некоторые авансы украинским деятелям, в частности Н.М. Могилянскому, приезжавшему в Севастополь; оставалось только узнать, согласится ли Украина признать этих деятелей в качестве своих представителей.

Беспомощность правительства Врангеля в решении общеполитических вопросов была настолько очевидна, что уже в июле говорилось о необходимости «выписать» в Севастополь разного рода государственных и политических деятелей как царского времени, так и Временного правительства (вроде А.И. Гучкова, например) для «совещаний» с главнокомандующим. Татищев, бывший, подобно Струве, сторонником этого плана «государственных совещаний», только непременно в Севастополе, а не в Париже, где «не знают русской обстановки», обиделся на меня страшно, когда я сказал, что это напоминает мне августовское совещание в Москве, созванное Керенским. Он заявил, что, в отличие от Керенского, Врангель действительно хочет посоветоваться со знающими специалистами и при этом будут приглашены лишь самые ценные элементы, тогда как для Керенского это был просто «грандиозный митинг».

Это желание посоветоваться со специалистами по всем политическим вопросам мало вязалось с решительным тоном Врангеля в его приказах и вообще с военной диктатурой. Севастопольская «диктатура» выражалась в железной дисциплине на фронте и в полном бессилии при решении «штатских» политических вопросов. «Бодрые генералы с мёртвой головой на плечах» — так говорил секретарь константинопольского посольства Рогальский, которому приходилось особенно часто сталкиваться с военными как в деникинскую, так и во врангелевскую эпоху. Смысл диктатуры, по мнению севастопольских генералов, заключался в том, чтобы позвать умного человека «на гастроли», «посоветоваться» с ним, о чём нужно, а затем отослать его обратно в Париж и «правыми руками делать левое дело».

Впрочем, в июле эти совещания ещё только намечались, состоялись они гораздо позже и в весьма торжественной обстановке. Во время моего первого приезда Севастополь и врангелевское правительство, несмотря на то что во главе его находился такой опытный царский министр, как Кривошеин, дышали провинциальным простодушием, примером которого мог служить анекдотический приказ по поводу «украинского вопроса». Не было тогда ещё и официального признания Врангеля Францией, возвышавшего его не только в глазах русских антибольшевиков, но и в глазах всего мира. Франция в это время была самой сильной сухопутной державой в Европе, и раз она связывала свои надежды с Врангелем, значит, последний не мог не представлять из себя крупной фигуры.

Проблема лимитрофов

Я занимался не только константинопольскими делами. Мой бывший начальник М.И. Догель, совмещавший ныне две такие разные должности — заведующего личным составом и хозяйственными делами и юрисконсульта, — воспользовался моим пребыванием в Севастополе для решения ряда вопросов юридического свойства. Это были прежде всего вопросы о лимитрофах, под которыми следовало понимать и Польшу, и Финляндию. Дело в том, что эти государства хотели иметь своих представителей при Врангеле для защиты прав своих подданных. Между тем вопрос этот, особенно в том, что касалось подданных, был далеко не прост. Врангель не был главой чисто крымского правительства и не делил, как когда-то Сулькевич, население Крыма на крымских подданных и русских подданных. Он считал себя носителем общерусской государственной власти и не делал никакого различия между уроженцами Крыма и иных русских областей. Лимитрофы желали, однако, утвердить свою власть над всеми уроженцами своих земель и требовали отправления на родину всех своих подданных, которые в то же время были и русскими подданными. Таким образом, имела место коллизия подданства.

Решить этот вопрос в пользу лимитрофов было чрезвычайно опасно даже в военном отношении, потому что в составе врангелевской армии были лица разных национальностей — латыши, эстонцы, поляки, финляндцы (по новым финляндским правилам и русские уроженцы Финляндии становились финляндскими подданными) и т.п. Производить разбор подданства в армии — значит расстраивать военный строй, ибо могло оказаться, что как раз какой-нибудь эстонский уроженец занимал видный пост в армии. К тому же армия Врангеля была так малочисленна, что каждый человек был на счету. Возникал ещё и юридический вопрос — признавать или нет лимитрофов и каких именно.

В отношении двух государств этот вопрос при Врангеле был решён положительно — в отношении Польши и Финляндии. Был учтён печальный деникинский опыт, и юридически дело обстояло так: польские и финляндские подданные, если только они не находились на действительной военной службе, могли немедленно отправляться к себе на родину. Что же касается военных чинов, то они подавали прошение на имя главнокомандующего и вопрос решался индивидуально, в зависимости от соображений чисто военного свойства.

Любопытно, что во главе эвакуационного отдела польских подданных одно время стоял некто Гросицкий — русский поляк, офицер, который потом, не дожидаясь эвакуации врангелевской армии, уехал в Польшу. Каково же было моё удивление, когда через год я случайно узнал, что Гросицкий поехал совсем не в Польшу, а в Петроград. Он был настоящим большевистским агентом и имел полную возможность знать все тайны Врангеля, находясь на службе у польского консула. Врангель старался быть особенно любезным именно с поляками ввиду того, что они были фактически его союзниками, и вдруг видный чин польского консульства — большевистский агент, имевший свободный доступ в военные круги!

Что касается финляндцев, то в Крыму они могли оказаться лишь случайно, так что для них этот вопрос не имел значения. Вопрос о прочих Балтийских государствах — Латвии, Эстонии, Литве — был сложнее. Врангель не решался признать эти государства, но совсем их не признавать, хотя бы de facto, было невозможно да и, пожалуй, нетактично. В самом деле, в отличие от Деникина, Врангель не мог относиться равнодушно ко всякому своему потенциальному союзнику против большевиков. И Латвия, и Эстония, и Литва могли сыграть определённую роль в борьбе с большевиками, и проявлять к ним враждебность было нецелесообразно. Вот почему фактически Врангель имел дело и с латвийским, и с эстонским, и с литовским консулами, но они не были внесены в официальный консульский лист и именовались «представителями латышских (или иных) интересов».

Такая хитроумная формула означала фактическое признание названных Балтийских государств со стороны Врангеля в данный момент, но не предрешала окончательно вопроса о признании их со стороны России в будущем. Признавались и паспорта, выдаваемые этими квазиконсулами их подданным, но для последних была установлена более сложная и придирчивая процедура, и военнообязанных отпускали только в совершенно исключительных случаях. Мне самому на обратном пути в Константинополь довелось встречать таких латышей, эстонцев и литовцев, которые в большинстве своём были настоящими русскими, хотя и с нерусскими фамилиями. Все они ехали уже как иностранные подданные за границу. Не все они, впрочем, направлялись «на родину», с которой часто не имели ничего общего, многие попросту бежали от грядущего и, по их мнению, неминуемого нашествия большевиков.

Над всеми этими вопросами о лимитрофах мне пришлось поработать, так как Трубецкой и Татищев были в высшей степени недовольны фантастической схемой «консульств первого и второго разрядов», выдуманной Догелем, который хотел во второй разряд поместить латышей, литовцев и эстонцев. Они, само собой разумеется, обиделись, заявив, что правительство Врангеля хочет делить государства на разряды. С другой стороны, такая оскорбительная для Латвии, Эстонии и Литвы постановка вопроса на самом деле юридически связывала врангелевское правительство, ибо консульство, хотя бы и второго разряда, оставалось всё же консульством со всеми прерогативами, присвоенными ему международным правом.

Проект Догеля был, кроме того, и юридическим новшеством, в международном обиходе не виданным. Он обосновывал его ссылкой на практику других государств, например Франции, где консулов делили на I, II и III классы. Но это относилось к разрядам собственных служащих, которых, очевидно, каждое правительство может делить на какие угодно классы и разряды, но никоим образом не к иностранным консульским учреждениям, кои, согласно давнишним правилам, все равны между собой, различаясь лишь по названиям: генеральное консульство, вице-консульство, консульское агентство.

Обманчивое благополучие Крыма

В Севастополе в это время из моих родных находились мать, сестра и старший брат с женой. Сестра рвалась ехать учиться в Москву, в Петровско-Разумовскую сельскохозяйственную академию, и, несмотря на все наши уговоры, перед самой эвакуацией Врангеля отправилась в Мелитополь, причём чуть не была расстреляна большевиками. Её спасло только то, что среди судей оказались военные, узнавшие в ней сестру милосердия времён мировой войны и потому в последнюю минуту её помиловавшие. Мой старший брат, вернувшийся в деникинские времена из Персии, горный инженер по образованию, не состоял в это время на правительственной службе и стремился за границу. Он попросил меня списаться с другими моими родными в Париже, чтобы иметь там зацепку. Никаких надежд на победу врангелевской армии у него не было, точно так же, как и у нашей матери, которая безвыездно жила в Севастополе с 1917 г. и насмотрелась на все крымские правительства.

Во всяком случае, в тот момент никакой непосредственной опасности для крымских жителей не было. Тяжкие дни переходного времени прошли, дни, когда в момент развала деникинской армии Крым был спасён только благодаря безумной храбрости и поразительной находчивости генерала Слащёва, о котором в Крыму ходили легенды. Врангель воспользовался тем, что Слащёв отстоял Крым, и начал новую эпопею, которая никому не внушала надежды на конечный успех, но в данный момент не представляла опасности, так как войска вели наступательные операции. К тому же у населения уже выработалась привычка к «переменам военного счастья». По внешнему виду Севастополя и Крыма вообще можно было подумать, что всё идёт благополучно.

Успокоенный этим относительным благополучием, уверившись в безопасности для своих, я решил возвратиться в Константинополь, как и собирался, в 20-х числах июля н. ст. Перед отъездом из Севастополя я встретился с моим старым знакомым, сыном известного писателя С.Я. Елпатьевского Владимиром Сергеевичем, который в самый последний период Временного правительства был назначен Керенским (личным другом коего был Елпатьевский-отец) нашим дипломатическим агентом в Бухаре. Теперь Елпатьевский стал городским главой Ялты и, узнав, что я нахожусь в Севастополе, приехал специально для свидания со мной. Это было продиктовано его желанием снова поступить на дипломатическую (или консульскую) службу. Он чистосердечно сказал мне, что, прожив с 1918 г. в Крыму, не верит в успех предприятия Врангеля и, судя по обстановке, ожидает к зиме всеобщего краха.

Его пророчество сбылось в точности, но удивительно, что именно Елпатьевский, который уже в июле предвидел крушение врангелевской армии и думал о бегстве за границу тогда, когда все остальные ещё жили спокойно, ни о чём не заботясь, именно он остался в Крыму и перенёс при советской власти весьма тяжёлые бедствия. Будучи по профессии присяжным поверенным и очутившись в нашем дипломатическом ведомстве случайно, Елпатьевский хотел сейчас пристроиться в качестве консула куда угодно за границу, чтобы там, так он говорил мне с мрачным видом, пережить, долгий период владычества большевиков. Он просил моего заступничества перед А.А. Нератовым, которому в 1917 г. был подчинён как наш агент в Бухаре.

Между прочим, в связи со своей дипломатической службой в Бухаре Елпатьевский рассказал мне о некоторых обстоятельствах, впервые бросивших тень на самого Нератова. По его словам, как только он, Елпатьевский, приехал в Бухару, туда явился брат Нератова, потребовавший весьма обширных горных концессий. Ввиду вполне определённых инструкций нашего ведомства о невыдаче никаких новых концессий русским подданным в Бухаре Елпатьевский категорически отказался поддержать ходатайство брата Нератова; тогда тот заявил, что его брат, товарищ министра иностранных дел, сам лично заинтересован в этих концессиях и требует от него «товарищеской услуги». Положение Елпатьевского стало весьма щекотливым, так как ему приходилось действовать против личных интересов своего начальства. В конце концов Елпатьевский поступил так: он сказал брату Нератова, что если получит из Петрограда отмену инструкций, то готов хлопотать насчёт концессий, но до их отмены вынужден придерживаться буквы закона и отказывается возбуждать дело перед эмирскими властями.

Брат Нератова так и уехал ни с чем. Ввиду происшедшей затем Октябрьской революции вся эта история с концессиями никаких последствий не имела, да и сам Елпатьевский тоже должен был покинуть Бухару. Однако этот эпизод произвёл на него удручающее впечатление, и он расспрашивал меня как близко знакомого и с Нератовым, и с нашими дипломатическими нравами об этом происшествии, ища его объяснения. Я ответил ему, что, по моему мнению, здесь речь идёт о шантаже брата Нератова, который вместе с другими братьями нашего товарища министра был замешан в коммерческих и банковских аферах уголовного характера, судился и был осуждён, но помилован государем исключительно из уважения к государственным заслугам А.А. Нератова.

По отзывам наших чиновников, знавших Нератова с лицейской скамьи, он был совершенно безупречен в денежных делах и никаких финансовых ресурсов в своей жизни не имел, кроме жалованья на государственной службе. Трудно себе представить, чтобы он вдруг при Временном правительстве, где у него в общественных кругах не было никаких личных друзей, мог рискнуть на такую прозрачную спекуляцию своим высоким положением, как концессии на Востоке на имя своего, к тому же известного своей нечестностью брата-афериста. Ведь Елпатьевский в силу своих дружеских отношений с Керенским мог непосредственно обратиться к последнему и донести на Нератова за его концессионные затеи в Бухаре. Елпатьевский просил меня проверить эту историю с концессиями. Я отказался, заявив, что не имею для этого никаких возможностей, но что если Елпатьевский хочет, то может сам написать об этом Нератову. Тогда Елпатьевский испугался и, наоборот, просил меня хлопотать перед Нератовым о назначении его консулом за границей, не упоминая о концессионной истории, о которой, по словам Елпатьевского, он никому не говорил, кроме меня.

Эту историю я вспомнил тотчас по приезде в Константинополь, ибо встретил там Владимира Анатольевича Нератова, о котором Елпатьевский мне говорил. Он погостил несколько дней у своего брата, и я встречался с ним за завтраком у Анатолия Анатольевича. Судя по тому, что Владимир Анатольевич жаловался на брата, который не хочет даже теперь, когда от прежней России остался один Крым, помогать ему своим участием в коммерческих делах, дабы «не замарать своего имени», история в Бухаре была его наветом на брата. В.А. Нератов весьма ядовито отзывался о наших дипломатах, которые, помогая Врангелю и забывая про свои личные дела, в конце концов очутятся «на улице». Из этого видно, что осторожный А.А. Нератов даже при Врангеле не желал заниматься коммерцией, тем более это было невероятно при Временном правительстве, когда не только Нератов, но и все остальные дипломатические чиновники были весьма щепетильны в отношении всех денежных дел, опасаясь себя скомпрометировать.

После эвакуации Врангеля, когда я в середине декабря отправился из Константинополя в Париж, тот же В.А. Нератов, снова оказавшийся в гостях у брата, просил меня отвезти письма в Париж, говоря, что, если я хочу, он может дать мне ряд рекомендаций во французские деловые круги от своего имени, и заявляя, что брат его будет долго ещё «расхлёбывать врангелевскую кашу». Хотя рекомендации В.А. Нератова имели, по-видимому, солидный характер (достаточно назвать имена Крезо и Шнейдера), я нашёл вежливый предлог отказаться от них, боясь связать себя с лицом, от которого родной брат старается быть вдали. По всей вероятности, Нератов обратился в Бухаре к Елпатьевскому, рассчитывая на неопытность последнего в дипломатических делах, и ошибся, а брата своего приплёл без ведома последнего — ведь, по словам Елпатьевского, В.А. Нератов не мог привести никаких документов, свидетельствующих о заинтересованности своего брата, это было голословное устное заявление — хочешь верь, хочешь не верь.

Зная обстановку в дипломатическом ведомстве, я не мог обнадёжить Елпатьевского насчёт консульского места за границей, указав на повсеместное сокращение всего личного состава дипломатического корпуса. Я посоветовал ему, если он хочет в самом деле загодя эмигрировать, не дожидаясь неминуемого, по его мнению, краха Врангеля, ехать прямо в Париж и там через Маклакова и прочих своих парижских друзей постараться получить какое-нибудь консульское местечко. Как я отметил выше, Елпатьевский «прособирался» за границу до самой эвакуации Врангеля и так никуда и не попал.

Признание Врангеля Францией

Поскольку все мои служебные и личные дела в Севастополе были завершены, я, распрощавшись с Трубецким, Татищевым и всем нашим центральным управлением иностранных дел, отбыл с дипломатической вализой в Константинополь. Я прибыл туда 24 июля н. ст. и не успел ещё подробно рассказать обо всём виденном в Севастополе Нератову, как приехал из Парижа Струве со своим неизменным адъютантом Савицким. Оба сияли, и сразу было видно, что они привезли какую-то важную и благую весть. Это была весть о принятом французским правительством решении признать правительство Врангеля. Это известие Струве должен был в полной тайне привезти главнокомандующему, но скрыть его от нашего посольства он не мог. Под страшным секретом Струве рассказал об этой знаменательной новости Нератову, а Савицкий — мне. Весь состав посольства, в свою очередь, тоже узнал об этом, опять-таки самым конфиденциальным образом.

Струве был на вершине блаженства, хотя, и это делает честь его скромности, он заявил, что заслуга в принятии решения французским правительством принадлежит не столько ему, Струве, сколько Маклакову. Это была выдающаяся дипломатическая победа, принимая во внимание влиятельное положение Франции в Европе в то время. Само собой разумеется, Струве не мог предвидеть, что это признание не только не принесёт сколько-нибудь существенной помощи Врангелю, но и будет предлогом для присвоения Францией после эвакуации армии Врангеля остатков нашего Черноморского флота и некоторого другого казённого ценного имущества. В тот момент, о котором я пишу, в конце июля н. ст., Струве праздновал признание французами Врангеля как эвентуального наследника большевиков и с уверенностью говорил о дальнейших планах, уже всероссийского характера. Как бывает в случае неожиданного успеха, Струве попал под влияние своей собственной настойчивой пропаганды Врангеля и уверовал в него. Можно вспомнить здесь характеристику Наполеона, данную Пушкиным: «Мятежной вольницы наследник и убийца». Струве уже готов был рассматривать под этим углом зрения и крымскую эпопею.

Узнав, что я являюсь последним курьером из Севастополя, Струве стал с жадностью расспрашивать меня о том, что там делается. Я ему ответил, что в данный момент положение армии не внушает никаких непосредственных опасений, ибо войска идут вперёд, а не назад. Вместе с тем я не скрыл от него довольно печальное финансовое положение и бедствия крымского населения вследствие бешеного роста цен на продукты и товары в результате непрекращающейся инфляции. Но Струве был настолько оптимистически настроен, что и здесь нашёл утешение. По его словам, Мелитопольский уезд один в случае хорошего урожая сможет прокормить весь Крым, не говоря уж о том, что Врангель, наверное, к осени продвинется на Украину и тогда продовольствие населению будет обеспечено. Таковы были радужные надежды Струве. За дипломатической победой должны были последовать военные — в этом не могло быть сомнения.

Настроение Струве было нам всем более чем понятно, так как действительно ему (вместе с Маклаковым) удалось то, что не удалось такому профессиональному дипломату, как С.Д. Сазонов, во времена Колчака и Деникина, неизмеримо более блестящие. Правда, признание тогда и теперь имело совсем разное значение. Тогда оно вынудило бы союзников в конце концов к непосредственным военным действиям, теперь же Франция признанием Врангеля оказывала ему лишь моральную поддержку. Само собой разумеется, признание поднимало его престиж в глазах всего мира, но только для того, чтобы сделать затем его падение ещё более эффектным.

Как бы то ни было, Струве был совершенно упоён своим успехом. Он был настолько увлечён, что не желал видеть в Крыму никаких тёмных пятен. Когда я, намеренно в полушутливой форме, рассказал ему о предложении Алешина объявить войну Англии и вступить в союз с большевиками против неё, Струве был возмущён тем, что такие опытные и уравновешенные дипломаты, как Трубецкой и Татищев, могли серьёзно обсуждать подобный план. Нужно добавить, что Трубецкой после приезда Струве вовсе отстранился от дел и уехал из Крыма, так что при вторичном отъезде Струве в Париж его замещал уже Татищев. Как мне потом передавали, Струве остался в высшей степени недоволен скептическим тоном Трубецкого в отношении признания Врангеля, которое тот готов был рассматривать как попытку установления протектората Франции над Крымом без оказания какой-либо реальной помощи.

Помимо официальных бесед со Струве о положении Врангеля мне пришлось иметь с ним разговор весьма доверительного свойства о нашем дипломатическом ведомстве. При этом присутствовал и князь С.А. Гагарин, секретарь посольства, бывший ученик Струве по Петербургскому политехникуму. Мы говорили о том, что наш дипломатический аппарат не выдерживает в настоящее время никакого сравнения ни с тем, что было в царское время, ни с тем, что было при Временном правительстве. Не только нет никакой связи между центральным управлением и заграницей, но, как я убедился из посещений Парижа, Лондона, Рима и жизни в Константинополе и Севастополе, налицо полное отчуждение двух частей ведомства. Что же касается Константинополя, то здесь создалось совершенно недопустимое положение из-за двойственности представительства: дипломатического — в лице А.А. Нератова и военного — в лице генерала Лукомского.

Струве сделал испуганное лицо и сказал: «Vous prechez au converti»[63]. Он прибавил тихим голосом: «И стены имеют уши!» Новый министр иностранных дел боялся в закрытом кабинете со своими хорошими знакомыми говорить о правительственных делах! Мы оба, Гагарин и я, были подавлены этим и поняли, что если в Париже Струве находился в лапах у М.Н. Гирса, то здесь, близко от Севастополя, он чувствовал себя в сетях врангелевского окружения и не желал портить отношения с Врангелем из-за Лукомского, который так мешал нашему посольству в Константинополе.

Думаю, что Врангель был предупреждён о том, с каким известием приезжает Струве. Он сам встретил его на пристани в Севастополе и тотчас отвёз к себе, даже не дав ему вымыться и привести себя в порядок. Там Струве в течение шести часов подряд передавал Врангелю все подробности признания его Францией. Эти подробности я узнал впоследствии в Севастополе от моих коллег по дипломатическому ведомству.

Струве, между прочим, знал от Нератова о переговорах с Портой. К тому времени уже был получен обещанный великим визирем циркуляр к турецким властям касательно положения нашего посольства и консульства, а также прав наших подданных. Фактически мы, не присоединяясь к одиозному для турок Севрскому трактату, пользовались всеми выгодами, из него проистекающими. Это было чрезвычайно важно для нас и с политической, и, ещё более, с юридической точки зрения: раз дарованные права трудно было взять назад, и, таким образом, будущая эмиграция даже в бесправительственном состоянии могла пользоваться положением, равноправным с подданными других европейских государств.

Струве, однако, отнёсся к этому несомненному триумфу нашего посольства довольно равнодушно, в особенности в части, касающейся наших подданных и их прав в Турции, считая, что признание Врангеля Францией покрывает эти переговоры с бессильным оттоманским правительством. С другой стороны, политического эффекта, который можно было бы использовать в Севастополе, не было, ибо турки решительно отказались аккредитовать нашего представителя (я подразумеваю Нератова, а не Лукомского, который, несмотря на свой громкий титул представителя главнокомандующего, был в глазах Порты лишь военным агентом при султане), а также послать представителя султана к Врангелю.

Только после того, как я рассказал Струве, что в Севастополе с большим интересом ждут обещанного циркуляра Порты, он вник в это дело. Замечание Нератова о том, что названный циркуляр обеспечивает положение наших подданных даже в случае исчезновения Врангеля, вызвало со стороны Струве язвительную реплику, что мы «хороним покойника заживо». Не сомневаюсь, что, будь у Струве в Париже одни неудачи, он, конечно, придал бы нашим переговорам с Портой, быть может, даже преувеличенное значение; теперь же он считал это недостаточно крупным успехом по сравнению с собственным триумфом.

Струве задержался в Константинополе на несколько дней и с удовольствием бывал на заседаниях различных русских организаций. Наконец с очередным пароходом он отбыл в Севастополь, чтобы осчастливить самого Врангеля и его ближайших сотрудников вестью о признании южнорусского правительства французами. Документы, опубликованные в связи с этим в Париже, вплоть до заявления Врангеля о будущей форме правления России («демократическая федерация»), были перепечатаны во всех иностранных газетах. Струве мог теперь сказать Врангелю: «Очередь за вами!»

П.Н. Савицкий следовал как тень за своим министром и всем своим существом выражал радость по поводу достигнутого в Париже успеха. В отношении меня он был по-прежнему мил и предупредителен и рассказал, как он старался, чтобы телеграмма о моём назначении от 22 июня н. ст. не завалялась в парижских дипломатических канцеляриях. Кроме того, он привёз мне мои slippers и «Историю Наполеона I», которые я оставил в Париже. Я с разрешения своего дяди пригласил его на обед к Чарыковым.

Савицкий несколько запоздал к обеду, заявив, что это произошло из-за Струве, «моего министра». Он поразил всю семью дяди тем, как гордился своим положением «секретаря министра». Это было в высшей степени неуместно: за последние годы все русские так привыкли ко всякого рода «министрам», что обаяние, присущее в глазах населения этому титулу в царское время, давно исчезло. Тем более это было смешно в частной беседе в семье бывшего царского посла. Моя тётя по этому поводу рассказала анекдот: один должник говорит своему кредитору, что отдаст ему долг очень скоро, «через два министра». Савицкий очень смеялся, не подозревая, что этот анекдот имел прямое отношение к нему самому с его постоянным подчёркиванием своей близости к министру. Когда Савицкий ушёл, вся семья дяди решила, что он очень комичен со своим обожанием министра и афишированием своей близости к нему.

О политике Савицкий говорил с величайшим апломбом, перефразируя Струве и даже подражая (невольно, вероятно) его манере говорить, что тоже производило комичное впечатление. В общем, вечер прошёл весьма забавно, но мне, говоря откровенно, после ухода Савицкого сделалось обидно за него, до такой степени наивно и смешно произошло его перевоплощение в «секретаря министра».

Триумф Струве в деле признания Врангеля был событием, о котором тогда только и говорили. Через некоторое время в продаже появились портреты Врангеля, где он был сфотографирован с женой и детьми, подражая известным портретам государя. Появился какой-то особенный «врангелевский» дух, чего не было раньше, например при Деникине — фактическое самодержавие последнего номинально ослаблялось культом Колчака как верховного правителя России. Говоря откровенно, на юге России культа Колчака совсем не было, но не было зато и культа Деникина. Между тем нечто вроде культа Врангеля появилось и именно после признания его французами, что совпало и с известными военными успехами. По случаю победных реляций устраивались благодарственные молебны в посольской церкви, где присутствовали in согроге[64] все чины посольства и генерал Лукомский со своим штатом военной агентуры, равно как и военно-морской агент О. Щербачев. Лукомский усиленно вытирал пот со лба, как будто все эти победы — дело именно его рук.

Составление «похоронного акта»

Тем более удивило меня внезапно данное мне Нератовым распоряжение составить подробный мемуар на тему об организации дипломатического и консульского представительств на случай исчезновения врангелевского правительства и о юридическом положении при этом русских подданных, оставшихся без антибольшевистского русского правительства и не признающих большевиков. Составление такого мемуара в августе, почти за три месяца до падения Врангеля, было актом предосторожности, который, наверное, рассердил бы Струве, если бы он о нём узнал. Нератов, однако, поручая мне составление такого мемуара, предупредил, само собой разумеется, о конфиденциальности этого дела, носившего в тот момент абстрактно-академический характер. Естественно, и самый факт составления мемуара вызвал в нашей среде известные толки.

Мне как автору мемуара было особенно интересно знать, что побудило Нератова проявить такую чрезмерную предусмотрительность. На мой вопрос о срочности мемуара он ответил со свойственной ему серьёзностью, что все под луной срочно и чем раньше я его составлю, тем лучше. При этом он прибавил, что польские дела идут неважно и что вскоре надо ждать развязки, которая может оказаться гибельной для врангелевской армии. В самом деле, в то время как Струве наивно радовался признанию французов, забывая обо всём остальном, Нератов вдруг своим чутьём старого дипломата уловил, что дело идёт к концу. И это, повторяю, в период победных реляций! Жаль, конечно, что беспокойство по поводу польских дел и исхода советско-польской войны охватило Нератова только в августе, а не в начале июня, когда ещё можно было сговориться с поляками, но и теперь Нератов оказался гораздо дальновиднее Струве, официального руководителя внешней политики Врангеля.

Я спросил Нератова, говорил ли он со Струве о польских делах. Он ответил, что усиленно убеждал Струве использовать свой успех у французов, чтобы заключить формальный союз Врангеля с поляками, скреплённый посредничеством и подписью французского правительства, но Струве непоколебимо стоял на своей прежней идеологической позиции, не допускающей официального соглашения с Польшей. Кроме того, Струве считал, что такое обращение к французскому правительству о «страховке» положения Врангеля соглашением с поляками создаст у французов впечатление о слабости врангелевской армии, а это якобы будет находиться в полном противоречии с тем, что говорил им он, Струве, о мощи врангелевских войск и о близости грандиозного похода на Украину. Слава Богу, и донесения с фронта также благоприятны! Струве не хотел понимать того, что временные успехи Врангеля объясняются лишь одним обстоятельством: Советы вынуждены сейчас обратить всё своё внимание исключительно на поляков.

Из слов Нератова было ясно, что Струве совместно с Маклаковым самым бесцеремонным образом втёрли французам очки, использовав для этого сравнительно незначительные победы Врангеля. Теперь, однако, добившись того, чего они хотели, врангелевские Талейраны не решались извлечь единственно возможную практическую пользу из признания Врангеля — заключить упомянутое соглашение с поляками. Нератов, сам, правда, спохватившийся довольно поздно, всё же понимал создавшуюся обстановку и пытался спасти положение, но пока безуспешно. Тогда он, припомнив, вероятно, историю деникинского краха и чувствуя, что именно ему придётся выдерживать первый напор эвакуации, решил заранее приготовиться к худшему — к исчезновению с русской территории всякого антибольшевистского правительства.

Составляя этот обширный мемуар, я не думал, конечно, что он явится с исторической точки зрения, пожалуй, самым дельным документом всего архива нашего посольства в Константинополе за врангелевское время. Основными положениями моей докладной записки были следующие. «Бесправительственное» состояние русских подданных, не ставших по тем или иным причинам советскими подданными, ещё не значит, что они могут пребывать в различных государствах в виде неорганизованной массы. Не говоря уж о социально-политической опасности такого неорганизованного состояния весьма значительного количества людей почти в каждом европейском государстве, а также и некоторых неевропейских, этому препятствуют и юридические соображения.

В самом деле, частное международное право, положения коего закреплены и в законодательстве огромного большинства цивилизованных государств, требует в определённых случаях, относящихся к семейному и наследственному праву (смерть и право на наследство, брак — его совершение и расторжение, права несовершеннолетних и малолетних и т.п.), применения для иностранца национального закона. Какой закон надо будет применять к прежним русским подданным, не ставшим советскими? Применять к ним советские законы нельзя, ибо они не советские подданные; применять туземные законы невозможно, потому что они не туземные подданные, а туземные законы требуют применения к ним их национальных законов. Такими национальными законами для русских подданных, не ставших советскими, будут прежние российские законы, изданные как царским, так и Временным правительством и находившиеся в силе к 25 октября ст. ст. 1917 г., когда Временное правительство перестало существовать.

Я намеренно оставил в стороне все законоположения, изданные различными местными антибольшевистскими правительствами всех периодов гражданской войны с 1917 по 1920 г., потому что ни одно из этих правительств не было признано всеми остальными государствами, тогда как Временное правительство было признано всем земным шаром. Я даже не упомянул о врангелевском правительстве, так как оно пока что было признано лишь французами, да и то в качестве южнорусского, следовательно, местного правительства.

Для правильного применения этих старых русских законов необходима организация. Какой она должна быть? Она не может носить политический характер, ибо нельзя объединить по политическим признакам такую разношёрстную массу людей, как русские подданные за рубежом. Создание этой организации можно обосновать лишь соображениями правового и представительного (в международно-правовом смысле слова) характера. Единственной организацией такого рода может явиться наш консульский корпус, именно консульский, а не дипломатический, ибо дипломатическое представительство имеет политический оттенок защиты государственных интересов данного правительства, между тем как консульское представительство охраняет частные интересы подданных.

За этими основными положениями следовали соображения об устройстве консульского представительства для русских подданных, опять-таки чисто юридического свойства. Я отмечал, что в этом вопросе нельзя допускать дилетантизма и произвола, что консульское представительство должно быть составлено из чинов прежнего российского Министерства иностранных дел, которые по своим качествам и предыдущему опыту подходят для этого и которые были на действительной службе в министерстве к 25 октября ст. ст. 1917 г., когда произошла советская революция. Над этим консульским представительством должно быть и наблюдение — центр, заведующий консульским аппаратом и построенный опять-таки по примеру центрального управления бывшего российского Министерства иностранных дел. Такое консульское представительство могло и должно было встретить всеобщую поддержку и признание со стороны всех цивилизованных государств, заинтересованных в том, чтобы урегулировать вопрос о правовом положении русских подданных наиболее справедливым и практически целесообразным способом.

Само собой разумеется, когда в августе 1920 г. я составлял свой мемуар по вопросу о консульском представительстве русских беженцев, я не мог предвидеть, что севастопольская эвакуация примет столь грандиозные размеры и что данный вопрос будет иметь такое огромное значение в будущем. К сожалению, все мои труды пропали даром и мой мемуар не использовал никто, кроме Нератова, который сразу после врангелевской эвакуации извлёк его из архива посольства в доказательство своей предусмотрительности и затем постоянно пользовался им в работе по охране интересов русских беженцев в Константинополе. Когда я по приезде в Париж рассказал об этом мемуаре, то ни барон Нольде, ни Мандельштам — два официальных юрисконсульта — не пожелали встать на изложенную там объективную точку зрения, которая безусловно вызвала бы сочувствие у других государств. Ларчик открывался просто: ни Нольде, ни Мандельштам фактически не состояли к октябрю 1917 г. на действительной службе в Министерстве иностранных дел, и оба, таким образом, оказались бы отстранёнными от заведования будущим консульским представительством. Поэтому в Париже решили laisser faire, laisser passer[65] и пошли по пути медленного отмирания бывшего врангелевского дипломатического представительства.

Когда мемуар, сопровождаемый соответствующими выписками из наших и иностранных законов, был составлен, я доложил его Нератову, и тот одобрил все его положения, заявив, что если, не дай Бог, случится крах врангелевской армии, необходимо будет немедленно приступить к осуществлению идеи особого консульского представительства на вышеуказанных чисто юридических началах. Эта предусмотрительность Нератова, удивительная сама по себе, могла бы иметь роковые последствия, если бы о мемуаре узнали в Севастополе, и когда я потом вторично очутился в Крыму, то, выполняя данное Нератову обещание, молчал о составленном мною похоронном акте, предвосхищавшем гибель правительства Врангеля.

Истории комичные и поучительные

После торжественного признания французами Врангеля и его правительства ожидали, как я упоминал, приезда нового французского посланника графа де Мартеля. Его неизменным спутником и помощником был Зиновий Пешков. Эта «белая дама» всех русских антибольшевистских правительств ныне из Тифлиса направлялась через Константинополь в Севастополь. При этом произошёл следующий смешной инцидент.

Пароход из Батума пришёл утром, а вечером того же дня Мартель собирался отбыть в столицу южнорусского правительства. Свой багаж он приказал отправить во французское посольство и с беззаботностью истинного француза даже не справился в течение дня о его судьбе. Между тем турецкие хамалы, по-видимому, не поняли французского посланника, аккредитованного при Врангеле, и отправили его вещи не во французское, а в русское посольство. Смотритель здания Гвоздинский, привыкший к приездам разных высокопоставленных лиц, нисколько не удивился появлению в нашем посольстве вещей французского посланника при Врангеле и отдал приказ отнести их в одно из подвальных помещений, заперев его на ключ. Под вечер Гвоздинский ушёл, захватив ключи с собой. Между тем беспечный французский дипломат хватился своих вещей. Во французском посольстве их не оказалось. После долгих поисков удалось установить, что вещи находятся в русском посольстве. Мартель с Пешковым отправились туда, но Гвоздинского не было, и во всём посольстве (это было 8 часов вечера) находился один Нератов. Французский посланник, весьма взволнованный, вместе с Пешковым пришёл к нему. Нератов, впервые познакомившийся со своим французским коллегой, отправился самолично в подвал, но помещение было на замке, а ключи — у не вернувшегося ещё из города Гвоздинского. Что тут делать? Положение Мартеля было поистине незавидным. Тогда Нератов, Мартель и Пешков — три дипломата — общими усилиями стали выламывать дверь, что им в конце концов и удалось. Вещи были, таким образом, освобождены из заточения, Мартель и однорукий Пешков сами перенесли их в автомобиль и помчались на пристань, чтобы поспеть на пароход, сердечно поблагодарив Нератова за дипломатическую услугу по выламыванию дверей.

На следующий день Нератов рассказал нам в подробностях этот дипломатический инцидент, по всей вероятности, единственный в истории международных сношений. Беззаботность нового посланника в отношении собственных вещей не предвещала ничего хорошего для будущих русско-французских отношений при Врангеле. Так думал опытный дипломат Нератов, которому, по его словам, первый раз в жизни приходилось заниматься выламыванием дверей. Ремесло дипломата приучило его скорее к обратному — не ломиться в закрытые двери.

Наш штат тоже пополнился новым членом посольства — советником К.М. Ону, приехавшим с женой из Парижа. К.М. Ону, брата которого я хорошо знал по министерству в Петрограде, был членом целой дипломатической семьи. Андрей Михайлович (мой знакомый) был последнее время поверенным в делах в Берне, а Александр Михайлович — генеральным консулом в Лондоне. С Андреем Михайловичем только что произошла в Париже неприятная история. Приехав из Берна, он нанёс официальные визиты всем — от Сазонова до Гирса, за исключением почему-то Маклакова, как-никак нашего посла во Франции. Последний насмерть обиделся, тем более что А.М. Ону уже больше трёх недель находился в Париже и всё не мог удосужиться нанести ему визит. Между тем оказалось, что Ону имел неотложные дела к Маклакову. Тогда последний сам вызвал к себе нашего поверенного в делах в Швейцарии и после бурного объяснения с ним настоял на его отозвании. На место Ону был назначен бывший член Государственной думы Ефремов. Оказывается, Ону хотел выразить своё недоверие Маклакову как послу, назначенному «революционным» Временным правительством (которое, кстати, признал весь земной шар, за исключением г-на А.М. Ону)! Разумеется, Ону, сравнительно молодой чиновник, не мог позволить себе то, чего не позволяли себе даже такие дипломаты, как С.Д. Сазонов и М.Н. Гирс, и он был уволен со службы.

Брат его, Константин Михайлович, был человеком совсем иного склада и считался скорее заслуженно пострадавшим от Временного правительства. С ним тоже произошла история, однако иного свойства. Он был ещё в царские времена назначен советником нашего посольства в Вашингтоне при ныне покойном Ю.П. Бахметеве. Когда Временное правительство в лице П.Н. Милюкова заменило Ю.П. Бахметева Б.А. Бахметьевым, тот сначала всячески старался расположить к себе серьёзного и добросовестного дипломата, каким был К.М. Ону. Однако после большевистской Октябрьской революции Бахметьев перевёл на свой собственный текущий счёт все казённые суммы русского правительства и самовольно увеличил себе жалованье до неслыханной суммы — 13 тыс. долл, в месяц.

К.М. Ону решительно запротестовал, заявив, что Бахметьев не имеет права это делать, а если он счёл нужным для спасения казённых денег от большевистских притязаний перевести их на своё имя, то обязан был тут же передать их или поставить под контроль какого-либо нашего коллективного дипломатического центра, хотя бы парижского Совещания послов или иного подобного учреждения. Что же касается прибавки самому себе жалованья и вообще распоряжения такими крупными казёнными суммами без всякого контроля, то К.М. Ону считал всё это совершенно незаконным и открыто говорил об этом Бахметьеву. Константин Михайлович занимал настолько значительный дипломатический пост (советник посольства автоматически замещает посла в случае его отъезда, болезни или смерти), что Бахметьев не на шутку испугался оппозиции своего ближайшего сотрудника и настоял в конце концов на его отозвании. На место К.М. Ону был назначен наш 1-й секретарь в Гааге Бах, человек, лишённый всякого гражданского мужества, светский жуир, который никакой опасности для Бахметьева не представлял.

После приезда в Париж К.М. Ону не последовал примеру брата и не только не исключил из перечня визитов В.А. Маклакова, но, напротив, чистосердечно раскрыл ему как юристу причины своего конфликта с Бахметьевым. Поскольку, кроме тщательного попечения о казённых деньгах, за К.М. Ону никаких служебных «провинностей» не числилось, в Париже ему дали назначение в Константинополь к Нератову в качестве советника посольства. Нет никакого сомнения в том, что К.М. Ону не только проявил гражданское мужество, возвысив свой голос против преступной бесцеремонности Бахметьева в обращении с казёнными суммами, но и оказался в этом отношении выше и Маклакова, и Сазонова, и Гирса, которые по своему положению в дипломатическом корпусе могли принять решительные меры против расхищения казённого имущества, но не приняли их.

Будь К.М. Ону более податлив и покладист, он, несомненно, устроил бы себе хорошую и обеспеченную жизнь в САСШ в позднейших тревожных условиях эмигрантского существования, подобную той, что загодя приготовил себе его расторопный начальник Бахметьев. Такое поведение К.М. Ону вызвало, конечно, в нашем посольстве симпатии к нему, и мы все очень обрадовались его приезду, тем более что наш 1-й секретарь Бардашевский, хоть и считался специалистом по восточным языкам, представлял из себя, как я уже отмечал, пустое место. В личном общении Ону был очень любезен и приятен, так что конфликт с Бахметьевым никак не объяснить его плохим характером, а исключительно принципиальными причинами.

К посольской работе в Константинополе Ону подошёл со свойственной ему серьёзностью. Правда, применявшиеся им старые методы дипломатической работы носили несколько абстрактный характер. Так, он стал изучать современное международное политическое положение Турции с точки зрения Севрского трактата и меланхолически выстукивал на машинке свои meditations[66], как мы их называли. Ону был очень порядочным человеком, но, увы, современности не понимал, его похвальное поведение в отношении Бахметьева в области дипломатической не сочеталось с политическим чутьём, и изучение Турции за два месяца до краха врангелевской армии было поистине академическим занятием.

Нератов, думавший о том, что будет после исчезновения Врангеля, был ближе к жизни. Я читал записки Ону о Турции, они в самом деле носили характер «размышлений» о судьбах страны и напоминали вышедшую осенью 1917 г. на французском языке книгу об Оттоманской империи, написанную Мандельштамом, причём последний, разумеется, далеко превосходил Ону по своей научной эрудиции. Сходство было не столько в содержании, сколько в положении авторов: Мандельштам из-за своей книги так и не приехал в Россию за всё время после Февральской революции, а Ону писал свои записки в четырёх экземплярах: первый — для Парижа, второй — для Севастополя, третий — для нашего посольства в Константинополе, а четвёртый оставлял себе.

Расхлябанность правительственной системы

В моей посольской работе вследствие кратковременной отлучки (три недели, проведённые в Севастополе) произошёл весьма прискорбный инцидент. Как я отмечал, я заведовал в посольстве юридической частью и никто другой не мог заменить меня в этой области во время моего отсутствия. И вот что произошло.

На один из наших казённых пароходов под названием «Артемида» союзными властями внезапно был наложен секвестр вследствие заявления греческого подданного, бывшего якобы владельцем парохода и утверждавшего, что врангелевское правительство, явившееся наследником прежнего, царского, незаконно реквизировало во время мировой войны названный пароход, сохранивший даже прежнее греческое название. Союзные власти в Константинополе, не долго думая, арестовали судно. Наш военно-морской агент капитан О. Щербачев прибежал к Нератову. Так как меня не было, Нератов вызвал Н.П. Якимова и они сообща добились освобождения «Артемиды» на условии решения вопроса о собственности на пароход третейским судом, причём третейским судьёй должен был быть английский капитан, начальник британской морской базы. Пароход «Артемида» ушёл в плавание, и когда я приехал из Севастополя, Нератов передал мне всё дело.

Надо пояснить, что настоящий спор возник потому, что в царское время, когда Румыния ещё была нейтральной, царское правительство купило целый ряд судов у греческих судовладельцев, причём номинально судно продолжало плавать под греческим флагом, а от грека, бывшего судовладельца, была отобрана нотариально заверенная подписка, что он продал своё судно русскому правительству и никогда никаких претензий предъявлять нам не будет. Нам важно было, чтобы суда плавали под греческим флагом, ввиду того что Греция была нейтральным государством и турки не имели права эти суда топить и арестовывать. Вся эта хитроумная комбинация проводилась через нашу миссию в Бухаресте, и лицом, совершившим эти покупки, был капитан 1-го ранга Щеглов, наш военно-морской агент в Бухаресте, с которым я потом лично познакомился в Париже у Б.Э. Нольде.

Когда я прочёл подписанный Щербачевым и Нератовым документ об арбитраже, то пришёл в ужас, так как в наших законах прямо сказано, что вопрос об указанном имуществе не может решаться третейским судом. Нератов, Якимов и Щербачев — посол, консул и морской агент — все трое совершили по незнанию непростительную юридическую ошибку. Между тем официальное письмо Нератова на французском языке союзным властям в Константинополе было международно-правовым документом, на основании которого и был освобождён пароход «Артемида». Поступить вопреки ему было не просто вероломством, но и чрезвычайно опасным делом, поскольку союзники могли бы тогда арестовать множество наших казённых судов в виде репрессалий за неисполнение формально подписанного соглашения о третейском суде. В то же время третейский суд по вопросам казённого имущества запрещён нашим законом.

В прежнее время российское правительство просто дезавуировало бы чиновников или военных лиц, подписавших незаконный акт; Нератов и Щербачев были бы привлечены к суду за незнание русских законов и их нарушение. Но в условиях врангелевского правительства это было немыслимо. Поскольку первая бумага о третейском суде исходила от Щербачева, Нератов мог бы ещё свалить всё на морского агента, но такой нерыцарский поступок, принимая во внимание его одобрение действий Щербачева, был не в характере Нератова.

Я предложил немедленно сообщить о случившемся в Севастополь, дабы получить инструкции и абсольвенцию, но оттуда не пришло никакого ответа. Врангелевское правительство точно так же, как и наше посольство, не могло нарушить закон, но Совет министров, естественно, мог бы взять на себя риск такого нарушения закона с большим правом. Там, однако, предпочли промолчать. Тогда мы написали в Париж и по телеграфу потребовали у бывшего морского агента в Румынии Щеглова, который находился в Париже, присылки всех документов по этому делу. Щеглов прислал только фотографии с документов, сами же документы оставил из осторожности у себя. Из материалов было ясно, что грек — обычный шантажист, ибо у Щеглова хранились его нотариальные расписки о получении денег от русского правительства с отказом от собственности на пароход.

Накануне слушания дела в суде Щербачев, с которым мы жили в одном и том же пригородном местечке Бебек, привёз меня к себе на казённом автомобиле и, угостив обедом, показал все фотографии со щегловских документов. Я просидел у него до двух часов ночи, а на другой день в 11 часов утра мы — Щербачев и я — отправились на заседание третейского суда.

Прения велись на английском языке. У грека был переводчик, а Щербачев и я выступали на английском языке. Заседание, весьма необычное ввиду присутствия на суде (само собой разумеется, третейском) лиц, пользовавшихся дипломатической экстерриториальностью, — Щербачева как морского агента и меня как чина нашего посольства, — оказалось весьма драматичным вследствие поведения истца, бывшего греческого судовладельца. Маленький лысый «Улисс-хитроумный» начал с истерики, когда Щербачев заявил, что у него имеются доказательства ложности предъявленных греком притязаний на пароход, но Щербачев сказал, что представит их во время судебного следствия. После истерических рыданий грека, во время коих английский судья совершенно бесстрастно курил трубку, терпеливо ожидая конца истерики, начался разбор дела.

Грек предъявил свои документы довоенной давности. Когда наконец очередь дошла до нас, Щербачев театральным жестом положил на стол фотографии документов Щеглова, присланные из Парижа. Грек насторожился и, осторожно приблизившись, стал рассматривать их. Когда он дошёл до нотариальных расписок, то ни больше ни меньше как упал в обморок. Даже бесстрастный судья должен был прервать заседание, и грека увели. Когда он появился снова, то заявил, что упал в обморок от «нравственного переутомления» (!) и что он только тогда признает указанные документы, когда ему будут показаны не фотографии, а подлинники. Решение суда вышло неопределённым, хотя для всякого беспристрастного наблюдателя было ясно, что грек бессовестный шантажист. Английский капитан признал, что документы, предъявленные Щербачевым, весьма убедительны, но для окончательного решения счёл необходимым, чтобы они были предъявлены в подлинниках.

Решение было для нас выгодным, потому что «Артемида» продолжала плавать под нашим флагом и практически грек не мог арестовать наше судно. Но всё же требовались подлинники, а Щеглов категорически отказался прислать их из Парижа. Путаница чисто бумажного свойства получилась невообразимая. Правда, «Артемида» так и осталась за нами, но грек этот ещё несколько месяцев обращался во все посольства и миссии в Константинополе, требуя её ареста. В конце концов после эвакуации Врангеля французы вместе с остальным флотом забрали и «Артемиду». Английский судья привёл тогда в исполнение своё решение, удовольствовавшись одними фотографиями. Конечно, он сделал бы это и для нашего посольства, но не во врангелевское время.

Это дело причинило посольству массу неприятностей, потому что если бы нам не удалось избавиться от самозванца-грека, бывшего владельца «Артемиды», то все остальные греки, у которых русским правительством были куплены в Румынии суда, тотчас предъявили бы претензии и на все остальные пароходы. Любопытны также причины, по которым Щеглов отказался переслать подлинные документы из Парижа в Константинополь. Он сам сказал мне впоследствии в Париже, что боялся, как бы в нынешние тревожные времена подлинные документы каким-нибудь образом не затерялись. Между тем он сшил и переплёл их все в несколько томов и держал у себя дома в несгораемом шкафу, считая, что в случае предъявления ему когда-либо русским правительством обвинения в казнокрадстве он, Щеглов, с их помощью сможет себя реабилитировать.

Так высоко было ещё в то время мнение о русском суде и правительственном контроле, что Щеглов, даже рискуя провалить наш процесс по поводу «Артемиды», не захотел расстаться с документами, которые, кстати сказать, он хранил у себя совершенно незаконно, поскольку должен был оставить их в нашей миссии в Румынии. Удивительно, что Козелл-Поклевский, наш посланник в Бухаресте, позволил Щеглову увезти с собой правительственные материалы. Я собственными глазами видел эти переплетённые в кожу томики со всякого рода официальными документами, которые Щеглов демонстрировал Нольде с супругой и мне на квартире у Нольде.

После замечательного судоговорения, продолжавшегося почти целый день с небольшим перерывом для завтрака, я отправился к Нератову и подробно рассказал ему обо всём. Он одобрил наши выступления на суде, но был весьма недоволен неокончательным характером постановления суда, который настолько не доверял нашему посольству, что усомнился в подлинности предъявленных фотографий, хотя сам факт обморока грека-истца, казалось бы, должен был раскрыть глаза английскому арбитру. Но времена изменились, англичане перестали смотреть на нас как на союзников, и престиж врангелевского правительства у них был невелик. На следующий день одноглазый Щербачев, сделавший всё, что было в его силах, чтобы склонить англичанина на нашу сторону, с возмущением жаловался Нератову на поведение английского арбитра, требовавшего присылки подлинных документов. Впрочем, он бранил и своего коллегу капитана Щеглова, который подводил нас, не желая расставаться с подлинными документами.

Правительственная система находилась в расхлябанном состоянии. Будь врангелевское правительство действительно правительством, Щеглов обязан был бы по первому требованию посольства выслать документы, иначе очутился бы под судом. Однако когда я при втором посещении Севастополя в сентябре рассказал о случае с «Артемидой», центральное управление иностранных дел не решилось дать острастку Щеглову и от имени главнокомандующего немедленно потребовать от него все подлинные документы, имеющие такое огромное значение для нашего торгового Черноморского флота. Струве не хотел портить отношения с военно-морскими кругами и предпочёл, чтобы наше посольство выкручивалось как могло из этого дела без подлинных документов, заявляя, что решительные меры против Щеглова всегда можно будет принять в будущем.

Ослепление врангелевского правительства

После признания Врангеля французами через Константинополь в Крым стало проезжать немало народа из Парижа. Так, например, И.И. Тхоржевский, прежний директор департамента в Министерстве земледелия в бытность министром А.В. Кривошеина, получил ныне громкое назначение управляющего делами Совета министров. Тхоржевский, с лицом царебококшайского актёра, рябым и небритым, был опытным бюрократом, но явно не имел никакого представления о том, куда едет. В одной из газет появилось интервью с ним, где Тхоржевский говорил о своих задачах так, как если бы ехал управлять делами царского Совета министров. Он говорил, например, о том, что необходимо-де разгрузить севастопольское правительство от ряда дел «несрочных и не имеющих политического значения». Для этого он предполагал разделить Совет министров на Большой и Малый. В первом будут заседать министры, во втором — товарищи министров. В первом будут решаться дела «первостепенной государственной важности», во втором — «второстепенной», как то утверждение пенсий, уставов акционерных обществ и т.п. Словом, Тхоржевский думал применить всю сложную мудрость петербургской административной эквилибристики к Севастополю, являвшемуся тогда в лучшем случае столицей Таврической губернии.

Врангелевское правительство можно было смело уподобить губернскому правлению, и к этому-то губернскому правлению Тхоржевский подходил с важностью царского управляющего делами Совета министров — должность, занимаемая в своё время бароном Э. Нольде (отцом Б.Э. Нольде), а затем таким видным бюрократом, как И.И. Лодыженский. Нет сомнения, что всё это деление на Большой и Малый советы министров не могло фактически осуществиться, ибо дел, по закону подведомственных Малому совету министров, просто не существовало в Севастополе: пенсий в то время не назначали, и акционерные общества во врангелевскую пору не плодились, как грибы. Таким образом, говоря откровенно, должность Тхоржевского являлась чистейшей синекурой.

Но если подобного рода бюрократическая мегаломания могла ещё быть оправдана прежними петербургскими навыками, то совсем непонятным представлялось появление в Крыму бесчисленного ряда государственных и общественных деятелей. То один из видных царских бюрократов, то какой-нибудь деятель Временного правительства постоянно появлялись на нашем константинопольском горизонте. Все они, естественно, приходили в посольство, ибо без нас не могли получить от союзников в Константинополе визу в Севастополь. Наконец вся эта мистерия завершилась назначением грандиозного финансово-экономического совещания в Севастополе в октябре н. ст. (государственным это совещание не хотели называть, чтобы не вспоминать совещание в Москве в августе 1917 г.). Какие финансово-экономические проблемы могли мучить врангелевское правительство накануне его полной гибели?!

Идея такого торжественного совещания принадлежала Струве. После неожиданного успеха на дипломатическом поприще с признанием Врангеля французами он решил разработать план финансово-экономической политики не крымского правительства, а будущего всероссийского. Увы, у Струве отсутствовало политическое чутьё. Вместо того чтобы заняться единственным неотложным дипломатическим вопросом врангелевского правительства — польским, руководитель внешней политики Врангеля начал дело, быть может, больше соответствовавшее склонностям его души, но никак не стоявшее в повестке дня.

Финансово-экономическое совещание было съездом не столько специалистов — финансистов и экономистов, сколько политическим совещанием насчёт будущего России. Время ясно показало всю неуместность этого совещания, а внезапность проведения давно задуманной Врангелем и его ближайшими друзьями эвакуации армии продемонстрировала своеобразный характер военной диктатуры в Крыму. В самом деле, Врангель как будто принимал самое горячее участие в совещании, и затем, непосредственно после его окончания, — вдруг эвакуация!

Любопытно, например, что одним из приглашённых был А.И. Гучков. Как говорилось в одном сатирическом стихотворении (автор И.И. Тхоржевский), «и явной контрабандой туда попал Гучков». Но не только Гучков попал туда «явной контрабандой» — Морозов, Рябушинский, Барк и прочие приглашались совсем не для обсуждения текущих финансовых и экономических вопросов, а для разработки планов на далёкое будущее, для составления программы политической деятельности в освобождённой от большевиков России…

Трудно объяснимое с объективно-политической точки зрения ослепление врангелевского правительства явилось следствием самогипноза. Как это ни странно, на русских парижан огромное впечатление произвело именно признание Врангеля Францией. Если французы его признают, значит, действительно у него имеются какие-то возможности, которые были скрыты от простых смертных. С другой стороны, желание видеть Россию освобождённой от большевистского ига было настолько сильным, что затемняло всё остальное. Верили во Врангеля, потому что верили в Россию.

В виде исключения отмечу поведение барона Б.Э. Нольде, который вдруг при приближении большевиков к Варшаве написал ряд восторженных статей в «Последних новостях» (тогда ещё не милюковских), и его статьи (озаглавленные, например, так: «Русские войска под Варшавой») откровенно советофильского и полонофобского духа большевистское московское радио разносило по всему миру. Нольде явно делал ставку на большевиков. Но, как это часто случалось, его пророчества не исполнились.

Большинство русских парижан теперь стали относиться к Врангелю совсем иначе, чем до признания его французами, и, по словам не останавливавшегося ни перед какими гиперболами Струве, ждали от него всего. Сам Врангель не разуверял никого, кто приезжал в Крым «посоветовать» что-либо главнокомандующему. Впрочем, тут не только совещались, но и делали некоторые дела. Так, например, я доподлинно знаю от самых заинтересованных лиц, что промышленники — бывший член Государственного совета Иванов и Воробьёв — занимались покупкой и продажей крупных запасов зерна, которые они успели вывезти из Крыма до эвакуации.

«Врангелизм»

Некоторые личные обстоятельства заставили меня снова обратиться к Нератову с просьбой о командировке в Севастополь в качестве дипломатического курьера. В то время люди терялись в необъятной России подобно иголке в стоге сена. В августе 1920 г. я получил письмо от своей невесты из Ростова-на-Дону от 19 декабря ст. ст. 1919 г. Письмо это было переслано с графиней С.В. Паниной, уезжавшей оттуда при эвакуации. Никаких дальнейших сведений о своей невесте я не имел, мои родные в Крыму о её местонахождении ничего не знали. Письмо, переданное Паниной, было, таким образом, получено мною в Константинополе больше чем через полгода после его отправления. Не имея никаких сведений, я решил снова поехать в Крым и постараться оттуда, если ничего не узнаю, отправиться в советскую Россию, хотя бы через линию фронта. Это было отчаянное решение, но другого выхода я не видел.

Излишне говорить, что я не поставил в известность Нератова о своём намерении, а лишь сказал ему, что хочу поехать в Крым собрать сведения о своей невесте, находящейся, по моим предположениям, где-то поблизости от фронта в советской России. К моему удивлению, Нератов отнёсся крайне отрицательно к моему намерению отправиться в Крым, заявив, что вышеописанная неприятная история с «Артемидой» произошла из-за моей отлучки: останься я в Константинополе, не было бы дано согласие на арбитраж и т.д. Ввиду того что дела юридического характера бывали в посольстве ежедневно, Нератов решительно отказался меня отпустить как единственного юрисконсульта-международника в Константинополе.

Доводы Нератова были справедливы, ибо действительно работа посольства сильно осложнилась и я никогда без дела не оставался. Нередко мне приходилось возвращаться в Бебек в 9-м часу вечера. Вместе с тем в столь тревожное время, не веря в успех врангелевской эпопеи, я боялся быть отрезанным окончательно от своей невесты в случае краха Врангеля.

Поразмыслив над своим положением, я предложил Нератову следующий выход. В Софии находился мой бывший помощник по Международно-правовому отделу Министерства иностранных дел в 1917 г. М.Н. Вейс. Он не был «международником» в академическом смысле слова, потому что к науке международного права не имел никакого отношения, но, будучи юристом по образованию (он кончил Московский университет) и имея стаж практической работы в нашем ведомстве под моим руководством, мог заменить меня, во всяком случае временно, в константинопольском посольстве. Вейс не был застрахован от ошибок в международном праве, но безусловно мог предотвратить такое грубое нарушение наших законов, какое было совершено Нератовым и Щербачевым в случае с «Артемидой». Вейс в настоящее время находился в нашей миссии в Софии, где служил под начальством другого бывшего товарища министра — А.М. Петряева. Моё предложение заключалось в том, чтобы вызвать Вейса на время моего отъезда из Константинополя в Крым к нам в посольство, причём я отказывался на этот период от своего жалованья в Константинополе, которое временно передавалось Вейсу.

Когда я сообщил об этом Нератову, он сначала решительно воспротивился, заявляя, что Вейс не может меня заменить. Напрасно я старался убедить его, что в жизни, увы, не бывает «незаменимых людей», есть лишь «невознаградимые потери». В данном случае я предполагал уехать не больше чем на месяц-полтора и готов был пожертвовать своим жалованьем за это время, лишь бы попасть в Крым. В конце концов, увидя мою твёрдую решимость снова отправиться в Севастополь, Нератов сдался. Переписка с Софией заняла около двух недель. В 20-х числах сентября приехал в Константинополь Вейс, а 26 сентября н. ст. я снова отправился в Севастополь в качестве дипломатического курьера.

Вейс, которого я не видел с декабря 1919 г., был очень рад приехать из Софии в Константинополь, но сказал мне, что перед отъездом его начальник Петряев советовал ему как опытный дипломат не обманываться насчёт кратковременности командировки. Он на опыте убедился, что такие командировки из временных очень часто превращаются в постоянные или весьма долговременные. Пророчество Петряева, увы, сбылось трагическим образом: Вейс не только остался на несколько лет в Константинополе, но и умер там при крайне печальных обстоятельствах. Но в тот момент он, по-видимому, был чрезвычайно рад избавиться от софийской скуки, которая его совершенно убивала, да ещё при столь неопределённом положении, в каком находилась тогда в Болгарии врангелевская дипломатическая миссия.

На пароходе, на котором я ехал в Севастополь, компания подобралась весьма разнообразная и необычная. Во-первых, там были четыре представителя «династии» Врангеля: его супруга с детьми, двоюродный брат П.Н. Врангеля (тоже барон Врангель и тоже генерал), барон К.К. Врангель, наш чиновник Министерства иностранных дел, назначенный на должность начальника канцелярии министра в Севастополе, и его брат, тоже барон Врангель, судейский чиновник. С этим братом Кирилл Врангель не виделся 14 лет и неожиданно встретился на пароходе на пути в Севастополь к «своему родственнику». До краха Врангеля «наш» Врангель, приходившийся родственником известному, очень почтенному барону Врангелю, крупному крымскому землевладельцу, который в родстве с П.Н. Врангелем не состоял, говорил о главнокомандующем, что это его дальний родственник, а после эвакуации уверял, что они лишь однофамильцы.

Как бы то ни было, такое обилие баронов Врангелей на пароходе, направлявшемся в царство П.Н. Врангеля, было совсем не случайным. Как ни эфемерна была власть главнокомандующего с точки зрения перспективы на будущее, этот своеобразный «врангелизм» показывал, что Россия нисколько не отличается от других стран, заболевших в революционные эпохи «бонапартизмом» и «кромвельянством». Напрасно думать, что на Врангеля смотрели только как на будущего генерала Монка. Независимо от каких бы то ни было реставрационных планов личный культ Врангеля был в это время очень велик.

Даже такая мелочь, как наличие четырёх членов рода баронов Врангелей на пароходе в Севастополь, была весьма знаменательна, ибо я за всё время пребывания на юге в пору Деникина — и в Таганроге, и в Ростове-на-Дону — не встречал никаких его родственников. Если бы П.Н. Врангель победоносно въехал в Москву, какое количество баронов Врангелей со всей России съехалось бы к нему, а все однофамильцы сразу сделались бы родственниками!

Кроме Врангелей на пароходе были чины французской военной миссии, не отходившие от баронессы Врангель и с французской любезностью ухаживавшие за супругой главнокомандующего. К сожалению, баронесса Врангель вела себя без всякой скромности. Например, когда мы подъезжали к Севастополю, она громко расточала по-французски своему мужу, которого будто бы увидела отсюда, откуда французы и в подзорную трубу не могли его различить (глаза любви склонны видеть и невидимое), такие комплименты, что мне, находившемуся поблизости, стало неловко, и я ушёл. Она говорила, что её муж — «душа всего антибольшевистского движения», «на нём держится всё, а без него всё рухнет», «вокруг вовсе нет людей — он один, совершенно один…» (Галантный француз тут же вставил, что, слава Богу, он будет не один, ибо к нему едет она.)

Это были образчики красноречия, совершенно непристойного в устах не только жены главнокомандующего, но и просто уважающей себя и воспитанной дамы. К сожалению, это не была просто дипломатия. Достаточно было посмотреть на восторженное лицо баронессы Врангель, чтобы понять, что она действительно верит, будто муж её — «создатель и единственная надежда антибольшевистского движения». Она говорила с неподдельной искренностью и держала себя так, как во всяком случае не следовало держать себя жене «претендента». Не сомневаюсь, что на французов это недостойное восхваление ею своего мужа произвело самое отрицательное впечатление, но не сомневаюсь и в том, что если баронесса Врангель позволяла себе так говорить с иностранцами, то лишь потому, что её поведение не встречало никакого осуждения в военной среде, её окружающей. Она явно вела себя так, как всегда, но ведь дипломатам-иностранцам можно говорить далеко не всё, что говоришь подчинённым мужа.

На том же пароходе ехал военный представитель генерала Юденича, мой прежний знакомый, полковник Неведомский (тот самый Неведомский, про предка которого писал Пушкин: «Неведомский, поэт, не ведомый никем, печатает стихи неведомо зачем»). Это был офицер гвардейской конной артиллерии, во время мировой войны адъютант вел. кн. Андрея Владимировича. Он ехал курьером с важным поручением от Юденича. С ним была жена, которую я также знал по Петрограду.

По приезде в Севастополь с Неведомским произошёл курьёзный случай, говорящий о врангелевской эпохе и её нравах. Неведомский с секретными депешами отправился к генералу Шатилову и встретил его на Нахимовском проспекте разговаривающим со Струве, которого Неведомский лично не знал. Он доложил Шатилову о своём приезде и тут же передал пакет от Юденича. Узнав, что Неведомский приехал от Юденича, Струве обратился к военному курьеру со следующими словами: «А для меня вы ничего не привезли?» Сконфуженный Неведомский задал тогда Струве вполне естественный вопрос: «Простите, с кем имею честь говорить?» Струве покраснел как рак, ни слова не ответил, повернулся и ушёл. От Шатилова Неведомский узнал, что его собеседником был министр иностранных дел при Врангеле П.Б. Струве.

Рассказывая мне позже об этом инциденте, Неведомский совершенно справедливо говорил, что обида Струве на то, что его не узнали, странна, если не сказать больше. Правда, Струве играл в тот момент большую роль, но не имел никакого права претендовать на то, чтобы незнакомый человек узнавал его в лицо. В прежней России Струве никогда не был на положении Льва Толстого, С.Ю. Витте и других лиц, которых буквально вся страна знала по фотографиям. Думаю, если бы в царское время Сазонов обратился с тем же вопросом к какому-нибудь полковнику Генерального штаба, тот, наверное, не узнал бы его, несмотря на то что известность Сазонова в широких кругах русской интеллигентной публики была очень велика и, уж во всяком случае, его знали лучше, чем Струве.

Но последний в Севастополе уже заразился мегаломанией военных кругов, и если баронесса Врангель вела себя как будущая императрица, то почему было Струве не уподоблять себя Витте? Когда я рассказал об этом случае Кириллу Врангелю, только что приехавшему вместе со мной в Севастополь, он пришёл в ужас от провинциализма врангелевской столицы и сказал, что если Струве, его министр, будет предъявлять такие претензии, он уедет из Севастополя, ибо «не хочет обрастать мхом». Времена, однако, были не те, и при всём желании нельзя было успеть «обрасти мхом», так как правительства менялись с быстротой смены театральных декораций.

Моими соседями по четырёхместной каюте оказались два брата князья Голицыны, бывшие пажи, молодые друзья сербского короля Александра, который позже при известии о врангелевской эвакуации послал в наше посольство в Константинополе специальную телеграмму с запросом о судьбе князей Голицыных. Сейчас они отправились служить в штабе у Врангеля.

Провал миссии А.И. Гучкова

Третьим моим соседом был… А.И. Гучков. Он занимал нижнюю койку, а я верхнюю. Естественно, он вспомнил наши встречи в Париже и тот обед с Милюковым, Фёдоровым, бывшим министром Временного правительства Степановым и прочими высокопоставленными лицами в нашем «Отеле святых отцов», когда он так ловко и осторожно прокладывал путь германофильской ориентации. Теперь, на пароходе, переполненном высшими чинами врангелевской армии и французской военной миссии, было бы неразумно ждать от такого опытного политика, как Гучков, какой-то откровенности, хотя бы такой, какую позволял он себе тогда в Париже.

Тем не менее, воспользовавшись временным отсутствием братьев Голицыных, которых я знал мало, я спросил Гучкова, что он думает о Врангеле и его теперешних планах. Он ответил мне довольно определённо, что если бы не придавал Врангелю никакого значения, то не поехал бы в Севастополь. Правда, он едет по вызову главнокомандующего, но ведь всегда можно отказаться. Он, Гучков, считает, однако, что как утопающий хватается за соломинку, так белые должны цепляться за каждый клочок русской земли и только тот, кто находится на этой русской земле, может что-нибудь сделать для России. Признание Врангеля Францией надо понимать только в том смысле, что она ценит в нём вождя антибольшевистского движения, стоящего на русской почве. Но не только для Франции, а и для всего мира Врангель при всех своих маленьких возможностях всё же более реальная сила, чем все собранные в Париже русские политики вместе взятые. Что же касается надежд на будущее, то это вопрос в такой же мере военного счастья, как и международной политики Врангеля.

При последних словах я насторожился и спросил, не понимает ли Гучков под этим вопрос о Польше. Он ответил, что поляки — лишь марионетки в руках французов и поскольку Франция сейчас самая крупная сухопутная военная держава, то она в собственных интересах не допустит разгрома поляков, чего нельзя сказать о Врангеле, в котором французы совсем не так заинтересованы, как думают врангелевские генералы. «Я намерен рассеять известные иллюзии насчёт Франции и союзников. Не знаю, удастся ли мне это, так как по всему вижу, что у нас тот же взгляд на союзников, что и в 1917 г.» Гучков не пожелал более подробно говорить о международных делах, но и эти слова звучали диссонансом мнениям военных кругов, которые были твёрдо убеждены, что признанием Врангеля французы приняли на себя какие-то обязательства по защите врангелевского дела и его армии. Не могу сказать, чтобы Гучков, с которым я встречался не только в каюте, чувствовал себя в своей тарелке. Он почти скрывался, понимая, что его миссия — поливать холодным душем франкофильство и антантофильство врангелевских кругов — носит весьма рискованный характер.

Несомненно, что признание Врангеля пробудило в среде военных симпатии к Франции и даже внушило им ничем не оправданные иллюзии насчёт будущего. С психологической точки зрения момент был неблагоприятен для германофильской пропаганды, что, конечно же, было целью Гучкова. С другой стороны, именно Гучков был для этого неподходящей фигурой. При безусловно правых реставрационно-монархических настроениях врангелевского окружения бывший военный министр Временного правительства был фигурой одиозной по двум причинам. Первая — то, что он и Шульгин в своё время привезли историческое отречение Николая II за себя и за сына, которое не дало возможности осуществиться мечтам о регентстве и расторгло связь России с Романовыми. Вторая причина — неудачное министерствование Гучкова при Временном правительстве; как бы там ни было — и все военные это знали, — Керенский только продолжил дело разрушения армии, начатое Гучковым. Я уж не говорю о том, что с именем Гучкова были неразрывно связаны воспоминания о первых месяцах Февральской революции, а именно в эти первые месяцы психологически удар был острее, чем в последующие, хотя Гучков был умереннее Керенского.

Не удивительно, что Гучков не желал показываться и афишировать своё пребывание на пароходе, переполненном самыми отборными монархистами из среды военных. Удивительно другое — то, что политическое чутьё не подсказало ему всю бесполезность его миссии. Думаю, что присущий Гучкову авантюризм победил его осторожность и заставил поехать к Врангелю. Из его иронических отзывов о Париже было видно, что он не рассчитывал на тамошних деятелей и, конечно, придавал своей поездке большое политическое значение.

Что из этого вышло, известно. Ротмистр Баранов по выходе из собора, где было торжественное богослужение, узнав в толпе Гучкова, подошёл к нему и ударил его по лицу. Баранов был арестован, над ним был назначен военный суд, который не кончился ничем, так как виновный в оскорблении «гостя главнокомандующего» объявил себя монархистом и, когда его хотели лишить офицерских чинов, воскликнул: «Государь император назначил меня ротмистром, и генерал-лейтенант Врангель не может лишить меня этого чина!» В конце концов дело кончилось гауптвахтой. Врангель лично извинился перед Гучковым, но он слишком хорошо понимал, что в глазах многих своих подчинённых он лишь генерал-лейтенант, которому не следует задевать монархических убеждений.

Это был большой нравственный урок для авторов «культа Врангеля», который начинал создаваться вокруг главнокомандующего, ибо при всей своей могущественности последний, как выяснилось, не мог даже приглашать к себе «в гости» некоторых политических деятелей, скомпрометированных в глазах монархически настроенных офицеров. Дерзость ротмистра Баранова была хладнокровно рассчитана на реставрационное настроение офицерской массы. Серьёзное наказание его вызвало бы протесты и было бы небезопасным для Врангеля.

Таким образом, политическая миссия Гучкова не удалась, и, вместо того чтобы «рассеять франкофильские иллюзии» врангелевских генералов, он вынужден был расстаться с собственными иллюзиями относительно своей политической деятельности при Врангеле.

Если бы, однако, миссия Гучкова хотя бы частично увенчалась успехом в области международной политики, то на нашем ведомстве это отразилось бы немедленно. Однако здесь вызвал комментарии лишь случай оскорбления бывшего военного министра ротмистром Барановым. Не сомневаюсь, что Гучков направлялся в Севастополь с конкретными предложениями, «рассеяние франкофильских и антантофильских иллюзий» само по себе было бы для него делом слишком абстрактным, чтобы ради этого предпринимать такую поездку. Но весьма вероятно, что он не посвящал в свои планы никого, кроме Врангеля, Кривошеина (который в своё время вёл переговоры с графом Мирбахом об образовании германофильского правительства в России) и Струве. Последний едва ли был на стороне Гучкова после успеха своих переговоров с французами о признании Врангеля. Из этого можно заключить, что поездка Гучкова была безрезультатной в том, что касается поворота врангелевского правительства с традиционного для русского антибольшевистского движения антантофильского пути.

Совещание у премьер-министра Кривошеина

Приехав в Севастополь, я поспешил в наше центральное управление иностранных дел, которое теперь возглавлял сам Струве. Пётр Бернгардович принял меня весьма любезно и долго расспрашивал о Константинополе. Он попросил меня прийти в 3 часа дня к Кривошеину, где должно было состояться совещание по вопросу о лимитрофах и где, по его мнению, моё присутствие как юрисконсульта-международника было необходимо.

В назначенное время я пришёл к премьер-министру. У дверей кабинета стояли два черкеса с обнажёнными шашками, что указывало на режим военной диктатуры, так как в царское время ни премьер-министры, ни министры вообще не охранялись часовыми. В кабинете были Кривошеин, Струве и Маклаков, только что приехавший из Парижа. Он, не в пример прочим нашим послам, считал долгом вежливости посещать «генералов». Так было в деникинское время, так было и теперь, при Врангеле. Совещание было, таким образом, высококомпетентное и вполне секретное.

Вопрос, который доложил сам Кривошеин, заключался в том, чтобы изыскать способы защиты русских подданных в новообразованных Балтийских государствах, где недвижимая собственность в некоторых случаях просто конфисковывалась. Кривошеин спрашивал нас, что надо сделать, чтобы оградить самые элементарные права русских подданных. Врангелевское правительство, хоть и именует себя южнорусским, не может на основании своей географической удалённости уклониться от защиты интересов русских подданных. Признание правительства Францией даёт ему и известную международно-правовую опору, тем более что в пределах власти южнорусского правительства не делается никакого различия между уроженцами юга и севера России и, следовательно, в области защиты прав и интересов русских подданных врангелевское правительство заменяет прежнее всероссийское.

С этим утверждением согласились все, так как, при всей парадоксальности создавшегося положения, кому же было защищать интересы русских подданных, не признавших Советы, как не врангелевскому правительству? Здесь сомнений не возникало. Вопрос заключался в том, могло ли правительство Таврической губернии обеспечить такую защиту. Маклаков усомнился, возможна ли такая защита, раз мы с лимитрофами ни в каких договорах не состоим и права и интересы русских подданных (не признавших Советов) не охраняются международными договорами.

С этим чисто юридическим преюдициальным вопросом Кривошеин обратился ко мне как к прежнему юрисконсульту Министерства иностранных дел. Я ответил следующим образом. Некоторые элементарные права, как-то права имущественные, семейные, права судебной защиты, в цивилизованных государствах не требуют обязательного упоминания в международных договорах. Такие упоминания обычно делаются в торговых договорах, которые существуют далеко не между всеми государствами и часто бывают, по соображениям таможенной политики или иным, временно приостановлены или не возобновлены по истечении срока (русско-американский торговый договор 1916 г.). Из этого не вытекает, однако, что права соответствующих подданных не защищены. Даже во время войны, когда все договоры, как торговые, так и остальные, перестают действовать и вступают в силу только международные соглашения, заключённые на случай войны, частная собственность, права семейные, право на честь, судебную защиту и проч, сохраняются. В данном случае при отношениях с лимитрофами надо исходить из принципа взаимности и из общих положений элементарного правопорядка цивилизованных государств.

Маклаков, однако, со мной не согласился и заявил, что не знает о неприкосновенности частной собственности неприятельских подданных во время войны. Для такого крупного юриста, как Маклаков, подобное утверждение было весьма рискованно, и я не замедлил сослаться на ст. 23 Гаагской конвенции 1907 г. о законах и обычаях сухопутной войны, где прямо говорится о неприкосновенности неприятельской частной собственности, в отличие от правил морской войны. Струве вступился за меня в весьма колкой для Маклакова форме, заявив, что я и в царское время, и при Временном правительстве был юрисконсультом дипломатического ведомства и, следовательно, мне международное право должно быть известно лучше, чем ему, адвокату-криминалисту.

Кривошеину я напомнил известное заседание Совета министров в самом начале войны, когда Сазонов, вопреки обычаю, взял с собой в Совет министров барона Нольде и когда речь шла о неприкосновенности частной собственности германских и австрийских подданных. Кривошеин, бывший тогда министром земледелия, тоже вспомнил это заседание, и, таким образом, Маклаков вынужден был со мной согласиться. Признаюсь, я впервые видел Маклакова в столь неприятном положении, да ещё в связи с юридическим вопросом. Конечно, нельзя требовать от юриста-криминалиста глубоких знаний в области международного права, но нельзя в этом случае и выступать с таким апломбом, с каким выступил Маклаков.

В результате все сошлись на том, что центральное управление иностранных дел составит ноту на этот счёт. Струве был очень доволен, что вопрос, который давно мучил врангелевское правительство, наконец решён. Я рассказал во время совещания, как Вильгельм II хотел в 1915 г. при занятии Царства Польского конфисковать имения русских подданных, как Сазонов на основании упомянутой ст. 23 Гаагской конвенции пригрозил репрессалиями — конфискацией на всём протяжении Российской империи германской частной собственности и как в конце концов Вильгельм II вынужден был отменить свой приказ. К сожалению, врангелевское правительство было не в силах принять реальные меры репрессалий против лимитрофов, но его позиция была настолько бесспорна с юридической точки зрения, что оно могло апеллировать ко всем цивилизованным государствам.

Эта нота действительно была послана севастопольским центральным управлением. Кривошеин любезно попросил меня её отредактировать, что я и сделал, хотя официальным юрисконсультом в Севастополе был М.И. Догель. Последний нисколько не был в обиде, наоборот, рассыпался в комплиментах в мой адрес и просил моего совета в целом ряде текущих дел. Я же просил продвинуть дело с «Артемидой». Мне удалось только добиться того, чтобы в отделе торгового мореплавания Министерства торговли и промышленности мне показали резолюцию министра, предписывающую «поступить согласно английскому постановлению в третейском суде». Таким образом, наша позиция была санкционирована врангелевским правительством.

На этом же совещании — Кривошеина, Маклакова и Струве со мною — я впервые был свидетелем жестокого обращения с М.В. Бернацким. Когда совещание уже закончилось и мы стояли, разговаривая и прощаясь, дежурный курьер доложил, что пришёл Бернацкий. Кривошеин, только что назначивший начальником управления по делам печати профессора Г.В. Вернадского, сына академика-геолога В.И. Вернадского, переспросил: «Наверное, Вернадский? Я его жду». Курьер пришёл с карточкой Бернацкого. Тогда его впустили, и Кривошеин ещё минут десять разговаривал со Струве, не обращая никакого внимания на Бернацкого. Последний, поздоровавшись со мной и Маклаковым, ожидал окончания этого разговора, покраснев от смущения.

Нетрудно было видеть, что он не преувеличивал, говоря мне, что Кривошеин обращается с ним как с лакеем. Удивительно было то, что Бернацкий позволил поставить себя в такое положение. Пригрози он уходом, Кривошеин ни за что не выпустил бы его из врангелевского правительства ввиду необходимости поддерживать преемственность в финансовых вопросах. За время, прошедшее после моего первого приезда, т.е. за два месяца — с июля по конец сентября, положение Бернацкого в правительстве не только не улучшилось, а ухудшилось до крайности. Зато Струве был в фаворе, и Кривошеин обращался с ним с изысканной любезностью царского министра.

Российский дипкорпус в октябре 1920 г.

Струве оказывал мне совершенно исключительные знаки внимания, и в нашем центральном управлении ко мне, как всегда, относились самым дружеским образом. Каково же было моё удивление, когда я узнал, что мою должность в Константинополе собираются упразднить, а меня перевести в Париж! Оказывается, севастопольское дипломатическое ведомство накануне исчезновения всей врангелевской армии из Крыма собиралось провести грандиозное сокращение всего нашего заграничного дипломатического представительства. Догель весьма смущённо сказал мне, что пост юрисконсульта при посольстве в Константинополе признан «излишним» и подлежит упразднению, а меня, ввиду необходимости пользоваться моими услугами и дальше, откомандируют в Париж.

Я стал горячо доказывать Догелю, что именно в Константинополе моё присутствие необходимо, а в Париже, где есть и Нольде, и Мандельштам, в моих услугах нет никакой надобности. Тогда Догель под большим секретом сообщил мне, что Маклаков и Струве настаивают на том, чтобы иметь меня именно в Париже для работы в посольстве. На Маклакова настолько сильное впечатление произвело моё выступление на совещании с Кривошеиным и Струве, что он хочет привлечь меня в Париж для юрисконсультской работы, так как недоволен Мандельштамом, занявшимся исключительно армянским вопросом, и Нольде, погрузившимся в частную практику в ущерб своей казённой службе. Мне было очень лестно такое внимание Маклакова, так как на самом деле я боялся, что он обиделся на меня, поскольку я невольно явился причиной его юридического поражения на совещании с Кривошеиным. Но в то же время Струве, опять собиравшийся в Париж, хотел видеть меня там и для этого с лёгким сердцем упразднял должность юрисконсульта при посольстве в Константинополе.

Я чистосердечно сказал Догелю, что мне очень приятно получить назначение в Париж, но что я не могу не указать на то, какой вред может произойти в результате упразднения поста юрисконсульта при посольстве в Константинополе. Достаточно вспомнить хотя бы дело «Артемиды», а таких дел в будущем при неблагоприятном положении врангелевской армии могло оказаться очень много именно в Константинополе.

Странно, однако, до чего все были уверены в непоколебимости врангелевской военной позиции! И Татищев, и Догель, со слов военных, категорически заявили, что Врангель решил зимовать со своей армией в Крыму и никаких неблагоприятных военных перемен быть не может. Сокращение дипломатических штатов произойдёт лишь ввиду требований бюджетной экономии. Я попросил тогда хотя бы отсрочить упразднение поста юрисконсульта в Константинополе и мою командировку в Париж до 1 января, и моя просьба была удовлетворена. Я объяснил, что Нератов не только очень ценит эту должность, но и согласился на мой отъезд лишь при условии её замещения на это время М.Н. Вейсом. Татищев заявил, что севастопольское центральное управление никогда не согласится на назначение Вейса юрисконсультом, а ввиду моей командировки в Париж и отсутствия подходящего кандидата этот пост уничтожится сам собой.

Проектируемая реформа поражала, однако, не столько решением вопроса о Константинополе, сколько вообще смелостью, проявленной врангелевским центральным управлением иностранных дел. Владея Таврической губернией, браться «управлять» всем нашим заграничным дипломатическим корпусом! — Начальство в Севастополе вело себя так, как будто оно было в Петрограде на Дворцовой площади, — и это за полтора месяца до эвакуации!

Поскольку новая смета всего дипломатического ведомства представляла интерес и для нашего посольства в Константинополе, и для Парижа, то я скопировал её для Нератова. Вот что представлял из себя наш дипломатический корпус в начале октября 1920 г. с точки зрения личного состава. Перечисляю все посольства, консульства и миссии. Все они питались из общих казённых сумм в Париже. Те дипломатические учреждения, которые получали средства из других источников, будут мною названы отдельно.

Вот нащи дипломатические учреждения:

Афины — посланник Демидов, секретари Петров, Якушев; Салоники (консульство) — Лобачев, Щербина; Берлин — поверенный в делах Боткин, секретари Веретенников, Шебеко; Копенгаген (миссия) — барон Мейендорф (один), генеральный консул барон Шиллинг; Данциг — консул Островский; Египет: Каир — консул и дипломатический агент Смирнов; Александрия — консул Петров; Мадрид — барон Мейендорф; Гаага — поверенный в делах Пустошкин; Христиания — поверенный в делах барон Розен, консул Кристи; Персия — поверенный в делах Гильдебрандт, секретарь Минорский (на самом деле уже отбыл в Париж); Варшава — поверенный в делах Горлов, секретари граф Валуев, Коростовец; Бухарест — посланник Козелл-Поклевский, секретари Дмитров (на самом деле в Париже), Щербачев (тоже прикомандированный в Париж), консул Барановский; Лондон — поверенный в делах Саблин, секретари Волков, Солдатенков, Слепцов, атташе Грюнман, консульство — генеральный консул Ону (Александр Михайлович), вице-консул Гамбе, секретарь Кузьмин; Париж, посольство — посол Маклаков, советник Базили, 1-й секретарь Колемин, секретари Латур де Бернгард, Бубнова, атташе Изразцов, князь Мусатов, консульство — генеральный консул Айтов, вице-консул Кандауров, секретарь Ден; канцелярия М.Н. Гирса — он сам как старшина русского дипломатического корпуса (термин, в Своде законов не существующий, придуманный при Врангеле ad hoc), советники барон Б.Э. Нольде, А.Н. Мандельштам, начальник канцелярии Шебунин, секретари Петров, Ревелиотти, Дмитров, атташе Скерст, нештатные Нарышкин, Темницкий; Рим — посол М.Н. Гирс (на самом деле в Париже), советник Персиани, секретарь Поляков, генеральный консул Пустошкин; миссия при папе — Лысаковский; Буэнос-Айрес — поверенный в делах Пташник: Бельгия — посланник Нелидов (один); София — посланник Петряев, секретари Дубягский, Вейс (теперь в Константинополе), состоящий при миссии Богоявленский, нештатный служащий Хаджи-Кулов; Бразилия — генеральный консул Брандт; Константинополь — начальник дипломатической миссии Нератов, советник Ону, юрисконсульт миссии Михайловский, секретари Бардашевский, Крупенский, Рогальский, князь Гагарин, Извольский, Веневитинов, консульство — генеральный консул Якимов, вице-консул Акимович; Берн — посланник Ефремов, секретарь барон Таубе; Стокгольм — посланник Гулькевич, секретарь Плансон, генеральный консул Броссе.

Токио и Пекин получают содержание из Русско-Азиатского банка в виде вознаграждения китайцев за убытки во время боксёрского восстания. Вашингтон имеет собственные средства. Сербия имеет собственные средства.

Этим кончается список дипломатических учреждений при врангелевском центральном управлении. Список этот далеко не полный — нет Индии, Австралии, где у нас продолжали действовать консульства, но так как они не требовали присылки казённых денег или же нуждались в очень небольших суммах (Индия), имея собственные источники на покрытие расходов, то их не вносили в бюджет.

Любопытно отметить, что Китай, Япония, Североамериканские Соединённые Штаты и Сербия имели собственные средства. В особенности крупные средства находились, как я не раз отмечал, в Вашингтоне и Токио. Они не только не тяготили бюджет дипломатического ведомства, но, наоборот, приносили средства нашим европейским дипломатическим учреждениям.

Представительство в Праге

Совершенно особо стоял вопрос о представительстве в Чехословакии — эта страна не внесена ни в вышеприведённый список с личным составом, ни в приводимый ниже финансовый бюджет ведомства. Чехословакия была выделена севастопольским управлением иностранных дел по причине отмеченного ранее дуализма Парижа и Севастополя. На самом деле в Праге уже был представитель, правда, на началах временного поверенного в делах — В.Т. Рафальский. Вся затея посылки Рафальского исходила от Парижа. Там намеревались послать в качестве посланника Б.В. Савинкова, а в качестве советника и консула должен был быть Рафальский. Савинков попал в Варшаву, а на его место никто послан не был, и Рафальский из временного поверенного в делах стал фактически постоянным дипломатическим представителем. Врангелевское центральное управление чрезвычайно низко оценивало дипломатические способности Рафальского и считало его совершенно непригодным для занятия такого ответственного дипломатического поста, как тот, на который он случайно попал.

Однако дипломатическое ведомство в тот момент располагало большим числом опытных дипломатов, и в Севастополе были обижены, что М.Н. Гирс (идея посылки Рафальского принадлежала ему) после выяснившейся невозможности послать Савинкова ничего не сообщил центральному управлению. Здесь предполагали направить туда нашего посланника в Болгарии, бывшего товарища министра А.М. Петряева, знатока славянского вопроса, который во времена Сазонова был его консультантом по вопросу об австро-венгерских славянах во время мировой войны. Между тем Париж не соглашался на эту кандидатуру, ибо Нольде опасался, что Петряев, находясь недалеко от Парижа, станет играть видную дипломатическую роль и оттеснит его самого, ослабив его влияние на М.Н. Гирса. Нольде убедил последнего, что на Балканах будто бы Петряев будет полезнее, чем в Чехословакии.

Действительно, в Софии очень ценили Петряева. Иностранные дипломаты советовались с ним, например, по фракийскому вопросу в связи с Севрским трактатом. Но вдумчивый и знающий человек, настоящий дипломат был бы ещё более полезен в Праге, чем в Софии, поскольку вообще Чехословакия несравнима с Болгарией. В Париже, однако, смотрели на дело с эгоистической точки зрения. Нольде помнил, что Петряев заменил его при Временном правительстве на посту товарища министра иностранных дел, и теперь не хотел повторения того же в Париже, ибо фактически при Гирсе Нольде играл роль товарища министра. Тогда в Севастополе просто вычеркнули Рафальского из списков дипломатического ведомства и из бюджета — пусть Нольде и Гирс оплачивают Рафальского из каких угодно других сумм.

В нашем посольстве в Константинополе произошёл такой случай. Рафальский кому-то из чинов посольства прислал объявление о приёме денег и посылок в Чехословакию на своё имя. Когда бывший начальник Среднеазиатского отдела В.И. Некрасов, хорошо знавший Рафальского по консульской службе и считавший его полнейшим ничтожеством, увидел это объявление, он пожаловался Нератову и потребовал его снять, говоря, что Рафальский не заслуживает такой чести. Нератов, знавший о недовольстве в Севастополе назначением Рафальского, приказал снять объявление. В самом деле, Рафальский занимал до своего назначения в Прагу столь незначительные посты консульского характера, что понятно раздражение в Севастополе по поводу его назначения в Чехословакию, — и это при таких сложных условиях, какие были в Средней Европе во врангелевскую эпоху.

Гнусный макиавеллизм Врангеля

Дипломатический бюджет, составленный М.И. Догелем, имел два варианта — максимум и минимум. Вот максимальная смета (все цифры указывают месячную выплату, т.е. 1/12 годового бюджета): Гирс и его канцелярия в Париже — 22.166 фр.; Великобритания — 77.320 фр.; Индия — 3325 фр.; Франция (Маклаков и посольство, консульства) — 52.979 фр.; Италия — 33.966 фр.; Бельгия — 8212 фр.; Болгария — 9750 фр.; Греция — 24.831 фр.; Германия — 11.086 фр.; Дания — 5613 фр.; Данциг — 2070 фр.; Египет — 20.235 фр.; Испания — 7299 фр.; Нидерланды — 10.317 фр.; Норвегия — 5487 фр.: Персия — 28.588 крон; Польша — 6150 фр.; Румыния — 2562 фр.; Турция — 100.820 фр.; Швейцария — 9860 фр.; Швеция — 24.564 фр. Итого 442.552 французских франка в месяц на всё заграничное дипломатическое представительство, за исключением Китая, Японии, САСШ и Сербии. Такова была программа-максимум.

Этот максимальный дипломатический бюджет находился в резком противоречии с действительностью. Достаточно пробежать ничтожные месячные выплаты нашим посольствам и миссиям, из которых только одна константинопольская смета была свыше 100.000 фр., чтобы увидеть, что ни одно дипломатическое учреждение не могло обходиться такими суммами. Фактические расходы были по меньшей мере в два раза больше. Но врангелевским генералам, расценивавшим иностранную валюту по севастопольскому масштабу, эти цифры, показанные в бюджете-максимум, представлялись огромными.

Покладистый М.И. Догель выработал поэтому ещё и программу-минимум. Укороченная смета Министерства иностранных дел (без Персии и Венгрии, с которой собиралось вступить в сношения врангелевское правительство, — эти две страны должны были получать средства из других источников): Гирс в Париже — 16.660 фр.; Англия — 77.166 фр.; Франция (Маклаков) — 33.793 фр.; Болгария — 9750 фр.; Польша — 6150 фр.; Румыния — 2562 фр.; Турция — 100.820 фр. Итого 245.901 французский франк в месяц вместо 442.552 фр.

Если сопоставить два бюджета — максимум и минимум, то мы увидим, что целый ряд стран по последнему проекту просто выпадает из дипломатического бюджета. Это Индия, Италия, Бельгия, Греция, Германия, Дания, Данциг, Египет, Испания, Нидерланды, Норвегия, Швейцария, Швеция. Кроме того, Парижу сильно уменьшается смета канцелярии М.Н. Гирса и В.А. Маклакова с посольством и консульством. Исключение из бюджета-минимум всякого дипломатического и консульского представительства в вышеназванных странах, где так много русских подданных и так необходима защита их интересов, совершенно необъяснимо с точки зрения здравого смысла. В самом деле, я долго не мог понять, как могли додуматься до уничтожения дипломатического представительства в тринадцати странах!

Нельзя не указать здесь, что врангелевское правительство само не располагало необходимыми средствами, казённые деньги находились большей частью в Лондоне и частично в Париже. В зависимости от географического положения той или иной страны деньги высылались из Парижа или из Лондона. Для меня было совершенно ясно, что «врангелевский бюджет» вызовет бурю негодования в обоих этих посольствах, ибо уничтожение в тот момент нашего представительства в таком огромном количестве стран в угоду врангелевским генералам и оставление русских подданных без всякой дипломатической защиты ничем не могли быть оправданы.

Ещё не высохли чернила на написанной мною по приказанию Струве ноте о защите прав русских подданных в лимитрофах, где врангелевское правительство вставало в красивую позу великодержавного покровителя всех русских подданных, как вдруг такая радикальная мера, как предложенное уничтожение консульств и миссий в тринадцати странах! Как связать эти два акта? Я спросил Догеля, неужели он думает, что Париж даст санкцию на такого рода безумный шаг. Догель ответил, что он сам в ужасе от замыслов врангелевского правительства, но что Врангель и его ближайшие друзья, вроде генерала Шатилова, настаивают на самом решительном сокращении дипломатического представительства.

Самое удивительное, что все эти сокращения должны были вступить в силу с 1 ноября, что было физически невозможно, так как нельзя было успеть к этому сроку уведомить многие страны о сокращении, да к тому же жалованье дипломатическим чинам отпускалось по третям года и сентябрьская треть была уже выслана. По мнению Врангеля, указание о сокращении с 1 ноября давало возможность не посылать «ликвидационных».

По словам Догеля, ни Кривошеин, ни Струве не одобряли предполагаемого упразднения большей части дипломатического представительства. Упоминавшееся выше совещание по вопросу о лимитрофах показывало, наоборот, их чувствительность к охране русских подданных, даже находящихся так далеко от Крыма. Найти объяснение этого казавшегося тогда непонятным решения можно только в последующих событиях, раскрывших ретроспективно намерения главного командования, тщательно скрываемые от гражданского правительства во главе с Кривошеиным. Я говорю об эвакуации.

Наивный план Врангеля и нескольких его ближайших друзей, посвящённых во всё скрытое от остальных смертных, заключался, по-видимому, в том, чтобы, доведя расходы на дипломатическое представительство до самой ничтожной суммы, присвоить после эвакуации все казённые средства за границей и употребить их на создание в одном из Балканских государств (Румыния, Болгария, Сербия, Турция) «русской армии», которая затем должна была быть снова брошена союзниками в Россию против большевиков. Для этого нужны были огромные деньги. Их-то и думал найти Врангель, ликвидировав дипломатическое представительство в тринадцати странах.

План этот был наивен, потому что, даже если бы «русская армия» Врангеля питалась на прежние русские казённые деньги, союзники по международно-политическим соображениям не допустили бы существования такой армии на Балканах, с 1912 г. непрерывно находившихся в состоянии войны. Но при всей абсурдности этого плана он горячо одобрялся тесным кружком военных, непосредственно окружавших Врангеля. Я знаю об этом от князя Л.В. Урусова, который в 1921 г. ездил в Константинополь к Врангелю и слышал от него самого такие признания. С другой стороны, такой план был отмечен самым гнусным макиавеллизмом в отношении гражданского правительства Врангеля, и в частности дипломатического ведомства. Вместо благодарности за устроенное Маклаковым и Струве признание правительства Врангеля французами последний хладнокровно намеревался упразднить большую часть дипломатического корпуса, совершенно не заботясь о том, в каком положении окажутся сотни тысяч русских подданных, рассеянных по всему земному шару.

Когда я убедился в том, что наше центральное управление иностранных дел было вынуждено согласиться на самоупразднение, резко изменилась моя оценка Врангеля и его главного командования в целом. Всё это напоминало отношение Вильгельма II к своему собственному Министерству иностранных дел в 1914 г., при начале мировой войны, когда германский император больше доверял в дипломатических вопросах своим генералам, чем официальному послу в Лондоне князю Лихновскому. Конечно, это сравнение надо принимать proportions garanties[67]. Врангель осуществлял свою власть над Таврической губернией, а не над обширной территорией, как Вильгельм II, но методы были те же.

Врангель, вероятно, не зная прецедентов, действовал так, как действовали в Европе в XVI и XVII вв., когда наряду с официальной государственной дипломатией была diplomatie du roi[68], существовавшая в тайне от официальной. План задуманного упразднения дипломатического представительства не удался — помешала эвакуация. Пока обсуждали и собирались написать, пришлось уже уезжать из Крыма. Тем не менее я сделал все нужные выписки по будущей смете дипломатического ведомства, чтобы привезти их в Константинополь.

Никаких следов паники!

Что касается моих личных дел, то я, в отличие от своей первой поездки, большую часть времени провёл вне Севастополя. Моя мать с семьёй старшего брата жила на даче в местечке Бати-Лиман на Южном берегу Крыма, около Байдарских Ворот, близ самой южной точки Крымского полуострова — мыса Ласпи. Покончив с самыми неотложными служебными делами, я отправился к родным, но о местонахождении своей невесты не узнал ничего нового. Тогда я вернулся в Севастополь и откровенно объяснил Татищеву, что собираюсь пробраться как можно ближе к советскому фронту, дабы там постараться навести нужные справки о её судьбе.

Я получил предписание дипломатического ведомства за казёнными подписями, служившее мне пропуском. Я хотел добраться до Азовского моря, для чего 8 октября выехал сухим путём через Джанкой в Феодосию. В этом городе, где у меня тоже были родные, я прожил до 16 октября, наводя справки о том, как попасть в советскую Россию. Мне рассказывали всякие ужасы о том, что делается на границе с Советами и как беспощадно расправляются там с «перебежчиками». Моя младшая сестра тоже была в Феодосии. Она собиралась ехать учиться в Петровско-Разумовской академии в Москве и разузнавала о сухопутном маршруте в советскую Россию. В конце концов, как я отмечал выше, она уехала из Феодосии в Мелитополь.

Решившись отправиться в советскую Россию, я стал сговариваться с рыбаками, совершавшими нелегальные рейсы на советский берег. Наконец, когда я нашёл подходящую шхуну и собирался уже покинуть Феодосию, я неожиданно получил телеграмму от старшего брата из Севастополя о том, что из Константинополя пришла телеграмма о получении там письма от моей невесты, находящейся в имении своих родителей в Ярославской губернии. Брат добавлял, что она просит меня ни в коем случае не ехать в советскую Россию, а ожидать её приезда за границу.

Само собой разумеется, эта телеграмма изменила все мои планы и, весьма вероятно, даже спасла мне жизнь, ибо переправа из Крыма в Советчину была в то время операцией во всех отношениях чрезвычайно рискованной, особенно при начавшемся наступлении красных. 16 октября я выехал опять-таки сухим путём через Джанкой в Севастополь, где пробыл несколько дней, а затем снова отправился в Бати-Лиман к своим родным и оставался там до начала ноября н. ст.

Надо сказать, что Севастополь в октябре, когда только две-три недели отделяли его от эвакуации, представлял собой очень оживлённое место, посещаемое моряками разных стран. Так, например, однажды я видел в Севастополе греческих морских офицеров, а на другой день — румынских с военных судов.

Финансово-экономическое совещание шло полным ходом, и наши «экономисты» из центрального управления, кроме уехавшего уже в Париж Струве, — П.Н. Савицкий и П.А. Остроухов — добросовестно составляли всякие докладные записки о будущей таможенной политике и торговых договорах по освобождении России от большевиков и т.п. Из приехавших мне особенно приятно было видеть моего приятеля Б.Н. Шнитникова, который прибыл в качестве секретаря бывшего царского министра финансов П.Л. Барка и под страшным секретом сообщил мне то, что я уже знал раньше, — что тому предстоит заменить Бернацкого, который должен был в самое ближайшее время выйти в отставку. Это был план Кривошеина, план, оставшийся неосуществлённым из-за неожиданно разразившейся эвакуации.

Шнитников, распростившийся с «Добровольным флотом», мечтал о новой карьере по Министерству финансов. О князе Л.В. Урусове и его честолюбивых замыслах он говорил теперь в самом скептическом тоне, ибо обнаружил, что Урусов рассказывал ему далеко не всё, что знал сам, и, участвуя в какой-то ещё более замкнутой, сокрытой от всех «тайной организации», хотел, таким образом, обращаться со своими друзьями, вроде Шнитникова, как с марионетками. Такая роль была не по вкусу последнему, и он отказался от политического сотрудничества с Урусовым.

В нашем центральном управлении иностранных дел Б.А. Татищев вступил в управление ведомством, получив официальное назначение на должность помощника начальника управления иностранных дел, т.е. товарища министра. Он был весьма польщён и этим назначением, и управлением дипломатическим ведомством, не подозревая, каким кратковременным окажется это управление. Струве уже отбыл в Париж. Догель писал объяснительную записку к необъяснимому с точки зрения здравого смысла решению врангелевского правительства об упразднении дипломатического и консульского представительств в тринадцати странах. Кирилл Врангель, кстати сказать, оказавшийся весьма и весьма милым молодым человеком, строчил бумаги, числясь начальником канцелярии начальника управления иностранных дел — титул довольно корявый, но почему-то ни Деникин, ни Врангель не желали официально называть своих министров министрами. Все остальные чиновники усердно занимались своим канцелярским делом, а в обеденное время вперемежку с очередными остротами обсуждали (в который раз) вопрос о будущей форме правления в России, считая, что только Врангель может спасти Россию, сыграв роль генерала Монка…

Никаких признаков паники ни в нашем дипломатическом ведомстве, ни в других не было. Напротив, все ожидали, что приезд такого огромного количества царских сановников и политических деятелей в связи с финансово-экономическим совещанием вызовет всяческие перемены в бюрократических кругах, и обсуждали их последствия. Особенно неважно чувствовал себя Бернацкий, который один не желал верить, что его уволят. Я несколько раз виделся с ним, он нервничал и жаловался на «комариные укусы», которые, по его словам, ему приходилось ежедневно терпеть от Кривошеина. Дембно-Чайковскому, его верному другу и секретарю, я сказал о носившихся всюду слухах касательно Барка. Чайковский тоже их слышал и даже передавал Бернацкому, но сам говорил, что легче распускать слухи, нежели осуществить решение об удалении в отставку Бернацкого, который как-никак держит в руках ключи от заграничного казённого сундука. Никакого намёка на панику не было и у Бернацкого.

В военных кругах я встретил В.И. Некрасова, державшего себя, о чём говорил выше, как будущий министр иностранных дел при демократическом правительстве, долженствовавшем заменить врангелевское. Там тоже не было заметно никакой паники. Нельзя было обнаружить её следов и в военных кругах.

Обыватели жаловались на рост цен, делавший жизнь совершенно невозможной. Обеды в хороших ресторанах доходили до 27 тыс. врангелевских рублей, что в переводе на иностранную валюту означало совсем пустяки. Для приезжих из-за границы сановников, живших на иностранные деньги, всё казалось невероятно дешёвым. Для меня тоже в тот момент материальный вопрос не существовал, ибо я привёз с собой сбережения от жалованья в турецких лирах. Эти деньги я оставил своим родным в Крыму — матери и семье старшего брата, что дало им возможность впоследствии встретить страшный, голодный 1920/21 год в Крыму с некоторыми запасами продуктов.

Под влиянием всех этих успокоительных сведений я, перестав тревожиться за судьбу своей невесты после того, как прочёл телеграмму от Чарыкова из Константинополя, отправился 23 октября н. ст. к матери на дачу в Бати-Лиман. Там я жил, наслаждаясь в последний раз Крымом и Чёрным морем, в кругу моих родных. Жизнь уже была совершенно иной, чем в царские времена, — множество дач стояли пустыми, в большинстве домов прислуга исчезла, часто её заменяли сами дачевладельцы.

Вообще в обыденную жизнь незаметно врывались советская простота и скучная проза «мировых революций». Любопытно было видеть, как прежние миллионеры сами кололи дрова. Обнаруживались удивительные факты. Выяснилось, например, что моя мать, имея девять детей, не могла дать никаких практических советов по обращению с новорождёнными младенцами (у моего брата был в семье грудной ребёнок), потому что в прежнее время детьми занимались няньки и бонны, а она занималась живописью для собственного удовольствия и не вникала в скучные подробности ухода за новорождёнными. Но опять-таки не было заметно никаких следов паники ни у кого из местных жителей.

Последний курьер из Севастополя

Эвакуация пришла, как в Апокалипсисе Страшный суд, но без предварительных небесных и земных знамений. Чуть ли ни в каждой семье из-за внезапности этой эвакуации происходили трагедии, разлука с самыми близкими. Так, писатель Е.Н. Чириков с младшим сыном попал в Константинополь, а жена с дочерью осталась одна в Крыму и много времени спустя приехала к мужу в Чехословакию. В.Г. Чирикова жила рядом с моей матерью и женой моего старшего брата у себя на даче в Бати-Лимане, её муж был в момент эвакуации в Севастополе, где очутился и его сын Гога, вольноопределяющийся, приехавший туда с Перекопа.

Мой брат в начале ноября приехал в Севастополь и, простившись со мной (увы, навсегда — мы больше не виделись, он так и умер в советской России), отправился в Симферополь, не предчувствуя никакой беды. Там его застала катастрофа, и ему пришлось сломя голову мчаться в Бати-Лиман, куда он попал уже после эвакуации. Я оставил брату иностранную валюту, так как видел по ходу дел на польском фронте, что катастрофа врангелевской армии неизбежна, но я не мог предположить, что всё произойдёт так молниеносно быстро и без всякого предупреждения. Прощаясь с моим старшим братом (младший был офицером на фронте и эвакуировался вместе со всей армией), мы условились, что по приезде в Константинополь я немедленно снесусь с Парижем насчёт устройства его там. Но всё произошло с такой быстротой, что ни о какой переписке не могло быть и речи, всё уже было излишне, моя мать и старший брат с семьёй оказались совершенно отрезанными от меня, в советской России.

Я уехал из Севастополя в качестве последнего дипломатического курьера врангелевского правительства, того самого анекдотического курьера, который по приказанию Б.А. Татищева сообщил 9 ноября в 9 часов вечера, что «всё благополучно», чтобы 10 ноября, т.е. на другой день, в 10 часов утра узнать о начавшейся эвакуации.

Пароход «Великий князь Константин» уходил из Севастополя в 5 часов дня 7 ноября н. ст. (25 октября ст. ст.) 1920 г., в день трёхлетия советской революции. Утром я побывал в центральном управлении иностранных дел, получил дипломатическую курьерскую почту и видел Татищева, который спокойно вручил мне текущие дела и в ответ на мой вопрос, что передать Нератову, сказал свою историческую фразу: «Передайте, что всё обстоит благополучно». Так говорил управляющий дипломатическим ведомством в Севастополе за три дня до начала эвакуации. Потом он попросил меня ещё раз объяснить Нератову, что правительство решило прибегнуть к «героической мере» — упразднению дипломатического и консульского представительств в тринадцати странах ввиду катастрофического финансового положения Врангеля.

«Нам предстоит зимовать в Крыму, и для этого нужны большие средства», — говорил Татищев, быть может, мечтавший о звании министра иностранных дел, если Струве займёт какой-либо другой министерский пост. Мне предлагалось, таким образом, убедить Нератова в «разумности, целесообразности и своевременности» ликвидации нашего представительства в тринадцати странах за три дня до эвакуации врангелевской армии! Трудно представить себе большее ослепление. Опытный дипломат Татищев и не подозревал, какую злую шутку сыграет с ним то самое правительство, Министерством иностранных дел коего он тогда управлял. Прощаясь и с другими нашими чиновниками — от Догеля до Савицкого и Остроухова, введёнными Струве в дипломатическое ведомство, я не заметил ни малейшего признака тревоги ни у кого из моих дипломатических коллег.

На пароходе «Великий князь Константин» уезжал из Севастополя и мой приятель Шнитников. Барк уже уехал, а Шнитников отправлялся вдогонку, оставив, так же как и я, в Крыму своих родных — родителей и сестру. Он познакомил меня с бывшим членом Государственного совета Ивановым — крупным промышленником, а ныне лондонским домовладельцем (чем Иванов чрезвычайно гордился). Его пришёл провожать сам А.В. Кривошеин. Увидев меня, он очень любезно попрощался со мной и просил передать привет Нератову. Минут 20 он говорил с Ивановым о всяческих делах, и ни на его лице, ни в его поведении также не было никаких следов тревоги. А ведь как-никак Кривошеин был председателем Совета министров у Врангеля!

Но самым удивительным было то, что на нашем пароходе больше половины мест пустовало — и это за три дня до сумасшедшей спешки и сутолоки эвакуации, когда множество судов было буквально набито людьми. В четырёхместной каюте нас было двое — Шнитников и я, а Иванов и вовсе совсем один. Само собой разумеется, никто из пассажиров на нашем пароходе тоже не предчувствовал, что произойдёт здесь через три дня. Поражало только одно — севастопольский рейд, переполненный всевозможными судами. Иванов, находившийся в тесных отношениях с Кривошеиным, заметив моё удивление, хитро улыбнулся и сказал: «Это всё приготовлено для десанта на Одессу».

Надо заметить, что в Севастополе будто бы из японской миссии под страшным секретом распространялись сведения о внезапном налёте на Одессу, подготовленном Врангелем. По приезде в Константинополь я узнал, что и там распространялись те же слухи, полученные якобы из «оперативного отделения Генерального штаба» Врангеля, причём в качестве источника их также называли японскую миссию. Японская миссия была тут, разумеется, ни при чём. Врангелевское командование пустило этот провокационный слух, чтобы отвлечь внимание от эвакуации и как-то объяснить присутствие на рейде такого количества судов. На эту удочку попался и друг премьер-министра Иванов.

Наш переход не был ничем замечателен. Иванов развлекал нас явными небылицами, выдавая их за эпизоды из своей биографии. Так, узнав, что я сын Н.Г. Гарина-Михайловского, он заявил, что начал свою промышленную карьеру четырнадцати лет, служа подрядчиком у моего отца на постройке Уфа-Златоустовской железной дороги. В 16 лет он будто бы уже управлял пивным заводом и т.д. По поводу Крыма он утверждал, что это самое благополучное место на всём земном шаре, потому что бифштекс в лучшем ресторане стоит на иностранную валюту дешевле, чем во всякой другой европейской стране… То обстоятельство, что местное население Крыма получало жалованье и жило не на иностранную валюту, а на обесцененные бумажки, подписанные Бернацким и Сувчинским, для Иванова было фактом второстепенного значения.

В кают-компании мрачно пил коньяк генерал Глазенап, неудавшийся претендент на какой-то высокий пост при Юдениче, который понапрасну проехался в Крым, где, зная об эвакуации, высшие чины врангелевской армии не приняли его на службу. Позже Л.В. Урусов почему-то представлял Глазенапа Бриану в Париже в качестве «будущего русского Наполеона»!

Там же на пароходе я познакомился с одним англичанином, который приехал в Крым по поручению Ллойд Джорджа, чтобы рассказать ему обо всём, что делается при Врангеле. Судя по тому, что этот англичанин знал всех высших чинов великобританского Foreign Office, начиная от заведовавшего тогда русским отделом Грегори, надо полагать, что это был негласный агент великобританского правительства. Он прекрасно говорил по-русски, без малейшего акцента, ибо родился и воспитывался в России. Я спросил его, что он думает о Врангеле и Крыме. Он весьма лаконично ответил: «Скоро конец».

Это было единственное пессимистическое утверждение, слышанное мною на пароходе. Поскольку мы уже подъезжали к Константинополю, англичанин мог без всякого опасения говорить правду, которую, наверное, знал из первоисточника. Таким образом, доверенное лицо Ллойд Джорджа знало положение вещей лучше, чем управляющий дипломатическим ведомством и сам глава правительства Кривошеин. Думаю, что последний дорого бы дал, чтобы 20 минут побеседовать с этим англичанином, вместо того чтобы тратить время на болтовню с таким нестоящим человеком, как наш спутник Иванов, неведомо как попавший в своё время в Государственный совет от торгово-промышленных кругов.

Было уже темно, когда 9 ноября н. ст. мы въехали в Золотой Рог в Константинополе. К пристани почему-то нельзя было подойти, а на лодках было небезопасно, так как были большие волны. Узнав, что я дипломатический курьер русского посольства, какие-то армяне с парохода, которых встретил катер армянской дипломатической миссии, весьма любезно предложили мне поехать в нём, и я, распростившись со Шнитниковым и Ивановым, отправился с армянами, отплачивавшими теперь русскому дипломатическому чиновнику покровительством за долголетнее протежирование нашего посольства в Турции, армянам, турецким подданным. Я был очень благодарен им, так как иначе мне пришлось бы ждать два-три часа на пароходе.

Я немедленно отправился в посольство и передал самому Нератову курьерскую дипломатическую почту вместе со словами, сказанными мне Татищевым, о том, что в Крыму «всё обстоит благополучно». Было 9 часов вечера. Нератов, заметив мой утомлённый вид, не стал задерживать меня и отложил доклад до утра. Пожелав ему спокойной ночи, я с вещами отправился в Бебек к своему дяде Чарыкову, у которого я тогда жил. Там я застал семью дяди (они ещё не легли спать) и получил наконец письмо своей невесты, о котором мне телеграфировали в Крым.

На другой день я отправился в посольство и тотчас же пошёл к Нератову с докладом. Каково же было моё изумление, когда я узнал, что Нератов по прямому проводу получил известие о начавшейся эвакуации всей врангелевской армии!

Ликвидация правительства Врангеля

Я долго не мог прийти в себя от этого потрясающего известия. Мой доклад потерял всякое значение — все предположения врангелевского центрального управления иностранных дел об упразднении дипломатического представительства в тринадцати странах рушились, как карточные домики. Судьба Догеля, трудившегося над составлением сметы «ликвидационного характера», сама теперь висела в воздухе.

Нератов спросил меня, какие признаки эвакуации или подготовки к ней я заметил. Я решительно заявил, что никаких, и описал всю обстановку моего отъезда из Севастополя трое суток тому назад. Я упомянул и о спокойном прощании со мной не только Татищева, но и самого Кривошеина, о половине свободных мест на пароходе и обо всём вышеописанном, свидетельствовавшем о полном спокойствии жителей и правительственных лиц. Нератов показал мне полученное накануне вечером по радио успокоительное известие французского посланника Мартеля, отправленное парижскому Министерству иностранных дел. В бумагах, привезённых мною Нератову, точно так же не содержалось никаких намёков на готовящуюся эвакуацию, наоборот, подробно объяснялось, почему необходимо упразднить такое большое число консульств и миссий.

Всё это было в высшей степени загадочно. Лишь значительно позже мы узнали, что все суда были вызваны Врангелем для перевозки эвакуирующейся армии. О решении эвакуироваться знали следующие лица: сам Врангель, генералы Шатилов, Кутепов, Абрамов и адмирал Кедров. Ни Кривошеин, ни Бернацкий, которого Врангель видел на станции Джанкой (Бернацкий ездил в эти дни в Феодосию, где у него была экспедиция заготовления государственных бумаг) за 12 часов до приказа об эвакуации и ничего ему об этом не сказал, ни Татищев, ни другие штатские министры — никто не был посвящён в планы Врангеля. Точно так же были обмануты и все иностранные дипломатические представители, начиная от графа де Мартеля, который снова подтвердил свою репутацию «белой дамы» при антибольшевистских армиях. Как я отмечал, намеренно был пущен слух о десанте в Одессу. Такова была военная диктатура Врангеля.

Нератов спросил меня, что я думаю о международно-правовом положении южнорусского правительства Врангеля. Я ответил, что одно представляется мне несомненным: полная ликвидация этого правительства — единственно возможное решение. Нератов был поражён моим ответом и пробовал говорить о возможности существования правительства без территории, ссылаясь на пример Бельгии и Сербии, которые были в таком положении во время мировой войны. Я указал на существенную разницу: Бельгия и Сербия были союзницами Англии, Франции, России и иных великих держав, и бестерриториальное положение бельгийского и сербского правительств объяснялось незаконченностью войны и неясностью её результатов.

Так, во время Ста дней, когда Людовик XVIII был в изгнании («король Гентский», как его все тогда называли), Талейран подписал Венский трактат 1815 г., и никто никогда не думал оспаривать законность его подписи, потому что война закончилась неблагоприятно для Наполеона и благоприятно для Людовика XVIII. Врангель же не имеет никаких союзников, с единственным фактическим союзником — Польшей — не было заключено никакого соглашения, безумие международной политики Врангеля в этом вопросе погубило его самого. Поляки в Рижском трактате не упоминают о Врангеле и имеют на то полное основание. Идеологическая постановка польского вопроса при Струве имела своим практическим следствием полную изоляцию Врангеля в нынешний момент, когда началась эвакуация.

Вместе с тем, признание Врангеля французами не налагает на Францию никаких обязательств по отношению к нашей антибольшевистской армии. Франция ни в каком военном соглашении с Врангелем не состояла. Врангель, напротив, дал целый ряд авансов союзникам, и в частности Франции, касательно признания обязательности выплаты наших международных долгов и т.д. В тот момент я не мог, конечно, предвидеть, что французы после появления нашего Черноморского флота поднимут на нём французский флаг и вообще приступят к секвестру русского казённого имущества в Константинополе. Французское признание, которому так радовались и Струве, и Врангель, и все находившиеся при нём русские политические деятели, имело значение лишь с точки зрения вполне обоснованного юридически захвата нашего флота Францией не в качестве союзника, а в качестве кредитора.

Так наивная дипломатия Струве, не использовавшего несомненного благоволения к Врангелю французского правительства для заключения формального союза с поляками, теперь давала свои горькие плоды. Если бы южнорусское правительство было в международном союзе с Польшей, тогда можно было бы не допустить эвакуации, начав переговоры в Риге совместно с поляками. Крым стал бы антибольшевистским русским лимитрофом наподобие Латвии, Эстонии, Литвы, Финляндии. Французы могли бы в этом случае нажать на побеждённые в русско-польской войне Советы, и им понадобилась бы новая крымская кампания (что было маловероятно при тогдашней обстановке) для покорения Крыма…

Струве, захотевший после Сазонова влить новую струю в нашу международную политику, запутался в идеологических сетях и не сделал того, что диктовалось тогда здравым смыслом. Теперь же у Врангеля оставался только один выход — немедленная ликвидация всего южнорусского правительства.

Нератов, который никак не мог примириться с моей решительной постановкой вопроса, попросил меня составить телеграмму в Париж с предложением о ликвидации южнорусского правительства Врангеля, но с обязательным запросом к французскому правительству, не согласится ли оно признать за врангелевским правительством тот же статус, каким пользовались правительства Сербии и Бельгии во время оккупации этих стран. Я подготовил такую телеграмму, и она была послана Маклакову и Струве в Париж, хотя ответ французов заранее был мне ясен.

Нератову я привёл ещё один аргумент, тоже юридического характера, но уже чисто практический: фиктивное существование южнорусского правительства без русской территории вызовет всякого рода претензии к нему со стороны армии, чиновничества и, наконец, частных кредиторов врангелевской казны (а таких было немало) и потребует бесконечного рассмотрения таких ходатайств, тогда как при ликвидации правительства всё это можно будет взвалить на ликвидационную комиссию по делам южнорусского правительства. Нератов к этой практической стороне вопроса отнёсся с большим вниманием, чем к моим международно-правовым соображениям о невозможности рассчитывать на то, что союзники пожелают отнестись к Врангелю так же, как они в своё время отнеслись к Бельгии и Сербии.

Приведённый мною практический аргумент в сочетании с полученным категорическим отказом французов приравнять врангелевское правительство к сербскому и бельгийскому решили вопрос о его ликвидации в той форме, какую я сразу же подсказывал Нератову. Последнему показалось сначала невероятным, чтобы антибольшевистское движение могло существовать без правительства, хотя бы фиктивного. С другой стороны, он не без основания опасался нажима в этом направлении со стороны самого Врангеля.

«Русская армия» в Константинополе

Между тем в посольстве закипела работа по приёму нежданных гостей из Крыма. Были мобилизованы все чины посольства. Н.П. Якимов был приглашён на совещание к Нератову касательно размещения в Константинополе возможно большего числа людей. В то же время по всему городу, как пишут корреспонденты, «с быстротой молнии» разнеслась весть об эвакуации, и все те (а таких было бесконечно много), у кого были родные в Крыму, бросились в посольство, хотя мы тоже ничего ещё не знали, кроме самого факта.

Вечером пришла первая телеграмма от Струве. Она была адресована на имя Нератова и имела помету «Срочно, секретно, в собственные руки». Содержание её было таково: Струве, узнав о начавшейся эвакуации, сообщал Нератову, что абсолютная неподготовленность как русского посольства, так и французского правительства к этой катастрофической новости заставила последнее высказать предположение об измене. Так телеграфировал министр иностранных дел врангелевского правительства, находившийся, как этого и надо было ожидать от дипломата-дилетанта в момент краха в Париже. Так думало французское правительство о Врангеле, которого оно совсем недавно признало в торжественной и официальной форме как преемника России — царской и Временного правительства…

Надо пояснить, что основанием для этого совершенно чудовищного предположения об измене со стороны Врангеля и эвакуации по тайному соглашению с Советами послужила радиограмма злосчастного графа де Мартеля, который, как я отметил выше, за несколько часов до решения об эвакуации дал самую оптимистическую характеристику военного положения Врангеля. Французы были сбиты с толку этой радиограммой и последующим внезапным известием об эвакуации. Не сомневаюсь, что и наши парижские дипломаты — Гирс, Маклаков и сам Струве — говорили французам заведомые небылицы о врангелевской армии, её ожидаемых успехах и близком падении большевиков в России.

Эти панегирики были созвучны оптимизму Мартеля. Отсюда вывод: эвакуация — значит, измена! Можно себе представить, с каким трепетом Нератов сообщил об этой телеграмме Врангелю после его приезда! Струве требовал немедленного и пространного объяснения решения об эвакуации, а что мог сказать Нератов, которого Врангель обманул так же, как и всё гражданское правительство? Всё, что ему оставалось делать, — это ждать приезда Врангеля.

Первым прибыл из Севастополя на миноносце Кривошеин с семьёй и несколькими чиновниками, среди которых был и И.И. Тхоржевский, ещё так недавно торжественно управлявший врангелевским Советом министров. Мне довелось увидеть Кривошеина, когда он сразу же по приезде отправился в посольство. На него было страшно смотреть, его обычный нервный тик на лице со шрамом от дуэли в студенческие времена, когда он ещё учился в Юрьевском университете, превратился в ежесекундное передёргивание всего лица. Он не мог спокойно произнести ни слова — как только он начинал говорить, на лице появлялись красные пятна, и только привычка к сдержанности и самообладанию не позволяла ему впасть в истерику.

Нератов взял его под руку, и они долго ходили, не говоря ни слова, по обширной передней посольства, на виду у персонала. Передо мной ещё стоял образ Кривошеина четыре дня тому назад, когда он приходил прощаться с Ивановым на пароход «Великий князь Константин». Тогда он был спокоен, без малейших признаков тревоги. Теперь это был человек, сражённый ударом судьбы. Только теперь стало видно, как Кривошеин верил во Врангеля и как безжалостно тот его обманул, не посвятив в свои планы эвакуации. Оба — и Нератов, и Кривошеин — были до такой степени взволнованны, что нескоро догадались уйти из вестибюля в кабинет Нератова, где Кривошеин провёл несколько часов, передавая свои впечатления и делясь своими мыслями с Нератовым.

Вид врангелевского премьер-министра был до такой степени трагичен, что было ясно: он не только был совершенно неподготовлен к эвакуации, но и воспринял решение главнокомандующего как личную обиду. Он говорил своим друзьям, что никогда не простит этого Врангелю, и в приступе бешенства дал главнокомандующему жестокое прозвище «генерал Вральман». Значительно позже в нашем парижском посольстве Кривошеин в моём присутствии, разговаривая с Нольде, сказал ему, что его сердце никуда не годится от «стольких пережитых драматических событий». Это была не пустая фраза, и скорая преждевременная смерть Кривошеина доказала правдивость его слов.

После приезда Кривошеина прошло некоторое время, ибо суда с эвакуирующимися из Севастополя шли медленно. Часы в ожидании гостей мчались, однако, с невероятной быстротой. Не только русские в Константинополе, но и вся прежняя византийская столица ожидала приезда «русской армии». Почти все служащие посольства, за исключением Нератова и Ону, находившихся в это время внизу, стояли на самом верхнем балконе здания и наблюдали, как длинная вереница врангелевских судов гуськом, одно за другим входила в Золотой Рог.

«Русский флот входит в Босфор», — сказал я, и у всех у нас на глаза навернулись слёзы при виде этого незабываемого исторического зрелища. Так трагически кончилась последняя война с Турцией, слившаяся с мировой войной, и то, что должно было стать апогеем русского военного могущества и победы, — вход наших военных судов в Босфор — стало теперь завершением русского поражения. Вскоре русский флаг был признан союзными властями неуместным в Константинополе, что было обещано нам в 1915 г., и над нашим Черноморским флотом взвился французский.

В мою задачу не входит описывать, что сталось с дипломатическим ведомством после падения Врангеля. Когда после нескольких дней пребывания на пароходе чины севастопольского Министерства иностранных дел появились в посольстве, весьма грязные, обросшие если не бородой, то густой щетиной, невольно сконфуженные и, по существу, все глубоко потрясённые, трудно было поверить, что менее десяти дней тому назад они собирались упразднить большую часть нашего дипломатического корпуса за границей. Было объявлено о ликвидации южнорусского правительства. Кривошеин и Врангель оба согласились с этим. Эта ликвидация коснулась прежде всего центрального управления иностранных дел. Таким образом, не только не удался план Врангеля касательно упразднения дипломатического представительства, но врангелевская дипломатическая канцелярия сама упразднялась.

Кровь заменяется грязью

Я твёрдо решил уехать из Константинополя в Париж, хотя Нератов не желал меня отпускать, ибо все дела посольства сразу приняли «ликвидационный», следовательно, юридический характер. Если у врангелевских генералов после столь блистательно подготовленной эвакуации могли ещё оставаться какие-то надежды на будущее, то у меня их не было. Правильно определил этот момент В.А. Маклаков в Париже, сказав про Врангеля: «Это не перевёрнутая страница, а законченный роман». «Воскресшие Рокамболи»[69] бывают и в жизни, но лишь тогда, когда для этого есть подходящая историческая обстановка.

Сам Наполеон при своём непревзойдённом военном гении мог вырвать у судьбы только сто дней. На что же мог рассчитывать Врангель? Если бы он и рискнул высадиться, как высадился Наполеон во Франции в 1815 г., то местные жители привели бы его (не по убеждению, а из трусости) к большевикам и он был бы расстрелян. Его имя не могло возбудить энтузиазма в России, это было ясно. Таким образом, политически Врангель был конченый человек без кавычек.

Разбирать и «ликвидировать» дела южнорусского правительства было подвигом, на который я не был способен. Правда, надо добавить, что М.Н. Вейс, буквально «навязанный» мною Нератову вместо себя, продолжал получать моё жалованье. Это была по тогдашним условиям хорошая сумма — 250 турецких лир в месяц, и она в конце концов погубила моего заместителя. Михаил Николаевич, человек очень порядочный, но расчётливый, с немецкой аккуратностью стал делать сбережения, постепенно увеличивая их. Кончилось, как в рассказе с цыганом и лошадью: он перестал нормально питаться и перешёл на голодный режим, пока не заболел от истощения и не умер. У него нашли больше 5 тыс. лир, скопленных за это время, но сам он превратился в скелет. Его организм, как лошадь цыгана, «совсем привык, но…» не выдержал.

Мне было ясно, что, уезжая в Париж, я материально теряю и, быть может, рискую очень сильно, но оставаться в атмосфере разлагающегося врангелевского движения, хотя бы и на выгодном положении обеспеченного в материальном отношении юрисконсульта посольства, я не хотел. 10 декабря я покинул Константинополь и в последний раз отправился в качестве дипломатического курьера в парижское посольство с дипломатическим паспортом, который все транзитные страны и Франция продолжали признавать. В Париж я вёз, между прочим, составленный к 1 декабря 1920 г. список чинов Министерства иностранных дел, находившихся тогда в Константинополе.

Перечисляю их согласно составленной тогда записи: 1) Нератов, 2) Татищев, 3) Чарыков, 4) Тухолка, 5) Смирнов, 6) Некрасов, 7) Михайловский, 8) Вейс, 9) князь Гагарин, 10) Якимов, 11) Акимович, 12) Олесницкий, 13) Бардашевский, 14) Крупенский, 15) Рогальский, 16) Извольский, 17) Веневитинов, 18) Карасев, 19) Гаджемуков, 20) Шапшал, 21) Алешин, 22) Кессель, 23) Гофман, 24) Юршевский, 25) Савицкий, 26) Делекторский, 27) Бутенко, 28) Догель, 29) Остроухов, 30) Ону, 31) Елчанинов, 32) Д. Беляев. Это все, кто был тогда в Константинополе, т.е. состав нашего посольства плюс чиновники, эвакуировавшиеся из Крыма и жившие тогда на берегах Босфора.

По дороге в Париж, в Венеции, подъезжая к венецианскому вокзалу, я увидел значительную группу лиц, нарядно одетых, с букетами в руках. Это была греческая колония в Венеции, которая ожидала прибытия поезда с греческим королём Константином, возвращавшимся из Швейцарии на родину по зову своего народа (плебисцит дал монархическое большинство). Греческая идиллия, однако, нисколько не походила на русскую крымскую драму и не могла служить никакой аналогией.

Особенно остро почувствовал я это при встрече 15 декабря в парижском посольстве с П.Б. Струве. Мы пошли с ним обедать в ресторан «Почётный легион», находившийся недалеко от посольства, и Струве всё допытывался, как могла произойти эвакуация, о приготовлениях к которой он, министр иностранных дел, и не подозревал. Что я мог ему сказать? Мог ли я ответить, что он сам должен знать, почему всё произошло? Именно его политика в польском вопросе вызвала эвакуацию, а произошла ли она с ведома или без ведома Струве, Кривошеина и прочих штатских министров — какое это имеет значение?

Мы просидели до глубокого вечера, и когда я после рассказов, которые мне потом пришлось столько раз повторять самым влиятельным русским деятелям в Париже, желавшим, конечно, знать о последних минутах врангелевского правительства, спросил Струве, что он думает делать, он ответил, протягивая газету Густава Эрве «La Victoire»: «Вот моя программа». В этой газете Эрве доказывал необходимость примирения Франции и Германии для совместных военных действий против советской России. Это было уже царство утопии, куда я не собирался следовать за человеком, бывшим ещё так недавно министром иностранных дел хотя и небольшого, но вполне реального края.

Падение правительства Врангеля имело неожиданные последствия весьма серьёзного нравственного и юридического значения для продолжавшейся, так сказать, «загробной жизни» дипломатического ведомства и расходования русских казённых денег за границей. Бывший царский директор кредитной канцелярии фон Замен, заведовавший до сих пор казёнными деньгами, категорически отказался от дальнейшего заведования этими финансами, считая, что после исчезновения с русской территории последнего антибольшевистского правительства казённые деньги пойдут уже не на государственные, а на партийные цели. Он считал необходимым передать эти средства либо союзникам, либо Лиге Наций, но бесправительственное их расходование без обиняков назвал казнокрадством.

Щепетильность царского бюрократа из немцев не понравилась ни Маклакову, ни Гирсу, ни Бернацкому, ни официальному юрисконсульту Гирса барону Нольде, не говоря уж о пресловутом Бахметьеве. Они думали его уговорить, но не тут-то было. Фон Замен упёрся и подал в отставку, поступив на службу в частный английский банк в Лондоне. Я видел его в Париже в посольстве, и он долго говорил со мной о своём уходе. Я нашёл его поступок достойным удивления в той атмосфере государственного разложения, в которую успело окунуться белое движение в Париже, но благородным и дальновидным. Бернацкий получил от Гирса, Маклакова, Нольде и Бахметьева предложение заведовать всеми казёнными деньгами за границей, на что и согласился.

После того как он дал своё согласие, у меня была с ним долгая беседа. По парижскому обычаю, чтобы иметь возможность поговорить наедине и спокойно, Бернацкий пригласил меня пообедать в ресторан и, рассказав, что произошло с Заменом, спросил меня, что я об этом думаю с юридической точки зрения. Я обстоятельно изложил своё мнение, сводившееся к следующему. Если считать, что после краха Врангеля русские законы превратились в клочки бумаги, то Замен поступил нецелесообразно. Но если подходить к казённым русским деньгам с точки зрения Свода законов, то он, Бернацкий, ни один, ни вкупе с Гирсом и Маклаковым не имеет права распоряжаться казёнными суммами. Бернацкий даже побледнел. «Что же, вы тоже считаете, что это будет казнокрадство?» — спросил он меня. Я ответил откровенно и просто: «Да. Я глубоко убеждён, что Замен поступил правильно». Бернацкий долго молчал, потом сказал: «Я придерживаюсь иного мнения».

Не буду пересказывать его аргументов о том, что деньги попадут к иностранцам, и это «капля в море» в их огромных ресурсах, а «бедная эмиграция» останется ни с чем, и т.д. Но можно было бы придумать бесчисленное множество гораздо более убедительных доводов, чтобы оправдать распоряжение огромными казёнными средствами, да ещё без всякого общественного контроля. «Бедная эмиграция» никогда не видела и не увидит этих сумм — мне это было ясно.

Я не стал вступать в полемику с Бернацким, сказав ему, однако, что не только теоретически сочувствую Замену, но и сам собираюсь последовать его примеру. Если он уходит как заведовавший казёнными деньгами при Колчаке, Деникине и Врангеле, то и я собираюсь покинуть дипломатическое ведомство, ибо как бывший юрисконсульт министерства не желаю брать на себя ответственность за бесправительственное и лишённое всякого общественного контроля расходование казённых денег. Бернацкий тотчас же предложил мне устроиться при нём по финансовой части, но я немедленно отклонил это приглашение по тем же соображениям, какие были высказаны мной по поводу ухода Замена.

Через несколько дней я подал прошение об отставке и, получив ликвидационные в размере 100 ф. ст., покинул дипломатическое ведомство, в котором служил с начала войны 1914 г. Это были последние казённые деньги, мною полученные. Нольде назвал мой уход донкихотством, сказав, что я мог бы пользоваться казённым содержанием бесконечно долго, так как меня собирались пристроить в посольстве в Париже на всё то время, пока не иссякнут казённые средства. Я ответил Нольде, что был с белым движением, пока оно вело борьбу с большевиками в крови, но не собираюсь следовать за ним, когда кровь заменяется грязью.

Примечания

1

Во что бы то ни стало (фр.).

2

Склонял свой слух (фр.).

3

«Царствование Ленина» (фр.).

4

Человек с большим будущим (нем.).

5

Конченый человек (фр.).

6

В большей мере роялистами, чем сам король (фр.).

7

Блестящую изоляцию (англ.).

8

С соблюдением масштабов (фр.).

9

Хорошую мину при плохой игре (фр.).

10

Заменитель (нем.).

11

От фр. «gaffe» — ошибка, оплошность.

12

24 апреля (7 мая) 1918 г. румынское правительство, возглавлявшееся лидером консервативной партии, откровенным германофилом А. Маргиломаном, подписало сепаратный мир с Германией.

13

Николай II в обращении к представителям российского дворянства, земств и городов в январе 1895 г. сетовал на то, что в земских собраниях раздаются «голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земств в делах внутреннего управления».

14

В июле 1918 г. в Ярославле произошёл антисоветский белогвардейско-эсеровский мятеж, которым руководили члены контрреволюционного Союза защиты Родины и Свободы и бывшие офицеры царской армии. В начале августа 1918 г. Казань была захвачена мятежниками Чехословацкого корпуса и белогвардейцами. 10 сентября город был занят частями Красной Армии.

15

Образе мыслей (фр.).

16

Персонаж фривольно-авантюрного романа французского писателя конца XVIII в. Луве де Курве «Любовные похождения кавалера де Фоблаза».

17

От фр. «tantieme» (часть) — вознаграждение в виде процента от прибыли.

18

В стадии становления (нем.).

19

«Ну что ж, значит, мы будем варягами!» (фр.).

20

За неимением лучшего (фр.).

21

«Пришёл, увидел, победил» (лат.).

22

Объединение промышленности, торговли и финансов, созданное в Киеве при Скоропадском и включавшее крупнейших промышленников и финансистов.

23

Среднюю Европу (нем.).

24

Каков хозяин, таков и слуга (фр.).

25

Осведомительное агентство — белогвардейская организация, созданная для ведения пропаганды и агитации среди населения районов, занятых войсками Деникина. С февраля 1919 г. — отдел пропаганды при Особом совещании — деникинском правительстве.

26

«Лагерь Валленштейна» — название первой части драматической трилогии Ф. Шиллера об известном полководце времён Тридцатилетней войны (1618–1648 гг.), где автор рисует картину грабежей, насилий, мародёрства разношёрстной наёмной армии Валленштейна и бедствий мирного населения.

27

На войне как на войне (фр.).

28

В декабре 1918 г. французские войска под командованием Франше д’Эспере высадились в Одессе. Однако после ряда неудачных боевых операций против частей Красной Армии, а также учитывая нараставшее недовольство в самом экспедиционном корпусе и протесты французского общественного мнения, правительство в апреле 1919 г. дало указание вывести из Одессы французские войска. Эвакуация была произведена поспешно, в течение трёх дней, вопреки прежним заверениям французского командования и его обещаниям защитить город.

29

Находясь в САСШ, С.Ю. Витте давал интервью корреспондентам газет и журналов, делал заявления для прессы, посетил Нью-Йоркскую биржу и бедный эмигрантский квартал Нью-Йорка, беседовал с банкирами, деловыми людьми, политическими деятелями и простыми американцами.

30

После эвакуации из Крыма остатков врангелевских войск около 25 тыс. военнослужащих бывшей Добровольческой армии были поселены возле г. Галлиполи в Турции. Часть их оставалась там до конца 1921 г.

31

Речь идёт о А.И. Щербатском.

32

«Человек, который убивает» (фр.).

33

В предыдущем разделе автор ошибочно называет его Щербачевым.

34

Тон делает музыку (фр.).

35

Профессиональный дипломат (фр.).

36

Бог из машины (лат.) — приём в античной драматургии, когда запутанные ситуации распутывались божеством, неожиданно появлявшимся среди персонажей с помощью механического приспособления.

37

Приятному безделью (ит.).

38

«Что дозволено быку, то не дозволено Юпитеру» (лат.). Перефразировка латинской поговорки «Quod licet Jovi, non licet bovi» («Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку»).

39

В 1903–1905 гг. Б. Савинков участвовал в организации террористических актов против шефа жандармов В.К. Плеве и вел. кн. Сергея Александровича.

40

Всё кончается песнями (фр.).

41

До бесконечности (лат.).

42

Дорогая Россия (англ.).

43

Изложения, обзора (фр.).

44

«Бывший российский посланник в Персии» (англ.).

45

Шутка, острота (нем.).

46

Следовательно (лат.).

47

Первой речью (англ.).

48

Дж. Монк, генерал армии Кромвеля, одержавший ряд побед над роялистскими войсками, после смерти Кромвеля вступил в сношения с находившимся в изгнании Карлом II и содействовал реставрации королевской власти в Великобритании.

49

«Я здесь нахожусь, я здесь и останусь» (фр.).

50

Как вызов (фр.).

51

«Сазонов — а кто это?» (фр.).

52

Условия, способ сосуществования (лат.).

53

Анна Иоанновна, племянница Петра I, была приглашена на российский престол в 1730 г. Верховным тайным советом, поставившим ей ряд условий («Кондиций»), суть которых сводилась к ограничению самодержавной власти. Анна Иоанновна приняла эти условия, однако после воцарения публично разорвала подписанный ею документ.

54

Со временем (фр.).

55

Царь Эпира. В 279 г. до н.э. одержал над римлянами победу, стоившую ему огромных потерь. Ему приписывают слова: «Ещё одна такая победа — и я останусь без войска».

56

В Спарте верховная власть принадлежала двум царям (базилевсам), обладавшим равными правами. Они командовали ополчением, руководили культовыми обрядами и т.д.

57

Комнатные туфли (англ.).

58

Пожелания (лат.).

59

«Острослов — неприятный человек» (фр.).

60

«Кто это?» (фр.).

61

На войне как на войне (фр.).

62

Своеобразное (лат.).

63

«Вы проповедуете обращённому» (фр.), т.е. в аргументах нет необходимости.

64

В полном составе (лат.).

65

Не вмешиваться в ход событий (фр.).

66

Размышления (фр.).

67

С соблюдением пропорций (фр.).

68

Дипломатия короля (фр.).

69

Персонаж многотомных приключенческих серий французского писателя второй половины XIX в. Понсона дю Терая, герой множества невероятных приключений и перевоплощений.

Content

Михайловский Г.Н.
ЗАПИСКИ
Из истории российского внешнеполитического ведомства. 1914–1920
В двух книгах
Книга 2
Октябрь 1917 г. — ноябрь 1920 г.
÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷

Часть 3. Дипломатическое ведомство и Белое движение (октябрь 1917 г. — ноябрь 1920 г.)

Дипломатическое ведомство после октябрьского переворота

Дипломатическое ведомство при Деникине

Врангелевский период

Примечания