Джули Сэтоу

Когда женщины правили Пятой авеню. Гламур и власть на заре американской моды

Моим родителям

Женщины покупают и женщины продают. Женщины за прилавком и женщины перед прилавком. Женщины на каждом этаже, в каждом зале, у каждой стойки с товаром… В подвальном помещении, где идет распродажа летних платьев, – женщины. Наверху, под самой крышей, в кабинетах, где сверяются счета, заполняются конторские книги и ведется сложнейшая бухгалтерия, – женщины. Все ярусы между подвалом и чердаком заполнены женщинами… В этой суетливо текущей сплошной женской массе отдельные мужчины – покупатели, клерки, управляющие отделами – выглядят неуместными, заплутавшими чужаками.

Рэта Чайлд Дорр[1], 1910 г.

Julie Satow

WHEN WOMEN RAN FIFTH AVENUE

Glamour and Power at the Dawn of American Fashion

This edition is published by arrangement with Waxman Literary Agency and The Van Lear Agency LLC

© Julie Satow, 2024

© Григорьев Г. Л., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская группа «Азбука-Аттикус», 2025

КоЛибри®

Пролог

В тот день столбик термометра упал ниже нулевой отметки, Гудзон подернулся льдом. Шофер открыл дверцу машины перед ее хозяйкой Гортенс Одлам, и та вышла на тротуар Пятой авеню. Придерживая фетровую шляпку, чтобы та не слетела с уложенных в высокую прическу каштановых волос, она устремила взгляд на филигранный бронзово-хрустальный декор высокого – до второго этажа – входа в нависший над нею небоскреб с рельефными буквами BONWIT TELLER на известняковом фасаде. Утренний поток пригнувшихся на морозном ветру людей состоял из мужчин с портфелями, плетущихся к своим стеклянным офисам, и женщин в поношенных шерстяных пальто, которых ждал очередной день стенографирования и подачи кофе боссам. Это был пик Великой депрессии – но даже безработные здесь имели целеустремленный вид, они стояли там и тут, прижавшись к стенам высоких домов, чтобы хоть как-то защититься от стужи, и протягивая голые ладони в надежде на рождественские подаяния.

Гортенс запахнула пальто поплотнее и робко прошла через вращающиеся двери. Ее окутал теплый воздух, а вьюга вместе с уличной суетой тут же остались позади, уступив место атмосфере приглушенного великолепия. Озираясь по сторонам, она разглядывала главный зал универмага – лабиринты прозрачных прилавков и зеркальных колонн, где редкие утренние покупательницы прохаживались по рядам между стойками – цокот их высоких каблучков по мрамору эхом разносился в обширном пространстве. Заметив в дальнем конце лифты, Гортенс направилась к ним и, нервно сжимая сумочку, назвала лифтеру одиннадцатый этаж. Наверху оказался вестибюль, а за ним – офисы менеджеров «Бонвит Теллер». Секретарша указала ей на ближайшее кресло. Вскоре одна из массивных деревянных дверей приоткрылась, оттуда высунулась голова с копной седых волос, и пожилой джентльмен в аккуратной тройке жестом пригласил ее в кабинет, где она с легкой вежливой улыбкой присела к его внушительному президентскому столу.

Семидесятилетний коммерсант Пол Бонвит перебрался сюда из Германии еще в юности и, открыв магазин сорок лет назад, немало времени посвятил обхаживанию зажиточных домохозяек своими старосветскими манерами и иностранным акцентом. Но при встрече с Гортенс, стоило ему прибегнуть к привычной тактике участливых вопросов – как добрались? как дети? – свойственная ему непринужденность как-то сразу стала вянуть, и атмосфера в кабинете сделалась неловкой, даже напряженной.

«Бонвит Теллер» традиционно считался одним из самых эксклюзивных универмагов Нью-Йорка. Но три года назад началась Великая депрессия, убившая спрос на все его норковые шубки и хрустали Баккара. Оказавшись в паре шагов от банкротства, Бонвит был вынужден продать свое предприятие. Новым владельцем стал Флойд Одлам, магнат с Уолл-стрит и один из богатейших людей Америки. Бонвиту удавалось держать Одлама подальше от дел, оставаясь при этом президентом универмага, хозяином роскошного, устланного коврами кабинета. А тут вдруг на́ тебе, на пороге – супруга Флойда, сорокаоднолетняя мать двоих его детей, и ее внезапное появление привело Бонвита в замешательство. Гортенс была заядлой покупательницей, но сама никогда не работала – нигде вообще, а уж тем более – в магазинах.

– Там дальше по коридору есть кабинетик, миссис Одлам, который, надеюсь, вы сочтете уютным, – выдавил в итоге Бонвит. – И, разумеется, моя секретарша – всегда к вашим услугам[2].

Гортенс покраснела. Она не испытывала ни малейшего желания оставаться здесь дольше необходимого. Но муж попросил ее как следует пройтись по универмагу и поделиться потом впечатлениями. Она не знала даже, с чего начать, но была готова почти на все, лишь бы угодить Флойду.

– Да что мне там делать, в этом кабинете? – раздраженно ответила она. – Понятия не имею, как себя там вести и уж тем более – как общаться с вашей секретаршей[3].

Когда Бонвит, учтиво подхватив Гортенс под руку, вел ее к выходу из кабинета, он и представить себе не мог, что за этим, казалось бы, абсолютно девственным незнанием жизни корпоративного мира кроется огромный дар делового чутья. Что уже на будущий год их роли переменятся, и именно она займет место за президентским столом, будет давать распоряжения секретарше, став главой универмага, чьи продажи превышали 200 млн долларов в сегодняшних ценах[4]. Гортенс никогда даже не помышляла о подобной карьере – это полностью противоречило ее взглядам на роль женщины и заставило лицом к лицу встретиться с непростыми истинами. Это стало началом пути, который заложит фундамент эволюции одного из самых роскошных магазинов и преобразит весь мир американской моды.

* * *

В начале ХХ века универмаги были царством шика и разнообразия. За один визит вы могли распланировать свадебную церемонию (или похороны), узнать даты экзаменов для поступления на госслужбу, отправить телеграмму со стойки «Вестерн Юнион», а потом, оставив ребенка на попечение здешних временных яслей, спокойно перекусить тут же в кафе и навестить парикмахера, к которому записались накануне, оформить экспресс-доставку на дом горностаевого палантина, купить замороженные стейки и заказать пару редких зеленых попугайчиков с Сейшел. В некоторых магазинах были мини-зверинцы или пруды с рыбками и лодочками, а в других – даже медицинские отделения экстренной помощи с квалифицированными сестрами. Универмаг в Оклахома-Сити, например, прославился тем, что провел «неделю малышей», где потенциальным приемным родителям предлагались девять младенцев-сирот – и шестеро из них обрели новые семьи. В витринах можно было порой увидеть работы Джорджии О’Кифф или Сальвадора Дали, затейливые рождественские паровозики и башни из расписных пасхальных яиц.

Почти любой человек воспринимал универмаги как настоящую страну чудес, где ты получаешь доступ к практически безграничному ассортименту товаров и услуг, но женщины видели в них нечто гораздо большее. Ведь с самого своего появления эти магазины были именно женской вселенной, где им принадлежала власть, недостижимая в любом ином месте. Здесь покупательницы владычествовали над продавцами и клерками, чья работа и состояла в том, чтобы их ублажать. Здесь – причем в те времена, когда появление женщины на публике без сопровождающего считалось грубой и даже опасной выходкой, – дамы могли, не опасаясь осуждения, гулять между прилавков, собираться в компании на свой вкус, разглядывать витрины, совершать покупки. Но и здесь же, в универмагах, женщины имели возможность зарабатывать себе на жизнь, – даже более того – получить образование и пройти переподготовку, чтобы превратить работу в длительную карьеру.

Парижский «Бон Марше», основанный в 1838 году, сегодня считается старейшим универмагом в мире. Воображение поражали не только огромные витрины с разодетыми по последней моде манекенами, но и сам тот факт, что двери были открыты для любой посетительницы, даже если та не собиралась ничего покупать, а просто зашла, чтобы с наслаждением провести рукой по выложенным в ряд шелковым шалям, примерить к себе легкие зонтики всех цветов радуги, вдохнуть аромат, царящий над прилавками с парфюмерией.

В Штатах первое подобное заведение открылось в 1846 году. «Мраморный дворец» на манхэттенской Чеймберс-стрит сразу поразил современников – величественный четырехэтажный универмаг с разного рода новинками вроде «дамской гостиной», где клиентки имели возможность прихорашиваться у привезенных из Парижа зеркал в полный рост. В 1862 году появилась новая нью-йоркская – еще грандиознее по размерам и шикарнее – «мекка шоппинга» под названием «Чугунный дворец». Его создал основатель и владелец «Мраморного дворца», ирландский эмигрант Александр Терни Стюарт, который вскоре вошел в тройку богатейших американцев, уступив лишь Уильяму Астору и Корнилиусу Вандербильту.

Стоявший на Бродвее между Девятой и Десятой улицами «Чугунный дворец» с его литыми из металла фасадами стал крупнейшим на тот момент универмагом в мире с длинным списком весьма зажиточных клиентов, включая Мэри Тодд Линкольн, чья страсть к пополнению гардероба была столь безудержной, что как-то раз она за одно лишь лето накупила в кредит товаров на полмиллиона долларов в сегодняшних ценах, а ее супругу, президенту Аврааму Линкольну, такая сумма оказалась не по карману[5].

«Чугунный дворец» Стюарта стал ядром, вокруг которого – от улицы Астор-плейс до парка Мэдисон-сквер – вырос целый торговый район Лейдиз-Майл, «Дамская миля». Это название произошло от новой национальной забавы – разглядывания витрин дорогих магазинов, – в которую с энтузиазмом окунулись представительницы среднего и высшего класса, в основном белого. Те универмаги и впрямь были настоящим пиршеством для взора: ассортимент обновлялся регулярно, а внушающие мысль о престиже и максимально эффектно представленные образцы последней моды притягивали глаз и содержимое бумажников. На первом этаже – парадные лестницы, витражные окна и головокружительной высоты застекленные потолки, сквозь которые струится солнечный свет, длинные прилавки с вращающимися стульями, где тут же можно примерить кожаные перчатки или попробовать косметику. Кондитерские с огромным выбором сладостей, галантерейные отделы с лентами и кружевами. В подвальных помещениях кухарки и фабричные работницы выстраивались в очереди за уцененными товарами – одеждой прошлого сезона и посудой, – а на верхних этажах зажиточные дамы в приталенных пальто разглядывали шелковое постельное белье и фарфор.

Когда в 1896 году открывался универмаг «Сигел-Купер», на эту помпезную церемонию пришли 150 с лишним тысяч женщин, чтобы поглазеть на сотни выставленных там роялей, на самую крупную в мире фотогалерею, на отдел зоотоваров, где кроме привычных кошек и собак продавались обезьянки или даже детеныши львов и пантер.

Это были в высшей степени изысканные, фантастические заведения. Скажем, в «Мейсиз» на Геральд-сквер без малого 90 тыс. квадратных метров торговой площади посвящались коврам, а для посетителей были установлены 33 гидравлических лифта, четыре эскалатора и главная диковина – аналог пневмопочты, – сеть прикрепленных к потолкам труб, через которую перемещались как деньги за покупку, так и сами покупки.

Нью-Йорк, разумеется, не обладал монопольным статусом «столицы крупных универмагов». Так, в чикагском районе Луп располагался целый ряд шикарных магазинов, среди которых особенно выделялись «Маршалл Филдз» (76 лифтов, 31 миля коврового покрытия) или «Тиффани», чей купол был составлен из 1 млн 600 тыс. стеклянных фрагментов. Именно его основателю принадлежат знаменитые слоганы – «дайте женщине то, чего она хочет», и «клиент всегда прав», а любой товар здесь можно было в любое время вернуть без объяснения причин за полную его стоимость. В Сан-Франциско на Маркет-стрит и Юнион-сквер – «Уайт Хаус», «Эмпориум» и «Ай Магнин», в Бостоне – «Джордан Марш» и «Филинз». Рубеж XIX–ХХ веков ознаменовался ростом числа подобных универмагов. В Филадельфии появились «Уанамэйкерз» и «Стробридж энд Клотье», в Питтсбурге – «Кауффманз» и «Хорнз», в Атланте – «Ричс», а в Сент-Луисе – «Феймес-Барр».

Но если снять со всех этих фасадов глянцевую шелуху, то мы – в отличие от толпы покупательниц тех времен – увидим целую армию работниц: расторопные продавщицы мечутся между кладовками в надежде удовлетворить запросы нетерпеливых клиенток, а упаковщицы с потрясающим проворством укладывают свитера в коробки и обвязывают их ленточками. В те времена количество работающих женщин неуклонно росло, и универмаги стали своего рода трамплинами, с помощью которых вы при наличии амбиций могли, достигнув достаточной квалификации, получить возможность карьерного роста. Жизнь здесь била ключом – в лабиринтах офисов на верхних этажах десятки бухгалтерш рыскали между рядами шкафов с документами и перерывали горы бумаг, а копирайтеры обоих полов корпели над новыми рекламными текстами для воскресной газеты, в то время как зажиточные клиентки за своими письменными столами продумывали очередной визит на показ парижской моды.

Продавщиц и бухгалтерш становилось все больше, но среди менеджеров среднего звена женщин были считаные единицы, не говоря о более высоких должностях. Первая женщина на посту президента крупного универмага появилась много позднее – уже во времена Великой депрессии. Это была Гортенс Одлам, домохозяйка из фешенебельного пригорода, жена и мать. Несмотря на отсутствие опыта, на то, что прежде ей вообще не доводилось где-либо работать, она встала к штурвалу идущего ко дну заведения на Пятой авеню, универмага «Бонвит Теллер», и превратила его в прибыльного лидера отрасли в тот момент, когда многие конкуренты готовились к банкротству. При этом у Гортенс никогда и в мыслях не было посвящать себя карьере и к своему статусу «бизнесвумен» она неизменно испытывала двойственные чувства. Позднее она отказалась от своего поста, заявив, что сожалеет о годах, потраченных на «Бонвит Теллер», поскольку это привело к массе проблем в личной жизни.

А тем временем в универмаге «Лорд энд Тейлор» свой путь вверх по служебной лестнице начинала Дороти Шейвер, целеустремленная женщина с решимостью во взгляде. Нацеленная на карьерный рост Дороти сторонилась любовных отношений, полностью отдавшись своим амбициям, а ее гениальные способности в сфере продаж и маркетинга сыграли одну из ключевых ролей во взлете американской модной индустрии. В 1945 году Дороти получила назначение на пост президента «Лорд энд Тейлор» и стала одним из самых высокооплачиваемых топ-менеджеров – женщин в истории США, а журнал «Лайф» назвал ее американской «бизнес-леди № 1». В последующие годы высокое положение позволило ей влиять на политику и текущие события в стране – она посещала Советский Союз еще при Сталине, обсуждала вопросы свободы мысли с Эдвардом Марроу[6], общалась с самыми разными выдающимися людьми – от Альберта Эйнштейна до Агнес де Милль[7].

И наконец – как раз когда срок карьеры Дороти в «Лорд энд Тейлор» близился к концу – во главе универмага «Генри Бендель» встала яркая и артистичная 32-летняя Джеральдина Штутц, возглавлявшая до этого отдел моды в журнале «Гламур». Она руководила самым шикарным магазином Нью-Йорка в эпоху «бушующих 60-х» и дискомании 70-х – продвигала самых передовых модельеров, делала постоянными клиентами знаменитостей вроде Джеки О[8] и Мика Джаггера. В 80-е Джеральдина приобрела долю в «Бенделе», став первой в истории женщиной – владелицей одного из крупнейших универмагов Нью-Йорка. Но вскоре Америку охватит повальное увлечение торгово-развлекательными центрами и розничными сетями, и Джеральдина потеряет все, что создала. Одно-единственное фатальное решение погубит «Генри Бендель». Более того, оно станет предвестником краха всей индустрии.

Сами по себе универмаги с давних пор остаются темой второго плана, в то время как главными героями выступают их основатели, легендарные бизнесмены – Мейси, Филин или Блумингдейл. Но эти заведения по своей природе всегда были истинно женскими. Вошедшая в модный магазин женщина чувствовала себя свободной от многих из навязанных обществом ограничений. Истории Гортенс, Дороти и Джеральдины, их жизнь, их карьера незаслуженно обойдены вниманием. И хотя все это происходило за десятилетия до моего рождения, их опыт остается актуальным, а проблемы, которые им приходилось решать, и сейчас выглядят насущными, ведь предубеждения тех лет вместе с укоренившимся в обществе сексизмом живы по сей день.

Эти личности были сильными, непростыми, пусть с очень разными, но в чем-то похожими судьбами – пионер своей эпохи, каждая из них внесла вклад в формирование мира американской моды, и вместе они проложили путь сегодняшним женщинам.

Часть 1

Я – не бизнесвумен. Я всегда мечтала об одной-единственной карьере – заниматься домом[9].

Гортенс Одлам

Глава 1

Гортенс идет в магазин

Первое купленное в Нью-Йорке платье осталось в памяти Гортенс навеки. Ничего уродливее она никогда прежде не надевала – черный шифон за десять долларов в подвальном отделе распродаж какого-то универмага, который и близко не стоял к «Бонвит Теллер» и остальной роскоши Пятой авеню. «Совершенно жуткое. Мне было всего двадцать пять, а в нем я выглядела на все пятьдесят», – вспоминала она[10]. На тот момент – 1916 год – и месяца не прошло, как Гортенс с мужем и их новорожденным сыном Стенли перебрались в Нью-Йорк, в битком набитую жильцами бруклинскую квартиру, в комнату с виниловой мебелью и соседом, чье присутствие снижало арендную плату. Флойд служил мелким клерком в респектабельной адвокатской фирме на Манхэттене. Зарплату он получал скромную, но зато имел шансы на карьерный рост, что немаловажно для молодой супружеской пары с амбициями.

Флойд работал днями напролет, а новоиспеченная мать посвящала все свое время младенцу и домашнему хозяйству, пытаясь уложиться в мизерный бюджет. «Я экономила абсолютно на всем», – рассказывала Гортенс, для которой практика считать каждый цент была не в новинку – ведь в юности ей приходилось выклянчивать у родителей средства даже на предметы первой необходимости. Чтобы поднять детей, ее мать пускала постояльцев, а еще у семьи имелись свои куры и хилый сад на клочке выжженной солнцем земли.

В Нью-Йорке от Гортенс не требовалось ничего выращивать, но она экономила средства другими способами: покупала фарш вместо мяса для стейков, а домашние платья шила сама из оставшихся в лавках обрезков ткани. Латала рубашки Флойда, пока тот «не отказывался их носить – даже после уговоров “это в самый последний раз”», а потом все это шло на одежку для Стенли[11].

Гортенс свыклась с ролью создателя домашнего уюта. «Мне нравилось нянчиться с малышом, заниматься бытом. Я получала громадное удовлетворение, зная, что муж усердно трудится, а я тоже помогаю ему своим собственным усердием», – напишет она позднее в автобиографии. И добавит: «Мытье посуды и полов становилось достойным занятием, обретало смысл»[12].

Но не прошло и нескольких месяцев жизни в Нью-Йорке, как вся эта идиллия дала трещину – когда коллега Флойда пригласил чету на ужин в День благодарения. В Бруклине Гортенс мало с кем общалась, а родни у нее там и вовсе не было, и появиться перед посторонними в своем простецком, домашнем гардеробе – это было немыслимо. «Мы не можем пойти», – заявила она Флойду. Да и со Стенли сидеть некому, но дело даже не в этом: «Мне нечего надеть», – расплакалась она. Флойд попытался отклонить приглашение, сославшись на отсутствие бебиситтера, однако сослуживец не принял его оправданий, сказав, что будет рад видеть их вместе со Стенли. Чтобы избежать позора, Гортенс ничего не оставалось, кроме как выкроить из скудного семейного бюджета средства на покупку нового платья.

На следующее утро, убаюкав Стенли, она выбежала из дома и ринулась к метро. «Я поехала в один манхэттенский универмаг, которой мне рекомендовали – мол, там есть приличные и недорогие платья»[13]. Оказавшись в магазине, Гортенс впала в уныние при виде хаотической массы корзин и стоек, переполненных уцененными товарами всевозможных фасонов и размеров. Практически все платья были неприглядного кроя, сшитые из низкосортной ткани, сплошь усеянные ленточками, пуговичками, бисеринками. По задумке элегантно, а на деле лишь подчеркивает дешевизну.

В спешке – ведь надо вернуться, пока Стенли не проснулся, – Гортенс обратилась за советом к продавщице. Когда та узнала, что бюджет на покупку – десять долларов, ее взгляд поскучнел и устремился вдаль, она вяло махнула в сторону отдела дешевых платьев. Гортенс ринулась туда, сняла впопыхах несколько не таких уродливых нарядов и уединилась в примерочной. Там она совсем пала духом – каждое следующее платье смотрелось хуже предыдущего, а секунды между тем тикали. Наконец она выбрала наименее противное – из простого черного шифона – в надежде, что, когда она спокойно наденет его у себя в спальне, оно станет выглядеть лучше. «Я прекрасно понимала – оно мне совсем не идет, я едва не рыдала, но ведь нужно было что-то делать».

Добравшись на метро до Бруклина, Гортенс сунула Стенли рожок с молоком и облачилась в новое платье у зеркала в спальне. К ее ужасу, «оно смотрелось так же, как в магазине, даже хуже»[14]. Гортенс тогда в полной мере испытала, каково это быть молодой матерью, у которой нет ни времени, ни денег, столкнуться с презрением продавщицы и с дефицитом качественной, но недорогой одежды, – и тот опыт стал судьбоносным. Именно он определит основы ее политики годы спустя, когда Гортенс уютно устроится в президентском кабинете «Бонвит Теллера».

* * *

Гортенс выросла вдали от мира универмагов и Пятой авеню. Ее детство прошло в Юте, штате первопроходцев, где средства к существованию добывались с трудом и жители следовали заветам Церкви Иисуса Христа Святых последних дней. Жизнь на широкую ногу, городская суматоха, потребление напоказ, экстравагантность «Дамской мили» – все это даже близко ее не касалось. Предки Гортенс принадлежали к первым англичанам и шотландцам, которые, вдохновленные идеями Бригама Янга[15], пересекли в середине XIX века океан, дабы обрести в здешней пустыне землю обетованную, присоединившись к мормонам. Они оказались среди первых белых поселенцев в Сент-Джордже, залитом солнцем и покрытом пылью месте посреди пустыни Мохаве, в долине на стыке плато Колорадо и нагорья Большой Бассейн. Там ее дед с бабушкой поставили навесы, вырыли колодцы для полива, а сами спали в открытых повозках. Родители Гортенс относились к первому поколению родившихся в Сент-Джордже белых колонистов. Ее отец Гектор отличался внушительной внешностью – рост 186 см, темные вьющиеся волосы и густой низкий голос, – а мать, Элла, была миниатюрной женщиной с серьезным взглядом и тонкими чертами лица. Семья, где росло шестеро детей, жила в построенном своими руками глинобитном домике, который каждую весну после дождей приходилось ремонтировать.

Гектору никак не удавалось толком устроиться в жизни, он работал то в кузнице, то на лесоповале, то на фермах, а то и вовсе уезжал искать золото в Неваде или наниматься на стройки в Лос-Анджелесе. В 1910-е годы дорог вокруг Сент-Джорджа становилось все больше, люди все чаще заезжали сюда на машинах. Туристы любили там бывать – угрожающие вот-вот рухнуть вниз огромные валуны на вершинах скалистых гор, лабиринты глубоких песчаниковых каньонов, заросли особых местных маргариток, целые чащи тополей – то, что позднее станет частью национального парка Зайон. Пока Гектор отсутствовал, Элла пыталась добыть средства, чтобы прокормить детей, – сдавала комнаты туристам. Гортенс было 19 лет, когда Гектор связался с бутлегерами, снабжавшими виски индейцев в местной резервации. Его арестовали и выпустили под залог в 600 долларов (около 19 тыс. в сегодняшних ценах). Спустя год дело закрыли за недостатком улик, но Элла все равно была уже сыта по горло такой жизнью. Она подала на развод и нашла себе другого мужа. Гектор же (которому позднее ампутировали ногу, поскольку он пренебрег советами врача и покинул больницу раньше, чем следовало) полностью утратил связь со своими отпрысками.

Гортенс была средней из шести детей в семье[16]. Вспоминая сестер, она называла их красавицами, а себя считала неказистой – «непослушная рыжая грива, с которой не справлялись никакие щетки и расчески, ехидная веснушчатая мордашка»[17], но при этом она всячески следила за своей внешностью и выглядела исключительно аккуратно, сама кроила себе платья и одевалась всегда модно – во всяком случае для захолустного Сент-Джорджа. Немного повзрослев, Гортенс стала придерживаться строгой диеты, начала курить, дабы умерить аппетит, подхватывала все свежие поветрия из раздела «секреты красоты» – вроде того, что если регулярно шлепать себя по бедрам, это, мол, снизит риск развития целлюлита. Все шестеро братьев и сестер жили дружно, хотя и конкурировали за внимание работавшей не покладая рук матери. Они изобретали игры, мастерили кукол из дерева и клочков ткани, украшали стены композициями из пряжи и даже из своих волос, вплетенных в причудливые цветочные венки. Ставили спектакли, показывая их в амбаре за домом. Заворачиваясь в отжившие свой век тюлевые занавески, Гортенс чаще всего исполняла роль Безумной Мод и изображала драматическую смерть своей героини, валясь на софу из мешков с зерном.

Гортенс была своенравным, норовистым, «проблемным», по ее собственным словам, ребенком. «Я всегда относилась ко всему серьезно, никогда ничего не делала кое-как, – рассказывала она. – Ничто не могло удовлетворить мое любопытство, мою тягу к новому опыту, к открытию новых миров»[18]. Поссорившись с кем-нибудь из братьев или сестер или испытывая приступы жалости к себе, Гортенс уединялась на чердаке, где под самой крышей соорудила собственное убежище: занавески – из клочков ненужной ткани, диван – из потрепанных ковровых дорожек, стол – из старых деревянных ящиков. Она могла сидеть там часами – читать, играть с куклами, предаваться мечтам, воображать, какой будет месть злейшему на сегодня врагу, продумывать планы побега из этой глуши. Ее вдохновляли истории, которые она слышала от дедушки с бабушкой, – о том, как они пересекли океан, проехали тысячи миль по диким, опасным пустошам, дабы обустроить на новой земле свою версию рая. «Жизнь у них была – не фунт изюма», – вспоминала Гортенс. «Хоть мы были детьми, но все равно те истории» про быт пионеров «оказались нам очень близки, воспринимались как часть нашего теперешнего существования»[19]. Она унаследовала от предков их бесстрашие и страстность – только в ее случае все устремления были направлены на бегство из Сент-Джорджа – навстречу жизни в большом городе.

Окончив школу в Сент-Джордже, Гортенс перебралась в Солт-Лейк-Сити, поселилась там у старшей сестры Зеллы и поступила в Университет Бригама Янга. Но у нее не было чувства обретенного пути – «просто шагала на месте»[20]. В 21 год, в декабре 1912-го, Гортенс влюбилась во Флойда Эдварда Мэнджиза и решила: вот оно то, что она искала. Ее избранник продавал автомобили в Лос-Анджелесе. Парень на год старше Гортенс – белокурые, уже начавшие редеть волосы, голубоглазый, но самое главное: он жил не в Юте. В сочельник пара обвенчалась в мормонском храме Сент-Джорджа, и местная газета отметила, что невеста – «известная у нас юная дама, чьи многочисленные друзья желают ей счастья»[21]. Месяц спустя миссис Гортенс Мэнджиз покинула дом, где прошло ее детство, и переехала в Лос-Анджелес.

Информация о дальнейших событиях скудна, но мы знаем, что в какой-то момент брак с Флойдом начал распадаться. В 1915 году 24-летняя Гортенс вновь стала незамужней женщиной с недосданными экзаменами в университете и неясной дальнейшей жизненной траекторией. И так сложилось, что однажды в гостях, куда пригласили их с Зеллой, она познакомилась с молодым юристом Флойдом Одламом. Он был полной противоположностью первому Флойду – Мэнджизу: – видный красавец, подтянутый, атлетически сложенный, рыжеволосый и при этом амбициозен и умен. Он родился в Юнион-Сити, Мичиган, и был младшим из пяти детей проповедника-методиста. До поступления в Университет Колорадо он чем только не занимался – от пакетирования древесины на лесозаготовке по десять часов в день до состязаний по бегу на полмили со страусом по имени Том в парке аттракционов города Гранд-Рапидс. Во время учебы он все три года подрабатывал – официантом в кафе и подручным в университетской библиотеке. Затем поступил в юридическую школу, где на квалификационных экзаменах получил высший в тот год балл. После этого Флойд занял небольшую должность в одном из коммунальных предприятий Юты.

Флойд относился к своей работе по-ковбойски: он редко открывал рот, но в каждой его краткой фразе присутствовал элегантный юмор. Гортенс была им очарована. Она нашла в нем родственную душу – неутомимого борца-одиночку, который – подобно ей самой – стремился обрести большее, чем мог предложить ему мир, где он родился. Их объединяло не только желание расти над собой, но и готовность приложить все силы к достижению цели, и именно это свяжет их на долгие годы – когда они позднее переберутся на Восточное побережье и станут семьей. При месячной зарплате в 50 долларов (около 1400 в сегодняшних ценах) Флойда волновало, сможет ли он обеспечить нормальную жизнь для Гортенс. Но ей самой было на это наплевать, она пребывала в полной уверенности, что Флойд создан для успеха и что его доход не сегодня завтра вырастет. «Я ни в коем случае не желала отвергать или отдалять перспективу той жизни, о которой столь страстно мечтала»[22], – писала Гортенс. В общем, 1 апреля 1915 года, в День дурака, она вышла замуж во второй раз.

Новобрачные переехали в двухкомнатную квартиру неподалеку от дома Зеллы. Гортенс забеременела едва не сразу. Стенли родился через десять месяцев после венчания. А еще три месяца спустя Флойд однажды вечером прибежал домой возбужденный, чуть не в истерике, размахивая бумагой в руке. «Тенни!» (так Гортенс называли близкие). «Тенни, мы уезжаем! Мы едем в Нью-Йорк!»[23] Предложенная Флойду должность тоже была не из крупных, но зато – знаменитая юридическая фирма на Манхэттене. До Нью-Йорка – две тысячи с лишним миль, а Гортенс – с младенцем на руках, да и в такой дали от дома ей отродясь бывать не приходилось. Но, невзирая на все тревоги, в душе она ощущала радостный подъем. Через пару недель Гортенс уже сидела – прижав к груди Стенли – в битком набитом, пропахшем по́том вагоне поезда, что нес ее к Гранд-Сентрал, центральному вокзалу Нью-Йорка.

Глава 2

Дороти и ее настоящий дом

На излете 1918 года высокая, со стройными ногами 25-летняя Дороти Шейвер ступила на платформу Гранд-Сентрал и через пару минут окунулась в суету Манхэттена. Зачесанные назад каштановые волосы подчеркивали ее резкие черты, особенно нос с горбинкой. На людном тротуаре у вокзала в ее душе нарастало чувство, что здесь она дома, пусть даже окружающее пространство ни капли не напоминало арканзасский городок ее детства. Дороти приехала не одна, компанию ей составляла сестра Элси. Миниатюрная – не больше 40 килограммов – с обрамляющими лицо густыми ярко-рыжими волосами, на два года младше, Элси относилась к этой поездке с куда меньшим энтузиазмом. Сестры были неразлучны, но при этом вы бы редко встретили бо́льшие противоположности. Дороти отличалась практичностью и способностями к математике, а Элси слыла мечтательницей, писала рассказы для детей, рисовала фантасмагорические акварели. Дороти тянуло к большому городу, а Элси больше любила открытые пространства, деревья, но старшая сестра всегда шла впереди, а младшая неизменно следовала за ней.

Сестры жили в Чикаго, где Элси училась в Академии изящных искусств, а Дороти посещала занятия в местном университете. Билеты на поезд они купили спонтанно, ради забавы – после того как Элси получила неожиданно крупный чек за иллюстрации для каталога детских товаров универмага «Маршалл Филдз». Бедным девушкам он показался золотым дождем.

Бурно празднуя свалившиеся на голову деньги и уже успев немного поостыть, Дороти отвела младшую сестру в сторону и прошептала тоном заговорщика:

– Слушай, нам сейчас жилось нелегко. Думаю, надо немного развеяться. Давай съездим в Нью-Йорк хотя бы на выходные?[24]

Родители пришли бы в ярость, но, к счастью, они остались в Арканзасе, так что девушки отправились на вокзал и купили билеты, не пожалев денег на отдельное купе с салоном.

У сестер был с собой единственный чемодан на двоих, они ничего не знали ни о городе, ни о его гостиницах, и в итоге сняли замызганную комнатушку в каком-то убогом хостеле на 23-й улице. Перед сном они придвинули к двери шкаф – от грабителей.

– Ну давай останемся еще на чуть-чуть! – взмолилась Дороти, когда их выходные подходили к концу.

– Но что скажут мама с папой? – спросила в ответ Элси.

– Как раз пишу им, что мы здесь и немного задерживаемся.

– А деньги?

– Если будем благоразумны, на пару дней хватит, – заверила Дороти сестру[25].

Дороти и в самом деле написала родителям в Мену, арканзасский городок в лесистых горах Уошито на границе с Оклахомой. Узнав, что дочки смылись без спросу в Нью-Йорк, взволнованная мать сразу переслала им телеграфом деньги и позвонила жившему там кузену, умоляя проверить, все ли в порядке. Тот выполнил просьбу и, увидев комнату племянниц, решил взять дело в свои руки – нашел им жилье получше на Восточной 38-й улице, на втором этаже приличного особняка, которым владела пожилая добродушная пара, позволившая Элси рисовать в свободной комнате третьего этажа на солнечной стороне. Но материальных проблем все это не решало.

«Средств хватило на неделю с хвостиком, и мы остались без гроша», – писала Элси. Пытаясь найти выход, Дороти напомнила сестре о финансовом успехе в «Маршалл Филдз». Когда они жили в Чикаго, родители слали им кое-какие деньги, которых хватало на еду и квартиру, но всевозможные городские чудеса оставались им не по карману. О возвращении в Мену они обе даже не думали. «Это было – пан или пропал, и мы решили поставить на “пан”»[26].

Среди друзей Элси по школе искусств считалось обычной практикой слоняться по городу, демонстрируя свои портфолио рекламным агентствам и крупным магазинам. Элси не была исключением – именно так она и набрела на огромный «Маршалл Филдз», чей собственный рекламный отдел заказал ей иллюстрации для каталога детских товаров. И заплатил более чем щедро. Так, может, в Нью-Йорке тоже сыщется что-нибудь подобное? Выдвинувшись на Пятую авеню, улицу лучших универмагов, в первом же из них – «Бест и K°» – Элси, показав свои рисунки, получила небольшой заказ. Переговорами об оплате занималась Дороти.

Элси, стало быть, пока пристроили, и Дороти приступила к поиску работы для себя. И в принципе нашла. Вполне приемлемое место, хоть и не вполне ее призвание – редактором кинопрограммы за 30 долларов в неделю. Они обе пребывали в поиске своего места в жизни. Потом настал момент, когда мать прислала последний чек. «С этого момента нам пришлось полагаться лишь на свои силы»[27].

* * *

Дороти и Элси приехали в Нью-Йорк в самом конце Первой мировой – когда по всей стране в большие города хлынула целая волна молодых незамужних женщин, надеющихся на карьеру. Национальное сознание завоевал новый женский стереотип – яркая, свободная от сексуальных предрассудков, финансово независимая «эмансипе», – для девушек тех лет этот образ служил воплощением невообразимых дотоле свобод. Тем же летом – после переезда сестер – Конгресс принял эпохальную Девятнадцатую поправку, гарантирующую женщинам избирательное право. Американская эра прогрессизма была в полном разгаре, университеты открывали двери все большему числу студенток, расширяли образовательные программы новыми курсами по специальностям, которые считались приемлемыми для девушек, – социальная работа, преподавание, уход за больными. Кроме того, женщины, которых во время войны массово брали на вакансии, прежде для них немыслимые, – оружейное, текстильное производство, стенография, бухгалтерия, – отнюдь не собирались сдавать свои позиции после возвращения мужчин с фронта. «Настала пора, когда мы обретаем право требовать свободы трудиться там, где нуждаются в нашем труде, – заявляла суфражистка Анна Говард Шоу, – свободы занимать подходящие для нас рабочие места»[28].

Тем временем вступил в силу сухой закон, и жизнь в Нью-Йорке постепенно делалась брутальной: прокуренные подпольные бары, бандитского вида бутлегеры – все это выплескивалось на улицы вместе с потоками самогонного джина.

От жизни на Манхэттене у сестер голова шла кругом. Иллюстрации для магазинного каталога и копирайтинг для кинотеатров – в целом неплохо для начала, но им не терпелось достичь большего. Как-то раз ночью девушкам не спалось, и они пустились в обсуждение своей ситуации. Дороти вспомнила статью о Роуз О’Нилл, художнице и авторе комиксов про малыша Кьюпи, которая – если верить журналу – заработала 50 тыс. долларов, превратив своего персонажа в реальную, завоевавшую народную любовь куклу.

– Придумай куклу! – убеждала Дороти сестру[29]. – Оригинальную, не похожую на другие. За тобой – дизайн, а за мной – продажи, и тогда у нас хватит денег, чтобы остаться в Нью-Йорке[30].

Обдумывая идею, Элси решила черпать вдохновение из историй, услышанных в детстве от деда. Городок Мена вырос вокруг железнодорожной станции на южной ветке от Канзас-Сити – между Форт-Смитом и Тексарканой. Их отец Джеймс – в надежде устроиться получше – переехал в Мену из Сентер-Пойнта, который в те времена был совсем мелкой деревенькой, «совершенной дырой»[31]. На новом месте он вел адвокатскую практику, а позднее стал судьей. Высокая брюнетка Дороти внешне пошла в него, а Элси выросла похожей на их мать Салли – миниатюрную, благонравную красавицу-южанку с гладкой кожей и огромными глазами василькового цвета. По меркам Мены их семья, где, кроме дочерей, было еще два старших сына, считалась зажиточной – ведь Джеймс состоял в школьном попечительском совете и в совете директоров местного банка, – но богатыми их было не назвать, и они, как и все местные жители, зачастую меняли услуги на товары. «Фермеры платили юристам своими продуктами, врач заботился об адвокате, а адвокат – о враче, – вспоминала Элси. – Я даже не помню, видела ли в детстве хоть раз бумажные деньги, хотя в ходу было серебро, и я порой слышала, как говорят о “двух монетах” или “шести монетах”»[32].

Шейверы жили в большом, опоясанном террасой доме с колоннами в греческом стиле и просторным задним двором, где выделялся гигантский дуб. Фруктовый сад с виноградником, огород, конюшня для двух пони, теннисный корт, который Джеймс построил для детей в сосновой роще за домом. Будучи начитанным человеком, он собрал неплохую библиотеку – Диккенс, Вальтер Скотт, путевые заметки Стоддарда[33] – и побуждал юную часть своего семейства наведываться к этим полкам почаще. Он всячески поощрял обсуждение острых вопросов, и вся семья за обеденным столом нередко вела дискуссии о политике и на другие актуальные темы.

Дети Шейверов были весьма неугомонной командой (они, к слову, росли под присмотром чернокожей няньки по имени Поп, которая вышла замуж за человека по прозвищу Ган[34], что служило поводом для их бесконечных шуток)[35]. Средняя по возрасту Дороти – ее в семье называли Диди – играла с братьями в бейсбол и теннис, была капитаном школьной баскетбольной команды. Она отличалась умом – окончила школу со вторым высшим показателем баллов и поступила в Университет штата Арканзас, – но также и импульсивностью, могла вспыхнуть на ровном месте. В семье частенько вспоминали, как Дороти однажды после нагоняя за очередной проступок ринулась на кухню, схватила там кусок сливочного масла и размазала его по стене гостиной. Сколько бы Салли ни переклеивала потом обои, жирное пятно проступало вновь и вновь.

В Арканзасе Шейверов помнили с давних пор. Дед Дороти по материнской линии был владельцем и главным редактором «Арканзас Газет», он прославился дуэлью с главой конкурирующей «Арканзас Баннер» после того, как обозвал того на первой полосе трусом. (Ружье дало осечку, и он получил ранение – но соперник сразу бросился к нему на помощь, дабы остановить кровь, и после того случая заклятые враги сделались неразлучными друзьями.) А дед по отцовской линии, Роберт Шейвер по прозвищу Боевой Боб, стал знаменитостью в битве при Шайло[36], где воевал на стороне конфедератов против армии генерала Улисса Гранта, – дважды оставался без коня и выжил после взрыва снаряда, несколько часов пролежав без сознания. Говорят, в той битве полк Боевого Боба сдался последним[37].

После поражения южан за голову Боевого Боба назначили награду, но он спасся, добравшись верхо́м до Нового Орлеана, а его семья последовала за ним на лодке по реке. Оттуда они все вместе сбежали в Британский Гондурас, где четыре года прожили в джунглях, строя себе шалаши из пальмовых ветвей и постоянно рискуя погибнуть от змеиного укуса или попросту от голода. К 1875 году сподвижники Боевого Боба вновь оказались у власти и позднее провели дискриминационные «законы Джима Кроу»[38]. Он вернулся домой героем и получил там пост окружного шерифа. Примкнул к Ку-клукс-клану – причем стал членом главного совета организации, имея в распоряжении отряд из 10 тысяч человек.

Для Шейверов – как и для многих других белых южан – воспоминания о Гражданской войне были унизительны и болезненны, и Джеймс, заставший гондурасские годы совсем еще мальчиком, призывал дочерей: «Нам следует быть добрее к отцу, относиться к нему с пониманием, ведь вся его жизнь – то одна война, то другая»[39]. Многие годы спустя Элси подчеркивала, что – несмотря на дикий расизм деда – ее отец «никогда не проявлял снисхождения к нетерпимости в любом ее проявлении». «Любой человек имеет такое же право на свою жизнь, как и вы», – учил он[40].

В их городке происшествия на почве расизма случались удручающе часто, и Дороти – вне всяких сомнений – в детстве многократно доводилось слышать исполненную ненависти риторику. Когда ей было восемь, афроамериканец по имени Джон Блейк сел в Мене на поезд, откуда его жестоко вышвырнули на полном ходу[41]. В том же году в той же Мене линчевали 36-летнего Питера Берримена, которого многие считали не вполне вменяемым. Его арестовали за то, что он дал пинок белой девочке 12 лет, якобы нанеся ей телесные повреждения, и в первую же ночь после ареста люди в масках, ворвавшись в камеру, выволокли его оттуда. Наутро Берримена нашли повешенным на дереве – «в него выстрелили, – как вспоминал свидетель, – ему проломили череп, перерезали горло»[42]. Тело оставили висеть для всеобщего обозрения, и туда успели наведаться сотни любопытствующих горожан[43]. За сведения об убийцах назначили награду, но так никого и не нашли. Местное черное население сделало выводы: из 152 афроамериканцев, проживавших в Мене по состоянию на 1900 год, к 1910-му осталось лишь 16[44]. В 1920 году во всем округе насчитывалось всего девять чернокожих, а в 1937-м умер последний. Мена относилась к числу так называемых закатных городов – их жители запретили афроамериканцам появляться на улицах после захода солнца, и правило это всячески реализовывалось с помощью угроз, рукоприкладства и прямого насилия. У въезда в городок красовался плакат с недвусмысленным предупреждением: «Ниггеры! Солнце да не зайдет, пока вы в Мене»[45].

* * *

Дороти никогда публично не высказывалась по поводу расистских настроений деда. Нам сегодня трудно судить, как именно они повлияли на ее мировоззрение, но кое-что мы можем понять, исходя из ее дальнейшей жизни. По мере роста влиятельности и власти она стала ярой сторонницей расового равноправия. В эпоху маккартизма, когда вовсю работала Комиссия по расследованию неамериканской деятельности[46], Дороти демонстративно отстаивала свободу мысли и открыто порицала конформизм.

Элси же была склонна вспоминать о тяготах белых южан сквозь призму семейной истории. Она писала, что после войны у Боевого Боба «не осталось ни гроша, не осталось вообще ничего. В те времена практически все южане жили очень трудно – из репы жалости не выжмешь». С приближением старости Боб перевез семью в Мену. «Мы порой видели в деде образ Бога, – вспоминала Элси. – Вот он сидит в своем кресле-качалке – седобородый, разомлевший на солнце, и именно так мы и представляли Бога – тоже в кресле-качалке, а седая борода плывет среди облаков»[47].

* * *

Боб был превосходным рассказчиком, ему доставляло удовольствие плести длинную нить своих повествований, а внуки обожали его фантастические истории. Ему особенно удавались сказки про Нигделяндию, волшебную страну, которой правила добросердечная принцесса Оли-ке-воб. «Мы с Элси относились к ней с нежностью, нам хотелось ее защитить, – писала Дороти. – Во всех известных нам сказках принцессы славились милыми, миниатюрными ножками, но стопы Оли-ке-воб были очень большими, и она всячески старалась скрыть это»[48]. Вспоминая дедушкины истории про Нигделяндию, она начала придумывать образы спутников принцессы.

В скором времени Элси воплотила ее замыслы в кукол, назвав серию «Пятеро Шейверят». Кроме самой принцессы там был, например, Томас Сквиликс, «самый младший член семьи» – оставшись «без мамы Феликс и папы Деликса», он мечтал, чтобы его «усыновили, приняли в дом и хотя бы чуть-чуть любили». Еще – трусишка Кетси Пайпер, которой нравилось, «когда ее прижимают к груди», вместе с Оли-ке-воб-малюткой, которая раньше была старой простецкой диванной подушкой. «Однажды ночью – пока никто не видит – из моих плеч вдруг выпрыгнула голова. На следующую ночь прямо перед моими глазами стала молотить воздух пара ножек, но я лишь перевернулась на другой бок. А на третью ночь вылезли две руки, прорезался голос – вот так я и появилась на свет». Пятую куклу звали Патсэй Дула, ребенок «индуски» и ирландца – «глаза синие, волосы рыжие, улыбка во весь рот, и – никаких забот!» Это были мягкие на ощупь, кремовые куклы с шелковой набивкой и волосами из пряжи ярких, необычных расцветок – канареечно-желтый, красная хна; нарисованные от руки личики с пухлыми розовыми щечками, распахнутые черные глаза. Элси уложила кукол в расписанные картонные коробки, снабдив их открытками с историями персонажей, выведенными кокетливым, задорным почерком.

Однажды поздним воскресным утром в дверь позвонили. Элси как раз закончила работу над образцами кукол, и сестры сели перекусить тостами с чаем. На пороге стоял высокий, седой, франтоватый человек – в цилиндре, визитке и брюках в полоску. Рядом с ним – женщина, под стать ему одетая с иголочки.

– Добрый день! Меня зовут Рэйберн. А это – миссис Рэйберн. Можем мы поговорить с мисс Шейвер?[49]

Дороти представилась и учтиво пригласила пару войти. Гадая, что это за люди, она припомнила – ведь мать говорила: к ним хочет наведаться ее нью-йоркский троюродный брат. За чаем завязалась светская беседа, но у сестер было слишком мало общего со старшими гостями, а семейная тема вскоре себя исчерпала. Пытаясь найти новый предмет для разговора, Дороти поведала о Шейверятах и велела Элси показать кукол. Художественность их исполнения сразу покорила сердце миссис Рэйберн. Ее супруг внимательнейшим образом рассмотрел каждую, вертя в руках, параллельно задавая вопросы о том, как Элси их делает и сколько они планируют за них выручить. Гости ушли, оставив сестер заинтригованными таким интересом к их скромному проекту.

Ответ они получили на следующее утро, когда в дверь снова позвонили. На пороге стояли четверо.

– Мы из «Лорд энд Тейлор», – сказал один из них. – Мистер Рэйберн рассказал нам о куклах. Не могли бы вы их показать?

– Мистер Рэйберн…?

– Да, мистер Рэйберн, наш президент. В смысле глава универмага «Лорд энд Тейлор»[50].

Дороти никогда не расспрашивала мать о том, чем занимается дядя, но этот сюрприз оказался весьма приятным. Среди неожиданных гостей был руководитель отдела игрушек в «Лорд энд Тейлор», и их визит увенчался первым заказом на партию Шейверят.

Элси принялась за работу, она шила и раскрашивала, не покладая рук, и через пару недель после визита Рэйбернов Шейверята украшали рождественские витрины «Лорд энд Тейлор» на Пятой авеню. И в первый же день, без всякой предварительной рекламы, универмаг продал 110 кукол. Известность Шейверят росла день ото дня, и «Нью-Йорк Трибьюн» даже посвятила целый разворот «новому племени кукол для детей и взрослых». В интервью Элси рассказала, что персонажи, по ее замыслу, предполагались «причудливыми» и «эксцентричными», дабы привить детям «вкус к абсурду». Среди учеников начальных школ Шейверята произвели настоящий бум – дети со счастливым видом шагали по тротуарам Нью-Йорка, а с запястий – словно дамские сумочки – свисали болтающиеся в разные стороны куклы. Они несли в себе дурашливый юмор, их покупали даже бизнесмены, дабы разбавить строгий декор своих офисов. «Трибьюн» назвала Элси «застенчивой, не сказать робкой», но – говорилось далее в статье – «не стоит недооценивать Дороти», поскольку «за практичность в дуэте» отвечает именно она. «Автор Шейверят – безусловно, Элси, но едва ли мир Пятой авеню имел шанс увидеть этих кукол, если бы не Дороти»[51].

Благодаря популярности Шейверят, Дороти и Элси стали получать предложения продать права на массовое производство. Но сестры отказались от этого пути, решив развивать бизнес собственными силами. Они арендовали помещение на 47-й улице рядом с Пятой авеню и открыли там свой магазин. Дороти обслуживала клиентов, работала с заказами от универмагов, а Элси руководила процессом в мастерской, где трудилась бригада нанятых швей. Для 1919 года было весьма необычно, чтобы две юные девушки своими силами вели столь успешный коммерческий проект. «Они развивают весьма прибыльный бизнес, – восхищался репортер из “Мена Стар”, местной газеты их родного городка, – делают себе имя на изобретательности – причем в городе, где изобретательностью никого не удивишь»[52]. Талант вкупе с деловой хваткой помогли сестрам остаться в Нью-Йорке.

Рискованный проект Мэгги Уокер

В апреле 1905 года, как раз накануне Пасхи, в оживленном торговом квартале Ричмонда, Виргиния, впервые распахнул свои двери «Сент-Люк Эмпориум». В новый универмаг сразу же хлынули толпы посетителей – тут тебе и обувной отдел, и высокие стойки с галантереей, и вешалки со стильными готовыми платьями. Электрическая вывеска на фасаде, раскрашенные восковые манекены в витринах, но главное новшество – не в этом. «Сент-Люк Эмпориум» открыли афроамериканки для афроамериканок. И это при том, что мы – в бывшей столице Конфедерации, в городе, где вовсю действовали дискриминационные, антиправовые «законы Джима Кроу», где волеизъявление черного большинства подавлялось с помощью предвыборных махинаций, где налог на голосование фактически лишал черное население избирательных прав, где чернокожего директора школы могли запросто выгнать с работы, где в общественном транспорте действовали принципы сегрегации. Появление такого универмага в подобной атмосфере можно считать поистине историческим достижением.

Даже у белых работающих женщин жизнь в те времена была непростой, а что уж там говорить о женщинах с другим цветом кожи. Открытие «Эмпориума» стало на тот момент последним решительным шагом Мэгги Лины Уокер, одной из самых известных фигур в негритянских бизнес-кругах Ричмонда, поставившей перед собой цель дать толчок к развитию местного чернокожего сообщества. Ее универмаг, с одной стороны, предоставлял афроамериканкам шанс заработать, обрести финансовую независимость, построить собственную карьеру, а с другой – в нем все было ориентировано на чернокожих клиенток.

Афроамериканская пресса приняла новый магазин восторженно. «“Сент-Люк Эмпориум” – предприятие с огромным потенциалом, там во всех без исключения отделах – масса покупательниц», – писала, например, «Нью-Йорк Эйдж». А продавщицы – «хоть и без опыта в этом деле, принялись за работу не хуже ветеранов отрасли»[53]. В универмаге имелось «все, что может захотеть женщина», – признавала «Нью-Йорк Уорлд», восхищаясь «современнейшим огромным четырехэтажным заведением в самом сердце самого фешенебельного городского района»[54].

Успех Мэгги был для того времени явлением необычным. Ее мать – бывшая рабыня, которая позднее работала служанкой у Элизабет Ван Лью, известной шпионки Армии Союза и аболиционистки, а биологический отец – иммигрант-ирландец, сражавшийся за конфедератов и обрюхативший мать Мэгги, когда той было всего шестнадцать. Еще подростком Мэгги вступила в негритянский благотворительный Независимый орден Святого Луки[55]. Позднее – когда после замужества ей пришлось оставить работу школьной учительницы – она посвятила ордену много сил и занимала там ряд высоких постов. Создала афроамериканскую газету и страховую компанию для женщин, а в 1903-м – за два года до открытия «Эмпориума» – основала «Сент-Люк Пенни Сэйвингз Банк», чтобы приучить молодых чернокожих женщин делать банковские сбережения. Мэгги была первой афроамериканкой – учредительницей и главой банка. После ряда слияний с другими ричмондскими кредитными организациями он стал называться «Консолидэйтид Банк энд Траст», и перешел к новым владельцам лишь в 2005 году, поставив рекорд самого долгого существования банка с чернокожим президентом.

* * *

«Белые требуют, чтобы у нас были отдельные трамваи, церкви, школы, гостиницы, парки, общественные места, – провозглашала Мэгги, убеждая собравшихся черных мужчин поддержать ее универмаг. – Так зачем же навязываться там, где нас не хотят? Тратьте свои деньги у нас. Помогите нам помочь самим себе!»[56]

После торжественного открытия «Сент-Люк Эмпориума» первоначальное опьянение сменилось похмельем – на первых порах универмаг выживал с трудом. Услугами «Сент-Люк Пенни Сэйвингз Банка» чернокожее население пользовалось с удовольствием, чего нельзя сказать о магазине «Эмпориум».

«Вы прекрасно знаете места, где покупаете головные уборы, обувь, одежду, – продолжала Мэгги. – Там всегда есть белая женщина. Вы знаете, каково будет вашей жене с детьми, если они придут туда за шляпкой или галантереей. А белая женщина там всегда». И она там именно «благодаря вашим деньгам, вашему влиянию, благодаря тому, что вы – тамошние клиенты, в то время как ваши собственные женщины, плоть от плоти и кровь от крови ваши, вынуждены выкручиваться как могут»[57].

Универмаг предоставлял афроамериканкам хорошо оплачиваемую работу, но без поддержки сообщества ему было не выжить. «“Сент-Люк Эмпориум” – это во многом дело рук наших женщин. Раз мы смогли объединиться и ценой многих усилий добиться того, чего мы добились, разве сердце не велит вам тратить теперь свои деньги у нас?»[58]

Однако чернокожие клиентки в универмаг не спешили. Возможно, это объяснялось их ограниченной покупательной способностью, или, может, они считали, что в «белых» магазинах товары качественнее и моднее. В любом случае, поддержка универмага с их стороны была более чем скромной. Мэгги, кроме всего прочего, столкнулась с открытой дискриминацией со стороны белого населения Ричмонда – особенно других коммерсантов. Ведь прежде чем открыть магазин, она два года тайком подыскивала в торговом районе участок для будущего универмага. Но об ее планах в итоге узнали, и белые коммерсанты стали предлагать ей за этот участок на 4 тыс. долларов (128 тыс. в сегодняшних ценах) больше его тогдашней стоимости. «Если они дают такую сумму, значит, мы на верном пути», – заявила Мэгги партнерам, отказавшись от предложений[59]. Белые конкуренты подняли ставки до 10 тыс. (более 350 тыс. в сегодняшних ценах), но Мэгги оставалась непоколебима.

Мэгги продолжала воплощать свой проект, и, когда «Сент-Люк Эмпориум» в итоге открылся, белые владельцы окрестных магазинов поклялись вытеснить его из бизнеса. Они объединились в Ассоциацию розничной торговли. «Ну и зачем им это понадобилось? – вопрошала Мэгги. – А затем, чтобы попросту выдавить негритянских коммерсантов с рынка – наше присутствие для белого торговца оскорбительно, ведь черные конкуренты кладут в свой карман ту пару долларов, которая иначе оказалась бы в его кошельке»[60]. Владельцы «белых» магазинов разослали предупреждения всем оптовикам, имеющим дела с «Эмпориумом», требуя, чтобы те прекратили поставки, и грозя им бойкотом. Причем география рассылки отнюдь не ограничивалась Ричмондом – такие письма получали даже фирмы в Нью-Йорке. Некоторые поставщики стали требовать, чтобы «Эмпориум» расплачивался по счетам немедленно, отказывали универмагу в кредите, а иные и вовсе прекратили с ним отношения. Полки магазина постепенно пустели.

«“Сент-Люк Эмпориум”, негритянский универмаг на Уэст-Брод-стрит, где и руководители, и покупатели – исключительно представители цветной расы, – сталкивается с большими проблемами», – сообщала газета «Ричмонд Ньюз Лидер» в статье «Кредиторы преследуют “Сент-Люк Эмпориум”». Автор подробно рассказывал, как один из оптовиков подал против универмага иск на 960 долларов (33 тыс. в сегодняшних ценах) за неоплаченные счета[61]. Мэгги горько сетовала на развязанную против нее кампанию. «Белый человек не намерен ждать, пока негр станет финансовым гигантом, – говорила она. – Он скорее нападет на него, свяжет его по рукам и ногам, пока тот еще в колыбели, беспомощный младенец в пеленках»[62].

Несмотря на все эти трудности, «Сент-Люк Эмпориум» продержался на плаву целых семь лет. Но к январю 1912 года его финансовое положение стало совсем отчаянным, и он в конечном счете закрылся. «Если бы все зависело от уверенности в своих силах и здравомыслия, мы сегодня имели бы великий памятник готовности негра заплатить свою цену за бизнес и успех», – размышляла Мэгги[63]. В первый год существования универмага продажи составили 33 тыс. долларов (более миллиона в сегодняшних ценах), а к моменту закрытия этот показатель рухнул на 60 с лишним процентов[64]. «Мы, негры, понимали, что должны по крайней мере иметь возможность научиться самим покупать и самим продавать, – говорила Мэгги. – Но “Эмпориум” не выдержал конкуренции с обеих сторон, поскольку мы не встретили поддержки со стороны представителей нашей же расы». Это был нелегкий момент. «Опустив веки и обронив слезу, мы тяжко вздыхаем, вспоминая рождение, жизнь и смерть нашего предприятия»[65].

Глава 3

Дороти и ее выставка ар-деко

После открытия на 47-й улице магазина с Шейверятами шли годы, и Элси стала со временем уставать от проекта – ей надоело бесконечно делать одни и те же куклы, хотелось посвятить себя живописи. Когда она объявила старшей сестре, что магазин пора закрыть, та поначалу оставила ее слова без внимания. Возмутившись такой реакцией, Элси принялась швырять упакованные куклы в урны для мусора.

– Магазин закрывается! – заявила она.

Этот выпад привел Дороти в бешенство, сестры не разговаривали целых две недели. Но без Элси у Шейверят никакого будущего быть не могло, и, несмотря на непрерывный поток заказов, магазин пришлось закрыть.

Однако мистеру Рэйберну, кузену их матери, с визита которого – когда он заказал партию Шейверят для витрин «Лорд энд Тейлор» – все и началось, подобный поворот событий пришелся по душе. Его впечатляли менеджерские способности Дороти – то, как она справлялась с кукольным бизнесом, – и он пригласил ее работать в свой универмаг. Сестры и прежде давали ему неофициальные консультации, но теперь Рэйберн хотел, чтобы Дороти работала у него на постоянной основе. Дороти стремилась к большему, должность в «Лорд энд Тейлор» – отнюдь не то, о чем она мечтала. Она подумывала о карьере, не связанной с продажами, – как вариант, об издательском бизнесе. Но Рэйберн проявил настойчивость, и с четвертой попытки Дороти сдалась, решив, что это может стать первым шагом на новом пути.

В 1924 году она влилась в команду «Лорд энд Тейлор», получив должность завотделом сравнительных покупок. В условиях жесточайшей конкуренции среди универмагов того времени корпоративный шпионаж был основой основ бизнеса. Специальные сотрудники зарабатывали себе репутацию постоянного клиента в магазинах соперников и ходили туда якобы за покупками, на самом деле выясняя, какой фасон перчаток продается там лучше, сколько у них стоят парижские вечерние платья или, наоборот, какие товары уходят на распродажу. Универмаги делали все возможное, чтобы сохранить личность «шпионов» в тайне – причем не только от конкурентов, но и от персонала. Дело в том, что «тайным покупателям» нередко поручалось вести слежку за собственными коллегами, они бродили из отдела в отдел и как бы невзначай оценивали уровень компетентности и обходительности продавцов в общении с клиентами, а потом составляли докладные записки, на основании которых менеджеры распределяли премии или урезали зарплаты. «В одном универмаге, – рассказывал осведомленный современник, – имелся секретный вход для таких “шпионок”. Дамы поднимались в офис якобы для подачи жалобы, там их проводили к менеджеру, тот вел их через потайной коридор в комнату, напичканную печатными машинками, где с утра они получали задания, а вечером оставляли результаты»[66].

В Нью-Йорке самой громкой славой пользовался отдел сравнительных покупок универмага «Мейсиз», созданного в 1858 году бывшим моряком с Нантакета[67] Роулендом Хасси Мейси. Магазин, расположенный в самом сердце Дамской мили, славился лучшими скидками. Его слоган «Экономный значит умный», придуманный гуру рекламы Бернис Фиц-Гиббон, был знаком всякому – вместе с логотипом в виде красной звезды, скопированной с татуировки на руке самого Мейси.

Однажды весенним днем 1919 года у кассы отдела моющих средств «Мейсиз» появилась вывеска: «Если конкурент в минуту отчаяния сбивает цену, мы тут же начинаем продавать еще дешевле». Это произошло в самом разгаре ценовой войны между «Мейсиз» и «Хернс» за продажи пероксидного мыла. Его обычная цена была восемь центов, но, стоило тайным покупателям выяснить, что в «Хернс» продают за семь, «Мейсиз» тут же снизил цену до шести, а к концу дня предлагал 15 кусков за цент – ведь «Хернс» продал всего 14, – и на этом не остановился. На следующее утро он объявил акцию – 18 кусков за цент.

«В мыльные отделы, расположенные в подвальных этажах обоих универмагов, выстроились огромные очереди, – сообщал ежедневный журнал мод “Вименз Уэр”. – Вчера после обеда в “Хернс” стояло около 150 женщин, а сегодня с утра – уже около 300»[68]. Эта война обоим магазинам влетала в копеечку, ведь каждый кусок мыла обходился им в пять центов, но для «Мейсиз» эти затраты более чем окупились – ведь речь шла о репутации. «Мейсиз» настолько прославился своими непревзойденными скидками, что это даже слегка отразилось в слогане его главного конкурента, универмага «Гимбелс»: «Никто не продает дешевле “Гимбелс”!» (который, кстати, придумала все та же Бернис Фиц-Гиббон – видимо, сама она питала некоторый скепсис по поводу идеи шоппинга со скидками).

Сравнительные покупки служили одним из ключевых инструментов в работе универмагов – ведь в «бурные 20-е» американцы сорили деньгами, им хотелось тратить и тратить. Фондовые рынки взлетали до небес, и потребители вовсю демонстрировали исторические максимумы покупательской способности, сгребая все подряд – от радиоприемников и автомобилей до одежды и ювелирных украшений. Борьба за клиента приняла маниакальный характер, и в ход шло все – шпионаж, расширение торговых площадей, масса всевозможных технических новинок. Откуда ни возьмись в каждом универмаге появились эскалаторы, чья пропускная способность превышала возможности 40 лифтов; вращающиеся двери на входе сменились дверьми, распахивающимися в обе стороны, дабы внутрь могло попасть как можно больше народу одновременно; проходы между стеллажами максимально расширились. В 1924 году, когда Дороти устроилась в «Лорд энд Тейлор», универмаг готовился открыть отдел эксклюзивных образцов высокой парижской моды, консультацию для мужчин, не определившихся с выбором подарка, целую галерею новых сервисов на шестом этаже – солярий, буфет, библиотеку с меняющимися интерьерами, – а также расширенный вход с Пятой авеню.

* * *

Универмаги в миниатюре отражали общую национальную тенденцию – перемену в отношении к женскому труду. В старых добрых галантерейных и промтоварныхмагазинах за прилавками стояли в основном мужчины. Но к началу ХХ века в этой сфере наметились перемены. Если в 1880 году Америка насчитывала 8 тысяч продавщиц, то всего десятилетие спустя их число выросло до 58 тысяч, а к 1920 году количество женщин, занятых в торговле, достигло полумиллиона – то есть 10 процентов от не занятых в сельском хозяйстве трудовых ресурсов страны[69]. Придя как-то раз с инспекцией в свой универмаг «Филинз», его владелец, бостонский бизнесмен Эдвард Филин, был поражен, обнаружив, что его магазин захватили женщины – десятки продавщиц за прилавками, десятки покупательниц у стеллажей, – и стал называть его «Эдемом без Адама».

Филин – как, впрочем, и другие владельцы универмагов – считал работающих у него в огромном количестве женщин важными кадрами. Бо́льшая их часть вышла из рабочих слоев, что то и дело приводило к конфликтам с клиентками из среднего и высшего классов. Работодатели ожидали от продавщиц трудолюбия и инициативности, но вместе с тем – учтивости и хороших манер. Подобный баланс – штука сложная, и скандалы случались нередко. Типичная для тех времен жалоба звучала так: «Подходит ко мне жирная, расфуфыренная особа и ведет себя, будто я ее служанка. Подавляющее большинство покупательниц делают нашу жизнь невыносимой. Сами не знают, чего хотят, и ждут от нас советов, а стоит нам начать подсказывать, тут же выходят из себя»[70].

Чтобы свести конфликты к минимуму, владельцы магазинов стали организовывать курсы, нанимать инструкторов как по практическим вопросам – методы продаж, счетные устройства, – так и по более деликатным материям – этикет, основы домашнего хозяйства. Главный акцент делался на внешнем виде сотрудниц – не в смысле женской привлекательности, но они должны были уметь себя подать, расположить к себе покупательниц. Соответственно, владельцы универмагов открывали недорогие служебные столовые для сотрудниц, дабы те не выглядели тощими и изможденными, и спортзалы, дабы избежать другой крайности. Не редкостью были штатные врачи, дантисты и подологи – ведь натруженные ноги продавщиц нуждались в заботе. Во многих универмагах имелись зоны отдыха, а гиганты отрасли даже покупали или частично оплачивали сотрудницам путевки на курорты или места в туристических кемпингах на время отпуска. Кроме всего прочего, существовали кассы взаимопомощи, участницы которых – за свои взносы – получали оплату пропущенных по болезни дней или пособия на похороны.

Но даже при таких приятных бонусах труд продавщиц был отнюдь не легким. К восьми утра они уже стояли у прилавка и оставались там до шести вечера с единственным перерывом на обед, который длился всего 35 минут. Некоторые вкалывали без отдельных выходных – при том, что по субботам универмаги были открыты до десяти вечера, впрочем, в воскресенье многие из них не работали. В большинстве магазинов продавщицам запрещалось сидеть даже в отсутствие покупателей. От них требовалось быть одетыми в свеженакрахмаленные белые блузки, стирке которых им приходилось посвящать свое вечернее время. Платили за эту работу порой меньше, чем на фабрике, минус постоянные штрафы за нерасторопность или жевание резинки. Крупные универмаги ожидали от продавщиц и супервайзеров владения грамотной речью и поэтому нанимали, за редким исключением, белых женщин, хотя афроамериканки во множестве трудились за кулисами – на кухне, на складе, в хозяйственных подразделениях.

Штат отдела чаще всего представлял собой дружную команду, и, хотя продавщицы вполне могли конкурировать друг с дружкой в борьбе за повышение, в целом они были вполне сплоченным коллективом. В их среде бытовал свой сленг – скажем, слово «обломщица» означало продавщицу, умудрившуюся потерять клиентку, когда та уже полностью настроилась на покупку, а фраза «Ох уже эта Генриетта!» – покупательницу, которая вечно всем недовольна[71]. У них была своя система оповещений: например, если стукнули карандашом по столу один раз – значит, приближается супервайзер, а если дважды – значит, на горизонте клиентка, любящая сорить деньгами. Но, пожалуй, наибольшему сплочению всех продавщиц служила «нагрузка», продажа сопутствующих товаров. Если продавщица преуспевала в этом деле, ее называли «хапугой» и недолюбливали – ведь на ее фоне остальные выглядели лентяйками. Но если она, наоборот, квоту не выполняла – тоже плохо, ведь она могла привлечь к отделу нежелательное внимание супервайзера. А если женщина уклонялась от продажи «нагрузки», коллеги начинали ее сторониться – мол, в торговле ей не место. Эти показатели служили мерой успеха или неудачи, и весь отдел за ними ревностно следил.

В большинстве универмагов у прилавков стояли женщины, в то время как в супервайзеры принимали, за редким исключением, только мужчин. Худшие из них подвергали работниц домогательствам и всяческим притеснениям, но даже лучшие не были чужды высокомерию и патернализму. В «Филинз», скажем, от продавщиц требовалось называть вышестоящего мужчину «папой», а в «Маршал Филдз» им запрещали посещать танцплощадки, игорные заведения и любые места, где подают алкоголь. Но самый, пожалуй, отвратительный пример – это «Сигел-Купер», где открыто признавали, что там шпионят за сотрудниками. «Вы не поверите, узнав, сколько сил и средств мы тратим, чтобы побольше узнать о вас и ваших привычках, – говорилось в одном из писем, разосланных персоналу. – Мы нередко нанимаем детективов, чьи личности вам неизвестны, которые докладывают нам обо всех ваших занятиях в течение недели»[72].

В 1920-е годы вместе с ростом общественного значения прогрессивистских ценностей, антимонопольной журналистики и новых социальных реформ, рос и интерес к проблемам женского труда со стороны нового поколения публицисток. Социолог и педагог Фрэнсис Донован, притворившись простой работницей, два лета прослужила на разных должностях в нескольких нью-йоркских универмагах. Итоги своих расследований она опубликовала в книге «Продавщица», написанной по аналогии с магнум опус Якоба Рииса «Как живут остальные»[73]. «Продавщица» увидела свет буквально за пару недель до биржевого краха 1929 года.

«В женской секции отдела кадров универмага, которому я дам условное имя “Макэлройз”, толпились “девочки”, – писала Донован, – ведь в универмаге любую женщину, независимо от возраста или чего-либо еще, называют “девочкой”». Там были «девочки младше семнадцати, с разрешением на трудоустройство или без такового; девочки, окончившие обычную среднюю школу или манхэттенскую гимназию; девочки, проработавшие в универмагах уже не один год; девочки без всякого опыта работы» – в общем, и стар и млад. Были девочки, только что вышедшие замуж, которым требовалась подработка до родов, и даже «“девочки” в виде оставшихся без средств к существованию бабушек» или в виде «соломенных вдов и просто вдов, чьи мужья, уходя из их или своей жизни, не оставили им в первом случае алиментов или страховки – во втором»[74].

В «Макэлройзе» Донован поставили в отдел женской одежды, где ей сразу вручили журнал учета продаж и наказали оформлять каждую покупку товарным чеком. Кажущаяся простота обманчива, ведь правильно заполнить чек без знания массы процедур и правил невозможно. «Моя первая продажа свершилась, – вспоминала она, – я заполняю чек, отрываю – как мне велели – корешки со штампом “получено наличными”, сам чек кладу в серый контейнер и лихо отправляю в желоб пневмопочты [sic], а другой рукой передаю товар упаковщице Флосси. Клиентка же стоит у прилавка, ожидая свою покупку и сдачу». Семнадцатилетняя кудесница Флосси с короткой стрижкой и проворнейшими руками тут же «набивает платье изнутри папиросной бумагой, складывает рукава, сворачивает подол, хватает заготовку для коробки, мигом придает всему этому нужную форму и фиксирует с помощью клапанов, обвязывает коробку веревочкой, обрезает концы ножом, потом наносит на крышку пару иероглифов синим карандашом, втыкает с краю корешки, подхватывает мой серый контейнер, который к тому времени успел вернуться на прилавок, но уже с красной резинкой, и начинает отсчитывать мелочь»[75].

– Это мне награда! – резким тоном пояснила Флосси. Если продавщица заметила, что коллега неверно оформила чек, она получает за это десять центов. То есть, благодаря зоркому глазу и острому языку, Флосси получила небольшой навар.

«Глазами покупательницы мне всегда казалось, что заполнить чек – проще детской забавы, – писала Донован. – Но уже после первого дня за прилавком я начала поражаться – неужели хоть одна продавщица на свете может сделать это по всем правилам?» По ее словам, задача была почти невыполнимой. «Мне нужно оформлять чек, фиксировать покупку в журнале учета, лежащем на краю прилавка, а тем временем меня то и дело толкают под локоть еще полдюжины девочек – кто-то пихает покупку в сторону Флосси, кто-то пробивает номерки, кто-то хватает корзину с товаром, – на моей правой руке повисла убитая горем дама, которая слезно умоляет меня подобрать ей платье на похороны мужа, на левой – другая дама, пытающаяся легкими тычками в бок довести до меня информацию, что к четырем ее ждут на свадьбе, и при этом есть еще и третья дама, взгромоздившая почти мне на плечи три или четыре платья на вешалках – и при всем при этом я изо всех сил стараюсь не забыть, в какой именно прямоугольничек на чеке нужно внести сумму продажи, а в какой – номер счета клиента»[76].

Как бы то ни было, «Продавщица» Донован и прочие социологические исследования того времени давали в целом позитивную картину по сравнению с моралистами предшествующих десятилетий, изображавшими отрасль куда мрачнее. Прогрессивистам – включая суфражисток, – которые придерживались протестантских ценностей – таких как воздержанность, умеренность и экономность, – универмаги виделись поразившей общество чумой, которая подстегивает потребительские настроения, ставит во главу угла материальные блага и оказывает дурное влияние на мораль работниц. По их интерпретации, продавщицы работали больше, чем полагалось, и получали меньше, чем заслуживали, а порочные, нацеленные лишь на максимизацию прибыли универмаги толкали этих женщин на путь проституции и криминала, ведя американские города к нравственному кризису.

«У девушки из бедной среды, особенно если она работает продавщицей в большом магазине, где царит атмосфера безудержных трат и удовольствий, тяга к лучшей жизни особенно велика», – гласила сенсационная, всколыхнувшая общественность статья в журнале «Хэмптонз Мэгэзин» за подписью генерала Теодора Бингама, бывшего комиссара нью-йоркской полиции. Универмаг – «настоящее пастбище для сутенера. Он присматривает себе привлекательную девушку, завязывает с ней знакомство, и – если видит, что за нее некому заступиться, – дальше задача легче легкого. Он ведет ее в театр, гуляет с ней по Центральному парку, везет на Кони-Айленд. Притворно сочувствует непростой жизни, обращая ее внимание на разодетых красавиц в собственных автомобилях. Отмечает, что этим женщинам тоже платят, но они попросту нашли способ жить полегче. Со временем эта отрава просачивается в ее сознание, и мы вскоре имеем очередного мотылька, опалившего крылья»[77].

Миф о том, что молодых женщин на низкооплачиваемых работах в универмагах и других местах переманивают в криминальную среду, существовал в рамках так называемой «паники белого рабства», ничем не обоснованной попытки приравнять порабощение афроамериканцев на южных плантациях к эксплуатации белых работников в эпоху индустриализации. Полугосударственные организации вроде чикагской Комиссии нравов или нью-йоркского Комитета Четырнадцати подсылали в универмаги своих агентов, дабы те разоблачили наличие подобной практики, но почти все их находки не оправдывали надежд: самые «скандальные» сообщения касались непристойных выражений среди работниц или, скажем, слухов о том, что кто-то из них находится «на содержании» того или иного зажиточного клиента. «Семнадцатилетняя продавщица доложила о приставаниях администратора, – сообщала одна из агенток, внедренных в “Мейсиз”, – но, стоило ей обратиться с жалобой к управляющему отдела, ее высмеяли». «Продавщица из отдела шляпок обесчещена клиентом; зарплата – десять долларов; стала проституткой»[78]. А в газетах то и дело попадались заголовки вроде «Низкие жалования толкают женщин в преступный мир»[79].

* * *

В середине 20-х, когда Дороти поступила на службу в «Лорд энд Тейлор», причитания по поводу «морального облика» универмагов уже почти забылись, и отрасль теперь сосредоточилась на борьбе за клиента. «Лорд энд Тейлор» был одним из крупнейших и старейших универмагов Америки, он возник почти за столетие до того, как Дороти переступила его порог. В 1826 году 23-летний английский коммерсант Самюэль Лорд основал на Катрин-стрит в суматошных кварталах рядом с Ист-Ривер – среди сонма ломбардов, обувных, жестяных, посудных, одежных и прочих лавок – галантерейный магазинчик с масляными лампами и дровяной печкой. Каждое утро он совершал закупки на рынке по соседству, затем, придя к себе в магазин, открывал тяжелые деревянные ставни и выкладывал на прилавок товар. Вскоре к бизнесу примкнул кузен его жены Джордж Вашингтон Тейлор, и они вдвоем образовали мощный тандем. «Мистер Лорд хорошо умел покупать и продавать, – писала “Нью-Йорк Таймс”, – а мистер Тейлор мастерски управлялся с цифрами, он держал в голове каждую запятую из бухгалтерских бумаг юного бизнеса»[80].

В 1853 году магазин «Лорд энд Тейлор» уже смог себе позволить помещение покрупнее – на углу улиц Гранд и Кристи. После этого они переедут еще дважды, пока в 1914-м не остановятся в окончательном месте обитания – на Пятой авеню между 38-й и 39-й улицами, – запечатленном в истории под названием Мюррей Истэйт, где некогда состоялось одно из ключевых сражений Войны за независимость[81]. Построенный из гранита и известняка в стиле итальянского Возрождения особняк славился рядом новшеств – вакуумной системой отопления и очистки, огнестойкой отделкой. Переезд в центр обошелся дороже ожидаемого и вылился в сумму бо́льшую, чем компания могла себе на тот момент позволить. Консорциум банков выдал универмагу ссуду, но – в качестве одного из условий реструктуризации долга – назначил своего казначея, того самого мистера Рэйберна, родственника Дороти. За плечами Рэйберна было финансовое образование и опыт оздоровления проблемных фирм. На новом посту он проявил себя блестяще, и уже два года спустя – в 1916 году – его назначили президентом универмага.

Дороти застала универмаг стоящим на ногах куда тверже, чем в тот день, когда его возглавил Рэйберн. На тот момент там работало 2200 сотрудников, в распоряжении которых имелись своя амбулатория, дантист и столовая. Продавщицы могли посещать в Университете Нью-Йорка курсы по оформлению помещений или по розничной торговле. Все это – для персонала: крыша, оборудованная для спортивных игр, несмолкающее механическое пианино с классическим и популярным репертуаром. «Лорд энд Тейлор» уже и на тот момент был одним из главных нью-йоркских универмагов, но Дороти сумела привнести в него свежую струю.

В первый же день она подобрала себе деловую рабочую форму, внушавшую мысль об авторитете и респектабельности, и этот стиль останется с ней на несколько десятилетий: темно-синяя или черная деловая юбка, маленькие золотые серьги, туфли с закрытым носком. Единственная «женская» деталь – заткнутый в рукав простой белый носовой платок.

Дороти с самого начала и без всякого стеснения вываливала на Рэйберна все свои соображения. Универмаг, – писала она в одной из служебных записок, – «сделан слишком для мужчин». У вас не вышло, – говорилось далее, – «проникнуть в сердце женщины. Вы продаете ей то, что ей нужно, а не то, что она любит»[82]. Рэйберн отнюдь не досадовал на критику. Он был одним из редких для тех времен людей, кто разделял идею о том, что женщины имеют право строить карьеру, и всячески поддерживал сотрудниц своей компании. «Мне представляется, что, если женщины займутся бизнесом, их семьи получат дополнительную заботу, а их дети от этого только выиграют, – сказал он, выступая перед коллегами по отрасли в тот же год, когда Дороти получила должность в “Лорд энд Тейлор”. – С точки зрения физиологии женщины способны заниматься всем чем угодно, кроме тяжкого физического труда и войны»[83].

Став во главе отдела сравнительных покупок, Дороти уже через несколько недель представила руководству написанный по собственной инициативе доклад, где доказывала, что отдел следует распустить. «Сама идея “сравнения” показалась мне нелепой», – позднее говорила она[84]. «Лучше тратить поменьше времени на работу конкурентов и обращать побольше внимания на развитие нашего собственного бизнеса»[85]. Она доказывала, что вместо этого лучше создать бюро стилистов, куда нанять женщин, разбирающихся в моде. Специалистки ходили бы из отдела в отдел, консультируя клиенток, как подобрать перчатки, чтобы они выгодно сочетались с вот этой шляпкой или с вон тем костюмом, помогая покупательницам разобраться в новых веяниях. Это была первая версия услуги, которую сегодня называют «персональный консьерж-сервис», одна из главных «фишек» «Лорд энд Тейлор» на грядущие десятилетия. Рэйберн оценил идею с бюро стилистов, но не согласился с отказом от сравнительных покупок. То есть у Дороти попросту появилась новая сфера ответственности. Это было лишь началом карьеры, первым пунктом в длинном списке ее последующих должностей и регалий. Уже на второй год 33-летнюю Дороти назначили директором по вопросам моды и внутреннего оформления, а еще через год она вошла в совет директоров, где, кроме нее, состояла лишь еще одна женщина.

А на четвертый год – в 1928-м – Дороти произвела свою главную на тот момент сенсацию. Она полгода колесила по Европе, изучала арт-галереи, выставочные залы, прочесывала всевозможные блошиные рынки, тщательно отбирая экспонаты для будущей выставки, после которой ее будут считать самым многообещающим молодым топ-менеджером отрасли.

Той зимой мужчины в цилиндрах вместе с модницами в одежде, украшенной стразами и бахромой, ежась на морозе, выстраивались в очередь, освещаемую скользившим туда-сюда лучом прожектора, чтобы попасть на красную дорожку перед входом в «Лорд энд Тейлор» на Пятой авеню. В числе прочих там были французский посол Поль Клодель, редактор «Вэнити Фэр» Фрэнк Крауниншилд и финансист Отто Кан. На входе всю эту светскую публику встречали высокие вазоны с розами, а консьержи вежливо предлагали гостям подняться на седьмой этаж, где их приветствовала лично Дороти в элегантном белом платье в пол.

Организованная ею Выставка современного французского декоративного искусства представляла самую крупную на тот момент американскую коллекцию предметов интерьера в стиле ар-деко. За второй месяц после открытия ее посетило свыше 300 тыс. человек, жаждущих полюбоваться акварелями Пикассо, лакированной керамикой Жана Дюнана, скульптурами Ханы Орловой. Седьмой этаж универмага превратили в арт-галерею, где в одном зале был хрустальный будуар, оформленный Верой Шухаевой, в следующем – палисандровый гамак Пьера Шаро, прикрепленный к потолку с помощью дизайнерских устройств ручной работы, а дальше – изготовленная Франсисом Журденом кровать из полированного орехового дерева с эбеновой инкрустацией – приделанная к ней ночная тумбочка легким движением руки преображалась в столик для завтрака.

Огромные очереди за билетами не уменьшались, и срок работы выставки продлевали дважды. «Амбициозная по замыслу, впечатляющая по исполнению и продуманная до последней детали», – восхищался журнал «Вименз Уэр Дэйли»[86]. «Грандиозная коллекция шедевров нового французского искусства затмила все, что когда-либо выставлялось в США, – и количеством, и разнообразием, и красотой своих экспонатов», – восклицала «Крисчен Сайенс Монитор»[87]. Посетивший выставку известный американский архитектор-модернист швейцарского происхождения Уильям Лескейз отправил Дороти «письмо от почитателя», где благодарил за то, что она «нашла мужество и силы замыслить такой проект и воплотить его в жизнь», а редактор журнала «Вог» Эдна Вудман Чейз написала: «Этот проект наверняка сослужит вам огромную службу»[88]. Сама Дороти называла выставку «выражением нашей эпохи», говоря, что, мол, пусть даже экспонаты приехали из Франции, эстетика ар-деко «с ее простотой, искренностью и прямодушием» – по сути вполне американская[89]. Дороти ставила своей целью дать Америке творческий импульс, «содействовать, – как она выразилась в интервью для “Нью-Йорк Таймс”, – развитию нового движения в нашей стране», вселить в отечественных художников веру: «они могут быть не просто сторонними наблюдателями, но и сами стать лидерами»[90].

Чтобы понять масштабы успеха, достаточно прочесть записку от известного политика Грувера Уэйлена, который на тот момент не удосужился посетить экспозицию. Он просит Дороти об одолжении: «Слушайте, у меня намечается важный ужин. А все вокруг только и говорят, что о выставке. Умоляю, просветите меня, чтобы я смог поддержать беседу»[91]. Надо полагать, она откликнулась на просьбу.

Это событие повысило не только личный имидж Дороти, но и известность – а вместе с ней и доходы – всего универмага. Чтобы усилить и закрепить успех мероприятия, в «Лорд энд Тейлор» запустили линию модернистских товаров, и они разлетались как горячие пирожки: 20 процентов из проданной в те месяцы мебели – ар-деко. Проект Дороти вышел далеко за границы ее универмага. Даже когда выставка уже закрылась, многие нью-йоркские галереи активно импортировали и продавали самые разные предметы в стиле ар-деко – от мебели до картин, а журналы вовсю публиковали статьи об эстетике этого стиля, всячески ее расхваливая и рассказывая, как она стала самой востребованной в американской аристократической среде.

Дороти сумела стереть грань между искусством и коммерцией, между прекрасным и прибыльным. Она показала, что универмаг может соперничать с галереями и даже музеями, проявила себя визионером, способным не просто удовлетворять нужды и желания покупателей, но и формировать их вкусы.

Глава 4

Первая работа Гортенс

Однажды зимой 1932 года Гортенс наблюдала, как за высокими окнами ее жилища кружится легкий снежок. Каменный, на каркасе из темного дерева дом с округлой башенкой и крутыми скатами крыши напоминал средневековый замок, высящийся над зелеными газонами и чистыми белыми тротуарами. Получив прибавку к жалованию – а ведь Гортенс знала, что так и будет, – Флойд перевез семью из Бруклина в Форест-Хилс, утопающий в зелени фешенебельный район Куинса рядом с Лонг-Айлендом, который в те времена считался «фермерским островом». Гортенс оторвала взгляд от окна и оглядела комнату – ей нравилось смотреть на огонь в камине с его солидной мраморной полкой и висящей над ним картиной маслом, вдыхая еще свежий аромат рождественской елки. Так непохоже на пустынные холмы и саманные дома ее детства! И она наслаждалась этим чувством, тем, насколько безупречно выглядит обстановка вокруг нее. «В этой красоте и умиротворенности есть и мой вклад, – размышляла она, – все, что здесь происходит, люди, которые здесь живут, – это мои приятные хлопоты». «Я, – говорила себе Гортенс, – женщина, обретшая столь редкую и трудноуловимую вещь под названием “счастье”»[92].

Ее тихую идиллию нарушил резкий телефонный звонок – Флойд сообщил, что к ужину приведет кое-кого из коллег. Потом в комнату влетел десятилетний Брюс и, рухнув в свое любимое кресло – выбросить эту старую рухлядь не поднималась рука, невзирая на мольбы их дизайнера, – принялся за подробнейший рассказ о победе его хоккейной команды. Затем по комнате прошел сквозняк – это вернулся 18-летний Стенли, ему не терпелось похвалиться собственными подвигами – на танцевальном чаепитии.

Гортенс позвонила Энн, младшей сестре. Они всегда были дружны, но в последние годы сблизились еще больше после того, как Бойд, супруг Энн, стал работать вместе с Флойдом и их семья, покинув Юту, поселилась по соседству. Бойд, судя по всему, был в числе сегодняшних гостей, и Энн пригласила Гортенс прийти поужинать к ней. «Пусть они проведут вечер в своей мужской компании», – предложила она[93]. Прежде чем отправиться к сестре, Гортенс дала наставления прислуге: поварихе поручила приготовить ростбиф для Флойда и его товарищей, дворецкого проинструктировала по поводу вин, – потом посидела с Брюсом, пока он поглощал свой гамбургер, и помогла Стенли с «бабочкой» к фраку. Справившись со всем этим, она спустилась по ступенькам крыльца в тишину вечерней улицы.

У Энн беседа сестер коснулась одной их общей знакомой – той надоело заниматься исключительно домашним бытом, и она решила открыть свой бизнес по дизайну интерьеров.

– Не понимаю я этого, – сказала Гортенс. – Мне никогда не казалось, что моя жизнь может наскучить. А тебе?

– Не то чтобы наскучить, – ответила Энн, – Но я все же думаю, что женщину едва ли может серьезно увлекать домашнее хозяйство, если кроме этого больше ничего не делать. Лучше найти еще какое-нибудь интересное занятие.

– То есть, если хочешь сделать жизнь разнообразнее и интереснее, обязательно заниматься бизнесом? – не сдавалась Гортенс. – В сутках и без того слишком мало часов, чтобы все успеть, и есть еще бесчисленное множество вещей, на которые никак не выкроить время.

В ее представлении предпринимательница – дама суровая, неженственная, «жесткая и расчетливая», как выразилась она в беседе с сестрой[94]. Потом они переключились на другие материи, но позднее, годы спустя, Гортенс вспоминала тот разговор с изумлением – учитывая, какой оборот приняла ее жизнь.

* * *

В те дни мир переживал переломный момент. Экономика лежала в руинах, фирмы – от финансовых до промышленных – сыпались, как костяшки домино, оставляя миллионы американцев без работы. Промышленный индекс Доу-Джонса упал до 41, минимального за всю его историю значения, уровень безработицы достиг 24 процентов, а у Капитолия прошло в общей сложности около двух с половиной тысяч «голодных маршей»[95]. Франклин Рузвельт разгромил на выборах своего соперника, действующего президента Герберта Гувера, а группа конгрессменов ратовала за отмену сухого закона, то и дело приглашая на заседания разных экспертов – например, одного профессора из Йельского университета, который демонстрировал пробирки со спиртом, доказывая, что пара-другая бокалов в день оказывают тонизирующее действие. В лобби Рейхстага то и дело вспыхивали потасовки на кастетах между коммунистами и нацистами, а поддержка метившего на пост рейхсканцлера Гитлера тем временем росла. В Нью-Йорке, всего в нескольких кварталах от универмага «Бонвит Теллер», стихийно возникали импровизированные городки бездомных – в том числе Фоготтен Мэнс Галч[96], расположившийся на пыльной территории высохшего водохранилища Центрального парка площадью в два с половиной гектара, или Хардлаксвиль[97] на берегу Ист-Ривер, состоявший из 850 картонно-жестяных халуп[98].

Гортенс по большей части жила в отрыве от этих реалий, но, проезжая по улице в своей машине с шофером, она не могла не замечать растянувшиеся на целые кварталы очереди за хлебом, многочисленных бывших бизнесменов, торгующих на тротуарах яблоками, толпы трудяг, оставшихся без работы и стоявших теперь с плакатами на шее, умоляя помочь им устроиться.

При столь высоком уровне безработицы среди мужчин у безработных женщин шансов на трудоустройство практически не было. В 30-е годы женщины оказались в той же ситуации, с которой они столкнулись в начале века, когда из-за сексизма и отсутствия государственной поддержки постепенно лишились возможности получать даже те скромные доходы, что были доступны им в годы прогрессивизма. Эти «качели», когда женский труд попеременно то прославляют, то проклинают, сохранятся в последующие десятилетия – вплоть до конца 60-х. Женское освободительное движение постепенно размоет культ «хранительницы домашнего очага», парадигма сменится, и социокультурное принятие работающей женщины станет шире.

По мере усугубления Депрессии пресса все чаще отзывалась о работающей женщине как о наглой, навязчивой «гостье», отбирающей работу у более достойных ее мужчин. Избавлялись и от матерей-одиночек, вкалывающих у станка, чтобы прокормить детей, и от девушек на конвейерах, зарабатывающих ради материальной поддержки своих безработных отцов. При этом риторика приписывала им эгоизм и даже безнравственность. В своей статье «Лишатся ли женщины работы?», посвященной этой атаке на трудящихся женщин, журналист-либерал Норман Казинс очень хорошо резюмировал мнение своих оппонентов: «Сегодня в Соединенных Штатах около 10 млн безработных. И около 10 млн незамужних или семейных женщин, имеющих постоянную работу. Давайте же попросту уволим всех этих женщин, нечего им там делать, а мужчин поставим на их место. Вуаля! Никакой безработицы. Никаких пособий. Никакой Депрессии»[99].

Образованных женщин тоже настойчиво уговаривали поумерить свои карьерные амбиции и оставаться дома. «[Вы должны задуматься], насколько вам необходимо работать по найму, – говорил декан Джордж Маллинз, выступая перед выпускным классом женского Барнардского колледжа в 1931 году. – Если такой необходимости нет, то лучшая служба, которую вы можете сослужить нашему обществу и всей стране сегодня, когда бесчисленные тысячи людей сидят без работы, – это найти в себе мужество отказаться от поиска трудоустройства»[100].

Издания, некогда стоявшие в авангарде поддержки работающих женщин, теперь развернулись на 180 градусов. Одно из них, либеральный журнал «Форум», в 1893 году опубликовал статью «Жизнь трудящейся женщины», чей автор, эксперт по вопросам труда, исследовательница Клэр де Граффенрид указывала на никудышное трудовое законодательство и убогие условия жизни работниц[101]. В 1930 году тот же журнал уже призывал «согбенных под бременем труда» женщин «вернуться к традициям XVIII века и вести жизнь “истинных почтенных дам”, наслаждаясь радостями цивилизации»[102].

В 1932 году в том же «Форуме» появилась статья «Ты можешь получить работу, как у меня: феминистка обретает дом», где автор подробно описывала свое преображение из «распущенной молоденькой феминистки – одной из тех, о ком с тревогой предупреждал родителей мистер Фитцджеральд», в преданную хранительницу домашнего очага. «Я жгла свою свечу с обоих концов, черпала жизненный опыт в бутылке джина, всячески выступала за всю эту модную эмансипацию». Но однажды она случайно встретилась с подругой по колледжу. Эта подруга посвятила себя карьере, с годами научилась действовать «резко и жестко», но напрочь утратила радость и веселье. В страхе, что она вскоре превратится в свою подругу, автор статьи ушла с работы и окунулась в райскую жизнь матери-домохозяйки. «Раньше я презирала женщин, которые только тем и занимаются, что вышивают, плетут кружева, консервируют огурцы, возделывают свой сад, – писала она. – Но в подобной позиции мне увиделся непомерный снобизм, непонимание творческого характера этих занятий, недооценка умений, которых они требуют». По ее мнению, заниматься домом, ставя во главу угла семейную жизнь – «попросту слишком неподъемная задача для многих женщин, они смотрят на нее, растерянно моргая, и принимаются вопить: “Угнетение!.. Рабство!.. Двойные стандарты!”» Не желая ничего менять, «прибегают к всяческим отговоркам, жалобам и штампам феминизма»[103].

При всех подобных нарративах реальность состояла в том, что многие женщины в те годы были единственными кормильцами. Если быть точным, треть работающих замужних женщин полностью содержали свои семьи, а половина делила эту ответственность с другими родственниками[104]. Вдовы, одинокие и разведенные составляли четверть женской рабочей силы. Но программы поддержки безработных в рамках «Нового курса»[105] почти не уделяли внимания этим труженицам. А в ряде случаев на них еще и отыгрывались. Эта тенденция зародилась в частном секторе: если фирма сталкивалась с необходимостью сокращения штата, первыми увольняли замужних женщин: мол, есть супруг – он и прокормит. Потом в некоторых компаниях появился запрет на наем замужних или даже увольнения тех, кто уже там работал. Эта ограничительная по своему характеру политика была позднее закреплена и в государственном секторе – согласно принятому в 1932 году Закону об экономике, федеральные учреждения при сокращении должны были в первую очередь увольнять женщин, чьи мужья тоже служат в госсекторе. За один год своих мест лишились 1600 сотрудниц. Этому примеру последовала и школьная система, один из крупнейших работодателей для женщин. Около 80 процентов государственных школ отказались от приема на работу семейных учительниц, и почти в половине из них замужние были уволены.

За пару месяцев до того дня, когда Гортенс ужинала у Энн, журнал «Гуд Хаускипинг» опубликовал серию статей, посвященных различным взглядам на проблему работающих женщин: «Так ли вам нужна ваша работа?», «Замужество или карьера?» и с прочими подобными заголовками. Почти все авторы – за редким исключением – единодушно соглашались, что женщине нужно выбирать одно из двух. В материале приводились интервью с рядом известных дам. «Живопись – самая ревнивая в мире любовница, – сказала журналу портретистка Сесилия Бо, – и ни за что не потерпит соперниц. Можно ли быть одновременно художницей и домохозяйкой? Однозначно нет». «Одно можно сказать наверняка: карьера поглощает тебя всю без остатка», – заявила Клара Нойс, занимавшаяся в Красном Кресте средним медперсоналом, а в годы Первой мировой – созданием специализированных больничных отделений. Некоторые респондентки были настроены более философски – как, например, Энни Джамп Кэннон, астроном из Гарварда, создавшая классификацию звезд, которой ученые пользуются по сей день. «Счастье – оно внутри тебя, – ответила она. – Дайте юной амбициозной специалистке заниматься и наукой, и семьей, если она так хочет. Думается, в наше время у нее уже нет нужды выбирать между первым и вторым»[106].

* * *

Перед Гортенс подобный выбор никогда не стоял. Сначала, в своей бруклинской квартире, она охотно занималась сыном Стенли, а Флойд тем временем прекрасно зарекомендовал себя на работе, оставив позади прочих молодых юристов. Он произвел столь сильное впечатление на руководство одной из коммунальных компаний – подразделения «Дженерал Электрик» и клиента фирмы, где работал Флойд, – что они переманили его к себе – а ведь с тех пор, как он с молодой семьей переехал из Юты в Нью-Йорк, не прошло и полутора лет. На новом месте, где Флойд прослужил более десятка лет, он считался восходящей звездой, стабильно продвигался по карьерной лестнице и в итоге дорос до одной из руководящих должностей, зарабатывая 100 тыс. долларов в год (1,7 млн в сегодняшних ценах). В 20-е годы он уже смог позволить себе большой особняк в Форест-Хилс и перевез туда семью, которая к тому моменту пополнилась вторым сыном по имени Брюс. Еще пара купила себе сельский дом в Юте, в каньоне Логан, весьма живописной местности среди гор хребта Уосатч к северу от городка, где росла Гортенс. На лето она часто увозила туда детей, а Флойд, чья работа не позволяла ему надолго оставить Нью-Йорк, периодически их навещал. Все вместе они гуляли по лесу, рыбачили на горных речках и часами напролет купались в своем огромном бассейне.

В «эпоху джаза»[107] состояние Флойда росло, а Уолл-стрит переживала спекулятивный бум, и он решил инвестировать некоторую сумму в процветающий фондовый рынок. Они с Гортенс на паях с еще одной парой вложили в это дело 40 тыс. долларов (635 тыс. в сегодняшних ценах). Дела шли весьма успешно, и Флойд убедил своего свояка Бойда из Юты переехать в Нью-Йорк, чтобы помочь ему справляться с бизнесом. Средства их фонда, который они назвали «Атлас», достигли в итоге таких размеров, что Флойд решил покинуть пост в компании и вплотную заняться инвестициями.

К 1929 году активы «Атласа» составляли 6 млн долларов (100 млн в сегодняшних ценах). В сентябре, когда рынок – незадолго до обвала – достиг своего пика, Флойд привлек в «Атлас» сотни новых инвесторов, вложивших в общей сложности 9 млн (сегодняшние 150 млн), – то есть увеличил размеры фонда более чем вдвое. Но тут Флойд сменил свою политику. Позднее он утверждал, что у него появилось дурное предчувствие по поводу рынка. Он прозорливо решил воздержаться от реинвестирования новых средств и хранить их в наличных. Более того, он распродал половину других пакетов, которые держал «Атлас», а вырученные средства тоже перевел в наличные. Настал Черный понедельник[108], но крах Уолл-стрит практически не затронул «Атлас», поскольку 80 процентов его активов не зависели от состояния рынка. Практически все инвесторы судорожно пытались избежать банкротства, а «Атлас» имел в кубышке 14 млн (сегодняшние 240 млн).

Впрочем, не исключено, что расхожая история о проницательности и дальновидности Флойда прямо накануне биржевого краха – лишь легенда. Несколько лет спустя, давая показания перед Комиссией по ценным бумагам и биржам, Флойд признался, что «Атлас» потерял не 20 процентов, а больше, и что возместить убытки удалось не столько с помощью безошибочно сработавшей интуиции, сколько благодаря кратковременному «весеннему росту»[109] 1930 года[110]. Как бы то ни было, Великую депрессию Флойд встретил одним из богатейших людей Америки.

Флойда называли в том числе «Одлам пятьдесят процентов» за его способность скупать фирмы, получая доллар с каждых 50 центов, или «Спрут Депрессии»: все 30-е годы он провел, пожирая бесчисленные проблемные компании – от голливудских студий до обанкротившихся национальных авиалиний или высокорисковых урановых рудников. Стратегия «Атласа» состояла в том, чтобы дешево скупать крупные холдинги, а потом дорого распродавать входящие в них компании. Среди объектов его инвестиций были кинокомпания «РКО Пикчерз», «Трансконтинентал Эйрлайнз», «Грейхаунд Бас». А также – холдинг, чьи активы включали близкий к банкротству манхэттенский универмаг «Бонвит Теллер».

* * *

Вернувшись от Энн, Гортенс застала оживленную беседу между Флойдом, мужем Энн Бойдом и их коллегами. Она на мгновение заглянула в комнату к мужчинам, поскольку обычно не вникала в рабочие дела мужа, и направилась было в спальню, но ее неожиданно окликнул один из присутствующих.

– Миссис Одлам, не могли бы вы на минутку к нам присоединиться? – настойчиво предложил он. Гортенс вопросительно взглянула на мужа, но тот лишь кивком пригласил ее сесть.

– Не представляю, чем могу помочь, если речь идет о бизнесе, – ответила Гортенс, присаживаясь на ближайшее канапе.

Флойд объяснил, что речь идет о «Бонвит Теллер», в котором они сейчас крупные инвесторы.

– Он совсем на мели, а мы не знаем, как с ним быть. Никто из нас ни бельмеса не смыслит в дамских магазинах. Почему одни универмаги прекрасно работают, а другие закрываются? Почему в одни женщины ходят, а в другие – нет? Каково твое мнение о «Бонвит Тейлор»? Почему он сошел с дистанции? Почему его перестали посещать?

Гортенс понятия не имела, что ответить. Она не ходила в этот универмаг, в чем и созналась.

– Вот именно! – воскликнул один из мужчин. – О том и речь. Почему вы никогда не заглядываете в «Бонвит Теллер»?

Гортенс напряженно задумалась, но в итоге признала очевидное:

– Полагаю, я не слышала о нем ничего такого, что заставило бы меня надеяться найти там нужные мне вещи.

Собравшиеся тут же переключились с «Бонвит Теллер» на животрепещущую тему: что именно ищут женщины в универмагах? Все принялись сетовать, какими привередливыми могут быть дамы, а Гортенс, почувствовав, наконец, что может внести хоть какую-то ценную лепту, несколько оживилась.

– Для женщины одежда – нечто большее, чем для мужчины, – сказала она. – Одежда – маркер успеха или неудачи. Если женщина знает, что она хорошо одета, то обретает уверенность в себе.

Мужчины одобрительно закивали.

– Может, вам туда наведаться, побродить, посмотреть? – предложил один из них. – Понять, действительно ли «Бонвит» хуже других универмагов?

Остальные, включая Флойда, присоединились к этой идее[111].

* * *

Гортенс было неведомо, что у предложения Флойда могли иметься скрытые мотивы. Несколько месяцев назад он закрутил интрижку с одной напористой 26-летней блондинкой. В итоге он задумал уйти от жены и понадеялся, что, если Гортенс займется «Бонвитом», это, пожалуй, отвлечет ее, смягчит боль разлуки.

У истории знакомства Флойда со своей подружкой есть разные версии. Сидней Гиларофф, давний парикмахер Гортенс, рассказывал, что она сама невольно приложила к этому руку. Гиларофф работал в фешенебельном салоне «У Антуана» в универмаге «Сакс Фифт Авеню», где Гортенс – наряду с другими дамами из высшего общества – была постоянной клиенткой. Однажды она пришла туда в назначенный час и, поскольку время близилось к закрытию, оказалась единственной в салоне, если не считать самого Сиднея и маникюрши по имени Джеки Кокран. Между Сиднеем и Гортенс царило доверительное взаимопонимание, и она, обычно несловоохотливая, принялась в тишине салона непринужденно болтать о том о сем, пока ей укладывали волосы и красили ногти. Между делом она вскользь упомянула, что Флойд совсем заработался и решил в одиночку отправиться в круиз до Майами, чтобы хоть немного передохнуть.

Закончив работу, Сидней проводил Гортенс до машины и вернулся в салон. Там он застал Джеки у телефона, чему весьма удивился, поскольку личные звонки были у них категорически запрещены, но, услышав, с кем она говорит, он и вовсе лишился дара речи. На другом конце провода было пароходство «Фернесс Бермуда Лайн», а Джеки заказывала себе тот же круиз, на который собрался Флойд.

– Я знаю, что ты задумала! – закричал Сидней, придя в ужас от ее наглых планов. – Ты хочешь попытаться заполучить ее мужа!

– Не твое собачье дело! – отрезала, по его словам, Джеки[112].

Сидней описал эту историю измены в своей автобиографии «Венец славы», утверждая, что именно она послужила основой «Женщин», популярной пьесы Клэр Бут Люс – этот бродвейский хит позднее экранизировали на «Метро-Голдвин-Майер» с Джоан Кроуфорд в роли Джеки. Сюжет строится вокруг верной, благовоспитанной жены, потрясенной слухами о бурном романе своего мужа с алчной соблазнительницей, продавщицей из универмага. Там даже фигурирует тайный телефонный звонок, меняющий траекторию их судеб.

«Автор пьесы и сама была одной из моих клиенток, – пишет Сидней, – и многие из своих самых острых диалогов, по-видимому, подслушала у меня в салоне, но моего персонажа она заменила на женщину[113]. Правда, отдавая дань моему участию в этой истории, [Луис Б.] Маейр наказал в фильме назвать салон “У Сиднея” и оформить его под салон “У Антуана”»[114].

Джеки же со своей стороны рассказывала о знакомстве с Флойдом совсем иную историю. В ее версии руководство салона откомандировало ее в Майами обслуживать зажиточных клиентов, которые на зиму перебирались на юг. Фигуристая, с огромными карими глазами и светлой сияющей кожей Джеки к тому же прекрасно танцевала, и ее приглашали на бесконечные вечеринки с танцами в качестве партнерши для мужчин без дамы.

На одной из вечеринок в отеле «Серф Клаб» Джеки стала парой для Флойда. Он всячески отнекивался от посещения того ужина, поскольку терпеть не мог пьяную застольную болтовню, но хозяин уговорил его, пообещав, что там будет хорошенькая «девушка-профессионалка». Джеки оказалась полной противоположностью занятых бриджем домохозяек, с которыми Флойд привык общаться. Детство она провела босоногой, не знающей грамоты девчонкой в городке при лесопилке на северо-западе Флориды. Сидя за столом рядом с Флойдом, она пленила его, развлекая своими историями о жизни разъездной продавщицы, торгующей выкройками платьев с заднего сиденья своего «форда». С южным акцентом она рассказывала ему, как копила на машину и как училась чинить двигатель, поскольку не могла позволить себе механика.

По словам Джеки, очарованный Флойд через два дня закатил собственную вечеринку в ее честь. Но на следующее утро, не попрощавшись, отбыл в Нью-Йорк. Ему требовалось время все обдумать, и Джеки осталась в смятении. Когда она и сама вернулась в салон, то упросила управляющего позвать ее к телефону, если позвонит Флойд, – хоть это и против правил. Кончилась зима, наступила весна, а Джеки все ждала и ждала. И вот однажды в мае, как раз – утверждала Джеки – в ее день рождения, раздался долгожданный звонок.

* * *

Новое приобретение Флойда, «Бонвит Теллер», как и многие другие исторические универмаги Нью-Йорка, появился на свет в эру Дамской мили. Его основали в 1907 году Пол Бонвит и его номинальный партнер Эдмунд Теллер. Это была третья попытка Бонвита добиться успеха в коммерции. Он вырос на немецкой ферме, а в Америку эмигрировал в 21 год. Недолго прожив на Западе, где собирался стать актером, Пол вернулся в Нью-Йорк и решил попробовать себя в активно развивающемся розничном бизнесе. Европейская душевная организация придавала ему экзотический шарм, и вскоре он приобрел легион верных покупательниц.

В 33 года Бонвит – к тому времени уже женатый человек с ребенком – решил пуститься в свободное плавание. Сначала он открыл магазин на 18-й улице, а затем и второй в паре кварталов к северу от первого. Столь поспешное расширение оказалось шагом слишком самонадеянным, и Бонвит был вынужден закрыть оба магазина. Однако неудача его не смутила, и, скооперировавшись с Теллером, он открыл на 23-й улице универмаг под вывеской «Бонвит Теллер». Новое предприятие получило известность, благодаря отличному выбору верхней одежды, разнообразию привезенных из Парижа платьев, а также видному, элегантному хозяину.

В начале нового века Бонвит выкупил долю партнера и, когда другие розничные предприятия стали массово покидать Дамскую милю вслед за уезжающими из пригородов зажиточными семьями Нью-Йорка, тоже решил перебраться ближе к центру. Лучшие магазины вскоре сконцентрировались в районе 57-й улицы, Бонвит, который всегда следил за последними поветриями, последовал их примеру. В 1930 году, когда Великая депрессия все сильнее сжимала свои клещи, он загорелся желанием открыть новый шикарный флагманский универмаг.

Здание, на котором Бонвит остановил свой выбор, отличалось идеальным расположением – на углу Пятой авеню и 56-й улицы, раньше в нем находился фешенебельный универмаг «Стюарт и K°.» (не путать со знаменитым «Чугунным дворцом» А. Т. Стюарта), лопнувший после биржевого краха. Его спроектировало архитектурное бюро «Уоррен энд Уэтмор», известное дизайном Центрального вокзала Нью-Йорка. Двенадцатиэтажное здание было построено, описывает «Нью-Йорк Таймс», «из известняка в строгом, почти без украшений стиле – верхние этажи оформлены уступами на манер шумерского зиккурата», а на самом верху основной части фасада – орнаментальные барельефы в виде двух полуобнаженных женских фигур, чьи округлые формы едва прикрывали полотна легкой ткани, которые, казалось, развевались на ветру. Вход – «будто опрокинутая шкатулка с драгоценностями», выполнен из декоративной платины и бронзы, кованого алюминия, глазурованной керамики и витражного стекла. Из-за струящегося изнутри света конструкция напоминала продолговатый Джек-Фонарь[115][116]. Его строительство обошлось в 7,5 млн долларов (130 млн в сегодняшних ценах). Злополучный «Стюарт и K°.» открыл для покупателей двери своего нового, роскошного универмага 16 октября 1929 года. Но грянувший всего 12 дней спустя Черный понедельник молотом сокрушил стремительно росший фондовый рынок, вслед за которым рухнул и «Стюарт».

Игнорируя все предупреждающие знаки, Бонвит продолжал выплачивать круглую сумму за аренду здания, не жалея денег на реконструкцию, изменившую его облик до неузнаваемости. Он пригласил архитектора Эли Жака Кана, который удалил наиболее яркий декор и упростил внешний вид вычурного главного входа, создав шедевр ар-деко из стеклянно-металлических геометрических узоров. 15 сентября 1930 года новый «Бонвит Теллер» открылся. Но – как его владелец мог бы догадаться и раньше – продажи просели, а дорогая аренда подчистую съедала всю выручку. Бонвит щедро платил своему руководящему штату, но если в сытые времена это помогало создать крепкую команду специалистов-продажников и верных делу менеджеров, то в тот момент – лишь добавляло расходов. А главной катастрофой стало решение, принятое Бонвитом чуть ли не накануне биржевого краха: выпустить акции, превратить частную фирму в акционерное общество. Поначалу они прекрасно торговались, но Депрессия их не пощадила, и «Атлас» – хищник, зорко высматривающий добычу, – тут же ринулся на свежую жертву и выдрал из нее жирный кусок.

В некотором смысле «Бонвит Теллер» остался в руках у Флойда волей случая. Изначально «Атлас» собирался приобрести головной холдинг, а сам нерентабельный универмаг закрыть, поскольку его рыночная стоимость оценивалась в ноль долларов ноль центов[117]. С этой новостью Флойд и отправил в «Бонвит Теллер» своего свояка Бойда, но, когда тот приехал на место, дабы «порадовать» штат универмага мрачными перспективами, его вдруг обуяли сомнения. «В то время найти работу было очень трудно, – напишет позже Флойд, – и явившиеся на собрание сотрудники стояли, окоченев от ужаса»[118]. Закрытие оставит сотни людей без работы, а в годы Депрессии это означало, что им месяцами придется ограничивать себя во всем или даже голодать и нищенствовать. Бойд вернулся к Флойду обсудить, есть ли все же какие-то способы оставить тонущую компанию на плаву? Именно за этим и собрались у Одламов руководители «Атласа» в тот судьбоносный вечер – обдумать возможные планы спасения универмага «Бонвит Теллер». И, к счастью, они в итоге обратились за советами к Гортенс.

* * *

Отправляя жену в «Бонвит Теллер», Флойд, как мы видели, мог руководствоваться личными соображениями, однако у Гортенс, по-видимому, тоже имелись некоторые тайные мотивы. Мы не знаем, было ли ей известно о романе Флойда с Джеки, но она, скорее всего, надеялась, что потраченное на «Бонвит Теллер» время даст ей шанс укрепить связь с постепенно отдалявшимся мужем, ведь речь шла о главном предмете его страсти – работе. Также не исключено, что ею двигало желание доказать свою состоятельность в сфере, где всегда доминировал супруг.

Прежде чем совершить визит в универмаг, Гортенс подождала пару дней, пока Флойд не отправится в очередную деловую поездку. После первой неловкой встречи с Бонвитом она чувствовала себя растерянной, ее переполняли сомнения, мучительный страх и чувство, что она пытается прыгнуть выше головы. Выйдя из его кабинета, она несколько часов бродила по универмагу, приглядываясь и наблюдая.

Тем вечером она, задрав ноги и ужиная с подноса, размышляла, насколько безрадостная, унылая атмосфера царит в «Бонвит Теллер». На дворе стояли самые мрачные дни Депрессии, ощущалась она и в универмаге: обстановка вся обшарпанная, продавщицы все усталые, а вешалки и полки с одеждой кажутся почти пустыми, особенно женщинам, ограниченным в средствах. Ситуация выглядела катастрофической, но – хотя Гортенс понятия не имела, чем она тут может помочь, – свойственный ей решительный настрой в духе «я справлюсь» вкупе с врожденным упорством не позволили ей сдаться без боя. Она терпеть не могла оставлять дело незавершенным. Именно эти качества когда-то сблизили ее с Флойдом, и вместе они из весьма скромно живущей четы превратились в одну из самых богатых семей Америки. Утром она проснулась, сосредоточенная на новой задаче, и отправилась в магазин, исполненная решимости ходить туда ежедневно, пока не найдет решение.

Возвращаясь в «Бонвит Теллер» день за днем, Гортенс перестала стесняться делать персоналу замечания и указывать на проблемы. «Нечего мне бояться мистера Бонвита, – говорила она себе, – или сонных продавщиц, которых я раздражаю». Ее роль, может, и скромна, просто бесплатный консультант, но за ней все же стоит власть Флойда и его поддержка. «В этом отделе нет ни единого платья, которое захочет носить элегантная женщина, – говорила она Бонвиту. – Я в жизни не видела на одежде столько рождественской мишуры. Выбор невелик, да и продавщиц не хватает». «Товара мало, а тот, что есть, плохо подобран», к тому же «при недостатке рабочей силы имеющиеся сотрудники очень нуждаются в помощи и моральной поддержке». Гортенс попеняла президенту универмага на то, что продавщицы «апатичны и мрачны», и отругала за «низкий боевой дух», который «заражает клиентов на каждом этаже, в каждом отделе»[119].

Критика была конструктивной, однако и Бонвит, и его сотрудники не желали ничего менять. «Наверное, человеку со стороны, миссис Одлам, это кажется осуществимым, – сказала одна из продавщиц в ответ на какое-то предложение Гортенс, – но на деле все не так». «Это попросту нереально!» – в подобной ситуации отрезала другая[120]. Менеджеры доказывали, что знают больше нее. Помилуйте, мистер Бонвит создал этот универмаг с нуля и успешно им руководил десятилетиями. Гортенс же не имеет опыта в коммерции и пришла в команду просто как консультант. В письмах друзьям Бонвит выражал гнев, а Гортенс и Флойда презрительно именовал «эти люди», а порой даже обзывал «интриганами». «В бизнесе я никогда так не умничал, как эти люди», – жаловался он в послании к Глэдис Тилден, редактору парижского «Вог», которая прежде частенько наведывалась в «Бонвит Теллер». «Все время волнуюсь, что эти люди придумают еще»[121].

Со временем Гортенс становилась все увереннее в себе. Она старалась меньше обращать внимание на сделанное до нее, поскольку оно откровенно не работало, и стала больше думать о том, как именно она может выправить ситуацию.

В 30-е годы непременным компонентом полного костюма, не менее важным, чем белье или туфли, считался головной убор. И Гортенс была убеждена, что шляпный отдел – который в «Бонвит Теллер» был запрятан где-то в дальних уголках верхних этажей – должен располагаться на самом видном месте, легкодоступном для клиентов. Шляпка – относительно недорогой аксессуар, импульсивная покупка, спонтанное приобретение на входе или выходе, совершенное «из любви к приключениям, – размышляла она, – или как средство поднять себе настроение в хмурый день. Сколько раз мне доводилось слышать: “Я была так подавлена, что пошла и купила себе шляпку, и теперь чувствую себя другим человеком”». Всем, кто ее слушал – то есть довольно ограниченной аудитории, – Гортенс не уставала повторять: шляпка – ключевой элемент, превращающий праздную посетительницу в активную покупательницу. Разумеется, если дама пришла именно за шляпкой, она отыщет ее, даже если этот отдел заткнули в угол под самой крышей. «Но почему бы нам не облегчить ей задачу, потакая ее безобидным капризам?»[122]

Бонвит, конечно же, не соглашался. Но Гортенс гнула свою линию. «Я посоветовалась с покупательницей, побеседовала с архитектором, поговорила с рабочими», – вспоминала она[123]. Вечером после закрытия магазина началась сборка и установка витрин, стеллажей, полок – зажужжали пилы, застучали молотки. Наконец, когда задуманная Гортенс перестройка завершилась, одним прекрасным будним утром «Бонвит Теллер» представил покупателям новый шляпный отдел.

В уверенности, что рисковала она не зря, Гортенс встала неподалеку в ожидании покупательниц. Долго ждать не пришлось. Вокруг витрин отдела шумно засновала целая толпа, щупая и примеряя шляпки. Продажи головных уборов в «Бонвит Теллер» вскоре утроились. «Выгоды от расположения отдела распространились на весь этаж, – писал “Вименз Уэр Дэйли”. – Женщина приходит за сумочкой или украшением и непременно покупает шляпку. Или наоборот, хочет приобрести шляпку, а выходит из магазина также и с другими покупками»[124]. Гортенс шла к цели, не обращая внимания на скептиков, и одержала верх. Но теперь встал вопрос – кто же на самом деле руководит в «Бонвит Теллер»?

Бесси Гаррисон становится закупщицей

В ту неделю 1904 года, когда Бесси Гаррисон пошла в старшую школу, отец заболел, а мать родила седьмого ребенка. Их теперь девять в трех комнатах над складом в сан-францисском районе Миссии. Ее отец портняжничал, выплачивая за жилье десять долларов в месяц, свой недельный заработок. Но как-то раз он уколол палец и занес инфекцию. Проходили недели, месяцы, а он с опухшей до самого плеча рукой так и лежал в постели, порой впадая в бред от лихорадки.

После родов миссис Гаррисон оправлялась всего неделю, а потом стала брать кое-какое шитье на дом, чтобы заполнить дыру в семейном бюджете, образовавшуюся из-за болезни супруга, и оплачивать растущие медицинские счета. Она всегда надеялась, что старшая дочь Бесси после окончания школы пойдет в учительницы и будет получать вдвое больше отца. Но вскоре стало ясно, что 16-летней Бесси придется помогать семье уже сейчас.

Для юной девушки в поисках респектабельной работы все дороги вели на Юнион-сквер, где несколько крупных торговых центров недавно распахнули свои двери для хлынувших туда покупателей – включая «Сити оф Пэрис» с 20-метровой копией Эйфелевой башни на крыше или «Эмпориум» со стеклянной аркадой и устремленным ввысь куполом. «Мне запомнилось то утро, – писала Бесси позднее. – С залива гнало туман, а я шла в большой универмаг на Маркет-стрит, про который узнала из объявления о найме»[125].

Войдя в помещение, где сидел кадровик, она стала ждать своей очереди на собеседование вместе с дюжиной других соискательниц, многие из которых были гораздо старше ее. Бесси спокойно разглядывала мужчину за столом. «Он обладает огромной властью над судьбами девушек, но при этом совершенно не походит на злодея из мелодрам, – подумала Бесси. – Это лицо не хитрого негодяя, а взрослого, доброго человека». Когда настала ее очередь, тот вежливо поинтересовался об образовании и причинах поиска работы.

Бесси была застенчивой девчушкой небольшого роста с черными распущенными волосами и выглядела лет на двенадцать, слишком юной для будущей сотрудницы. Но когда она ответила на все вопросы, ее отправили в отдел фарфоровой посуды, где ей предстояло протирать полки от пыли за четыре доллара в неделю. Начальница отдела начинала здесь с самых низов, девочкой на побегушках – ниже рангом только девочка для уборки пыли, – но как-то сумела с этой скромной должности выбраться наверх. Стоило Бесси ступить на порог отдела, начальница тут же материализовалась рядом с ней.

– Тут на счету каждая масленка, – предупредила она строгим шепотом. – Пропадать ничего не должно – хоть случайно смахнула с полки на пол, хоть… – она потянулась к 12-дюймовой супнице и жестом показала, как прячет ее под передник. – Если что-то пропадет, сразу отправишься домой, если, конечно, у тебя есть дом.

Бесси оскорбили подобные подозрения, но и немало напугали. «Все эти стопки тарелок казались такими неустойчивыми, такими хрупкими, – напишет она в 1917 году в автобиографической статье для журнала “Форум”. – Нервничать я со временем перестала, но и не расслаблялась на рабочем месте – с половины девятого утра до половины шестого вечера минус перерыв на обед».

Отдел Бесси располагался в подвальном этаже рядом с машинным залом, откуда постоянно звучал барабанный бой системы кондиционирования, и с лифтами, чьи моторы издавали громкий стук и начинали шипеть всякий раз, стоило кому-нибудь вызвать кабину. «Там жужжали и щелкали подъемники для перемещения денег между отделами и кассой, разгружался транспорт с глиняной и фарфоровой посудой, – писала Бесси. К тому же «подвальный воздух отказывался подчиняться вентиляционным системам. Это было шумное, затхлое, изматывающее место». В подвале трудилось около сотни человек, включая дюжину администраторов, надзиравших за персоналом, и бригаду упаковщиц. Работая посреди этого хаоса, Бесси все время задавалась вопросом, может ли девочка-уборщица вроде нее в один прекрасный день выбиться в продавщицы? Ведь ее начальница же доросла до своей теперешней должности – да и то над ней все равно еще целая пирамида менеджеров и боссов. Поначалу Бесси не оставляла надежды осуществить мечту матери и стать учительницей, однако мало-помалу, невзирая на все трудности, в ее душе «зародился замысел сделать карьеру в торговле».

В магазине Бесси, как и во многих других элитных универмагах тех лет, на одном из верхних этажей был просторный зал для отдыха, где работники во время перерыва могли пообедать, выпить чашку чая или кофе. Именно там Бесси заводила знакомства с товарками по работе. «Как выяснилось, большинство из них рассчитывали как можно скорее выйти замуж. Флиртовать на территории универмага запрещалось, но в конце рабочего дня за углом у служебного входа всегда поджидала кучка парней». Девушки с помолвочными кольцами обычно работали спустя рукава, они могли думать только о будущей свадьбе и о том, что вскоре отсюда уйдут.

– Надеюсь, Бесси, ты не собираешься в ближайшее время выскочить замуж? – однажды спросила ее начальница. Бесси с уверенным видом покачала головой. – Тогда мы из тебя сделаем что-нибудь путное, – улыбнулась начальница.

В первую для Бесси рождественскую неделю в универмаг нахлынули покупатели, и она получила шанс заняться не только уборкой пыли. Продавщиц не хватало, и начальница поставила ее у столика в одном из проходов – продавать солонки и перечницы по 10 долларов 15 центов за штуку. Утром она явилась с отмытым до блеска лицом, вся сияющая и розовощекая, в своей лучшей белой блузке и черной юбке по щиколотку, которая прекрасно гармонировала с цветом ее длинных волос. Накануне «я все свободное время изучала свой товар, вертела в руках журнал учета продаж, практиковалась с товарными чеками, – вспоминала Бесси. – Но при первом наплыве покупателей я впала в смятение и напрочь забыла все, что знала. Некоторые товарные чеки возвращались назад, чтобы я исправила ошибки в оформлении, а парочка женщин отпустили колкости по поводу моей работы». Но подруги из зала для отдыха сказали ей не волноваться.

– У этих дамочек с задранными носами наверняка долги в бакалейной лавке, – съязвила одна из коллег.

Постепенно Бесси приноровилась, и к концу недели торговля солонками уже шла вовсю. Способности девушки не остались незамеченными, и ее перевели в продавщицы. Новая должность удвоила ее зарплату, а кроме того, она получила возможность получше узнать «кухню» универмага. Бесси начала взаимодействовать с супервайзерами и другими сотрудниками, в том числе с одним парнем, который помогал закупщику фарфора. Однажды они разговорились, и он пожаловался, как долго приходится растолковывать каждой продавщице особенности того или иного товара.

– Не трать я на это такую уйму времени, уже давно сам стал бы закупщиком.

– А закупщики хорошо зарабатывают? – поинтересовалась Бесси.

– Закупщики? Спрашиваешь! Плюс дважды в год командировка в Нью-Йорк, а порой – и в Лондон или Париж.

Бесси нигде дальше Окленда бывать не приходилось, но теперь, вооруженная новой информацией, она задалась целью стать закупщицей и разработала целую стратегию. При следующей встрече с тем парнем она спросила, смогут ли они закупить для их отдела новые тарелки. Не простые белые одноцветные, а чтобы на них был золотой ободок. Он отказался, объяснив, что для рабочего класса из района Миссии прекрасно сойдут и простые белые. Но Бесси не сдавалась.

– Они имеют право получить то, что могут себе позволить, – возразила она, – и если они хотят золотой ободок, значит, нужно им его дать.

Он согласился, и через пару недель Бесси распродала все поставленные им тарелки с золотым ободком, но главное – не сам этот факт, а то, что отдел получил бо́льшую выручку от продажи более дорогого товара. Этот успех привлек внимание закупщика – Эдельсона, – и он послал за Бесси. Проведя собеседование, он предложил ей стать его ассистенткой.

Бесси была вне себя от радости: ее тактический ход обернулся предложением работы от закупщика. Но всего через пару дней после их разговора окружающий мир рухнул. Великое землетрясение 1906 года и последовавшие пожары в Сан-Франциско унесли жизни 3 тысяч человек, оставили без крова 250 тыс. жителей (при общем населении 400 тыс.), разрушили 80 процентов городских домов. Семья Бесси, к счастью, не пострадала, но от универмага остались лишь руины. Несколько недель спустя магазин попытался продолжить бизнес и вновь открылся в виде небольшой временной пристройки рядом с развалинами бывшего здания. Бесси вновь взяли туда продавщицей, но она оставила всякую надежду на дальнейшую карьеру. «Я видела некоторых из прежде раздражавших меня богатых дам», – вспоминала она о тех непростых днях. Теперь они «у столика с мелочевкой покупали себе дешевые тарелки, чтобы хоть как-то вести домашнее хозяйство. Пожары отобрали у них все».

Но спустя еще несколько недель Бесси пережила настоящий шок, увидев внезапно вернувшегося Эдельсона. Он сказал, что вновь налаживает дело и по-прежнему хочет видеть ее у себя в ассистентках. Бесси, разумеется, тут же ухватилась за эту возможность. «В этом офисе-клетушке на Ван-Несс-авеню с видом из окна на разрушенный город я начала узнавать о бизнесе и о человеческой природе больше, чем могла мечтать», – писала Бесси о том периоде. Она наблюдала, как Эдельсон ведет переговоры с оптовиками, торгуется со спекулянтами, которым не терпелось поскорее сбыть свой товар, избегает дел с недобросовестными торговцами, которые обещают импортные поставки из Парижа, а вместо этого подсовывают хлам из Огайо. Бесси проработала у Эдельсона три года, постепенно продвигаясь по службе, и в итоге уже получала 40 долларов в неделю (примерно 1340 долларов в сегодняшних ценах).

Бесси было всего 20 с небольшим, но она уже смогла себе позволить перевезти семью из тесного района Миссия на другой берег залива Сан-Франциско, в город Беркли, в район с живыми изгородями из герани. Она помогла отцу открыть собственную швейную мастерскую, а сама оставалась полностью сосредоточенной на карьере. Однако личная жизнь не входила в число ее приоритетов. «Торговцы порой дарили мне цветы и конфеты. Время от времени кто-нибудь приглашал пообедать», – писала она. Но «мать наставляла меня блюсти себя в строгости, и я следовала ее назиданиям». Бесси сторонилась отношений, хоть и считала «большинство мужчин джентльменами», отмечая, правда, что «независимая девушка может поставить их на место».

Тем временем Бесси по-прежнему работала у Эдельсона, не занималась собственными закупками, чего очень желала, осознавая, что для этого понадобится выйти из тени своего шефа – тот на покой не собирался, а продвигаться внутри его фирмы было уже некуда. Она все время чувствовала, что застряла, пока однажды вышедшая недавно замуж закупщица при отделе товаров для рукоделия не объявила о своем увольнении. Несмотря на профессию отца, Бесси абсолютно не разбиралась в шитье, но все же решила сходить на собеседование. Там она поделилась своими опасениями, но ее успокоили: «главное – ты знаешь методы бизнеса и политику универмага», а остальное приложится. Бесси получила должность закупщика с годовым доходом 10 тыс. долларов (230 тыс. в сегодняшних ценах). «Я начинала с 4 долларов в неделю, мне было шестнадцать, а сейчас мне двадцать восемь, – писала она. – У меня есть дом, где мы живем, и я имею возможность помогать родителям, братьям и сестрам. Каждый год я по нескольку недель провожу за границей. Я еще достаточна молода, чтобы выйти замуж, если захочу». Если юные, амбициозные, как она сама, девушки, – заверяла Бесси читателей, – выберут карьеру в универмаге, это будет мудрым решением.

Глава 5

Президент Гортенс

В один из октябрьских дней 1934 года на «Бонвит Теллер» обрушился шквал репортеров, ведь первая в истории универмагов женщина-президент официально заступала на пост. Подтянутая и элегантная, 158 см ростом, одетая в облегающее бордовое платье, Гортенс шагала к лифту, а они, засыпая ее вопросами, бежали следом. Добравшись до своего кабинета на 11-м этаже, она расположилась за огромным столом с телефоном, календарем в серебряной рамке и пачкой сигарет, которыми она частенько угощалась, и принялась отвечать. Да, она никогда и нигде раньше не работала и ни разу не заработала ни единого цента. Да, супруг оказал серьезную моральную поддержку. Более того, именно он подтолкнул ее к решению занять эту должность. «Одни только женщины знают, чего хочет женщина в магазине»[126]. Планы на будущее универмага? Ну, поживем – увидим.

Голодная орава журналистов с жадностью впитывала ее слова. «Жизнерадостная, живая женщина, на чьем лице милая улыбка может мгновенно смениться твердой решительностью», – восхищалась «Нью-Йорк Таймс»[127]. Она «совмещает в себе непосредственность и “свежесть” Запада с уравновешенностью и интеллектом жителей Восточного побережья», – не жалел комплиментов «Вименз Уэр Дэйли»[128]. Большинство изданий оценивали внешность 43-летней Гортенс. «Невысокая женщина с фигурой дебютантки и личностью кинозвезды», – написало одно из них[129]. «Она МЫСЛИТ, как мужчина», – несколько сомнительный комплимент[130].

Для прессы и ее читателей само понятие «женщина – глава бизнеса» было чем-то экзотическим. В те годы почти все трудящиеся женщины либо выполняли неквалифицированные работы, либо занимали низшие должности. Десять с лишним лет спустя, в 1947 году, в управленческом и административном персонале женщины составляли жалкие 5 процентов. За следующие три десятка лет эта цифра практически не изменилась, увеличившись к 1978 всего до шести процентов[131]. В мире бизнеса путь к гендерному равенству оказался мучительно медленным. Компанию из списка Fortune 500[132] женщина впервые возглавила лишь в 1972 году – когда Кэтрин Грэм, вдова Филипа Грэма, стала руководителем «Вашингтон Пост». И лишь в 1987-м фирму, чьим собственником значится женщина, – «Лиллиан Вернон Корпорэйшн» – включили в котировочный список Американской фондовой биржи.

Гортенс не имела склонности выбиваться из общего ряда, нарушать установленные правила или бросать вызов статус-кво. Она систематически преуменьшала свои заслуги, и это объясняется в том числе абсолютной уникальностью ее положения. Несмотря на успешный дебют в «Бонвит Теллер», Гортенс облачилась в мантию скромности, играла роль наивной простушки. Вспоминая годы спустя свои чувства в то первое утро, она напишет: «Я ощущала себя не президентом, а перепуганной женщиной!»[133] Гортенс и позднее многократно применяла эту тактику умалять собственные достижения в бизнесе, подчеркивая, что женщина в ней – главное.

Касательно Бонвита «Нью-Йорк Таймс» сообщила, что 72-летний основатель универмага «ушел на покой по состоянию здоровья»[134]. В течение долгой карьеры ему доводилось переживать спады и даже финансовую панику, но перевод «Бонвит Теллер» в новое флагманское здание, когда за окном начиналась Депрессия, стал одной из тех грубых ошибок, оправиться от которых он так и не сумел. В 1934 году ему, кроме всего прочего, пришлось столкнуться с серьезными личными проблемами. Его супруга, с которой они прожили 40 лет, страдала от затяжной болезни, и, когда в январе она скончалась, у убитого горем Бонвита остались лишь горы медицинских счетов и опустошенный счет в банке. Летом он взял в универмаге длительный отпуск и отправился во Францию. В Ницце он снял комнату в квартире одной пожилой пары. Они втроем вскладчину покупали продукты и вместе готовили. Бонвит предавался долгим прогулкам и писал горестные письма друзьям о том, как одиноко жить новоиспеченному вдовцу и какие муки он испытывает, глядя, как разрушают универмаг, который он строил бо́льшую часть своей жизни.

Бонвит вернулся из Франции в комнаты гостиницы «Глэдстоун» на 52-й Восточной улице, где скромно прожил еще пять лет. В 1939-м он заболел тяжелой формой пневмонии, и его не стало. На похоронах присутствовало около 300 скорбящих, и хотя Гортенс была в их числе – она даже закрыла в честь Бонвита универмаг на весь день, – особого пиетета к предшественнику она не питала. Всем, кто спрашивал, она рассказывала, что, придя в магазин, застала «буквально морг. Он решительно нагонял тоску. Продавщицы стояли с горестными лицами. О, как мне не терпелось вдохнуть в него жизнь!»[135].

* * *

Самый крупный недостаток Гортенс на этом посту состоял в полнейшем отсутствии опыта, но она вскоре поняла, что здесь же кроется и ее тайная сила. Она обладала весьма слабым представлением о том, как вести бизнес, а ее представления о «Бонвит Теллер» складывались лишь из того, что успела понять за первые месяцы наблюдений и ее интуиции как женщины и как покупательницы. Полным профаном Гортенс, разумеется, не была – ведь она жила с Флойдом на протяжении всего его карьерного пути от младшего юриста до одного из богатейших людей страны. Но когда дело доходило до балансовых отчетов или закупочных ведомостей, в этих вопросах она не разбиралась совсем. «Ничего не попишешь, пришлось откровенно признаться в невежестве», – рассказывала она[136]. «Я привнесла в свою работу две вещи, которых, как мне казалось, жутко не хватает деловому миру, – это свежий взгляд, а также то, что мне всегда нравилось, – простой здравый смысл»[137].

В своей рекламной кампании в «Нью-Йорк Таймс» «Бонвит Теллер» решил сыграть как раз на неопытности нового президента, подчеркивая новый подход к бизнесу. «Пусть мы не профессионалы, зато делаем невиданное, – провозглашалось в рекламе. – Пусть мы женщины, зато за нами – чутье!» Далее воздавалась дань «вдохновенному, исполненному интуиции управлению главы компании», которую отличает «неожиданный угол зрения на то, что есть “универмаг”»[138].

При этом Гортенс с горечью отдавала себе отчет, что чем больше времени она проводит в «Бонвит Теллер», тем меньше его остается на семью. «Я работала, можно сказать, 24 часа в сутки, – писала она, – даже по ночам мне снился универмаг с его проблемами». В первые месяцы работы клала на ночной столик блокнот с карандашом. «Я могла внезапно вскочить посреди ночи с какой-нибудь идеей, которую нужно опробовать, или чтобы записать что-то, что надо сделать с утра». Старший сын, Стенли, в то время учился в пансионе, а вот младший, Брюс, жил дома, и он «начал жаловаться, что больше никогда меня не видит и что теперь у меня одна тема для разговора – “Бонвит Теллер”. Когда я соглашалась на эту работу, то поклялась себе не дать ей поглотить все мои интересы, не позволить ей высосать всю мою энергию, ведь на общение с детьми тоже что-то должно оставаться. Я решила, что не превращусь в “бизнес-леди”, если цена этому – счастье моей семьи»[139].

Гортенс решила, что ей нужен помощник, генеральный управляющий, который возьмет на себя часть ответственности и контроль за техническими аспектами бизнеса. Флойд когда-то слышал хорошие отзывы про одного коммерсанта из Милуоки по имени Уильям Холмс, он полетел туда познакомиться с ним и от имени Гортенс пригласил на работу. Позднее, когда Холмс уже уйдет из «Бонвит Теллер», он еще долго будет работать на Флойда. «Теперь, когда появился мистер Холмс, который разделит со мной стоящие перед нами задачи, – вспоминала Гортенс, – и будет заниматься вопросами, для которых у меня не хватает квалификации, у меня появилось время взяться за некоторые слабые места в нашей организации, которые у меня руки чесались исправить»[140].

* * *

Гортенс сравнивала свою работу на президентской должности с функциями домохозяйки, принимающей гостей. С одной стороны, это давало ей ориентиры, помогающие освоиться в новой роли, а с другой – примиряло с тем фактом, что она теперь – та самая «бизнес-леди», в которую так боялась превратиться и которую пыталась в себе побороть. «Чтобы гости на домашнем обеде сочли тебя очаровательной женщиной и хорошей хозяйкой, – говорила она, – требуется больше, чем приятные человеческие качества и умение поддержать разговор. Нужно чувствовать, что кому нравится, а что – нет, подмечать малейшие детали, которые легко могут ускользнуть от внимания». «В таком случае есть ли серьезная разница между обязанностями женщины как жены и матери и как президента дамского магазина?», – спрашивала Гортенс себя[141]. «Нет, – отвечала она, – по крайней мере, на данный момент».

С того самого дня, когда Гортенс пришла в «Бонвит Теллер» бесплатным консультантом, одним из главных ее приоритетов было завоевать расположение сотрудников. Многие из них хранили преданность Бонвиту, который в свое время взял их на работу и долгие годы платил им более чем неплохие деньги. Гортенс понимала, что «люди, как правило, терпеть не могут радикальных перемен». «К непривычному образу действия, к новым методам всегда относятся с подозрением». Вскоре после вступления в должность она собрала весь штат универмага, состоявший из 600 работников, и развеяла их страхи, заверив, что увольнять никого не собирается. Она хотела, чтобы ее узнали получше, и приложила к этому немало усилий. «Изо дня в день я бродила по магазину. Одной продавщице улыбнусь, другой – задам пару вопросов, осведомлюсь у лифтеров, как у них дела, обсужу со швейцаром здоровье его ребенка»[142]. Заслужить их лояльность оказалось «делом медленным и зачастую сопровождалось горькими разочарованиями, – вспоминала она, – но мало-помалу я была вознаграждена за часы, проведенные в попытках добиться симпатии и доверия этих людей»[143]. Гортенс проявляла интерес к их личным заботам. Она никогда не считала пустяком внутренние конфликты и наказала, чтобы любой сотрудник, даже на самой маленькой должности, обращался со своими проблемами прямо к ней. «Мой кабинет – это орган правосудия, и в политику там не играют», – убеждала она[144]. И работники потекли на 11-й этаж: кто-то жаловался на начальника, кто-то переживал по поводу комиссионных, кого-то не устраивал рабочий график.

Гортенс решила применить подобную тактику в работе с жидковатой на тот момент клиентурой. Она хотела, чтобы любую недовольную покупательницу сразу направляли к ней в кабинет. Нестандартный ход, но Гортенс рассудила, что это – лучший способ выявить слабые места универмага. У ее идеи имелась и более хитрая подоплека – если продавщицы будут отдавать себе отчет, что недовольные покупатели пойдут к боссу, то станут работать лучше. Кроме того, она прекрасно знала, какое огромное значение для определенной части клиенток имеет репутация магазина. «Я провела много времени на званых обедах и за бриджем с подругами, – говорила она, – и мне известно, о чем говорят женщины. Если дама довольна магазином, лучше рекламы не придумаешь… и наоборот»[145]. В общем, первые месяцы на посту она провела, выслушивая жалобы продавщиц и администраторов залов, кассирш и телефонисток, принимая раздраженных покупательниц. «Основная часть рабочего времени уходила на жалобы, я мало что успевала», – рассказывала Гортенс[146]. Решив, что это уже перебор, она принялась за создание «клиентского консультационного комитета». «Если дома я хочу повидаться с подругами и знакомыми, – объясняла она свою идею, – подробнее разузнать, чем они занимаются и о чем думают, я зову их в гости»[147]. Итак, в каждую первую среду месяца случайным образом подбиралась группа постоянных клиенток, которых Гортенс приглашала к себе в кабинет на неформальный обед, где за сэндвичами с лимонадом они делились с ней предложениями и советами.

Еще она порой вспоминала себя в роли покупательницы. В частности, ей припомнился тот случай, когда она, будучи молодой матерью без году неделя в Нью-Йорке, пыталась подыскать, располагая весьма скромной суммой, подходящее платье, чтобы пойти с Флойдом в гости к его коллеге на День благодарения. Вновь переживая полученный тогда несколько травматичный опыт, она рассудила, что и сейчас – особенно учитывая Депрессию – есть масса женщин, которые не могут себе позволить большие траты на одежду, но все же хотят выглядеть стильно. «Это колоссальных размеров рынок, ожидающий коммерсанта, готового вложить в него время и силы»[148].

В 30-е годы отделы готового женского платья в универмагах были наводнены ширпотребом низкого качества. Седьмая авеню[149] к тому времени работала более эффективно, благодаря появлению новых конвейерных методов, повысивших темпы производства, вкупе с популяризацией синтетических тканей, включая вискозу, недорогую альтернативу шелку, которая выглядела особенно хорошо, учитывая тогдашнюю моду на струящиеся платья косого кроя. Но Гортенс не желала закупать очередные партии дешевых вещей серийного производства. Она пригласила к себе в кабинет некоторых производителей и изложила им свою идею: разработать специально для «Бонвит Теллер» линию простой, но хорошо сшитой одежды из качественных тканей вместо того, что они поставляли ей до той поры, – дорогих с виду платьев, усыпанных разнообразными финтифлюшками с целью скрыть истинную дешевизну. Ей не хотелось, чтобы очередная молодая мать прошла через то, через что пришлось пройти ей в безуспешных поисках подходящей, но недорогой одежды. «Вывеска рядом с каждым платьем вопит “дешево!” и нашептывает “элегантно!”, – говорила Гортенс собравшимся. – И громче всех вопят все эти пряжки, бантики, брошки и клипсы, чье единственное предназначение – компенсировать низкое качество ненужными украшениями». Ей требовалась прилично скроенная одежда, которая «не строит из себя большее, чем то, что она есть»[150].

Седеющие фабриканты, проработавшие в бизнесе не один десяток лет, не восприняли ее слова.

– Поймите, миссис Одлам, я уже двадцатый год произвожу и продаю линию недорогих платьев, – сказал один из них. – Женщинам, которые их приобретают, не нужна одежда, которую купили бы себе вы.

– Вы не видите разницы между покупательницами дешевых платьев и клиентками вашего отдела индпошива, – вторил ему другой.

Но Гортенс как раз видела разницу и все понимала.

– Я вам докажу, – настойчиво произнесла она[151].

Гортенс попросила их изготовить то, что уже описала – простые, но приличные платья с минимумом декора – может, где-то поясок, а где-то – симпатичный воротничок, – а она, со своей стороны, обязуется продать их столько, что прибылью останутся довольны и производители, и универмаг. Ради этой цели она открыла два новых отдела, «Рандеву» и «Дебютантка» – соответственно, для молодых замужних женщин и более юных девушек, чутких к веяниям моды. Толпы покупательниц, хлынувшие в новые отделы, доказали ее правоту.

Несмотря на общий экономический упадок, Гортенс планировала превратить «Бонвит Теллер» в магазин, куда ходили бы и молодые, стесненные в средствах матери, и обеспеченные, проводящие время за бриджем жены богатых мужей. Она выбрала новый слоган: «Высокий класс без высоких шляп»[152]. В рамках ребрендинга Гортенс решила потратить некоторую сумму на ремонт, необходимость в котором давно назрела. Хотя зданию было всего несколько лет, Бонвит экономил на его текущей эксплуатации, и постоянные интенсивные перемещения покупателей в итоге начали сказываться. «Я знала, меня критикуют за то, что со стороны выглядело модной дорогой перепланировкой. Но мне эта мера казалась продиктованной здравым смыслом», – рассказывала она[153].

Гортенс открыла в универмаге салон красоты и выписала туда из Парижа знаменитого парикмахера месье Леона[154], пригласила модельера Фиру Бененсон, поручив ей руководство «Салоном де Кутюр», где продавались как оригинальные платья собственного изготовления, так и французский импорт, а также создала «Магазин моды для путешественников» с окнами в виде яхтенных иллюминаторов и приковывающим внимание интерьером, включавшим в себя катер в натуральную величину.

Еще одним проектом Гортенс стал «Клуб 721» (адрес «Бонвит Теллер» – Пятая авеню, 721) – на четвертом этаже за красной, покрытой лаком дверью с табличкой «Только для мужчин», разместилось убежище для мужей и бойфрендов, где они могли спокойно глотнуть виски и выкурить сигару, посидеть вдали от «суматошной толпы работающих локтями женщин», созерцая в приватной обстановке привлекательных манекенщиц, вышагивающих мимо них в нижнем белье, купальниках или вечерних нарядах[155]. Завсегдатаи считали клуб «единственным на Пятой авеню местом, где можно найти приличную выпивку»[156]. Впервые он открылся в рождественский сезон под видом консультации для мужчин по выбору подарков для дам сердца, и универмаг всячески призывал покупательниц оставлять списки своих пожеланий. Самым популярным событием Клуба 721 была ежегодная рождественская вечеринка с изысканным показом мод, напоминавшая современные шоу бренда «Викториас Сикрет»[157]. Эти вечеринки посещали сотни мужчин, попадавшие туда через отдельный боковой вход. Одним из показов руководила Эльза Скиапарелли[158], гвоздем программы в тот раз было длинное легкое пальто за три тысячи долларов[159] из золотого ламе с красной бархатной подкладкой.

Гортенс предприняла ряд других шагов по модернизации универмага, включая установку системы кондиционирования воздуха, которая в то время еще считалась технической новинкой и одним из последних достижений инженерной мысли. В этой системе, приводимой в действие машиной мощностью 550 лошадиных сил, ежедневно растапливалось 400 тонн льда, а через ее трубы общим объемом свыше четырех тысяч кубометров прокачивалось около семи тысяч литров холодной воды в минуту[160]. Гортенс сделала из ее открытия масштабное пиар-мероприятие, пригласив прессу, и на глазах у собравшихся репортеров торжественно включила установку посредством рычага, прикрепленного к 2,5-метровому термометру. «В то же мгновение по универмагу поплыл прохладный ароматный воздух!» – восхищался «Вименз Уэр Дэйли»[161]. Рекламная кампания «Бонвит Теллер» под слоганом «Наш ртутный столб падает, а дух воспаряет» проходила в самый разгар лета. «Может, дело в том, что в наших венах течет кровь первопроходцев, или попросту в том, что мы – женщины, но нам кажется, что главное сейчас – выше голову, и – за работу, – гласил рекламный текст. – …Bon air[162] Манхэттену, лучшему курорту на свете»[163].

Для продвижения универмага, формирования его имиджа Гортенс прибегала к самым разным инструментам, включая книгоиздание. В 1937 году глава отдела рекламы и маркетинга Сара Пеннойер написала и опубликовала роман «Коммерсант Полли Такер». В книге, которая стала бестселлером и выдержала восемь переизданий, разворачивается история решительной девочки-подростка из Филадельфии, мечтающей о карьере в универмаге. Свой первый опыт она обрела, проработав лето счетоводом во фруктовой оптовой фирме на Фронт-стрит, и умело применила его, чтобы сначала устроиться в вымышленный элитный нью-йоркский универмаг «Халлидэйз», а потом получить заветную должность помощницы закупщика в отделе готового платья. По ходу повествования героиня переживает неудачный роман, конфликты с подругами и семейную трагедию. Заканчивается история тем, что Полли принимают на столь желанную менеджерскую должность в другом вымышленном манхэттенском универмаге под названием «Сперриз», она влюбляется в красавца-ухажера, стремящегося к браку. Этот роман – прекрасный образец маркетинговой продукции, он побуждал юных девушек задуматься о карьере в торговле, повышая при этом популярность бренда «Бонвит Теллер» среди молодого поколения. «Полли – идеальная работница торговли, мечта любого внимательного к таким вещам современного магазина, – сказала Сара в интервью после выхода книги. – Сегодня у нас производство и продажа одежды – четвертая по величине отрасль, бизнес, где женщина имеет больше всего шансов преуспеть. Это все пока совсем в новинку»[164].

В «Коммерсанте Полли Такер» инсайдерские описания и профессиональные премудрости мира торговли и моды того времени мастерски переплетены с жизненными сценами, близкими любой девушке – например, Полли с подругами отдыхает в летнем домике на озере или развлекается поздно вечером в «Кит Кат Клубе». В одном из эпизодов Полли на заднем сиденье такси едет в шоурум меховых изделий на Седьмой авеню в сопровождении своей наставницы Лиды, рекламного менеджера в универмаге «Халлидэйз». Пока такси стоит в пробке, Полли читает надписи на автофургонах, припаркованных в два ряда на узких и суматошных боковых улицах. «Фирма “Лидз фор Кидз”, – поясняет Лида, – выпускает детские головные уборы, а “Синдерелла Дрессиз” – дамские платья». Пользуясь случаем, Лида (очевидно, это сама Сара) вкратце знакомит Полли (на самом деле читателя) с историей Гармента[165], а потом проводит экскурсию по шоуруму, где Полли разглядывает манекенщиц, которые ходят туда-сюда по просторному помещению, демонстрируя цигейковые шубы и палантины из голубого песца, под восхищенные или критические замечания, доносящиеся из неприметных, обшитых деревянными панелями кабин закупщиков.

В других эпизодах Лида объясняет, что такое себестоимость и продажная цена, или жалуется на то, как выматывает целый день на ногах в торговом зале. Также Сара использует роман, чтобы дать ответы на некоторые вопросы, интересующие будущих работниц торговли. «А вот скажи, Лида, какие у меня шансы двигаться наверх и добиться однажды реального успеха?» «Шансы огромные, – отвечает та, – ну или никаких. Все целиком зависит от тебя». Работа в магазине, – добавляет она, – «естественна для женщины, поскольку для нее требуется женская интуиция. У нее есть свой колорит, свое обаяние. Большой магазин разбавляет скуку повседневной жизни, привносит ощущение праздника»[166].

Ближе к концу романа в повествовании о Полли Такер наступает антракт, и на сцену выходят некоторые реальные фигуры, выдающиеся деятели из мира моды, чтобы поделиться мудрыми советами. Вот, например, что говорит Бернис Фиц-Гиббон, автор знаменитого слогана «Мейсиз»[167]: «Разве для успеха в рекламном деле не требуется блестящий ум? Нет, не требуется. Для этого не надо быть литературным светилом. Не надо уметь сочинять бессмертную прозу. Рекламный текст может написать любой – ну или почти любой»[168].

«Коммерсант Полли Такер» превратилась в нечто большее, чем просто книга. Для огромного числа реальных Полли Такер «Бонвит Теллер» создал целую линию недорогих взаимодополняющих товаров – платьев, головных уборов, пальто, «призванных играть двоякую роль в жизни нацеленной на карьеру юной девушки, чей график не позволяет сделать перерыв между работой и ужином»[169]. Выручку от продаж книги и этой линии универмаг употребил на учреждение стипендии Полли Такер, которая позволила работникам обоего пола посещать «вечерние курсы в любой школе, изучая хоть секретарское дело, хоть профессию дизайнера костюмов, или даже брать частные уроки разговорного французского»[170]. Среди стипендиатов был юный Айра Неймарк, в то время работавший в «Бонвит Теллер» посыльным. Благодаря стипендии он поступил в Бизнес-школу Колумбийского университета, а позднее дорос до президентского поста в элитном универмаге «Бергдорф Гудман».

Гортенс снабдила «Полли Такер» своим предисловием, где, указывая на пример главной героини, призывала юных читательниц рассмотреть розничную торговлю как перспективную отрасль для карьеры, хотя сама Гортенс позднее изменит свою позицию и выберет иной курс. «У Полли – собственная епархия, – писала она, – своя область, где ей не нужно конкурировать с мужчинами, находясь в невыгодном положении. У нее нет причин держать оборону, ходить с плакатами, вести разговоры о равных правах. Она не может пожаловаться, что мужчинам больше платят. В рознице это не так. Она начинает карьеру на равных с мужчинами, и даже более того – у нее всегда есть свои преимущества. И насколько высоко она сможет подняться – все целиком зависит от нее, от ее целеустремленности»[171].

Через два года после успеха «Полли Такер» Гортенс написала собственную книгу, 300-страничную автобиографию под названием «Место женщины». Это высокопарный пересказ ее жизненного пути – детские годы в Сент-Джордже, переезд в Нью-Йорк, назначение в «Бонвит Теллер», – местами не до конца достоверный, где некоторые факты умалчиваются. Уровня продаж «Полли Такер» эта книга не достигла, но получила приличное освещение в прессе, включая «Нью-Йорк Таймс», которая назвала ее «интересным чтением для женщин» и «неординарной историей успеха»[172].

В ряду заметных инициатив Гортенс также можно вспомнить «тонизирующие собрания», каждое из которых проводилось в течение нескольких дней в актовом зале «Плазы», «Сент-Реджиса» или другого отеля подобного уровня. Клиентки «Бонвит Теллер» покупали билеты, чтобы послушать выступления специалистов универмага. Графиня Ильинска[173], например, рассказывала аудитории, что «мода – это состояние души» или что «женщины в этом году наряжаются, в первую очередь, не для элегантности, а ради восхищения мужчин». Закупщица корсетов поведала, кому какое нижнее белье больше к лицу, а шеф турбюро – о лучших комплектах одежды для трансатлантического путешествия. Это были лекции на тему «Как одеваться, чтобы угодить мужу» или «Как правильно подобранный наряд может подтянуть фигуру сорокового размера»[174]. Одно из самых популярных «собраний» было посвящено чтению вслух книги «Дамы, я вам дарю… путь к его сердцу». Благодаря соблазнительному названию книга собрала огромную аудиторию, хотя чтец – по необъяснимым причинам – скрывал свою личность и сидел за ширмой. Кроме того, он был единственным мужчиной среди выступавших. «Тонизирующие собрания» со временем сделались столь популярны, что однажды более чем тысяче женщин не хватило билетов. «Универмаг сейчас принимает меры, чтобы подыскать более просторное помещение и продолжить мероприятия на следующей неделе», – сообщила «Нью-Йорк Таймс»[175].

Однажды «Бонвит Теллер» совместно с журналом «Мадмуазель» выступили спонсорами конкурса «Используй достоинства по полной». В сущности, это был конкурс красоты, только наоборот – победительницей станет наименее привлекательная из двух тысяч участниц, а потом над этим «гадким утенком» поработает отборная команда стилистов из «Бонвит Теллер». Несчастной победительницей стала 24-летняя Калли Футц из Солт-Лейк-Сити, которую грубо прозвали главной уродиной Америки. Она прислала свою фотографию с запиской: «Мой нос своими размерами покушается на лавры Джимми Дуранте[176]… Волосы – палевые… Руки – как окорока… Глядя на мои ноги, говорят: “Будь осторожнее, девочка, а не то тебя арестуют на ровном месте”… С виду я похожа на Булла Монтану[177] с похмелья»[178].

Калли отправили на два месяца в Нью-Йорк, где ей предстояло посетить диетолога, пластического хирурга, радикально изменить гардероб и прическу. Первым же утром ее доставили в Здание врачебного искусства, где в восемь утра у нее проверили обмен веществ, а в десять – «ее носом занялся хирург». Журнал «Вименз Уэр Дэйли» выделил специального репортера для освещения визита Калли в Нью-Йорк и любезно опубликовал ее физические параметры: рост – 165 см, обхват талии – 63,5 см, бедра – 89 см, бюст – 81 см. Для тех, кому этой информации показалось мало, добавили, что обхват головы у нее 54 см, вес – 47 кг, носит обувь 5-го размера. «Представители “Бонвита” рассказали утром, что у нее, увы, совсем нет аппетита, а на теле – выпуклости там, где их быть не должно», – гласило первое сообщение[179].

Конкурс стал для «Бонвит Теллер» золотой жилой пиара. На финальной встрече в ходе очередного «тонизирующего собрания» универмаг представил восторженной толпе преображенную Калли и, после сессии вопросов-ответов, продемонстрировал фильм, документально запечатлевший ее поездку и соответствующе названный «Из гадких утят в лебеди». Для тех, кто пропустил презентацию, этот фильм показывали еще несколько раз. «Бонвит Теллер» заказал в газетах рекламу, живописующую трансформацию Калли. Снимок «до» крупным планом изображал ее профиль, выделяя выдающийся нос. Рядом, на снимке «после» – изменившаяся до полной неузнаваемости женщина: обольстительный взгляд, пухлые губы, полуприкрытые глаза, облегающее фигуру открытое платье с глубоким вырезом. «Она сделала пластическую операцию и провела пять недель в руках специалистов “Бонвита”, – гласил сопроводительный текст. – Наш Салон красоты вернул к жизни ее кожу и волосы, а Салон коррекции фигуры поправил осанку… Калли Футц, которую теперь зовут Кэрол Фауст, всегда готова поведать вам о своей волшебной метаморфозе»[180]. Все так, она даже имя сменила – фаустова сделка, ничего не скажешь.

Благодаря таким пиар-акциям, как этот конкурс, и таким инновациям, как система кондиционирования или отдел доступного по цене платья, «Бонвит Теллер» преобразился ничуть не меньше, чем Калли Футц. Когда-то дела у него шли ни шатко ни валко, но сейчас он считался одним из самых шикарных универмагов Нью-Йорка и входил в число шоппинговых центров номер один. Когда Гортенс назначили президентом, штат «Бонвит Теллер» состоял из 600 сотрудников, а годовые продажи составляли 3,5 млн долларов (76,5 млн в сегодняшних ценах). В первый год своей работы Гортенс повысила продажи на 27 процентов, во второй год – удвоила, а в третий – утроила. В 1938-м, невзирая на затянувшуюся Депрессию, универмаг поставил личный рекорд продаж – 9,5 млн (сегодняшние 197 млн), побив тем самым свое предыдущее высшее достижение, при том что оно имело место десять лет назад, еще в «бурные 20-е».

К тому времени, когда Гортенс покинула свой пост, в компании работало 1500 человек, а годовые продажи достигали 10 млн долларов (200 млн в сегодняшних ценах). «Мы строим свой бизнес, работая и внутри предприятия, и за его стенами, – говорила она, не скрывая удовлетворения. – Мы изо всех сил стремились укрепить уверенность в своих силах, и нам это удалось»[181]. В статье, озаглавленной «Женщина спасла магазин, который разорили мужчины», газета «Бостон Дэйли Глоуб» восхищалась ее деловым чутьем и задавалась вопросом – как Гортенс удалось достичь таких высот, в целом сохраняя при этом «женственность, ничем с виду не напоминая типичную успешную бизнес-леди»?[182] Ее достижения останутся непревзойденными, и даже будущим руководителям придется прикладывать все силы, чтобы хотя бы приблизиться к установленной ею планке. Однако Гортенс в итоге отречется от своих успехов в бизнесе, сожалея о годах жизни, потраченных на работу.

Часть 2

Не задумываясь, предпочту блестящую карьеру рутине семейной жизни. Нет ничего ужаснее скуки[183].

Дороти Шейвер

Глава 6

«Американский облик» от Дороти

Весной 1944 года некий модельер созвал гостей в отель «Сент-Реджис» на званый обед, где продемонстрировал восемь больших, вычурных дамских шляп. Больших – не то слово. Широченные поля, цветные ленточки, завитушки из фетра, соломка, атлас с тонкой сеткой – все это изобилие буквально переливалось через край, вызывая опасение, что шея владелицы вот-вот надломится под тяжестью декора. Шляпки были якобы созданы самыми знаменитыми французскими домами высокой моды и вывезены контрабандой из оккупированного Парижа через Испанию. Пару дней спустя некоторые нью-йоркские дамы – из тех, что мгновенно подхватывают каждый писк моды и гордо наряжаются в новинку, неважно, идет она им или нет, – были замечены на улицах города с этими несуразными уборами на головах. Еще несколько недель, и вот уже целый ряд магазинов Пятой авеню потоком погнали коллекции с вариациями на тему новой моды. Внезапное распространение подобных шляпок казалось странным, но еще страннее было то, как в почтовые ящики отделов моды солидных изданий, модельеров, закупщиков из универмагов вдруг хлынули никому доселе неведомые модные журналы, битком набитые фотографиями моделей, щеголяющих в этих самых шляпах. Первый из этих журналов назывался «Плэр» – 154 полосы на толстой дорогой бумаге. За ним вскоре появились еще два издания того же типа с похожими фасонами, – все это взбудоражило специалистов отрасли – как же, сенсация, новое в моде!

Но не все отнеслись к новому стилю со всей серьезностью, нашлись и скептики, засомневавшиеся в его происхождении. Вид у этих шляпок – «словно их вытащили из бабушкиного сундука на чердаке, – написала одна из критиков, – …воплощение представлений немецкой “хаусфрау” об элегантности»[184]. «Ну что я могу сказать. Если эти изделия и впрямь французские, – съязвил другой, – значит, страдания погубили искусство»[185].

Когда выяснилось, что использовавшиеся в изготовлении шляпок типы материалов и их количество превышает лимиты военного времени, подозрения усилились. Расследование, проведенное Комитетом по военно-промышленному комплексу и ФБР, показало, что эти шляпы – изощренная уловка нацистов, призванная втянуть модниц в покупки продукции врага. Поскольку там были задействованы дефицитные нормированные материалы, не исключено, что нацисты также преследовали цель ослабить военный сектор промышленности союзников. Это был «дерзкий пропагандистский план, реализованный по образцу рекламной кампании магазина, – говорила Сара Пеннойер, одна из топ-менеджеров “Бонвит Теллер”, – его целью были американские женщины, в силу своей бестолковости готовые купиться на любой эрзац парижской моды, предложенный немцами»[186]. Этот нелепый инцидент продемонстрировал, до какого мелочного уровня могли опускаться нацистские пропагандисты. Но он также показал и то, что американский модный сектор, в число главных поборников которого входила Дороти, был отраслью достаточно серьезной, чтобы противник мог расценивать его как потенциальное оружие.

* * *

Когда в середине XIX века возникло понятие «высокая мода», «от-кутюр», Париж превратился в солнце, вокруг которого вращалось все остальное, а его силу притяжения обеспечивали кутюрье. Понятие «от-кутюр», что дословно переводится как «высокое шитье», подразумевает баснословно дорогую одежду по индивидуальному заказу богатых клиентов, которую изготавливают в ателье бригады швей, корпящих над каждым стежком и швом. Первым великим кутюрье был английский модельер Чарльз Фредерик Уорт – в 1845 году он переехал в Париж, где быстро обрел верных привержениц. В 1858-м он открыл Дом Уорта и, благодаря своим платьям тонкой работы, пошитым из экзотических материалов – включая, например, павлиньи перья, – приобрел всемирную известность и заполучил в клиенты членов королевской семьи. Среди его преданных поклонниц была императрица Евгения, супруга Наполеона III, в чьем гардеробе имелось немало примечательных вещей от Уорта, включая непомерно дорогую юбку из алансонского кружева, на изготовление которого, говорят, ушло 11 лет.

Иерархическую парижскую швейную экосистему контролировал и регулировал Синдикат высокой моды, созданный в 1868 году тем же Уортом. Ателье напоминало жужжащий улей, где кутюрье был пчелиной маткой, главным помощником выступал modelliste, а закройщик, кроме собственно кройки, выполнял функции старшего мастера. Швеи – рабочие пчелки, рукодельницы, которые учились ремеслу годами, если не поколениями, дабы освоить сложное искусство плиссе и вышивки, – скрупулезно, шаг за шагом превращали фантазию кутюрье в объект физической реальности.

В городе, где пошив одежды сродни живописи, платье от Мадлен Вионне[187] обладало той же значимостью, что и импрессионистский пейзаж Клода Моне. Париж немалой частью вращался вокруг индустрии моды, город гудел в предвкушении, пока кутюрье готовили свои сезонные показы, пока отрезы сотканной вручную ткани кроились и складывались в детально продуманные, выразительные линии, а высшее общество стекалось в демонстрационные залы полюбоваться на молодых и стройных моделей, грациозно вышагивающих по кругу перед зрителями, демонстрируя последние модные фасоны. Сделанный клиенткой заказ тут же запускал сложнейший процесс, включавший целую серию периодических примерок, где ни единая малейшая деталь не оставалась без внимания – одна только спина замерялась не меньше пяти раз. Кульминация этого бесконечного, в высшей степени персонализированного и чрезвычайно дорогостоящего процесса наступала месяцы спустя, когда изготовленное вручную платье доставлялось заказчице. Одну юную американку, которая в 20-е годы жила в Париже, делая первые шаги в модном бизнесе, весь этот процесс приводил в недоумение, но в то время казался неизбежным. «Это средневековый анахронизм, – напишет Элизабет Хоуз почти 15 лет спустя. – Почему все красивые платья должны шиться непременно во Франции, а все женщины должны непременно их хотеть?»[188]

Американская мода – если это можно было назвать таким словом – ни в какое сравнение не шла с французской. Париж считался городом высокого стиля, где кутюрье творили в ателье свои произведения для изысканной клиентуры. Нью-Йорк же был центром швейной промышленности, сосредоточенной в районе Среднего Манхэттена, который позднее назовут Гармент, с его закопченными, похожими изнутри на огромные пещеры складами, где, сгорбившись над швейными машинками, сидели толпы эмигрантов – поначалу в основном евреев – и клепали дешевую, одинаковую, безликую одежду.

Американская швейная промышленность начала развиваться в середине XIX века и была представлена группой оптовых торговцев – большей частью германских евреев, – которые вели бизнес в Нижнем Ист-Сайде. В последующие несколько десятилетий этот сектор расширялся, благодаря притоку дешевой квалифицированной рабочей силы в виде эмигрантов из Южной и Восточной Европы – на сей раз не только евреев – и стремительной индустриализации (включая изобретение швейной машинки), которая повысила продуктивность вместе с прибылью.

В 1880-е годы в нью-йоркских потогонных цехах по выпуску массовой готовой одежды работало уже свыше 25 тыс. человек. К началу следующего века эта цифра выросла почти до 84 тыс. Они трудились в тесных, битком набитых помещениях, вынужденные терпеть эксплуататорский произвол в виде накрытых тряпкой настенных часов или запертых дверей, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не ушел раньше времени[189]. Катастрофический пожар 1911 года на фабрике «Трайэнгл Шертуэйст», унесший 146 жизней – большей частью женщин и юных девушек, – подстегнул развитие нарождавшегося рабочего движения, которое в итоге добилось сокращения рабочего дня, повышения оплаты и безопасности на производстве.

Фабриканты начали уходить из тесных, неприспособленных зданий Нижнего Ист-Сайда, подыскивая новые недорогие помещения, чтобы разместить там свои расширяющиеся цеха. К началу 20-х годов швейная промышленность сосредоточилась в вестсайдском районе, прозванном «Тендерлойн»[190], постепенно вытеснив оттуда местных жителей – преимущественно афроамериканцев и ирландцев. К 1926 году понятие «Тендерлойн» уже успело уйти в историю, а район, ограниченный 34-й и 42-й улицами между Девятой авеню и Бродвеем, теперь называли Гармент. В последующие десятилетия здешнее производство бурно росло. В середине 1950-х в Гарменте выпускалось 100 млн единиц одежды в год – то есть 80 процентов всей американской швейной продукции[191].

Увлечение Модой с большой буквы внезапно охватило Америку в начале 20-х. Нарастив состояния на раздутых фондовых рынках, американцы толпами ринулись путешествовать по Европе, где, познакомившись с парижским стилем, тут же в него влюбились. Женщины набивались в маленький бутик Коко Шанель на Вандомской площади, горя желанием выкинуть свои эдвардианские корсеты, заменив их свободно облегающим трикотажем, и капнуть на шею духи «Шанель № 5». Они наводняли собой магазины Жанны Ланвен, вожделенно разглядывая свободные вечерние платья смелых расцветок с заниженной талией, и Жана Пату – с его дерзкими теннисными платьями без рукавов, свитерами, украшенными кубистскими фигурами, и косметическим маслом «Шальде», первым лосьоном для загара (сам модельер был известен тем, что всегда выглядел загорелым). «Мода стала демократичной, но все равно пока продолжала платить дань Парижу, – писал Моррис де Камп Кроуфорд, долгие годы возглавлявший отдел моды в “Вименз Уэр Дэйли”. – Океанские лайнеры плыли под завязку набитые новыми клиентами. В парижских отелях и ресторанах яблоку негде было упасть. Американские миллионеры, казалось, только тем и занимаются, что ходят непрерывной чередой менять доллары на франки»[192]. Дороти тоже наблюдала эту тенденцию, отмечая «колдовской эффект», который на покупательниц производит фраза «прямо из Парижа». «Великие имена мира парижской высокой моды буквально в одночасье зазвучали в устах едва не всех женщин от Кейп-Кода до Золотых Ворот», – написала она[193].

Учитывая общественный настрой на парижскую моду, фабриканты с Гармента были вынуждены обращать внимание на новые заграничные стили, а не просто повторять фасоны предыдущих сезонов. Швейная отрасль Нью-Йорка выработала новую систему – импортировать и копировать французскую одежду. И производители, и оптовики, и закупщики из универмагов, специализированных магазинов и даже из мелких региональных сетей – все командировали своих представителей во Францию на показы. Там они покупали лучшие приглянувшиеся им «модели» (так называли одежду от-кутюр) и доставляли на Седьмую авеню, где тамошние мастера беззастенчиво их копировали, адаптируя для массового американского рынка. Модельеры, занятые внутри этой механизированной системы, оставались анонимными – обычные работники на зарплате в складских помещениях, чья единственная задача – перекроить парижский фасон под американского потребителя. В результате универмаги в конце 20-х – начале 30-х были наводнены дешевыми, упрощенными копиями французских оригиналов. «В 1928 году, – писала Элизабет Хоуз, американский модельер, жившая в Париже, – вы могли встретить в Нью-Йорке даму в платье от Шанель, которое она купила на рю-Камбон за 200 долларов. Эта дама могла увидеть на улице другую даму в таком же платье, но купленном в магазине у Хэтти Карнеги за 250 долларов. Та, в свою очередь, могла приметить такую же «шанель» на еще одной даме, которая приобрела ее в «Лорд энд Тейлор» за 59,50 доллара. И еще много разных дам в этом же платье – ну, разве что материал другой, а фасон тот же, – за 19,75 или 10,50 доллара»[194].

Подобный курс вел рынок к нарастающему хаосу, вызывая растерянность как у модельеров, так и у потребителей. Некоторые, пока немногие, лидеры отрасли – в их числе Дороти – пришли к осознанию того, что вся бизнес-схема нуждается в коренной перестройке. Они начали понимать, что французские кутюрье ориентируются на крошечную аудиторию, состоящую в основном из зажиточных светских дам. Старая система, – размышляла Дороти, – плохо соотносится с потребностями большинства американских женщин, которые днем работают секретаршами или гоняются по кухне за своими малышами, а в выходные идут с мужьями на футбол. Копирование французских фасонов не только ведет к ценовому беспорядку и снижает качество продукции. Из-за этой практики остается неохваченным целый огромный сегмент внутреннего рынка. «Мы постепенно поняли, что американки – будь то юные девушки или зрелые женщины – по своему образу жизни радикально отличаются от француженок», – рассказывала Дороти[195]. Только что вернувшиеся из Парижа закупщики жаловались: «Это все нам не годится. Почему они не шьют дневные платья? А где спортивная одежда?»[196]. Начало назревать негативное отношение к Парижу. «Наша работа – держать руку на пульсе моды и отслеживать малейшие признаки перемен в общественном спросе, – писала Дороти, – и мы как раз начали то тут, то там подмечать американок, ищущих “чего-нибудь другого”. Они еще оставались под влиянием великих парижских имен. Им по-прежнему хотелось иметь копию французского платья, но все же “не найдется ли у вас чего-нибудь другого?”»[197]

Биржевый крах 1929 года ускорил смену парадигмы. Попав в тиски Депрессии, американцы перестали ездить в Париж и теперь считали каждый цент. После повышения импортных пошлин парижские платья подорожали особенно сильно. Дороти – у нее на такие вещи был особый талант – тут же разглядела открывающиеся перспективы. В 1928 году целью ее выставки ар-деко было дать американским модельерам и дизайнерам творческий импульс, открыв для них лучшие французские образцы, но сейчас требовалось ровно обратное – полностью вытеснить французский дизайн и создать пространство для развития оригинального, уникального американского облика. Главные препятствия на этом пути заключались в традиционном культурном доминировании Франции, следствием которого стала расхожая убежденность, что в Америке, мол, стиль отсутствует. «В Штатах не было ни единого модельера с именем, – говорила Дороти. – Но я при этом знала, что у нас полно талантливых молодых ребят, которым требуется лишь моральная поддержка и толчок к развитию. Но как преодолеть снобское влечение к Парижу? Как убедить американские модные журналы и американскую общественность в том, что вокруг нас – уйма дизайнерских талантов?»[198]

Примерно в то же время, когда Дороти поставила под сомнение господство Франции, американские модельеры, которые анонимно трудились на крупных фабрикантов, начали задаваться теми же вопросами. Наряду с закупщиками и производителями они – до биржевого краха – точно так же бывали в Париже, посещали показы высокой моды, заходили в ателье. Некоторых эти поездки вдохновили в достаточной мере, чтобы попытаться вырваться из системы. Хэтти Карнеги, например, уже продавала и собственную оригинальную одежду, включая знаменитый «маленький костюм Карнеги» – приталенный жакет и юбку с округлой линией бедер.

Урожденная Генриетта Каненгайзер, она появилась на свет в 1886 году в венской еврейской семье. После переезда вместе с родителями в Америку 13-летняя Хэтти начала карьеру в мире моды, устроившись посыльной в «Мейсиз», а к 1920-м годам сумела выстроить многомиллионный бизнес, начав со скромного магазина одежды на Восточной 49-й улице. Но ее успех в те времена нельзя было назвать обычным делом. Да, на тот момент сформировалось андеграундное сообщество молодых модельеров, однако большинство из них все еще оставались неизвестными. К счастью, демонстрация их талантов не прошла мимо Дороти, у которой имелся уникальный билет на первый ряд. После удачной выставки 1928 года она быстро продвигалась по карьерной лестнице, и к 1931-му доросла до поста вице-президента. В качестве топ-менеджера Дороти могла, используя свое положение, выводить на передний план отечественных дизайнеров.

Весной 1932-го Дороти развернула новую кампанию под неофициальным слоганом «Американский облик», нацеленную на продвижение малоизвестных модельеров. «Мы по-прежнему с благодарностью снимаем шляпу перед Парижем, – говорила она. – Париж наделил нас вдохновением и продолжает вдохновлять. Но нам кажется, Америка просто обязана иметь американскую по своей природе одежду, и создать ее может лишь американец»[199]. Для популяризации новой идеи она опубликовала в «Нью-Йорк Таймс» рекламный материал на целую полосу. «“Лорд энд Тейлор” приветствует новую тенденцию в моде – американская одежда, сделанная американскими женщинами для американских женщин», – заявлялось в тексте жирным шрифтом. «“Лорд энд Тейлор” всегда стремился оказывать поддержку свежим идеям, и сейчас в работах трех молодых модельеров мы видим новую выразительность одежды, созданной ими для американской женщины. В этой одежде – понимание американского образа жизни, ее образа жизни».

Под текстом стояли карандашные рисунки, изображавшие трех по-разному одетых женщин. Первая – в клетчатом дневном платье с темной накидкой и в подходящей к ним шляпке. Картинка называлась «Дитя города». Нарисовала ее Элизабет Хоуз, которая к тому времени уже вернулась из Парижа и открыла собственный магазин по образцу Хэтти Карнеги. Второй комплект одежды, «Ночь в казино», представляла модельер Аннетта Симпсон: откинувшаяся назад женщина в облегающем платье с украшенным огромными фестонами корсажем. А на третьем рисунке была женщина в чепчике с цветочным рисунком от Эдит Мари Рус. «Знакомя вас с этими коллекциями, – утверждала реклама, – мы верим, что вы выйдете на новый уровень удовлетворенности покупкой и полюбите одежду, которая понимает вас»[200].

«Лорд энд Тейлор» был не первым универмагом, открывшим широкой публике имена американских дизайнеров («Бест энд Ко.» уже делали нечто подобное несколько лет назад), но чтобы подобная реклама вызвала столь огромный интерес – такое случилось впервые. «В магазин приходили женщины с газетой в руках, – рассказывала Дороти, – и интересовались конкретными моделями, произнося их названия. Всего за пару дней мы продали 50 комплектов одного фасона и 150 – другого. Это укрепило нашу убежденность, что все спланировано правильно»[201].

В рамках кампании «Лорд энд Тейлор» создал серию витрин, посвященных американской моде, с плакатами, где кратко, в непринужденной манере были представлены предлагаемые наряды с фотографиями модельеров – как правило, улыбающихся, чей дружелюбный взгляд был направлен прямо в камеру. Если не считать выполненных в человеческий рост швейных игл, катушек с нитью и прочих портновских инструментов, оживлявших экспозицию, эти витрины были относительно просты, без лишней помпы, которая ассоциировалась с высокой модой, и лишь кое-где использовались дополнительные элементы. Так, в витрине Клэр Поттер с манекенами в ее спортивной одежде каплю романтического ореола добавила взятая из журнала «Вог» фотография Кэтрин Хепберн, где актриса стоит в беззаботной позе, одетая в одну из белых льняных ветровок от Клэр[202].

Клиенты «Лорд энд Тейлор» с готовностью восприняли «Американский облик» Дороти, но вот самим американским модельерам предстоял неравный, напряженный бой за признание. «В последующие несколько лет, – шутила Хоуз, – в любом месте, где собралась модная публика, можно было играть в одну игру. Ты просто говоришь: “Назовите американских модельеров”. А потом просто стоишь и наблюдаешь, как они суетливо рыщут по всем углам в поисках этих самых модельеров». Тому было две причины. В отличие от «Лорд энд Тейлор», который всячески продвигал отдельные конкретные имена, почти все остальные коммерсанты упорно продолжали считать, что модельеры должны оставаться анонимными. Они полагали, что таким образом повышается важность собственного бренда магазина, создается впечатление исключительности. Второе и, пожалуй, более существенное препятствие состояло в том, что многие газеты и журналы отказывались их рекламировать. Молодые модельеры – например, та же Хоуз – тогда пытались встать на ноги и нередко соглашались заключить с универмагом эксклюзивное соглашение на свой товар. Издания опасались, что, если они назовут имя автора, это разозлит магазины, чьих модельеров не упомянули, и те перестанут размещать у них рекламу. Некоторые издания ставили под материалом небольшой блок с информацией и формой, заполнив которую, читатель сможет узнать, где найти ту или иную модель. Но в большинстве случаев там были просто заголовки без всяких имен – «Одежда, созданная в Америке» или «Наши собственные американские фасоны». Это ужасно злило Хоуз. «“Наши собственные американские фасоны!” Чьи именно? Ну как же, американцев, – возмущалась она. – Кто эти американцы? Как их зовут? Да ладно, не важно. Сказано же – “одежда, созданная в Америке”. Круто! Созданная абсолютно безымянными людьми, может, даже роботами»[203].

* * *

Почти через десять лет, в 1940-м, Франция попала под власть нацистов, и весь расклад изменился. Парижские модные дома были отрезаны от внешнего мира, и Нью-Йорк остался без своих европейских контактов. Комендантский час, пайки, флаг со свастикой над Триумфальной аркой – из-за всего этого многие парижские модельеры свернули бизнес, кто-то решил уехать из страны, а кто-то – сотрудничать с оккупантами. «Над Парижем нависла мучительная, гнетущая тишина, – писал Моррис де Камп Кроуфорд. – Единичные выжившие из мира от-кутюр превратились в призраков, влачащих жалкое существование: модные дома почти все закрыты, а большинство художников, которые правили бал до июня 1940 года, покинули Париж – возможно, навсегда»[204]. «Десятилетиями наша модная отрасль черпала вдохновение в работах горстки парижских модельеров, зависела от них», – отмечал Стенли Маркус, чья семья основала в свое время универмаг «Найман-Маркус». «Нормандия», самый быстрый пассажирский корабль той эпохи, «перевезла из Нью-Йорка в Париж и обратно столько закупщиков, что ее уже стали называть “Экспресс Седьмой авеню”. Сейчас она стоит на якоре на Норт-ривер[205], а американская швейная индустрия осталась брошенной на произвол судьбы. Интересно, как она справится?»[206].

Для Дороти, которая в 1937 году получила очередное повышение – ее назначили первым вице-президентом, отвечающим за рекламу и связи со СМИ, – оккупация Парижа стала сигналом ускорить работу по продвижению «Американского облика» и укрепить позиции отечественных модельеров. Через несколько месяцев после начала оккупации Франции в «Лорд энд Тейлор» открылся «Магазин модельера», бутик внутри универмага, где продавалась исключительно продукция американских авторов, причем на каждом ярлыке – вышитое четкими буквами имя. Универмаг зарегистрировал права на марку «Американский облик» («Американ Лук») и учредил ежегодную награду «Американский дизайн» в размере 1000 долларов каждому из четырех победивших счастливчиков. Кроме того, «Лорд энд Тейлор» расширил список модельеров для продвижения, включив туда Клэр Поттер, которая создала свои модели женских платьев с открытыми руками и спортивных брюк, а также всячески популяризировала открытые купальники, и Клэр Маккардел с ее велосипедными шортами и некоторыми фасонами, навеянными мужской одеждой – например, вечернее платье-рубашка на базе мужской тиковой сорочки.

В своем увлечении работами американских модельеров Дороти не была одинока. Некоторые ее единомышленницы и конкурентки тоже выступили с собственными начинаниями – в основном, через «Фэшн Груп» (Группы моды; позднее – «Фэшн Груп Интернешнл»), влиятельную отраслевую организацию, созданную в начале 30-х при участии Дороти и других известных женщин, включая главного редактора журнала «Вог» Эдну Чейз и авторитетную модную публицистку Элинор Ламберт. Инициативы Эдны включали публикацию на глянцевых страницах «Вог» платьев от Нормана Норелла и воскресных костюмов от Веры Максвелл, а Элинор была в числе организаторов таких программ, как Неделя моды Нью-Йорка (первая Неделя прошла в 1943 году, и ее с самого начала прозвали «Неделей прессы»). Даже Элеонора Рузвельт – которая вошла в состав «Фэшн Груп», будучи на момент ее создания первой леди штата Нью-Йорк, – оказывала поддержку многочисленным кампаниям и давала разрешение использовать ее имя.

Во время войны Дороти не только занималась модной отраслью, но и помогала фронту. В 1942 году генерал-квартирмейстер пригласил ее в качестве консультанта по закупкам, и Дороти пришлось часто наведываться в Вашингтон, при том, что днем она продолжала работать в универмаге. В военном ведомстве она вошла в проект по созданию новой формы для фронтовых медсестер. Важность этой задачи стала очевидной после битвы за Батаан, кровопролитного сражения против японцев в филиппинских джунглях. Оказавшись на поле боя, медсестры с ужасом осознали всю неуместность их формы – белые накрахмаленные юбки и блузки с кучей пуговиц, белые чулки и полуботинки-оксфорды. Белый цвет делал их легкой мишенью для японских летчиков-истребителей, которые вели стрельбу на бреющем полете, а из-за низких оксфордов на их лодыжки слетались несметные полчища москитов, после чего ноги болезненно распухали. И еще один момент – не такой критичный, но все же важный: в тех условиях невозможно было поддерживать опрятный, отглаженный вид белой одежды, не говоря уже о том, чтобы ее крахмалить. Сестрам приходилось выменивать свою форму на солдатские камуфляжные штаны, а оксфорды – на военные ботинки, пусть даже неподходящие по размеру, одалживать рубашки у самых низкорослых солдат.

Дороти пригласили консультантом, чтобы выбрать наиболее рациональные варианты формы, и спустя месяцы исследований и сравнительных оценок она одобрила ряд продуманных и куда более практичных моделей. Новый комплект включал в себя рубашку со слаксами из ломаной саржи камуфляжного цвета, а также стальную каску и полевые ботинки. Сестрам также выдали холщовые леггинсы на шнуровке – при необходимости их натягивали сверху на слаксы для защиты от москитов – и запахивающиеся платья в коричнево-белую полоску. Эта форма не требовала ни крахмаления, ни глажки, зато в ней были карманы и прочие полезные детали. Некоторые части комплекта даже давали возможность комплексного использования – например, к водо- и ветрозащитной шинели прилагалась съемная шерстяная подкладка, которую можно было использовать как халат. «Многие думают, что женщина в армейской форме в силу ее строгости будет выглядеть безликой, – говорила Дороти. – Они совсем не понимают, что хорошо сидящая форма смотрится шикарно и что женщина в ней всегда эффектнее своего коллеги-мужчины, будь то хоть солдат, хоть матрос, хоть морпех»[207].

Большинство специалистов встретили новый дизайн дружелюбно. «Отороченные мехом двусторонние парки, сшитые для пущей практичности из двустороннего материала, и множество других изящных идей призваны сэкономить место в сумке и обеспечить комфорт нашим армейским медсестрам в любых климатических условиях», – гласило обозрение в одной газете[208]. Но без дискуссий, разумеется, не обошлось. Так, нашлись недовольные тем, что в комплекте фигурируют брюки. (Бегать по джунглям в юбке опасно? Подумаешь!) «Вчера наша армейская медицинская служба вышвырнула за борт 40-летние традиции и нарядила свой младший женский персонал в длинные штаны», – сетовала «Нью-Йорк Уорлд Телеграм»[209]. Дороти старалась не воспринимать эти претензии всерьез, заверяя критиков, что, если сестра носит брюки на поле боя, она едва ли будет это делать дома. «Если кто-то думает, что женщина жить не сможет без брюк, этот человек, вероятно, игнорирует все теории о человеческой природе со времен Евы, сорвавшей первый фиговый лист. Слаксы? Не смешите меня! Большинству из нас не грозит встретить смерть в слаксах»[210].

Дороти помогала женщинам на войне, но не забывала и о бойцах домашнего фронта – тех, кто ведет хозяйство и в одиночку растит детей. «Воздавая дань самой многочисленной женской армии в мире, “Лорд энд Тейлор” на этой неделе посвящает все свои витрины на Пятой авеню ЖЕНАМ, – объявлял “Вименз Уэр Дэйли”, – солдатам с вениками в руках, тем, кто занимается домом, заботится о детях – молча вносит свой вклад ради сохранения сердца семьи и родного очага, за который сражаются их мужчины»[211]. Каждая из огромных витрин, смотрящих на Пятую авеню, была оформлена по-своему – тут манекены занимаются уборкой, тут – чинят одежду, делают заготовки. У Дороти эта идея родилась на одном из обедов, из рассказа сидевшей рядом с ней женщины, которая, пока муж на войне, полностью поглощена тремя маленькими детьми – из-за недостатка времени она не смогла пойти работать на военный завод.

* * *

Вторая мировая война – как в свое время и Первая – изменила гендерный состав рабочей силы. Мужчин снова призвали на фронт, а женщины заняли рабочие места, прежде для них недоступные. В период между 1940-м и 1945-м число занятых на производстве мужчин сократилось на 9 млн, а число женщин – на 7 млн выросло[212]. Это было время прославившейся на весь мир «Клепальщицы Рози» с ее красной банданой и бицепсом. Военная комиссия по человеческим ресурсам набирала работниц на оборонные фабрики, а федеральное правительство понизило возрастной ценз для рабочих с 18 до 16 лет. Многие женщины пошли к станкам, а специалистки с университетскими дипломами массово устраивались служащими в офисы, учительницами, медсестрами, соцработниками. Ревущие из радиоточек и бесконечно копируемые в газетах патриотические тексты убеждали, насколько важно остановить Гитлера, – ведь если его не остановят, женщину вновь отправят на кухню или – согласно пропаганде в более фривольных СМИ – сделают из нее «секс-рабыню».

Многие универмаги встретили те годы в состоянии нестабильности – не успев толком оправиться от Депрессии, они столкнулись с реалиями военной экономики. Сокращали штат, закрывали дорогие чайные комнаты, открывая вместо них обеденные стойки, увеличивали кредиты для малоимущих покупателей – все лишь бы нарастить продажи. В 1939 году, когда День благодарения выпал на самый конец месяца, развернулась целая кампания, дабы убедить Рузвельта официально перенести праздник на четвертый четверг ноября, поскольку это продлило бы доходный для универмагов рождественский сезон. Президент поддался на уговоры, вымостив тем самым дорогу сегодняшним шоппинговым «черным пятницам»[213].

Несмотря на постоянные сокращения штата, вакансии в универмагах порой все же появлялись, но найти подходящих людей было очень сложно, поскольку женщин больше привлекали хорошие зарплаты в растущей как на дрожжах оборонной промышленности.

Вакансии возникали из-за двух одинаково важных факторов – военный призыв и широкая доступность рабочих мест с хорошей зарплатой. Их наличие открывало новые возможности для соискателей-афроамериканцев обоего пола. До войны большинство крупных универмагов ставили чернокожих работников на низкооплачиваемые должности – учет товаров на складе или уборка помещений. Очень редко бывало, чтобы у универмага был чернокожий владелец (один из немногочисленных примеров – «Сент-Люк Эмпориум» в Ричмонде, Виргиния) или чтобы белые владельцы ставили афроамериканцев на заметные посты – как, скажем, в чикагском «Саут Сентер», где основную часть постоянных клиентов составляли чернокожие покупатели. Владельцы «Саут Сентер», братья Гарри и Луис Энглстайн, в первый же год работы магазина, в 1928-м, назначили заведующим по эксплуатации здания Ричарда Ли Джонса, который стал единственным на тот момент в США афроамериканцем, занимающим столь высокий пост в крупном универмаге. В 1939-м Джонс вошел в состав совета директоров компании.

Следует также упомянуть движение «Не покупай там, где не можешь работать». В зачаточном состоянии оно появилось еще в 1919 году, постепенно расширяясь в 20-е годы и позднее, во времена Депрессии. Его участники бойкотировали магазины, проводившие расистскую кадровую политику, и убеждали покупателей поступать так же[214].

Но в 40-е, когда у универмагов возникли трудности с наймом белых мужчин и женщин, некоторые из них стали назначать афроамериканцев на более заметные должности. «Лорд энд Тейлор» был в этом ряду одним из первых, приняв на работу в 1942 году четырех чернокожих продавщиц. В их числе была Руби Харрис, которую поставили на ответственный первый этаж продавать аксессуары для зонтов. «Увидев эту девушку, я едва не лишился дара речи, – написал Ричард Дайер, журналист из газеты “Афро-Американ”. – Она как две капли воды похожа на пленительную киноактрису и певицу Лену Хорн. Юная, хорошенькая, с обворожительной улыбкой. Я сразу понял, почему ее все так любят»[215].

К 1947 году афроамериканки работали уже в 14 крупнейших нью-йоркских универмагах[216]. Но в абсолютных цифрах их общее число оставалось довольно скромным. Из трех тысяч работников «Лорд энд Тейлор» лишь 135 были чернокожими. Причем универмаг ввел специальную расовую квоту – пусть и неофициальную, но все же. «Мне представляется справедливым, если человека принимают на работу по его квалификации, а не по цвету кожи… хотя, разумеется, с некоторыми ограничениями, – сказал Ричарду Дайеру один из топ-менеджеров. – Вполне естественно, что мы не хотим наводнять свой магазин цветными людьми, даже самыми квалифицированными»[217].

* * *

Пока тянулась Вторая мировая война, универмаги и модные издания все больше проникались «Американским обликом» Дороти. Вместе с тем крепли и позиции американских модельеров, благодаря возросшему во время войны патриотизму, а также из экономической целесообразности развивать отечественную швейную индустрию. В мае 1945 года журнал «Лайф» опубликовал многополосный, щедро проиллюстрированный фотографиями материал под названием «Что такое “Американский облик”?» Текст включал в себя интервью с Дороти, которая сказала, что это – «тот самый тип американской фигуры – длинные ноги, широкие плечи, тонкая талия, высокая грудь»[218]. Но «гвоздем» публикации были, несомненно, фотографии, размещенные по бокам вдоль интервью – по всей видимости, они должны были отражать саму суть этой эстетики – атлетичные и естественные модели, беззаботно позирующие на велосипеде в коротких шортах, или модели секретарского вида – в очках, с блокнотом в руке.

Армейский персонал, дислоцированный в далеких местах – от Тихоокеанского театра войны до Чехословакии, – изголодался как раз по такому «типично американскому корму», и отчаянно мечтавшие пообщаться с этими моделями солдаты завалили Дороти письмами. «Как насчет сделать одолжение одному из своих галантных, мужественных соотечественников в форме?!! – умолял ее некий морпех Уэлби Вуд, чьим объектом желаний стала цветущая модель 20 с лишним лет в кокетливой шляпке и с широкой улыбкой. – Пусть даже это немного не по делу. Пришлите мне имя и адрес, чтобы я смог ее разыскать, когда вернусь». Он был одним из многих десятков тоскующих по дому солдат-поклонников, писавших Дороти после той публикации. Лоренс Демарест, энсин[219] из Резерва ВМС, вздыхал по той же модели: «Мы насмотрелись на этих вырезанных из журналов девушек, и лично я от них устал». Ему хотелось подружку приземленную, основательную, и именно эта модель казалась ему похожей «на одну из тех девчонок с твоей последней пляжной вечеринки, или на твою пару в колледже на давнем, но незабвенном выпускном, или на ту, с которой ты весь отпуск прокатался на лыжах и коньках»[220].

Через несколько месяцев после статьи в «Лайф» головная компания магазина «Лорд энд Тейлор», холдинг, чей совет директоров целиком состоял из мужчин, снова повысил Дороти – на сей раз ее назначили президентом универмага. К этому давно шло, и решение приняли бы гораздо быстрее, будь Дороти мужчиной. Как бы то ни было, впервые за всю 109-летнюю историю «Лорд энд Тейлор» его возглавила женщина. Кроме того, не исключено, что Дороти стала еще и женщиной с самой высокой на тот момент зарплатой в Америке – 110 тыс. долларов в год (1,65 млн в сегодняшних ценах), хотя ее предшественник на этом посту все равно получал на 400 сегодняшних тысяч больше[221]. В новой статье о Дороти в «Лайф» вместо длинноногих красоток с белозубыми улыбками ведущее место заняло ее фото: в своем обычном темном, консервативном костюме она сидит за столом под громким заголовком – «Бизнес-леди № 1».

Мода – шпинат

Летом 1925 года свежеиспеченная выпускница Вассара[222] Элизабет Хоуз – за много лет до того, как Дороти включила ее в число первых модельеров, продвигаемых универмагом «Лорд энд Тейлор» в рамках кампании «Американский облик», приехала в Париж. На тот момент Хоуз была совсем неопытным новичком и с готовностью впитывала все, что касается мира французской моды. Тем утром она пришла на Фобур-Сент-Оноре, где ей предстояло работать в типичном парижском «копировальном ателье». Изготовление копий чужих фасонов процветало тогда не только на Седьмой авеню, оно считалось и бичом Парижа, где на мощенных булыжником боковых улочках было полным-полно мелких швейных мастерских, предлагавших «бюджетные» версии платьев от-кутюр.

В ателье, куда явилась Элизабет, делами заправляла миниатюрная мадам Доре, ушлая бизнес-леди, несказанно гордившаяся тем, что изготавливает подделку только в случае, если у нее в гардеробе имеется оригинал. Элизабет потянула на себя тяжелую, окаймленную камнем дверь, пересекла темный неприбранный подъезд и, поднявшись по винтовой лестнице, подошла к двери с фамилией хозяйки на большой медной табличке прописными буквами – DORET. Рядом висел гонг, но дверь стояла открытой, ее запирали, лишь если ждали, что вот-вот нагрянет полиция, ведь этот бизнес считался противозаконным. Копии мадам Доре могли купить только проверенные клиентки, те, за кого поручились уже испытанные люди. Если на пороге появлялась неизвестная женщина, ей показывали несколько простеньких собственных фасонов, скроенных на скорую руку, – они служили легальным прикрытием. А клиенток, заслуживших доверие, приглашали в небольшой салон, где демонстрировали доступные для копирования образцы высокой моды – костюм от Ланвен или платье от Вионне. Большинство образцов были незаконченными заказами в процессе изготовления, и клиентке предстояло сделать свой выбор, основываясь на этих полуфабрикатах или на набросках того или иного фасона.

Подделки мадам Доре были почти безупречны – материал, цветовая гамма, декор, все в точности повторяло оригиналы. Проработав в «копировальном ателье» несколько месяцев, Элизабет досконально изучила, как это все функционирует. «Я постепенно заслужила доверие и сделалась соучастницей их воровского бизнеса»[223], – написала она в книге воспоминаний под названием «Мода – это шпинат. Как победить ее рэкет». (Название книги отсылает к популярной в 1928 году карикатуре из «Нью-Йоркера». На рисунке девочка за обеденным столом недовольно смотрит в тарелку. «Это брокколи[224], милая», – говорит мать умоляющим тоном. «А по мне так это шпинат[225], – отвечает ребенок. – Так что ну его к чертям!»[226])

Оригиналы, которыми пользовалась мадам Доре, порой приобретались вполне легально, этим занимались ее подручные, включая Элизабет, которые, исполняя роль клиенток, заказывали платья у знаменитых кутюрье. Иногда оригиналы предоставляли постоянные клиентки, чей гардероб состоял в равной мере из подлинников и подделок, взамен они получали скидку при заказе очередной копии. Источником оригиналов также служили любовницы известных модельеров, и одна из них была в числе лучших поставщиц. Поскольку приток новых моделей происходил непрерывно, сама мадам Доре делала на этом левый бизнес, сдавая их напрокат коллегам из других таких же мастерских.

И наконец, еще один важный поставщик: американские закупщики. Отправляясь во Францию по заказу фабрик или универмагов, они прибегали к помощи своих местных коллег, закупщиков-«резидентов»: те доставали билеты на модные показы, обеспечивали доступ на разные мероприятия, содействовали организации транспортировки товара в Америку. Элизабет как-то раз лично участвовала в одном из трюков, где фигурировали местный «резидент», бобровая шуба и несколько платьев от Шанель. Мадам Доре тесно дружила с мадам Эллис, американкой, уже много лет работавшей в фирме парижского закупщика. «В свои примерно пятьдесят пять она обладала более чем привлекательной внешностью и острым умом, – писала Элизабет. – А если ума на что-то не хватало, она компенсировала недостачу опытом». Однажды мадам Доре попросила Элизабет надеть бобровую шубу и отправила ее в офис мадам Эллис. «В Париже меховую шубу на рабочем человеке можно увидеть нечасто. Как оказалось, моя обладала особой ценностью». В кабинете, кроме мадам Эллис, никого не было, она сидела среди огромной груды коробок от Шанель. «Мы поспешно вскрыли коробки и вытряхнули платья из их шелковистых бумажных оберток», – вспоминала Элизабет.

– Засунь их под шубу, – поторапливала мадам Эллис, – и верни как можно скорее[227].

Элизабет в раздувшейся от добычи шубе стремглав бросилась вниз по лестнице, запрыгнула в такси, вбежала через черную лестницу в ателье и выгрузила трофеи на пол кладовки мадам Доре. «Швеи уже разошлись по домам. Но закройщицы ждали. Они схватили платья и тщательно, один в один, скопировали выкройки, пока я делала наброски. Мадам Доре с еще большей тщательностью изучила каждый шнурок, сделала пометки на местах для пуговиц, местах для поясов, отрезала по крошечному кусочку ткани со швов и еще раз просмотрела результат работы». Когда все было готово, «у нас появилось шесть или семь новых “шанелей”». Элизабет запихнула платья обратно под шубу, поймала на улице такси и помчалась к поджидающей ее мадам Эллис. Закупщица аккуратно упаковала платья в ту же бумагу, уложила их в коробки, «и отправились они себе в Нью-Йорк по морям, по волнам»[228].

Карьера Элизабет как художницы по контрафакту на этом не завершилась. После недолгой «стажировки» у мадам Доре она подрядилась делать наброски для одного американского фабриканта. «В те годы, когда я работала в Париже, – писала она, – служебные обязанности американских закупщиков были крайне просты. Если занимаешься закупкой дорогих французских фасонов для их массового производства в Штатах, то ты тащишь все, что плохо лежит, а деньги платишь только там, где без этого не обойтись». «Практически у каждого крупного закупщика была своя художница, которую он брал с собой под видом ассистентки на первые показы того или иного кутюрье. Ее реальная работа состояла в том, чтобы детально запомнить как можно больше фасонов, а потом составить по памяти наброски, которые закупщик увезет в Нью-Йорк, где на их основе сделают копии»[229].

Делать эти наброски – отнюдь не простая задача. Начать с того, что во время показа рисовать было не на чем. Зрителям вручали программки с номерами и названиями моделей. Разглядывая наряды дефилирующих мимо них манекенщиц, закупщики отмечали в программке то, что их заинтересовало. На выходе они сообщали отмеченные номера продавщицам, которые договаривались с ними о времени, когда можно прийти еще раз посмотреть отобранные варианты и оформить заказы. Художница должна была ухитриться тайком сделать в программке кое-какие заметки, надеясь, что ее не поймают – ведь в противном случае ее больше туда не пустят, – и прощай, карьера. «Все модные дома прекрасно знали, что каждый восьмой зритель на показе составляет наброски, – писала Элизабет. – Эти художницы, как правило, молоды» и «одеты не особо изысканно. У художницы – особый, фотографический взгляд на платье, его образ запечатлевается у нее в памяти, и поэтому заметки в программке значат для нее не так уж и много»[230]. Модные дома поменьше обычно терпели художниц и смотрели на них сквозь пальцы, но крупные кутюрье безжалостно следили за соблюдением правил.

И, наконец, важнейший аспект ремесла – зрительная память. На одном из ее первых показов на новом месте работы – его проводил модный дом Преме – Элизабет сидела между двух закупщиц, которые работали на ее босса, того самого американского фабриканта. «Всякий раз, когда одна из двух хотела получить набросок какого-нибудь фасона, она пихала меня локтем, и я, не отрываясь, принималась разглядывать платье, пока манекенщица не сделает финальный заход и не вильнет напоследок бедром… После этого я изо всех сил старалась ни на что больше не смотреть до следующего тычка в ребра»[231]. Элизабет делала в программке стенографические заметки по каждому заказанному ей платью, и, как только просмотр заканчивался, она, стараясь удержать в голове теснящиеся там образы, ныряла в первое же такси. Вернувшись к себе, она осушала стакан молока вместо обеда и принималась за наброски по заметкам. «Потом – снова такси, и – к половине третьего – в дом Ланвен. После Ланвен – опять к Преме, где нужно быть в пять, чтобы, пока закупщицы оформляют пару платьев, еще раз взглянуть на те, что им понравились. К семи я снова дома, чтобы подкорректировать наброски платьев Преме и нарисовать те, что были у Ланвен. В половине восьмого – снова бежать, захватив все сделанное за день. Если не застану закупщиц, пока они наряжаются перед веселым вечером, то уже их не найду»[232].

В 20-е годы модные показы чаще всего продумывались до мелочей. Показы у Жана Пату, например, «проходили в просторных залах, изящно декорированных Луи Как-его-там[233] и битком набитых покупательной способностью всего мира, – писала Элизабет»[234]. «Мы сидели спиной к длинным, наглухо задраенным окнам. Снаружи – безмятежная Вандомская площадь. Внутри – пелена табачного дыма, постепенно густевшая над реками изысканности Пату, его новых цветовых гамм, его шампанского»[235].

А вот показы у Шанель, «которые в течение десятилетия оставались “боевым кличем” мира моды», были самыми эксклюзивными. Лишь два маленьких салона, число билетов ограничено, шансы попасть – только у крупнейших закупщиков. «Мы проходим, шляпки набок, пальто едва накинуты на плечи, – вспоминала Элизабет. – Пробираемся через толпу вопящих мужчин и женщин, заполняющих своими стенаниями всю рю-Камбон. А орут они потому, что им не досталось билетов, но Шанель непреклонна». У Пату шампанское бьет ключом, зрители свободно фланируют туда-сюда, общаясь между собой – не то, что у Шанель, где никаких напитков и никакой дружеской болтовни. «Там лишь высоченные продавщицы в каждом углу, ледяным взглядом надзирающие за зрителями, одинаково подмечая и каждую серенькую художницу, и каждую закупщицу в норковой шубе. Никаких программок, где можно хоть что-то записать. Лишь клочок бумаги. И никакой возможности долго разглядывать манекенщиц. Они мгновенно влетают и вылетают». Показ у Шанель, – писала Элизабет, – это «упражнение, требующее высшего напряжения умственных сил. Стоит сделать карандашом больше движений, чем необходимо для написания цифры, над твоим плечом тут же кто-то наклоняется и выхватывает бумажку прямо у тебя из руки»[236].

У Шанель сразу после показа закупщики, толпясь и работая локтями, направляются прямиком к чопорным высоким продавщицам, умоляя пропустить их в шоурум первыми. В шоуруме – сумасшедший дом. «Одежда валяется вялыми грудами на стульях. Снующие вокруг взмыленные продавщицы просят своих ассистенток разыскать – ради всего святого – № 234. Стоит кому-нибудь услышать, что разыскивается № 234, как все до единого присутствующие в ту же секунду начинают тоже его хотеть». Закупщицы Элизабет отводят ее в примерочную, одна остается у дверей на страже, а другая – отправляется добывать наряды. Уютно устроившись вне царящего вокруг хаоса, Элизабет каждые пару минут получает очередное платье для зарисовки. Оперативно сделав набросок, она возвращает платье закупщице, которая у дверей. «В итоге у нас – почти вся коллекция. Окрыленная успехом, одна из закупщиц начинает распихивать образцы по карманам своей норковой шубы. Другая тем временем отрывает по кусочку бахромы со всех платьев, на которых она есть, чтобы потом материал скопировали в Нью-Йорке. В довершение ко всему одна из них крадет пояс от какого-то платья»[237]. Вскоре после этого у Шанель запретят брать пояса в примерочную.

Художественная карьера Элизабет – вместе с жизнью в Париже – завершилась с разоблачением ее трюков. «Однажды летом 1926 года – это был уже мой третий и последний сезон зарисовок – мы с закупщицами договорились встретиться на показе у сестер Миллер», – писала она. «Сестры Миллер» раньше были «копировальным ателье», но на тот момент уже занимались оригинальным моделированием. Элизабет прибыла немного раньше времени. «Стоило мне войти, они все поняли с первого взгляда, – вспоминала Элизабет. – “Извините, но мы не можем вас впустить”. “Вы совершенно правы”, – сказала я в ответ и ушла с ощущением, будто у меня гора с плеч свалилась»[238]. После этого она совершила велосипедный тур по французской глубинке, отдохнула в Италии и, решив покончить с модными набросками, отчалила в Нью-Йорк.

Глава 7

Джеральдина в «Гламуре»

Джеральдина Штутц – стройная девушка 23 лет, ростом 168 см, с огромными карими глазами и густыми волосами, уложенными замысловатой волной, – застыла в нервном ожидании, устремив взгляд в пол и выпрямившись.

– Дорогая, ты еще слишком юна, – произнесла главный редактор журнала «Гламур» Элизабет Пенроуз Хоукинз. – Да и опыта маловато.

Разговор происходил в 1947 году в кабинете Хоукинз, расположенном в одном коридоре с редакцией «Вог», на 19-м этаже небоскреба на Лексингтон-авеню, в штаб-квартире издательского дома «Конде Наст». Джеральдина пару лет назад окончила колледж и с тех пор без перерывов трудилась на младших редакторских должностях журналов про кино. Правда, то – кино, а это – мода. Но работа в «Гламуре» – это мечта!

Пусть Джеральдине недоставало опыта, зато в ней чувствовались не свойственная ее возрасту уверенность в себе и явный талант.

– Ладно, я все равно тебя беру, – неожиданно заключила Хоукинз, утвердительно кивнув, – у тебя есть стиль, а это – единственное, чему мы не можем научить[239].

Джеральдина не верила своему счастью. «Я ни шиша не смыслила в модном бизнесе, – рассказывала она. – В Нью-Йорке я адаптировалась, воображая, что Ист-Ривер – это как чикагское озеро Мичиган»[240].

Выросшая в северных районах Чикаго Джеральдина, плод долгих лет строгого католического воспитания, довольно быстро нашла жилье в Вест-Виллидж[241], в квартире с соседками, и сразу решительно окунулась в городскую жизнь и в свою работу. Ее обязанности в «Гламуре» на посту младшего редактора состояли в сборе информации об аксессуарах и обуви для модного раздела. Первые нью-йоркские месяцы Джеральдина посвятила, как она это называла, «сафари» – прогулкам по авеню и боковым улицам Манхэттена, где разглядывала витрины или заходила в магазины, выискивая «предметы мечты каждой работающей девушки… которые она может себе позволить»[242].

«Гламур» издавался с 1939 года. Со слоганом «Для работающей девушки»[243], он был адресован молодым женщинам вроде Джеральдины – образованным, в основном белым, с энтузиазмом начинающим карьеру. Маятник женского трудоустройства в очередной раз качнулся в обратную сторону: период светлых перспектив, открывшихся в 20-е годы, уступил место Великой депрессии с ее ограничениями, но начавшаяся потом война создала на рынке вакуум, который заполнял растущий приток работниц. Кроме того, развитие информационных технологий подстегнуло спрос на офисных и канцелярских служащих, и женщины с полным средним или высшим образованием – число которых увеличивалось – имели необходимые для подобной работы навыки и умения. Опять же, сделалась широкодоступной сложная бытовая техника, те же стиральные машины, и это облегчило жизнь женщинам, которые хотели и зарабатывать, и вести домашнее хозяйство. «Гламур» во множестве публиковал колонки с рекомендациями, как правильно вести себя на собеседовании, как украшать дом, если живешь самостоятельно, или какие блюда можно состряпать на скорую руку после долгого рабочего дня в офисе. Сохранение баланса между личными отношениями и работой, путевые заметки, помогающие решить, где провести двухнедельный отпуск, огромное число фотоматериалов, иллюстрирующих все что угодно – от бюджетного офисного наряда до модных, но функциональных причесок, – все это заполняло страницы журнала под руководством Хоукинз.

Война постепенно уходила в прошлое, атмосфера 50-х годов все явственнее воцарялась в обществе, и «Гламур» стал эпицентром дискуссий, посвященных работе женщин вне дома. Регулярно выходили спецвыпуски «Карьера», и в самом журнале публиковались материалы на эту тему – такие как, например, статья «Кто незаменим для босса?», героинями которой были ассистентки известнейшего журналиста Эдварда Марроу и композитора Хоги Кармайкла. В другой статье – «Замужняя женщина в офисе, домохозяйка с двумя детьми: чья работа тяжелее?» – приводились размещенные рядом распорядки дня обеих женщин, а сопровождавшее текст фотоэссе иллюстрировало хлопоты, наполняющие их типичный день.

Редакция даже организовала в своих манхэттенских помещениях специальный конференц-зал и библиотечку, где были брошюры по вопросам карьеры, справочные материалы по женскому трудоустройству. Если женщина не могла прийти лично, она могла прислать свои вопросы в письменном виде и получить совет[244]. «Работа сегодня – это не просто недельная зарплата, а гарантия нашей уверенности в себе, – писала Хоукинз. – Работа перестала быть тем, чем занимаются “от нечего делать”, перестала быть временным заработком до замужества или утомительным способом пополнить бюджет. Работа – это то, в чем девушка должна уметь ориентироваться не хуже, чем на дороге домой в темноте»[245].

Со своими служебными задачами в «Гламуре» Джеральдина справлялась прекрасно. Она интуитивно понимала читательницу – ведь сама такая же – и обладала острым чутьем редактора модного отдела. В ее обязанности входило подыскивать иллюстраторов, которые будут оформлять материалы, и выстраивать работу с ними. Самым знаменитым из иллюстраторов Джеральдины был ее ровесник Энди Уорхол, выпускник школы искусств, который в 1949 году нарисовал в «Гламуре» свою первую иллюстрацию с туфлями[246] – к материалу под названием «Путь наверх: гуляем в “лодочках”», который редактировала Джеральдина. Используя теплые коричневые тона, Уорхол изобразил туфли разных фасонов на приставных лестницах, пересекающих журнальную полосу под разными углами. За модной рубрикой в том номере следовали две «параллельные» статьи – «Успех в Нью-Йорке – это тоже работа» и «Успех дома – это тоже карьера», и Уорхол нарисовал для них такие же коричневые тонкие стремянки, только вместо туфель – сидящие на ступенях молодые женщины, а сами лестницы уходят ввысь за небесную линию Нью-Йорка. Уорхол «объявился прямиком из глуши с портфолио подмышкой», – вспоминала Джеральдина их первую встречу[247]. «Энди – в самых разных смыслах – возник из ниоткуда. И в этом вся прелесть»[248]. Уже уйдя из «Гламура», Джеральдина давала Уорхолу заказы для своей новой работы, и так продолжалось до тех пор, пока он не стал слишком знаменит, чтобы ограничивать себя одними туфлями.

Джеральдина время от времени и сама сочиняла для «Гламура» тексты, подписывая их псевдонимом «Джерри». Но вскоре оставила эту привычку, когда ее стали засыпать письмами, адресованными «мистеру Джерри Штутцу», включая приглашения присоединиться к мужской попойке в узком кругу. Особенно она любила рассказывать о важной роли аксессуаров, о том, как дерзкой расцветки шарф или кожаный поясок могут оживить старый, поношенный наряд. Лучшие аксессуары, – писала она, – это не «спонтанные ненужные покупки, а адаптивные и уместные предметы, каждый из которых своим характером, своим цветом идеально подходит к ее [владелицы] одежде, к ее образу жизни». Умение выбрать подходящий аксессуар – это «шестое чувство, присущее любой элегантной женщине», – утверждала Джеральдина. Именно такой женщине «ее лучшая подруга или кавалер говорят: “Ты выглядишь великолепно!” – что на самом деле означает: “Чудесный костюм!”»[249]. Эти восклицания всегда можно было бы адресовать и самой Джеральдине. По сути дела, вверх по карьерной лестнице ее двигало именно «шестое чувство», и со временем у нее подобрался собственный «фирменный» набор аксессуаров: на голове – тюрбан, запястья увешаны громкими браслетами, начинавшими звенеть, когда она жестикулировала, и все это в сочетании с театральной манерой речи.

* * *

Джеральдину и ее сестру Кэрол, на четыре года младше вырастила мать. Они считались семьей среднего достатка и жили в Эванстоне, приличном пригороде Чикаго на берегу озера Мичиган – в среде, максимально далекой от мира высокой моды. Отец девочек, кровельщик Александр Гамильтон Штутц по прозвищу Задира, ушел от них, когда Джеральдина была еще подростком, и их мать Эстелла почти никогда о нем не говорила[250]. Набожная католичка, она до замужества служила в компании «Дюпон». «Я знаю, что у нее в подчинении было двенадцать человек, – рассказывала Джеральдина, – но больше мне ничего не известно. Сейчас мне ужасно жаль, что я никогда не расспрашивала мать о тех временах, когда она работала»[251]. Выйдя замуж, Эстелла ушла из «Дюпон». Но, столкнувшись с необходимостью поднимать дочерей в одиночку, устроилась к местному врачу отвечать на звонки. Она всегда держалась – и в этом Джеральдина пошла в мать – подчеркнуто достойно, обладала безупречными манерами, следила за собой. Каждое утро она перед работой облачалась в костюм, маникюр был неизменно аккуратен, волосы – идеально уложены. «У нее была выправка, словно к спине привязали шест», – вспоминает сегодня племянник Джеральдины Мэтью Хопкинс. «Бабушка была само совершенство, – добавляет его сестра Марта, – для своей работы она определенно одевалась чересчур нарядно»[252].

Эстелла копила, чтобы отправить Джеральдину с Кэрол на учебу в школу при монастыре Святой Схоластики, сравнительно недалеко от Эванстона. В старших классах Джеральдина хорошо успевала и проявила себя целеустремленной ученицей, добивающейся признания. Она активно участвовала в разных кружках и – как вспоминает одна из ее школьных подруг – «всегда и везде хотела быть президентом»[253]. Их класс оканчивал учебу в 1941-м, и в выпускном альбоме, за подготовку которого отвечала Джеральдина, одноклассницы рядом с ее фотографией приписали: «Ее энергичность выдает в ней лидера» и «Дипломат 41-го года». После выпуска она получила стипендию в чикагском женском католическом колледже Мундалайн, где планировала заниматься театральным искусством, чтобы потом отправиться в Нью-Йорк и выступать на Бродвее. Но, увидев, что ей достаются лишь мелкие роли, да и те нечасто, и будучи реалистом, Джеральдина решила переключиться на журналистику. Если Бродвей ей не светит, – рассуждала она, – то, может, новое занятие приведет на Манхэттен. Джеральдина многое переняла у матери – слабость к хорошей одежде, повышенное внимание к личным границам, – но консерватизм Эстеллы в это число не входил. Близко познакомившись с актерским и литературным ремеслом, Джеральдина отвернулась от своих католических корней, которые теперь считала вредной, подавляющей личность догмой.

Первая встреча Джеральдины с модной индустрией состоялась в 1945 году. На последнем курсе ей как президенту студсовета колледжа поручили организовать ежегодный благотворительный показ моды. Для этого она арендовала банкетный зал в одном отеле и как-то уговорила руководство универмага «Маршал Филдз» пожертвовать одежду. В роли моделей выступали студентки, а Джеральдина была не только в их числе, но ей предстояло еще и открывать шоу. Репетиция прошла без сучка без задоринки, участницы лихо вышагивали по подиуму в своих стильных нарядах. За несколько часов до начала гостиничные сотрудники пожелали, чтобы подиум сиял, и надраили его воском. Они хотели как лучше, но пол в результате сделался опасно скользким. Выходя к аудитории, Джеральдина не успела ступить и пары шагов, как потеряла равновесие и рухнула прямо на спину. «Я в нее буквально свалилась, – рассказывала она, имея в виду моду и свой первый опыт знакомства с ней. – Обведя глазами 500 застывших в ужасе зрительниц, я приняла верное решение. В этой ситуации можно было или разрыдаться, или расхохотаться, и я выбрала последнее»[254]. Невзирая на неудачный старт, Джеральдина начала подрабатывать моделью в «Маршал Филдз» и сделалась неизменной участницей модных показов универмага, представляя студенческую одежду.

Она буквально заболела модой и, с отличием окончив Мундалайн, влилась в многотысячную толпу студенток и выпускниц, которые, надеясь сделать карьеру в модной журналистике, отправили свои работы на Prix de Paris, ежегодный конкурс журнала «Вог», куда победительниц приглашали на заветную стажировку. В их числе в свое время была и юная Жаклин Ли Бувье[255]. При столь высокой конкуренции Джеральдина осталась без наград, но зато она попалась на глаза Мэри Кэмпбелл – будучи когда-то личным секретарем основателя «Конде Наст», она на тот момент возглавляла кадровое управление компании. Мэри попросила Джеральдину не пропадать из поля зрения.

Выпустившись из колледжа, Джеральдина устроилась в фильмотеку, которая подбирала и сдавала фильмы напрокат тем, кто хочет развлечь гостей на вечеринке. Выполняя один из первых своих заказов для какого-то пафосного раута, она остановила выбор на черной комедии 1937 года «Ничего святого» с Кэрол Ломбард в роли юной сумасбродки, которая притворяется, будто скоро умрет. Устроителю раута комедия показалась несмешной, и Джеральдину уволили. Но зато, благодаря этой строчке в резюме, она нашла работу в Нью-Йорке, получив место редактора отдела моды в группе журналов о кино. Проработав несколько недель на Манхэттене, Джеральдина вспомнила свою знакомую в «Конде Наст» – и вот она уже в «Гламуре» вживается в космополитический образ жизни, к которому так стремилась.

* * *

Работа в «Гламуре» свела Джеральдину с человеком, который станет для нее почти отцом. Макси Джармен возглавлял «Дженеско», крупный обувной конгломерат, созданный им на базе мелкой фирмы, доставшейся в наследство от отца. Рыжеватый, с неизменной дружелюбной улыбкой, Макси жил в Нэшвилле, вел службы для членов Южной баптистской конвенции[256], был убежденным республиканцем, состоял в обществе трезвости. Он был чужаком как на Седьмой авеню, в мире швейного производства, так и среди модных магазинов Мэдисон-авеню. Макси любил начинать собрания акционеров молитвой, а в годовых отчетах то и дело поминал Всевышнего. Джеральдине, которая в «Гламуре» специализировалась на обуви и аксессуарах, доводилось общаться с Макси довольно часто. Поскольку от католичества она отреклась, то запросто могла выпить с друзьями, с большим энтузиазмом курила и открыто разделяла взгляды либералов, но Макси ей нравился. Несмотря на огромную разницу во взглядах, они почти всегда находили общий язык, когда речь заходила о делах торговли.

Джеральдина работала в «Гламуре» уже седьмой год, приобретая все больший авторитет в отрасли, когда Макси вдруг сделал ей неожиданное предложение. Он купил обувную производственную фирму «И. Миллер» и хотел, чтобы Джеральдина заняла должность координатора по вопросам моды ее оптового подразделения. Джеральдина отнеслась к идее скептически – мол, у нее нет никакого коммерческого опыта. Макси настаивал, заверяя, что для успеха на новом поприще ей не потребуется ничего, кроме тех навыков, которые она успела отточить в «Гламуре». У него был талант интуитивно определять сильные стороны человека еще до того, как тот сам их увидит. «Зачем пытаться сделать людей сильнее там, где они слабы, – любил говаривать он, – если можно использовать силу, которая у них уже есть?»[257] Пытаясь заставить Джеральдину взглянуть на его предложение под другим углом, он сосредоточился на ее природных лидерских способностях. Сколько раз ее выбирали президентом класса в школе? (Несколько.) Выступала ли она редактором выпускного альбома? (Галочка.) Может, ей приходилось быть старостой общины? (Ответ утвердительный.) Джеральдина никогда раньше не смотрела на себя с этой стороны. «Мне в голову не приходило, что все это можно расценивать как подготовку к работе в мире бизнеса», – рассказывала она. Джеральдина всегда была той, кто следует правилам, а не «генератором идей». «Как и почти все молодые женщины с подобной биографией и образованием, я выполняла исключительно то, что просят, и ничего кроме»[258].

Со временем уговоры Макси сыграли свою роль, и Джеральдина стала проникаться идеей бросить «Гламур» и уйти к нему. Но тут еще дело в том, что ей понадобились деньги – причем много денег. Незадолго до того она получила страшный удар, связанный с ее здоровьем. Ей диагностировали рак матки и сделали гистероэктомию, лишив возможности иметь детей. Такое нелегко принять, ведь ей не исполнилось еще и тридцати. «Было очень трудно осознать, что я не смогу родить», – сказала она позднее, хотя в публичных интервью почти никогда не вспоминала о том периоде жизни[259]. Пытаясь как-то облегчить горечь утраты, Джеральдина решила прибегнуть к помощи психоаналитика. «В какой-то момент я почувствовала, что совсем не справляюсь – мне требовалось все больше времени на то, чтобы просто повязать шарф. Меня это напугало до смерти»[260]. Терапия стоила дорого, а у Джеральдины все доходы состояли лишь из зарплаты редактора в модном журнале, а вы представляете, сколько там платили. «Я взяла тысячу долларов в долг и стала посещать сеансы, – рассказывала она, – я очень нуждалась в деньгах. В редакции я требовала, чтобы мне дали дополнительный штат, увеличили объем работы и утроили зарплату. Но они только кивали в ответ – мол, да-да»[261]. Макси согласился платить Джеральдине 40 тыс. в год (400 тыс. в сегодняшних ценах), сделав ее самой высокооплачиваемой женщиной в производстве потребительских товаров – впрочем, а были ли вообще другие женщины в этой отрасли? «В кругу ее друзей зарплата мисс Штутц – любимая тема для обсуждения за обедом», – писала «Нью-Йорк Таймс». Когда ей задали этот вопрос на интервью, Джеральдина вспыхнула. «Мне платят весьма и весьма неплохо», – ответила она[262].

В 1954 году Джеральдина перешла в «И. Миллер», с радостью погрузившись в новую работу, которая помогала отвлечься. В компании она занималась всем, что было так или иначе связано с модой, а в 50-е годы – когда жесткая экономия военных лет сменилась выросшим благосостоянием – модных тенденций в обувном секторе было хоть отбавляй. Одним из главных источников вдохновения служил блестящий ореол Голливуда, родивший главный хит – остроносые туфли на «шпильках», – вместе с новыми материалами, включая, например, лаковую кожу. В те времена важное место стала занимать подростковая мода, а вместе с ней – двухцветные кожаные туфли и лоферы. Редакторское чутье делало Джеральдину идеальным специалистом для этой должности. «Продается не удобная женская обувь, а модная», – говорил ей Макси, предоставив полную свободу действий и хороший бюджет. Успехи Джеральдины в оптовом бизнесе столь его впечатлили, что уже через год он повысил ее до вице-президента, в ведении которого были 17 обувных магазинов «И. Миллер». Под ее началом работали 200 человек, в основном мужчины. «Поначалу они не увидели в моем назначении ничего хорошего, – рассказывала она о своих подчиненных, – но это практичные ребята. Если бизнес идет лучше, то и ты им больше нравишься»[263]. Джеральдина тестировала новые идеи – например, расширение ассортимента сопутствующих товаров, а также перчаток, поясов и прочих аксессуаров, бесплатно выдававшихся тем, кто совершил покупку. В результате продажи сети выросли на 20 процентов.

В послевоенные годы царило повсеместное слияние компаний, и торговля не была исключением. Макси хотел превратить «Дженеско» в одного из основных игроков на рынке, и скупал обувные фирмы десятками. Его бизнес сделался настолько крупным, что Министерство юстиции сочло компанию монополией, подрывающей конкуренцию в отрасли. Это вынудило Макси изменить стратегию, и он принялся инвестировать в универмаги. К 1957 году активы «Дженеско» оценивались в 230 млн долларов (2,4 млрд в сегодняшних ценах), включая участие в целом ряде компаний – от «Бонвит Теллер» до «Тиффани». В число приобретений Макси за тот год вошел и проблемный старомодный универмаг «Генри Бендель».

* * *

«Генри Бендель» некогда считался одним из самых фешенебельных нью-йоркских магазинов – изысканное пространство, где кинозвезды присматривали себе платья перед премьерами, а молоденькие аристократки с фамилиями Уитни или Вандербильт подбирали наряды для предстоящего первого бала. Основатель – собственно Генри Бендель – родился во франкофонной части Луизианы, примерно в 150 милях от Нового Орлеана, где у его отца был галантерейный магазин. Окончив иезуитский колледж в расположенном неподалеку приходе Сен-Ландри, Бендель отправился в Нью-Йорк. На рубеже веков, когда город преображался в важную метрополию, он поселился там и в 1897 году открыл небольшую лавку на Восточной 9-й улице, где продавал импортные или сделанные на заказ элегантные дамские шляпки. Постепенно он расширил бизнес, включив в ассортимент вечерние платья и прочие элитные наряды. Он часто ездил в Париж для закупок и, благодаря легкому французскому акценту и безупречному вкусу, сумел обзавестись преданными поклонницами из числа самых разборчивых светских дам Нью-Йорка.

«Для меня на свете нет ничего слишком дорогого, слишком редкого, ничего, что было бы невозможно достать, если это нужно привезти в Нью-Йорк, дабы украсить фигуру американки», – сказал Бендель в 1914 году, давая интервью для «Вименз Уэр»[264]. Темные, расчесанные на пробор волосы, черные выразительные глаза – Бендель был умным и проницательным экспертом по части женской фигуры. Его перу принадлежали колонки в журнале «Харперс Базар» на разнообразные темы – от непрактичности юбок с фижмами до советов дамам в годах – как оценить особенности своего телосложения, прежде чем надеть модную новинку. Еще он писал для разных газет о самых ходовых в текущем сезоне мехах или о том, какая шляпа лучше для езды в экипаже.

Многочисленные публикации создали ему общенациональную репутацию арбитра моды. К 1907 году его фирма «выросла» из магазинчика в первом этаже дома по Восточной 9-й и переместилась на фешенебельную Пятую авеню, а потом, в 1912-м – на этот раз уже окончательно – в дом 10 на Западной 57-й. Генри Бендель стал одним из первопроходцев, рискнувших переехать так далеко от центра. В то время это был район жилой застройки с домами богатейших людей Нью-Йорка, известный также отелем «Плаза». Число коммерсантов, разглядевших в тех местах огромный потенциал, было поначалу невелико, но в течение следующих нескольких лет их примеру последовали и другие. В итоге на 57-й улице между Пятой и Шестой авеню пооткрывалось столько магазинов, что квартал стали называть нью-йоркской Рю-де-ла-Пэ – в честь известной торговой улицы Парижа. «Генри Бендель», тем временем, стал известен как самый крупный и эксклюзивный магазин платьев и шляп в Нью-Йорке: в его штате насчитывалось 1100 работников и работниц, и он, по данным «Вименз Уэр», «держал счета некоторых богатейших модниц города»[265].

Магазин Бенделя кроме всего прочего считался чудом технологии. Освещение в его рабочих помещениях было спроектировано так, чтобы давать яркий свет, не отбрасывая тени, а в подвалах, где хранились меха, по всем четырем стенам шли охладительные трубы, поддерживающие идеальную для хранения мехов температуру 18 °С. «Генри Бендель» предлагал исключительно роскошные, дорогостоящие вещи, и даже ценники были выполнены в изысканном стиле. Благодаря высоким ценам универмаг мог позволить себе раз в полгода проводить распродажи остатков, которые приобрели огромную популярность. На массовые распродажи Бенделя стекались толпы покупателей, которым не терпелось порыться на стеллажах с образцами высокой моды по доступным ценам с огромной скидкой (подобный ажиотаж творился на известных складских распродажах универмага «Барниз», но только десятилетиями позднее). Возле магазина царила такая суматоха, что все автомобильное движение на 57-й улице полностью замирало, и Бенделю приходилось в эти дни ради удовлетворения спроса открывать магазин в семь утра.

Бендель был известен своим обыкновением проводить весь день в магазине, где он ходил по залам, тесно общался с персоналом, лично обслуживал важных клиентов. Он стремился обеспечить долговечность своего детища, хотел, чтобы магазин продолжал работать и после его смерти, и поэтому в 1923 году принял нестандартное для тех времен решение – распределить 45 процентов акций универмага общей стоимостью 1,8 млн долларов (30 млн в сегодняшних ценах) среди работников – портных, шляпниц, продавщиц. Долю в капитале получили сотрудники с большим стажем – на них как с неба свалились по 25 тыс. долларов (свыше 400 тыс. сегодня) на человека. «Моя цель, – объяснял Бендель, – с одной стороны, увековечить магазин, а с другой – вознаградить сотрудников за их верную службу, благодаря которой развивался этот бизнес». Он не планировал уходить на покой. «Многие фирмы наслаждаются своей золотой порой, а потом разоряются. Надеюсь, эти акции поддержат заинтересованность наших сотрудников в том, чтобы магазин работал всегда»[266].

Это был дальновидный шаг, поскольку всего десять с небольшим лет спустя, в 1936 году, 69-летний Бендель умрет от сердечного приступа в своем доме на Парк-авеню. Он был вдовцом – его супруга скончалась еще в прошлом веке[267] – и делил кров с Абрахамом Бикманом Бастедо, вице-президентом и казначеем компании, с которым они проработали бок о бок более 30 лет. В завещании Бендель назвал Бастедо «преданным сотрудником» и оставил ему 200 тыс. долларов (4,2 млн в сегодняшних ценах) вместе с половиной собственных акций универмага, а также предоставил ему право пользоваться своим поместьем в Стэмфорде, Коннектикут[268]. Бастедо занял место Бенделя в кресле руководителя, но он не обладал визионерскими талантами своего друга. Магазин начал утрачивать популярность, и через несколько лет после кончины его основателя «Нью-Йорк Таймс» назвала «Генри Бендель» «старым консервативным заведением», продвигающим своими товарами «скорее классовые различия, чем так называемый “высокий стиль”»[269].

Бастедо умер в 1953 году, его похоронили рядом с Бенделем в Валгалле, штат Нью-Йорк. Будущее универмага было туманным, пошли слухи о скорой продаже. В 1955-м магазин впервые за свою историю перешел в новые руки, и пару лет спустя вновь сменил владельца, которым на сей раз стал наш Макси Джармен, исполненный уверенности, что он сможет изменить судьбу «Генри Бенделя» и вернуть ему позиции одного из главных заведений нью-йоркского бомонда. И он уже точно знал, кому под силу совершить этот подвиг, – молодой женщине, бывшему редактору отдела мод, которая умеет спрясть из соломы золото.

Глава 8

У Гортенс появляется соперница

Однажды весной 1937 года Сальвадор Дали провел ночь без сна, оформляя витрины «Бонвит Теллер». Он взял старый восковой манекен, одел его в неглиже из нескольких кокетливых зеленых перьев и в белокурый парик с жучками в волосах, а по щекам пустил кровавые слезы. Получившуюся фигуру он поставил так, как будто она собирается ступить в стоящую тут же алюминиевую ванну на львиных лапах, которую он покрыл мехом персидского ягненка и наполовину наполнил грязной водой. Из глубин жижи торчала сотня рук с зеркальцами, отражавшими лицо манекена. Дали назвал эту витрину «День», она, по замыслу художника, иллюстрировала древнегреческую притчу о Нарциссе и о том, какие несчастья сулит излишнее самолюбование. В соседней витрине, которая получила имя «Ночь», еще одна женщина-манекен распростерлась на кровати, укрытая черной атласной простыней. Изголовье кровати было выполнено в форме индийского буйвола, или, точнее, по словам самого Дали, «отсеченной головы и грубых копыт буйвола-сомнамбулы, ослабленного тысячелетним сном», а матрас якобы горел или, как выразился художник, изображал «тлеющие угли вожделения»[270].

Протрудившись 12 часов над сюрреалистическими образами, Дали вернулся в свои апартаменты в отеле «Сент-Мориц», где тут же забылся сном. «Бонвит Теллер» тем временем, открыв с утра двери и витрины, сразу столкнулся с бесконечной чередой жалоб от клиентов и просто прохожих, которые сочли новое оформление возмутительным и непристойным. К двум часам дня руководство магазина устало отвечать на всю эту критику и решило заменить полуголую героиню из экспозиции «День» традиционным манекеном, одетым в обычный костюм. К четырем Дали проснулся и пошел прогуляться к расположенному в паре кварталов универмагу, чтобы посмотреть на плоды своих трудов. Обнаружив замену, темпераментный художник осатанел от ярости. Он бросился на 11-й этаж и ворвался в кабинет Сары Пеннойер, директора по рекламе – той, что написала «Полли Такер». Там на смеси французского с испанским Дали громогласно возмущался, что ему заказали «произведение искусства» и что он отказывается «иметь отношение к примитивному оформлению витрин»[271]. Гортенс, которая при этом не присутствовала, позднее признала «несомненную гениальность» Дали, но отметила, что «конкретно эти образцы были, пожалуй, несколько провокационными и мрачноватыми для витрины на Пятой авеню»[272].

Юрист магазина, чью беседу с Сарой Пеннойер прервал своим внезапным появлением Дали, владел французским и попытался вмешаться, чтобы уладить конфликт. Но он не успел и рта открыть, как художник выскочил из кабинета, ринулся вниз по лестнице, пронесся мимо опешивших сотрудников и, воспользовавшись боковой дверью, вошел внутрь витрины «День». С громким воплем Caramba! Дали что есть мочи толкнул отделанную мехом персидского ягненка тяжелую ванну. Она опрокинулась, разбила огромную стеклянную панель и повисла над тротуаром Пятой авеню, застряв в зазубринах осколков. Художника вместе с ванной с трудом вытащили через окно, и он, целый и невредимый, стоял на тротуаре, бодро стряхивая осколки с брюк. «Я прониклась огромным сопереживанием, – писала Гортенс, – представляя себе, что он, должно быть, почувствовал в первую секунду, насколько был ошеломлен», но все же «его выход со сцены получился несколько драматичным»[273].

Суматоха у магазина привлекла внимание проходивших мимо полицейских. Дали арестовали, и тем же вечером каталонский сюрреалист сидел с угрюмым видом между адвокатом и женой на жесткой деревянной скамье, запивая молоком консервированные груши. Суд в Нижнем Манхэттене признал его виновным в умышленном причинении ущерба и назначил штраф 500 долларов – ровно ту сумму, на которую был заказ в «Бонвит Теллер»[274]. «Вот такие привилегии причитаются темпераментным художникам», – сухо отметил судья[275].

С момента появления универмагов их витрины играли в деле достижения успеха принципиально важную роль, не менее значимую, чем качество фирменных платьев или ассортимент товаров. В некоторых ситуациях из-за витрины, как мы видели, могла разгореться драма, но в своих лучших проявлениях они завлекали покупателя, который иначе мог пройти мимо, не удостоив магазин даже беглого взгляда. Современная витрина родилась, когда на смену магазинам одежды и домашней утвари, где из окон на тебя смотрели различные товары, случайным образом подобранные и небрежно сложенные, пришли универмаги с демонстрационными секциями из листового стекла с ярким, изобретательным оформлением, важность которых коммерсанты оценили довольно быстро. Уже на первых порах, когда досужее разглядывание витрин стало новым массовым развлечением, владельцы универмагов даже нанимали профессиональных «созерцателей», которые, якобы поглощенные зрелищем за стеклом, привлекали толпы новых зрителей. Витрины служили идеальным инструментом продажи – они возбуждали любопытство потенциальных клиентов с помощью заманчивых визуальных образов, ставя при этом заслон другим чувствам – ведь товар за стеклом ни понюхать, ни пощупать. Это заставляло людей идти внутрь, где можно полностью удовлетворить любопытство: хочешь – нюхай, хочешь – щупай. К 1940-м годам уже считалось аксиомой, что треть всех продаж составляют спонтанные покупки, импульс которым дают витрины[276].

В списке известных пионеров витрины стоит имя Л. Фрэнка Баума, автора «Удивительного волшебника из страны Оз». Актер и владелец кочевых театров, Баум занимался и разными подработками – в том числе разъездной торговлей, – ведь его увлечение требовало денег. В конце концов они с женой осели в Южной Дакоте, в доме ее родителей, где прожили с конца 1880-х по начало 1890-х. Он обратил внимание, как мелкие магазины в их городке экспериментируют с визуальной подачей товаров – как раз в те времена торговцы начали об этом задумываться. Перебравшись вместе с семейством в Чикаго, на родину известного на всю страну универмага «Маршал Филдз», Баум был очарован новыми подходами к оформлению витрин, которые он наблюдал вокруг себя. А в 1897 году, уже с головой погрузившись в создание прославивших его детских книг, он тем не менее нашел время, чтобы начать выпуск ежемесячника «Шоу Уиндоу» с рекомендациями коммерсантам, как использовать витрины для привлечения покупательского внимания. Опираясь на свой опыт работы в театре и в разъездной торговле, Баум давал всевозможные советы по правильному освещению витрины, по ее размерам и пропорциям, убеждал применять движущиеся механические элементы. На следующий год Баум основал Национальную ассоциацию оформителей витрин, в которой вскоре насчитывалось 200 членов. Однако шумный успех опубликованного в 1900 году «Волшебника из страны Оз» (знаменитый фильм снимут лишь через 39 лет) заставил Баума забросить эти занятия[277].

На момент выхода в свет бестселлера Баума оформленные витрины уже успели войти в моду, и этот новый вид искусства продолжал развиваться. Они не только служили для рекламы товаров, но и привлекали внимание к актуальным вопросам. Чикагский универмаг «Карсон Пири Скотт», например, в 1916 году использовал свои витрины для поддержки суфражистского движения накануне съезда Национальной женской партии, а «Блумингдейлз» создал «окно района», выделив отдельную витрину для освещения местной благотворительной деятельности. В годы Первой мировой в витринах рекламировались облигации военного займа, и это считалось настолько важным делом, что занимавшиеся им дизайнеры и монтировщики освобождались от военной службы[278]. К тому времени, когда «Бонвит Теллер» открыл для показа скандальные композиции Сальвадора Дали, изготовление подобных витрин уже стало хорошо отлаженной практикой, их открытие превратилось в популярное еженедельное шоу, собиравшее толпы людей, сгоравших от нетерпения увидеть – что же там, за занавесом, экстравагантного на этот раз? Становясь все более обыденным явлением, оригинально оформленные витрины тем не менее не утратили способность развлекать, шокировать, а главное – притягивать публику.

«Лорд энд Тейлор» тоже прославился в этой области, представив, например, экспозицию, где манекены в купальниках резвились на настоящем песке с прибрежной травой, и парфюмерную рекламу с гигантскими пульверизаторами, распылявшими духи на стоявших у витрины зрителей. Однажды, когда зима оказалась аномально теплой – в ноябре воздух прогревался до 25 градусов, – к огорчению руководства универмага, продажи зимней одежды шли ни шатко ни валко, и тогда директор по наружной рекламе придумал создать в витринах искусственный снегопад. Снег сделали из английской соли и выкрашенных в белый цвет кукурузных хлопьев, воздух подавался из спрятанных за витриной воздуходувок, и создавалось впечатление, будто снежинки весело кружат в вихрях ветра. Эффект усиливали установленные на балконе динамики, откуда вниз на тротуар транслировались звуки завывающего ветра. Посреди всей этой бури установили – нет, отнюдь не шубы, а плакат с надписью как бы от руки «Она наступит», а дальше – словно детские каракули пальцем – приписка «рано или поздно»[279]. За сутки продажи зимних пальто удвоились, а в последующие дни возле универмага то и дело останавливались машины, из которых выбегали поглазеть на диковинку проникнутые священным трепетом дети.

Витрины, конечно, чаще всего оформлялись экстравагантно, но «Лорд энд Тейлор» порой использовал сдержанные, упрощенные – но не менее захватывающие – образы. В 1938 году, например, когда страна все еще никак не могла выбраться из Великой депрессии, на самом пике рождественского сезона, универмаг решил не заманивать покупателей праздничными товарами, а сделать акцент на само́м духе праздника: витрину, смотрящую на Пятую авеню, оставили практически пустой, если не считать набора крупных безмятежно звенящих колокольчиков, фоном для которых служил простой бархат.

* * *

Пока Гортенс посвящала себя усмирению ущемленного эго художников-сюрреалистов, мужского царства в совете директоров и сотен подчиненных (это не считая материнских забот и трещащего по швам брака), Джеки Кокран наслаждалась бурным романом с ее супругом. Джеки была младше соперницы на 25 лет и сторонилась традиционных ценностей, к которым стремилась Гортенс, предпочитая острые ощущения и приключения.

История Джеки, урожденной Бесси Питман, изобиловала яркими, необычными деталями – и многочисленными выдумками. Она заявляла, что выросла в нищете при флоридской лесопилке (это правда), что была сиротой (ложь) и что детство ее было диким и бродячим (более-менее правда, но с оговорками). Также Джеки утверждала, что работать начала в восемь лет – толкала тележку с катушками на хлопчатобумажной фабрике – и что первую зарплату потратила на красные туфли на каблуке, а до этого у нее обуви не было никакой. По ее словам, в школу она ходила только два года, читать выучилась, разглядывая товарные вагоны на путях за ее домом, а что до еды, то ей приходилось пробавляться дикими растениями и рыбой из местной речки. В десять лет – если верить ее рассказам – она жила полностью самостоятельно, в Джорджии, где работала в салоне красоты по 14, а то и 16 часов в сутки. Нос у нее был длинноват, а подбородок крупноват, но зато она обладала харизмой, хорошей фигурой, светло-русыми волосами, огромными карими глазами и, по словам одной подруги, «самой прекрасной на свете кожей», «как восхитительнейшие взбитые сливки»[280]. В 14 лет она забеременела, вышла замуж за отца ребенка, торговца Роберта Кокрана, пятью годами старше ее, и через три месяца родила сына, Роберта Кокрана-младшего.

Когда брак распался, Джеки оставила ребенка на своих родителей во Флориде, а сама направилась в Монтгомери, Алабама. Там она нанималась на разные случайные работы, чаще всего в салоны красоты, и в итоге накопила на машину. Она приобрела «форд», о котором рассказывала Флойду на вечеринке в отеле «Серф Клаб», и стала зарабатывать разъездной торговлей. Когда двигатель выходил из строя, а это случалось довольно часто, она чинила его сама, не прибегая к инструкции, поскольку ее навыков чтения не хватало на расшифровку такого текста. Еще Джеки утверждала, что выучилась на медсестру и что, мол, самой интересной операцией в ее жизни было кесарево сечение у лилипутки из бродячего цирка, зимовавшего в Монтгомери.

Дальше – ряд фантастических поездок, но все закончилось в 1925-м, когда на 19-летнюю Джеки обрушилась трагедия. Играя со спичками в дворовом туалете у бабушки с дедушкой, ее сын случайно поджег постройку. Он скончался от ожогов, успев лишь рассказать, что произошло. Убитая горем Джеки все бросила и помчалась к родителям на похороны. Через пару недель у нее подошли к концу деньги, и, поскольку во Флориде ее больше ничего не держало, Джеки продолжила свои путешествия. Она побывала в Мобиле, Пенсаколе, Билокси и Филадельфии, порой устраивалась парикмахером, а порой – занималась разъездной торговлей, успев по ходу дела закрутить пару романов с летчиками авиации ВМС. В 1929-м, как раз тогда, когда Флойд делал себе состояние, она села на поезд до Нью-Йорка. Едва ступив на платформу, Бесси Питман вновь превратилась в Жаклин Кокран. Пустив в ход свое очарование, она в итоге получила место маникюрши в салоне «У Антуана» универмага «Сакс Фифт Авеню»[281].

Флойд неплохо разбирался в людях, но вслух высказывал суждения нечасто, и делал это тонко, иронично, с серьезной миной. В амплуа трудящейся девушки Джеки, в ее дерзких манерах ему виделось своеобразное загадочное обаяние. В Форест-Хилс его окружали беззаботные женщины, дни напролет занятые сплетнями и игрой в карты, и ему доставляло удовольствие наблюдать, как колоритные ужимки его подруги оживляют даже самое консервативное застолье. «Интереснейший человек из всех, кого я встречал», – говорил он о Джеки[282]. Она утверждала, что во Флойде ее привлек ум, а отнюдь не капитал. «Он мог быть хоть провинциальным адвокатишкой в зимнем отпуске на юге, мне было без разницы, – говорила она. – Конечно, каждая сирота мечтает о муже-миллионере, но я поначалу даже не представляла, что у Флойда Одлама такая прорва денег»[283].

После знакомства с Флойдом в Майами зимой 1932 года Джеки вернулась в Нью-Йорк к своему маникюрному столику. В ожидании его звонка она мысленно прокручивала их беседу на гостиничной вечеринке – как она сказала, что хочет снова путешествовать по дорогам, торгуя из машины косметикой. Учитывая Депрессию, – ответил он ей, – чтобы заработать хоть какие-то деньги, ей вместо машины понадобятся крылья. И Джеки тогда – уже не впервые – задумалась о летной лицензии, «но только на сей раз это обретало смысл, практический смысл», – рассказывала она[284]. Когда они стали встречаться, Джеки взяла в «Антуане» отпуск и начала посещать занятия по управлению самолетом на учебном поле аэропорта «Рузвельт Филд» на Лонг-Айленде. У нее был явный талант к работе с двигателями и прочей техникой, и свою лицензию она получила уже через несколько недель, летом 1933 года. При финансовой поддержке Флойда Джеки уволилась из салона, чтобы посвятить себя новой страсти.

В те времена авиаторы-женщины были редкостью[285], и Джеки быстро обратила на себя внимание, установив рекорд по скорости и высоте на трансконтинентальном перелете. В течение следующих трех десятилетий она стала первой женщиной, пересекшей Атлантику на бомбардировщике, первой женщиной, преодолевшей звуковой барьер, первой женщиной, установившей американский рекорд по высоте полета, обойдя участников-мужчин, и всемирный рекорд по скорости среди летчиц; кроме того, она обращалась к Элеоноре Рузвельт с предложением создать в ВВС специальную женскую дивизию.

Для Гортенс Джеки с ее головокружительными достижениями превратилась в реальную соперницу. Они с Флойдом по-прежнему состояли в браке, и тот попросил свою подругу не распространяться об их отношениях. «Он не хотел огласки, – рассказывала Джеки. – Учитывая размеры его состояния и то, что никто из нас не хотел портить себе репутацию, я не видела никакого смысла выставлять нашу связь на всеобщее обозрение». По ее словам, к тому времени, когда они начали встречаться, брак Флойда уже «существовал лишь на бумаге»[286]. Однако их статус оставался в прежнем виде еще почти четыре года. Лишь осенью 1935-го, в первую годовщину своего назначения на президентский пост в «Бонвит Теллер», Гортенс поехала в Рено, Невада, и там оформила развод, приведя в качестве причины «чрезвычайную жестокость»[287]. Весь остаток дней, стоило при ней упомянуть Джеки, Гортенс называла ее не иначе, как «эта маникюрша» и déclassé[288][289].

* * *

Стенли с Брюсом весьма негативно восприняли новость, что отец в течение многих лет изменял матери. Вскоре после того, как Гортенс подала на развод, 20-летнего Стенли выгнали из Дартмутского колледжа за пьянство[290]. Через несколько месяцев после развода Флойд и Джеки решили официально пожениться, приурочив свадьбу к ее 30-летнему юбилею и к дате, когда Флойд сделал тот судьбоносный звонок. За два дня до церемонии Стенли устроил сцену и вскоре тайком обвенчался с девушкой на несколько лет старше, с которой познакомился в Форест-Хилс. Брюс никаких скоропалительных поступков не совершал, но он, как и мать, не испытывал к своей мачехе ничего, кроме презрения. Когда Джеки в очередной раз сказала, что надеется стать первой женщиной на Луне, Брюс съязвил, мол, хорошо бы «это был полет в один конец»[291].

Стенли с женой остались в Нью-Йорке, поближе к Гортенс, а Брюс уехал учиться в Университет Южной Калифорнии, поближе к отцу. Флойд с Джеки купили – неподалеку от города Индио, в долине Коачелья – ранчо, где был обширный участок в 700 акров с цитрусовыми рощицами, полем для гольфа, конюшнями, стрельбищем и штатом прислуги. Кроме того, на ранчо работали телефонистки, секретари и счетоводы, что позволяло Флойду вести свой бизнес прямо оттуда. Еще там имелся олимпийский бассейн с подогревом, который стал для Флойда спасением, когда его начали прихватывать болезненные приступы ревматоидного артрита. Он часами не вылезал из бассейна и даже проводил в нем рабочие совещания, устроившись с мелкого края.

На ранчо к прославленному авиатору Джеки и миллионеру Флойду постоянно стекались гости из числа знаменитостей. Туда наведывался эксцентричный магнат Говард Хьюз, который и сам считался одним из пионеров авиации. Однажды он приехал на торжественный обед, обутый в полукеды и в невероятного размера штанах, подпоясанных веревкой, и гордо известил присутствующих, что приобрел целых три пары этих простецких штанов всего за доллар[292]. Среди друзей четы был и президент Дуайт Эйзенхауэр – он неоднократно использовал ранчо в качестве своего офиса, а позднее – некоторое время прожил там в гостевом домике, работая над мемуарами. Джеки тесно общалась с известными авиаторами, включая Чака Йегера[293], написавшего предисловие к ее автобиографической книге «Звезды в полдень», и Амелию Эрхарт[294], нередко подолгу гостившую на ранчо. Амелия приезжала обычно без мужа, менеджера по связям с общественностью Джорджа Путнама, которого Джеки недолюбливала, и, даже если самой хозяйки там в эти дни не было, могла остаться пожить, ночуя в спальне подруги. Амелия приобщилась к растущему увлечению Флойда и Джеки парапсихологией, к их новому нестандартному хобби – экстрасенсорике. Чета любила заниматься «автоматическим письмом» – закрыв глаза и поднеся карандаш к листу бумаги, они бесконтрольно записывали тексты, которые, по их убеждению, рождало их подсознание. Джеки верила, что ее паранормальные способности несколько раз спасали ей жизнь в полетах и что именно парапсихология помогла Флойду добиться финансовых достижений. Она также заявляла о духовной связи между нею и Амелией и писала, что накануне последнего, рокового полета подруги ее мучили дурные предчувствия. После исчезновения Амелии Джеки утверждала, что она сообщала Джорджу Путнаму, где искать жену, но все без толку. «Если бы моя необъяснимая способность чего-нибудь стоила, – писала Джеки позднее, – это спасло бы Амелию»[295].

* * *

Гортенс была прежде всего продуктом ее поколения, она отдавала преимущество традиционным женским ролям и принижала свои многочисленные достижения в «Бонвит Теллер». Когда она подала на развод, ее начали регулярно приглашать на радио и в женские клубы, она стала героиней огромной массы льстивых газетных публикаций. Ее имя знали в каждом доме, а «Вименз Дэй» поместил ее между Флоренс Найтингейл и Марией Кюри в рейтинге по результатам опроса читателей о женщинах, вызывающих наибольшее восхищение[296]. Однако в интервью и в приватных текстах Гортенс зачастую выглядела женщиной, которой некомфортно в роли бизнес-леди, – она предпочитала видеть себя матерью и хозяйкой дома. Ее позиция отражала преобладающие в то время идеалы и отдавалась эхом в массовой культуре – например, в популярном фильме «Женщина года» (1942). Кэтрин Хепберн играет объездившую весь мир журналистку, а Спенсер Трейси – ее мужа, скромного спортивного обозревателя, огорченного тем, что она упорно ставит карьерные амбиции выше их отношений. Картина завершается голливудским хэппи-эндом: в финальной сцене персонаж Хепберн осознает свои ошибки и, сожалея о предыдущих решениях, отправляется на кухню готовить мужу завтрак, твердо настроенная стать идеальной женой.

Но для Гортенс менять сюжет ее жизни было уже поздно. Брак распался, а карьерные успехи не могли заполнить пустоту одиночества. Стенли и Брюс теперь жили отдельно. После долгого дня в универмаге она садилась в черный «паккард» с шофером и через 25 минут езды входила в свой похожий на за́мок дом в Форест-Хилс, шла с сэндвичем к себе в рабочий кабинет, съедала холодный ужин и принималась за оценку дневной выручки. «Я теперь живу одна, – сказала она в интервью для “Вименз Уэр Дэйли”, которое проходило в ее кабинете. – Вчера вечером я вышла отсюда уже после семи, пришлось спускаться на грузовом лифте, и, полагаю, этот рабочий график на какое-то время сохранится»[297]. Огромный пустой дом стал вскоре казаться слишком большим, и Гортенс сменила его на стильный отель «Дрейк» на Парк-авеню в Среднем Манхэттене. Там были шикарные, занимающие целый этаж апартаменты с полками, уставленными книгами в кожаных переплетах, и просторной столовой с зеркальными стенами, но она не смогла полюбить их так, как любила свой дом, где счастливо растила сыновей. «Мне до сих пор больно об этом думать, – говорила она. – Сейчас у меня нет дома. А это – просто место, где я ем и сплю»[298].

Несмотря на обстоятельства, Гортенс по-прежнему считала, что она – такая же, как ее приятельницы, с которыми она общалась в Форест-Хилс, – грациозная, элегантная, изысканная жена, которая приглашает гостей на званый ужин, заботится о детях, ставит свой дом превыше всего. Она тщательно следила за своей внешностью – делала укладку в салоне «У Антуана» вместе с другими состоятельными дамами, оставалась моложавой и подтянутой, придерживаясь на завтрак строгой диеты (два сырых яичных желтка в стакане апельсинового сока), густо покрывая лицо дорогими кремами против морщин, но при этом куря одну сигарету за другой. Кроме того, она попыталась как можно скорее избавиться от статуса одинокой женщины. Но ее новые отношения не продлились и пяти месяцев.

Чтобы внести в жизнь разнообразие, Гортенс стала вместе с закупщицами ездить в Париж на сезонные показы. Она успевала и к Шанель, и к Эльзе Скиапарелли, и к Мадлен Вионне, разглядывая вышагивающих мимо нее манекенщиц в кружевах и тюле. Где-то среди этой стремительной череды мероприятий Гортенс познакомилась с мужчиной. Порфирио Доминичи родился в Доминикане, был врачом и дипломатом, временным поверенным Представительства Доминиканской Республики во Франции, Бельгии и Италии. Обладающий пленительным обаянием красавец-брюнет вскружил недавно разведенной женщине голову. Поддавшись эмоциям, Гортенс всего через несколько недель после начала их романа пошла под венец в третий раз. За венчанием в муниципалитете Монмартра последовал прием в отеле «Риц». Когда новобрачные прибыли в Нью-Йорк, Порфирио приступил к врачебной практике, а «миссис Доминичи» наслаждалась вновь обретенным статусом супруги. Но семейная жизнь продлилась недолго, и уже в 1938 году Гортенс в третий раз занялась расторжением брака. В официальных документах она указала, что Порфирио «дал ложную информацию о своем финансовом и социальном положении». И миссис Доминичи вновь стала миссис Одлам[299].

Много лет пройдет, прежде чем Гортенс в очередной – и последний – раз попытает счастья в любви. Четвертое замужество, как и три предыдущих, оказалось неудачным. Почти два десятилетия спустя после бурного парижского романа она обвенчалась с Ангелом Куюмджийски – он отличался переменчивым нравом, а в годы Второй мировой шпионил в пользу американцев. На церемонии в Нью-Йорке присутствовали только Стенли с женой, приглашенные свидетелями[300]. Однако, подобно первому браку Гортенс с лос-анджелесским торговцем автомобилями Флойдом Мэнджизом и последнему – с Порфирио, этот союз оказался кратким и малопримечательным. Флойд Одлам, с которым она два десятка лет делила кров и бизнес, отец ее детей, оставался ее единственным мужчиной, и, как Гортенс ни старалась, вычеркнуть его из своей жизни она так и не смогла, память об их отношениях преследовала ее до самой смерти.

* * *

Полная ярких событий совместная жизнь Флойда и Джеки шла полным ходом, а Гортенс тем временем оказывалась все в большей изоляции, что делало ее несчастной. Она решила перебраться в Лос-Анджелес, чтобы быть поближе к Брюсу и его семье, но, пробыв там совсем недолго, вскоре вернулась в Нью-Йорк. «Я знаю, Тенни сподвигло на переезд желание участвовать в жизни Брюса и его детей, – писал Флойд свояку, – но Брюс участвовать в жизни матери не пожелал, и ей пришлось уехать». В этом письме бывший муж просил брата Гортенс забрать в Калифорнии ее вещи, поскольку она уезжала в спешке и ничего с собой не взяла[301].

Чем безрадостней становилась личная жизни Гортенс, тем жестче она высказывалась о женской карьере. На третий год своего президентства, в 1937-м, она говорила в интервью: «Женщины, занимающие высокие посты в торговле, получают все более широкое признание, и они удостаиваются его благодаря собственным успехам»[302]. Но в 1938 году ее интонация уже осторожнее. «Крутая бизнес-леди, – говорит Гортенс, – пугает меня до смерти». «Не старайтесь быть жесткими, не натягивайте на себя мужские брюки», – советует она женщинам, стремящимся сделать карьеру в модном бизнесе. «Главнейший капитал деловой дамы – женское очарование и женская одежда»[303]. А в 1939-м тон становится еще резче: «Никогда в жизни не испытывала ни малейшего желания быть бизнесвумен. Никогда! И я как не любила бизнес в начале моей карьеры, так не люблю его и по сей день», – заявила она в интервью для «Вименз Уэр Дэйли». «Для меня на первом месте всегда дом, а наивысшее удовлетворение я получаю, вдохновляя мужчину на пути к успеху. Что бы ни думали читатели, – утверждала Гортенс, – быть президентом универмага – это не “работа” или, боже упаси, “карьера”». «Я смущаюсь до слез, когда люди говорят, какую, мол, чудесную работу я тут проделала, – ведь своими достижениями я обязана отнюдь не должности в бизнесе»[304].

В 1940 году, после шести лет за штурвалом «Бонвит Теллер», Гортенс покинула пост. За время своего президентства она преобразила почти обанкротившийся универмаг в одно из самых успешных розничных предприятий страны, бьющее рекорды по прибыли и сумевшее добиться 200-процентного роста продаж.

«Когда я пришла в «Бонвит Теллер», его шансы на успех или провал были равны, – сказала она, выступая перед подчиненными с прощальной речью. – Я всегда говорила вам: я – не бизнесвумен. И никогда не хотела ею быть, а тем более сейчас, когда я могу взглянуть на магазин и с чистой совестью сказать, что дальше он уже справится сам… Как вам всем известно, я взялась за эту работу, поскольку в то время больше было некому. Но никогда не планировала заниматься ею всю жизнь»[305].

На место Гортенс назначили Уильяма Холмса, ее давнего верного заместителя. Из документов, поданных в Комиссию по ценным бумагам и фондовому рынку через полгода после увольнения Гортенс, видно, что она зарабатывала 18 978 долларов (377 тыс. в сегодняшних ценах). А вот Холмсу, который был рангом ниже, платили вдвое больше – 42 184 (838 тыс.)[306]. На должности президента зарплата Холмса выросла до 50 тысяч (более миллиона в сегодняшних ценах)[307].

Для коллег Гортенс ее решение стало полной неожиданностью. Она предупредила совет директоров, что собирается уйти, но никто не думал, что это случится так скоро. И всего через пару месяцев, на следующем заседании совета, она объявила, что покидает пост уже на текущей неделе. На самом деле остается загадкой, откуда у 49-летней Гортенс вдруг появилось столь непреодолимое желание оставить бизнес – ведь мужа у нее на тот момент не было, а дети разъехались. Освободив президентское кресло, она еще несколько лет занимала должность председателя правления «Бонвит Теллер», посвящая свободное время участию в предвыборной кампании Уэнделла Уилки, соперника шедшего на третий срок Рузвельта. Она, по ее собственным словам, «терпеть не могла» Элеонору Рузвельт и в ходе подготовки к выборам много выступала на радио и в газетах, восхваляя миссис Уилки[308]. «Все мы знаем, – говорила Гортенс, – что за каждым великим мужчиной стоит великая женщина, его путеводная звезда – любящая и вдохновляющая. Миссис Уилки – как раз и есть та самая женщина для своего мужа, она скромна и проста, но и велика в своем мужестве, своей верности, терпимости, понимании, доброте и бескорыстии»[309]. Когда Уилки проиграл, она с головой окунулась в работу для фронта – руководила кампаниями по распространению облигаций военных займов, давала интервью, где призывала женщин не делать больших запасов, чистила вареные яйца и делала сэндвичи с индейкой в Клубе моряков торгового флота[310].

Тем временем у Стенли, который все эти годы жил в Нью-Йорке с женой и двумя детьми, проблемы становились все серьезнее. Он работал у отца, занимая ряд должностей в «Атласе», как, впрочем, и Брюс, который тоже к тому времени женился и жил на ранчо Флойда. Но в случае Стенли это была работа «для галочки», без реальных служебных обязанностей. В отличие от отца, который всегда внимательно относился к своему здоровью, не ел красного мяса, воздерживался от кофе и чая, не позволял себе ни капли спиртного, Стенли очень любил выпить. Будучи старшим сыном одного из успешнейших финансистов с Уолл-стрит, Стенли постоянно делал упорные попытки обрести собственную цель, выйти из-под величественной тени отца.

Проблемы с алкоголем начались у Стенли еще в подростковом возрасте. В 17 лет, через четыре дня после выпуска из старшей школы, он вел машину неподалеку от своего дома в Форест-Хилс и врезался в другой автомобиль. Водитель автомобиля не пострадал, но его 61-летнего пассажира, бывшего работника городского транспорта из Бруклина, выбросило через ветровое стекло на мостовую, где он скончался. Стенли ехал без водительских прав и, по всей вероятности, был сильно пьян[311]. Полицейские доставили его в участок, предъявили обвинение в убийстве и сообщили отцу. Флойд немедленно задействовал все свои обширные связи в политических кругах, и на той же неделе с его сына сняли все обвинения. Но та авария стала лишь первым пунктом в длинном списке дальнейших инцидентов, поскольку Стенли завязывать с выпивкой даже не собирался и то и дело попадал в разные неприятности с участием полиции.

Однако в 1943-м Стенли пошел в военную авиацию. Он летал на бомбардировщиках В-17 и совершил более двух десятков боевых вылетов, но в сентябре 1944-го его самолет сбили в Австрии, и он попал в лагерь для военнопленных. Стенли стал одним из 9 тысяч союзных летчиков, интернированных на север Германии. Гортенс узнала о судьбе сына непосредственно перед беседой с журналистом из «Пи-Эм»[312], и интервью получилось особенно откровенным и жестким. «Я чувствую себя абсолютно потерянной, никому не нужной, – сказала она. – Женщине необходимо, чтобы ей было для кого жить. В этом состоит ее первостепенная роль». Она обвинила работу в том, что та отняла у нее драгоценное время, которое можно было посвятить материнским заботам, и послужила причиной большинства ее личных разочарований. Гортенс об этом очень сожалела. «Единственная карьера, которой я всегда хотела заниматься, – продолжала она, – это дом. Но я была вынуждена занять эту должность. Я работала на износ… Но все это – пустое»[313].

Рэйчел Менкен в реальной жизни

В длинном донжуанском списке Дона Дрейпера из сериала «Безумцы» Рэйчел Менкен, трезвомыслящая красавица-президент универмага, стоит особняком. Энергичная, амбициозная, она покорила Дона интеллектом и остроумием – при том, что сумела возглавить мероприятие в конференц-зале, наполненном самоуверенными рекламными менеджерами в эксклюзивных костюмах. Когда не помнят ее имени, то называют «та, которая ушла», имея в виду, что она – одна из немногих, кто сам порвал со всеми желанным казановой. У нее даже есть своя ветка обсуждения на «Реддите» – «Подлинная любовь Дона Дрейпера?»

Прототипом Рэйчел в реальной жизни послужила Беатрис Фокс Ауэрбах, которая, хоть и не обладала внешностью кинозвезды, могла произвести еще более сильный эффект, когда дело касалось управления самым крупным в стране семейным универмагом. Беатрис, как и Рэйчел, была незамужней еврейкой, унаследовавшей универмаг после смерти отца (это произошло в 1938 году). В отличие от Рэйчел, Беатрис была вдовой с двумя детьми на руках, и хотя она, может, и не вступала в романтические отношения с людьми, подобными Дону Дрейперу, но ходили упорные слухи о ее связи со своим юристом.

Под универмагом «Менкенз», соответственно, подразумевается «Г. Фокс», который более столетия оставался неотъемлемой частью жизни Коннектикута. «Г. Фокс» основал дед Беатрис еще в 1848 году, но именно она сделала из него один из самых успешных универмагов Америки. Она любила прохаживаться по торговым залам в белых перчатках, проводя пальцем по полкам или по внутренней стороне прилавков в поисках пыли, а в остальное время сидела у себя в кабинете на высоком стуле, тогда как для посетителей стояли стулья пониже, дабы завуалировать тот факт, что ростом она была около 150 см. Рэйчел отличалась придирчивостью и жесткостью. Как писал издатель Беннет Серф, «миссис Ауэрбах не терпит других точек зрения, она их вообще не признает. Когда она шествует по своим владениям, даже стальные стойки начинают слегка трепетать»[314].

Она утверждала, что раньше других сделала несколько важных шагов в управлении магазином. В годы Депрессии, когда компании регулярно увольняли замужних женщин, Беатрис поступала наоборот – брала их на работу, и даже более того – нередко повышала в должности. И вообще, в течение всего периода экономического спада «Г. Фокс» не уволил ни единого человека[315]. В 1942-м она вновь изменила устоявшемуся правилу – начала принимать афроамериканок, причем как продавщицами, так и менеджерами. «“Г. Фокс” – один из весьма немногих универмагов, – писала в 1948 году Марджори Грин в журнале “Оппортьюнити”, – где сотрудница-негритянка может со спокойной уверенностью сказать: “Я усердно работаю, чтобы расти дальше”». По состоянию на тот год в «Г. Фокс» работало 2500 человек, включая 250 чернокожих – продавщиц, телефонных диспетчеров, офисных работников, упаковщиц, швей, учетчиц, лифтеров[316]. Афроамериканца Лестера Холмса, бывшего рядового, сначала взяли заниматься товаром на складе, но в итоге повысили до начальника отдела постельного белья. Консультантом по персоналу, принимавшим на работу новых сотрудников, была Анарета Шоу, чернокожая мать шестерых детей. Когда она уволилась, ее место заняла другая чернокожая, Сара Мерфи, майор Женского армейского корпуса, выпускница курсов подготовки специалистов по руководству кадрами при Нью-Йоркском университете. Прекрасно разбираясь в работе с персоналом, Сара при этом ничего не смыслила в розничных продажах, и поэтому, прежде чем приступить к основным обязанностям, она прошла стажировку в отделе нижнего белья. И это особенно примечательно, поскольку в отделы нижнего белья очень редко ставили афроамериканок, предполагая, что белые клиентки не захотят, чтобы чернокожие трогали руками их подштанники. Национальная лига городского развития[317] не оставила без внимания эти успехи Беатрис, и Национальная ассоциация содействия развитию цветного населения предоставила ей пожизненное членство.

«Она была совсем крошечной. Миниатюрной и худенькой, почти эфемерной», – рассказывала о Беатрис Джанет Крамер, которая в начале 60-х, старшеклассницей, подрабатывала в «Г. Фокс». Сначала Джанет стояла в отделе купальников («это ужасно – говорить женщинам, что у них прекрасные фигуры, когда это отнюдь не так»), потом в ювелирном (ее перевели туда после ошибки со счетом), а после него – у стойки с шоколадом от «Рассел Стовер» (ее любимое место). Беатрис выделила девушке стипендию, чтобы та поступила на курсы педиатрических медсестер при Университете Коннектикута, и когда Джанет пришла с благодарностями, это был первый и единственный ее визит в кабинет босса. «Она гордилась, что в силах помочь приличной еврейской девочке вроде меня стать медсестрой», – говорила Джанет, вспоминая их разговор[318]. Через пару лет Беатрис решила продать «Г. Фокс» за 41 млн долларов (380 млн в сегодняшних ценах) сети универмагов «Мэй». Когда новость о сделке появилась в газетах, Беатрис сказала, что бо́льшую часть денег она раздаст. «Можете быть уверены, я не спущу их на яхты и лошадей», – усмехнулась она[319].

* * *

В истории американской торговли у евреев – своя длинная глава с массой сюжетов и легенд. В начале XIX века многочисленные еврейские мигранты из Германии, Восточной Европы и других мест приезжали в Америку, открывая там магазины, чьи названия стали со временем известны каждому. В Нью-Йорке, например, были Исидор Штраус с братом Натаном, Джозеф Блумингдейл с братом Лайманом, Хорас Сакс с кузеном Бернардом Гимбелем. «Лазарус», «Кауфманз», «Найман-Маркус» – эти названия знала вся страна. Еврейки тоже занимались коммерцией, многие из них работали в этих магазинах на заре их истории, делали карьеру в продажах или рекламе, а некоторые – как та же Беатрис – сами становились у руля, создавая свой бизнес или получая готовый по наследству.

Дочь голландского раввина Мэри Энн Коэн в 15 лет вышла замуж за англичанина Айзека Магнина и родила ему восьмерых детей. В начале 1870-х семейство эмигрировало в Америку, где сразу направилось в Сан-Франциско. Там Айзек нашел работу в универмаге «Гампс», а Мэри Энн открыла прямо в своем доме лавочку, где, будучи умелой портнихой, шила нижнее белье для богатых дам с Ноб-Хилл[320]. Ее изделия приобрели популярность, и она расширила свой ассортимент, включив в него свадебные платья и одежду для малышей, заказывая кружева и льняную ткань из Европы. Ее товар стоил дорого, но бизнес все равно шел бойко – тем более ее состоятельные клиенты располагали своим транспортом, – и в 1880 году Мэри Энн уже открыла магазин в центре города. Она назвала его в честь мужа – «И. Магнин».

Катастрофическое землетрясение 1906 года сравняло «И. Магнин» с землей вместе с остальными домами центральной части Сан-Франциско, но крупный заем дал семье возможность отстроить новое здание, а дальнейшие успехи в бизнесе позволили его хозяйке к 1912 году увеличить торговые площади. «И. Магнин» специализировался на элитных товарах – от 500 долларов за дневное платье до пяти тысяч за вечернее. Одна клиентка ежегодно заказывала платьев на 25 тыс. – причем по телефону. Другая однажды прилетела в Сан-Франциско из другого города, чтобы с нее сняли мерки и в дальнейшем отправляли ей по почте каждый свежий фасон платьев «Норман-Норелл» с блестками. Первые три года закупщик отсылал ей эти платья, а в ответ получал записки, где дама рассыпалась в благодарностях. И вдруг в один прекрасный момент записок не стало. Закупщик продолжал высылать клиентке платья с блестками, по-прежнему получая за них чеки, но была ли та довольна его выбором, оставалось тайной. Через несколько лет тайна раскрылась. Как-то раз закупщик отправился по делам в город, где жила та дама, и столкнулся с ней в одном доме в гостях. С момента их первой встречи она заметно поправилась, но предпочла ежегодно выплачивать тысячи долларов, чем сознаться, что ей теперь нужны платья на два размера больше[321].

К началу ХХ века к бизнесу Мэри Энн присоединились сыновья. Но мать семейства, хоть уже и была немолода, на покой не собиралась. Она регулярно к трем часам приходила в магазин с ежедневной инспекцией и – даже в инвалидном кресле – продолжала эту практику, пока в 1943 году не скончалась, дожив до 95 лет. Один из сыновей, Джозеф, откололся от семьи, влюбившись в шляпницу из магазина и нарушив тем самым установленное матерью правило, которое запрещало членам семьи крутить романы с подчиненными. Он взял эту девушку в жены и открыл неподалеку конкурирующий магазин «Джозеф Магнин Компани», заработавший известность тем, что в 1967 году в нем покупали приданое для дочери президента Линды Берд Джонсон.

Говоря о знаменитых коммерсантках еврейского происхождения, можно вспомнить и Лену Гиммельштейн, создательницу «Лэйн Брайант». Юность не сулила ей ничего хорошего. Ее родители, жившие в литовской деревне, погибли при погроме в 1879 году буквально через пару дней после рождения дочери. Вырастившие Лену дед с бабушкой по достижении 16-летия отправили ее в Америку. Девушку сопровождали дальние родственники, которые и купили ей билет, но забыли сообщить, что единственная цель ее путешествия через океан – немедленный брак с неказистым сыном этого нью-йоркского семейства. Лена отказалась подчиниться и отправилась к сестре, которая на тот момент уже жила в Нью-Йорке, работая там швеей в потогонной мастерской за доллар в неделю. В 1899-м, когда Лене исполнилось 20 лет, она решила наконец выйти замуж, но ее супруг, бруклинский ювелир Дэвид Брайант, скончался от туберкулеза вскоре после рождения первенца. На его лечение ушли все деньги четы, и единственным, что осталось ценного у Лены, была пара серег с бриллиантами – свадебный подарок мужа. Ей ничего не оставалось, кроме как заложить эти серьги, купить себе в рассрочку швейную машинку и, дабы прокормить себя вместе с новорожденным сыном, начать шить на заказ неглиже и чайные платья. У нее появились постоянные клиентки, и ее заработков хватило, чтобы в 1904 году открыть свой магазинчик в верхней части Пятой авеню, в Гарлеме. Из-за ошибки малограмотного художника вывеска гласила: «Уздечки для лошадей» вместо «Платья для невест»[322].

Хотя жизнь Лены была сплошной чередой неудач, одна из ее идей в итоге привела к процветанию. Все началось с очередной описки. В 1907 году в ее гарлемской лавке одна клиентка заказала наряд, который можно было бы носить во время беременности, и Лена изменила фасон одного из своих чайных платьев, снабдив его плиссированной юбкой, скрывавшей живот. Для соединения юбки с лифом она использовала вместо пояса эластичную ленту. Платье произвело фурор, и на Лену посыпались заказы. Она фактически основала будущий рынок одежды для беременных. Взбудораженная успехом, она однажды второпях подписывала в банке приходный ордер и случайно поменяла местами две буквы в своем имени – вместо Lena («Лена») написала Lane («Лэйн»). Поначалу смутившись, она потом вдруг поняла, что новое написание ей очень нравится. Когда прибыль от нового вида одежды позволила ей переехать на Западную 38-ю улицу в помещение побольше, на вывеске красовалось имя «Лэйн Брайант».

Компания бурно развивалась, но новый рынок оказался не без подводных камней. Главной проблемой стало то, что газеты упрямо придерживались ханжеского правила не публиковать рекламу одежды для беременных из-за ее «непристойности». Первой это правило нарушила «Нью-Йорк Геральд», после чего продажи у Лены выросли вдвое. «Будущим матерям больше не нужно ни волноваться о моде, ни сидеть до самых родов в одиночестве, – говорилось в одном из первых рекламных текстов “Лэйн Брайант”. – Врачи, медсестры, психологи – все они сходятся во мнении, что в этот период женщина должна жить максимально нормальной жизнью… “Лэйн Брайант” создала одежду, в которой будущая мать сможет чувствовать себя, как любая другая женщина, поскольку и выглядеть будет так же»[323].

К тому времени Лена вышла замуж во второй раз – за инженера-механика Алберта Малсина. Он принял участие в бизнесе жены и сумел убедить фабрикантов с Седьмой авеню запустить массовое производство ее моделей. Алберту принадлежит блестящая идея создать каталог для почтовых заказов, а также он был в числе первопроходцев в области производства одежды для «дам солидной комплекции»[324]. Будучи инженером, Алберт хорошо управлялся с цифрами. Они вместе с Леной изучили документы страховых компаний и – с помощью изобретенного Албертом специального портновского метра, учитывающего все изгибы человеческого тела, – исследовали более четырех с половиной тысяч фигур клиенток. В результате «Лэйн Брайант» начала выпускать одежду нестандартных размеров, которая учитывала бы любые особенности телосложения, и к 1923 году продажи только такой одежды составили 5 млн долларов (85 млн в сегодняшних ценах). В 1915 году компания создала свой первый магазин-филиал в Чикаго. А в 1947-м «Лэйн Брайант» объявила об открытии флагманского магазина на углу Пятой авеню и 40-й улицы. «Это – чудо, но все же, полагаю, это еще и типичная американская история успеха», – сказала Лена[325].

Глава 9

Президент Дороти

Дороти обустроилась в новой для себя роли президента «Лорд энд Тейлор». Каждое утро в 9.30 она подъезжала на черном лимузине к служебному входу на 39-й улице. «Когда эта высокая, со вкусом одетая женщина неопределенного возраста шагает по залам первого этажа, со всех сторон несется “Доброе утро, мисс Шейвер!” – от продавщиц, администраторов, от лифтера», – писала Жанна Перкинс в журнале «Лайф»[326]. Примыкавший к отделу светильников кабинет Дороти с двумя секретаршами перед дверью не отличался особым декором – лишь крахмально-белые стены, хромовые элементы и несколько кактусов. В этом кабинете «леди президент» проводила дни, обсуждая с производителями заказы на платья, дискутируя со стилистами и просматривая отчеты из бухгалтерии. Теперь, когда вся полнота власти в ее руках, она приступила к преобразованию универмага, приказав заменить тяжелую, консервативную мебель красного дерева современной обстановкой в пастельных тонах. Повсюду: на стенах, козырьках, даже на фирменных коробках спичек в форме «книжек» – изображен идеал американской красоты, красная роза с длинным стеблем, которую Дороти выбрала символом «Лорд энд Тейлор».

Ее стиль руководства сочетал в себе нью-йоркскую жесткость, которую она выработала за годы жизни в городе, ставшем ей второй родиной, и южное благородство, привитое ей в Арканзасе. Как и большинство женщин того времени, Дороти никогда не называла свой возраст и прибегала к расплывчатым фразам, если интервьюер набирался смелости спросить об этом в лоб. Свою речь, в которой слегка улавливалась южная манера растягивать слова, она обильно пересыпала своеобразными словечками типа «тыры-пыры». Например, делая внушение своим пиарщикам, она могла сказать: «Мне не нужны эти ваши тыры-пыры, с вас – четыре гениальные идеи в год, а остальное время можете отдыхать». Если она говорила «класс-класс-класс», значит, идея получала высшую оценку, а самая суровая критика в ее устах – называть что-либо старомодным. «Да кому интересно прошлое?» – одна из самых часто звучащих в ее кабинете фраз[327].

Дороти была мастером искусства убеждения, умела склонить человека на свою сторону, и тот не успевал опомниться, как начинал плыть в ее фарватере. «Уж вас-то убеждать в этом точно не требуется», – припирала она к стене кого-нибудь из вице-президентов-мужчин – а мужчинами были почти все ее заместители, кроме директора по рекламе и связям с общественностью, – вынуждая того с ней согласиться. «Лучший способ внушить идею, – говорила Дороти, – это сделать так, чтобы человек был уверен, будто он первый до этого додумался»[328]. «Я никогда не ставлю ультиматумы. Чтобы идея сработала эффективно, человек должен принять ее как свою»[329]. Когда все участники дискуссии уже, наконец, убеждены, что верна именно ее позиция, Дороти с невинным видом восклицала: «Черт его знает, стоит ли нам это делать!» И подчиненные оставались в уверенности, что идея с самого начала принадлежала им[330]. Кроме того, «на собраниях заместителей я всегда стучу по дереву, – рассказывала она, объясняя, что тем самым создает у них впечатление, будто успех – скорее, дело случая, а не плод ее талантов. – Тогда мужчины чувствуют себя выше, а они это любят»[331]. «Друзья считают ее дипломатом, – писал “Вог”, – а враги – подхалимкой с Юга, строящей из себя овечку»[332].

На тот момент, когда Дороти заняла президентское кресло, стоимость «Лорд энд Тейлор» оценивалась в 40 млн долларов (около 600 млн в сегодняшних ценах). Под ее руководством эта цифра вырастет многократно, число работников достигнет пяти тысяч, у компании появится торговая сеть. В посвященном Дороти материале журнал «Лайф» назвал ее американской «бизнес-леди № 1», имея в виду ее годовую зарплату – 110 тыс. (сегодняшние 1,65 млн), самый крупный в истории обнародованный оклад топ-менеджера-женщины. Но при этом Дороти получала «лишь четверть от той суммы, которую платили ее другу Томасу Уотсону в “Интернешнл Бизнес Машинз” (IBM), – указала Жанна Перкинс в своей статье для “Лайф”. – Мисс Шейвер даже в голову бы не пришло делать проблему из очевидного случая дискриминации по гендерному признаку в системе, где жалованье менеджера-мужчины в четыре раза выше, чем у женщины на аналогичной должности. Но по мере того, как положение полов в целом постепенно выравнивается, подобная несправедливость будет, вероятно, подвергнута серьезной коррекции. Ведь рабочий день мисс Шейвер, как бы то ни было, ничем не отличается от рабочего дня мужчины на ее должности»[333].

Беседы Дороти с журналисткой из «Лайф» Жанной Перкинс получились относительно откровенными, хотя она обычно избегала интервью. «Я всегда отказывалась говорить о себе, – рассказывала Дороти. – Знала слово в слово, что именно они напишут. Будут рассказывать, как я одета, сколько на мне косметики»[334]. Обратное доказать трудно – ведь сексизм, расизм и прочие предубеждения все равно, хоть и негласно, остаются распространенным явлением, – но Дороти действительно не желала участвовать в обмусоливании мелких глупых деталей, ей нужно было заниматься бизнесом, а не этой чепухой. На протяжении всей ее карьеры редкая статья о ней обходилась без подробностей вроде «прическу она чаще всего делает себе сама… А вот ногтями занимается маникюрша» или комментариев типа «мисс Дороти Шейвер, чья индивидуальность и элегантность опровергают все предвзятые представления, как должна выглядеть женщина-руководитель знаменитого универмага», или еще: «Она, прежде всего, – очаровательное воплощение грациозной дамы»[335]. Ровно в тот самый год, когда Дороти заняла президентское кресло, журналистка Элис Хьюз написала: «Деловой успех – ловушка для женщины. Те самые черты, которые кажутся столь привлекательными в добившихся высот мужчинах, пагубно сказываются на женщине, на ее образе»[336]. Даже Перкинс не удержалась от пары слов, подчеркивающих проявления женственности в Дороти. «Типичная для нашего времени деловая женщина, – написала она в статье для “Лайф”, – это, как правило, человек, с которым трудно ладить. Мисс Шейвер же, напротив, принадлежит к миру “Маленьких женщин”. Она совершенно по-женски пугается грозы или закуривает сигарету, переходя через улицу»[337].

Представляется крайне маловероятным, чтобы Дороти боялась грозы. Или пешком пересекала улицу. Но автор сделала акцент на ее женственности, видимо, пытаясь показать ее деловые успехи в более приятном для широкой аудитории свете. Дороти в любом случае подыгрывать ей не собиралась. «Я устала слушать о деловых женщинах, – говорила она. – Женщина, в конце концов, тоже человек, и оценивать ее надо как личность вне зависимости от пола»[338]. Порой, впрочем, ей приходилось считаться с мейнстримом. Например, в интервью Тексу Маккрэри и Джинкс Фолкенберг, ведущим популярной радиопрограммы «Текс и Джинкс», Дороти – рассуждая о том, как важно, чтобы такие менеджеры, как она, почаще брали на себя ведущие роли в стране и во всем мире, – употребила обобщенный термин «бизнесмены».

– Вы сказали: «Американские бизнесмены знают, как заставить идеи работать», – заметила Джинкс. – Позвольте напомнить, что вы – президент «Лорд энд Тейлор», и вы – женщина…

– Ну… – замялась Дороти.

– Значит, вам надо говорить «бизнесмены и бизнес-леди».

– Точно, да, Джинкс, мне не следует об этом забывать, – ответила Дороти, очаровав ведущую. – Просто у нас в стране столько замечательных мужчин, и они так первоклассно справляются со своими рабочими задачами, что мне всегда приятно вспоминать, сколько умов и талантов мы имеем, и поэтому я все время говорю про бизнесменов[339].

Обладая стратегическим мышлением, Дороти вела корабль «Лорд энд Тейлор» через изменчивые воды отрасли к тому, чтобы занять первые позиции в одном из самых доходных секторов потребительского рынка. В то время как одни конкуренты вроде «Мэйсиз» и «Гимбелс» своей целевой аудиторией считали экономных покупательниц, а другие – в том числе «Генри Бендель» и «Бергдорф Гудман» – стремились привлечь поклонниц высокой моды, «Лорд энд Тейлор» в лице Дороти «тщательно и методично выделил особый тип клиентки – жены и дочери состоятельных людей, представительницы верхушки среднего класса, которые ценили хороший вкус больше, чем высокую моду», – писала Перкинс в «Лайф»[340].

Успех Дороти отчасти объясняется еще и тем, что она была не только прекрасным стратегом, но и очень внимательным к мелочам тактиком и принимала участие в принятии даже самых незначительных, на первый взгляд, решений. Пришедшим до открытия покупателям, например, Дороти придумала подавать горячий кофе и свежевыжатый сок и даже распорядилась поставить в вестибюле раскладные кресла, чтобы те смогли комфортнее расположиться. Для стойки с перчатками она заказала подушечки из красного фетра – положив на них локоть, клиенткам было удобнее примерять товар. Кроме того, всем невестам бесплатно раздавали крошечные сердечки, инкрустированные жемчугом, а к каждому комплекту белья для новорожденных прилагались розовые или голубые погремушки.

Некоторые журналы писали о «почерке Шейвер». Он проявлялся во всем – например, Дороти открыла в универмаге ряд новых отделов – включая первый «Колледж-шоп», рассчитанный на молодых женщин, которые хотят одеваться стильно, но по кошельку, а также отдел для невысоких клиенток, – ниже 160 см. Она наказала персоналу проследить за перемещениями клиентов по первому этажу, и по результатам наблюдений было решено сузить входные проемы и установить направленное освещение, чтобы люди не толпились, войдя внутрь, а быстрее проходили вглубь зала. Также она велела оживить декоративной росписью начавшие стареть лестничные пролеты, спрятать портящее вид пожарное оборудование за изобретательно выполненной марлевой панелью с ангелами и украсить детский отдел причудливыми коровами из папье-маше. «Лорд энд Тейлор» стал первым в Нью-Йорке универмагом со своей закусочной – она получила название «Птичья клетка» по оформлению входной двери, – крошечная, всегда битком набитая чайная, где клиентам предлагали канапе на этажерках и бесплатные сигареты[341]. Для матерей с детьми Дороти придумала «Молочный бар», в котором покупательницы могли оставить своих чад на попечение няни среди игрушек и с длинным списком сортов мороженого для малышей. А мужчины могли подождать жен в «Супном баре», где «бармен-остряк» разливал шотландский суп и яблочный напиток.

Дороти коренным образом изменила рекламную политику, в очередной раз демонстрируя свою фирменную оригинальность и творческую жилку. Обычно рекламные модули универмагов следовали одной и той же модели: небольшой белый блок, под завязку забитый печатным текстом с информацией о новейших поступлениях с перечнем доступных размеров, материалов и расцветок. Магазины не хотели впустую расходовать дорогущие рекламные площади, поэтому текстом был забит каждый дюйм, изображения применялись редко, а о стиле и компоновке модуля думали в последнюю очередь, если вообще думали. Дороти решила переломить эту практику. Поняв, что реклама универмага призвана скорее стимулировать желание, нежели удовлетворять потребность, должна интриговать и соблазнять, Дороти решила взять себе в союзники художественное мастерство и чувство юмора. «Многим ли клиенткам “Лорд энд Тейлор” действительно нужно очередное платье? – говорила она. – Они совершают покупку ради моды или чтобы утолить эмоциональный порыв, а это, кстати, важнейший стимул для любой покупки, кроме товаров самой первой необходимости… Мы полагаем, что если наша цель – эмоция, толкающая клиента к покупке, то тактика его соблазнения в разы эффективнее “лобовой” атаки»[342].

Дороти пригласила художницу Дороти Худ создать серию черно-белых рисунков пером и тушью с размывкой, изящное сочетание, идеальное для газетной печати. Рисунки со стоявшей в углу подписью Худ, словно настоящие картины, были весьма нетипичны и легко узнаваемы. Кроме того, Дороти заказала одному из художников магазина новый логотип, где буквы в названии «Лорд энд Тейлор» не набирались бы из существующего шрифта, а были авторскими, абсолютно уникальными[343]. В этих новых рекламных модулях полностью отсутствовали лишние элементы – много свободного белого пространства и минимум текста. Дороти не видела никакого смысла в том, чтобы в рекламе указывать цены или размеры с расцветками. «Мы продаем стиль, а не характеристики товара, – говорила она. – Единственное место, где женщина принимает решение о покупке, – это примерочная»[344]. Каждый отдельный модуль обычно посвящался какому-то одному товару или конкретной концепции. «Зачем рекламировать пару одних домашних туфель и тут же – пару других?» – комментировала Дороти[345]. Объявления «Лорд энд Тейлор» были остроумными и порой отражали актуальные темы. После освобождения Парижа, например, универмаг купил целую полосу, где изобразил здание Эмпайр-стейт-билдинг, склонившееся к Эйфелевой башне с подписью: «Ух ты, рад видеть вас снова!»[346]. А когда «Лорд энд Тейлор» проводил распродажу мебели американского колониального стиля по вдвое сниженным ценам, на рекламе изобразили пуританина, которого распиливают на две половины[347]. При Дороти реклама «Лорд энд Тейлор» приобрела такую известность, что на ней порой даже не писали название универмага, достаточно было шаловливо-дерзкой подписи «Сами знаете кто»[348].

* * *

Каждый вечер в 17:20 шофер Дороти начинал кружить по периметру квартала, где стоял универмаг. Лавируя в потоке машин, он поджидал, когда из дверей служебного входа появится начальница, чтобы отвезти ее домой, а жила она совсем неподалеку, в двухуровневом пентхаусе на Восточной 52-й улице, вместе с сестрой Элси и их собакой, скотч-терьером Бренди. Из квартиры открывались прекрасные, ничем не заслоняемые виды на Ист-Ривер и остров Рузвельт. Полы в гостиной были покрыты черным блестящим линолеумом, две стены – белые, две другие – бледно-терракотовые, а интерьер состоял из обитых атласом цвета шартрез стульев эпохи Людовика XV и двух изогнутых серых диванов. Винтовая лестница вела вниз в столовую, обставленную пестрой мебелью в стиле Директории с обивкой розовых, зеленых, желтых оттенков на фоне стен, расписанных Элси облаками и букетами, и еще там стояло зеркало в стиле рококо, которое она обрамила нарисованным тюлем. Кроме столовой, на нижнем этаже располагались спальня Элси в зеленых тонах и спальня Дороти – в ярких розовых и голубых. В ванной у Элси обитали три гипсовых голубя, навеки посаженные на рейку для душевой занавески. Оформлением квартиры заведовала в основном Элси, но эстетика Дороти – не столь прихотливая, как у сестры, – тоже чувствовалась в некоторых уголках: тигровая шкура перед камином и два золотистых бронзовых андирона по бокам, приобретенные ею за 3,5 тыс. долларов (сегодняшних 45 тыс.), выигранных однажды вечером в Монте-Карло[349].

Пресса, известная своим назойливым любопытством, хранила тем не менее молчание по поводу личной жизни сестер. Они прожили вместе почти всю жизнь: детьми в городке Мена, затем – недолгий период в Чикаго, дальнейшие годы – в Нью-Йорке. В те времена все видные, находящиеся в центре внимания незамужние женщины, собираясь на то или иное светское мероприятие, обычно просили кого-нибудь из друзей-мужчин их сопровождать или даже нанимали специальных людей. Дороти же приходила, как правило, одна или с Элси. «Предыдущие поколения назвали бы их старыми девами, но сегодня они – деловые женщины», – написала Перкинс в своей статье для «Лайф», и это было единственное ее упоминание о том, что сестры – одиноки и бездетны.

У Дороти был в свое время жених – за десятилетия до того, как она стала публичной персоной. Это случилось, когда после второго курса она бросила учебу в Университете Арканзаса и стала преподавать в местной школе. Ее роман завершился вместе с учительской карьерой, когда она уехала к Элси в Чикаго. Пресса порой вскользь касалась той давней разорванной помолвки, но больше никогда никакие женихи не упоминались. Элси утверждала, что ее сестре нравится бывать в компании мужчин, но ничего не рассказывала о каких-либо любовных отношениях. «Женщина до мозга костей, она любила мужчин, – писала Элси в неопубликованных воспоминаниях “Диди и я”, – и они всегда окружали ее. И на работе, и в игре. Это прослеживается с самого раннего детства, когда она играла с мальчишками в монетки или камешки и неизменно становилась обладательницей почти всех их “богатств”». О собственных романтических отношениях Элси вспоминает единственный раз – про то, как в детстве «влюбилась в одного маленького мальчика в рейтузах, благодаря которому впервые в жизни взглянула на себя со стороны»[350].

Если кто-то из интервьюеров набирался дерзости затронуть эту тему напрямую, Дороти вопрос игнорировала, а вот другие члены семейства Шейвер рассказывают, что потенциальные романтические партнеры порой появлялись у обеих сестер, но всякий раз, когда заводился поклонник у одной, другая, почувствовав угрозу, вмешивалась и клала этому конец. Стоило одной сестре кем-то увлечься, «другая старалась ее остудить», рассказывала их свояченица Агнес Шейвер, которая также утверждала, что Дороти не хотела себе в спутники жизни человека с меньшими, чем у нее, доходами, и это сильно сужало круг возможных женихов[351]. Конечно, у сестер теоретически могли быть романы, о которых никто не узнал в силу, скажем, джентльменского соглашения. В таком случае – учитывая, сколько журналистов вращалось в их кругу, – отсутствие информации можно было бы объяснить наличием некой «корпоративной тайны», настолько свято хранимой, что не просочилось ни словечка. Но, скорее всего, Дороти и Элси попросту пополнили своим примером богатую историко-литературную традицию, где две сестры становятся пожизненными компаньонками – как, скажем, Джейн Остин с сестрой Кассандрой, которые ежедневно писали друг дружке письма, или Эмили Дикинсон с сестрой, продолжавшие делить комнату и кровать, когда им было уже далеко за двадцать. В те времена случаи, когда женщина успешно совмещала карьеру с заботой о семье и детях, были единичными – неудивительно, что Дороти решила не искать компромиссов. «Я всегда утверждала – и наука меня в этом поддерживает, – писала она, – что интеллект не имеет пола. – При том, что женщины, вольные – подобно мужчинам – посвящать все свое время и энергию карьере вне дома, относительно немногочисленны, они сделали большой шаг вперед»[352].

Пока Дороти занималась универмагом, Элси отдавалась живописи и историям для детей, которые она сочиняла и сама иллюстрировала. Нередко это были аллегорические притчи с завуалированными политическими намеками – как, например, «Маленькая Эми», повесть размером в полноценную книгу, написанная в годы войны, когда в Нью-Йорке правил мэр-коротышка Фьорелло Ла Гуардия. «Много лет тому назад, хотя не так и давно это было, стоял на земле город. И город этот рос, рос и РОС вширь и ввысь, пока не стал ОГРОМНЫМ и ВЫСОКИМ. Самым высоким во всем мире. И в этом ОГРОМНОМ и ВЫСОКОМ городе жил самый крошечный в мире мэр. На самом деле это был карлик-эльф. Некоторые считали его милым симпатягой, но нашлись и те, кто не побоялся выйти и заявить, что он всем надоел. ЭТО, дорогие детки, называется Политикой». Сказка сопровождалась нарисованными тушью рисунками – небоскребы, Элеонора Рузвельт, служащие Женского армейского корпуса, марширующие на манер уток.

Книги Элси так и остались неизданными, а вот живописные и прочие ее работы порой выставлялись. В 1942-м – тот год выдался для нее особенно плодотворным – галерея Уайлденстайна провела персональную выставку Элси, где она представила свои акварели, картины маслом, а также больших мягких кукол, похожих на Шейверят 20-летней давности. Несколько месяцев спустя Дороти использовала их для оформления витрин «Лорд энд Тейлор» на Пятой авеню к Дню святого Валентина, а после этого Школа модной карьеры Тобе-Коберна заказала Элси нарисовать над входом 3,5-метровый мурал, изображающий группу танцующих девушек с зонтиками от солнца.

Свой досуг Дороти и Элси заполняли разнообразными интеллектуальными и физическими занятиями. По понедельникам вечером они чаще всего играли в бадминтон с близкой подругой, известной модной журналисткой Элинор Ламберт. Дороти всегда отличалась в спорте – ребенком обожала теннис и баскетбол, а во взрослом возрасте постоянно старалась попробовать что-нибудь новое, в том числе скалолазание и лыжи. «Горные лыжи я освоила с риском для жизни и здоровья, – рассказывала она. – После этого, вернувшись в Нью-Йорк, я положила их на полку, благодаря Бога, что все позади. Но не успокоилась, пока не научилась кататься как следует»[353].

Кроме того, она много занималась некоммерческими проектами – была в том числе членом женского комитета Объединенного университетского фонда помощи негритянским студентам, входила в попечительский совет Метрополитен-музея, возглавляла комитет по сбору средств для присоединения к музею Института костюма, принимала участие в инициативах, направленных на утверждение американской моды и работ американских модельеров как значимого явления в культуре и искусстве. Идея проводить ежегодный благотворительный бал Института костюма – который позднее превратится во всемирно известный, уникальнейший фестиваль моды – принадлежит ее партнерше по бадминтону Элинор Ламберт, но без Дороти эта идея едва ли претворилась бы в жизнь. Сегодня этот фестиваль называют просто «Мет Гала» («Мет» означает «Метрополитен»), а, начиная с 1995 года, его организацией руководит главный редактор журнала «Вог» Анна Винтур.

Дороти часто бывала в Париже и брала с собой Элси. Сестры много путешествовали по Европе. Однажды они даже наняли старенький аэроплан – за три года до того, как Джеки Кокран пришла на свой первый авиаторский урок, – чтобы посетить сталинскую Россию. «Если захотите принять самый мощный в жизни душ для мозгов, вам дорога в Россию», – написала Дороти своему старому боссу и дальнему родственнику Рэйберну, сидя в парижском отеле в июле 1930 года. Она только что вернулась из СССР, который в то время переживал глубочайшие потрясения – массовую коллективизацию, бурную индустриализацию, заточение в лагеря «врагов народа» и строгий запрет на религию. «Никогда еще я не была столь выбита из колеи», – писала она о головокружительном опыте. В стране – всё «вверх тормашками», сам воздух заряжен физически ощутимой энергией. «Нетрудно заметить страдания людей, ощутить их страх, разглядеть всепроникающую руку советского режима», – писала она. Днем сестры гуляли по улицам Москвы и Ленинграда, а вечера посвящали беседам с экспатами-интеллектуалами – ужинали в гостях у шефа московского бюро «Нью-Йорк Таймс» Уолтера Дюранти, проговорили до поздней ночи с писателем Морисом Хиндусом[354], обсуждая российскую политику. «Сначала ты чувствуешь, как тебя переполняет восхищение интеллектом, который дал начало этой идее и претворил ее в жизнь в столь огромных масштабах, – писала она далее. – А в следующий момент тебя уже обуревает гнев от вопиющей несправедливости всего, что творится»[355].

Актуальные вопросы и политика приобретали для Дороти все большее значение, и в послевоенную эпоху – когда стало набирать обороты движение за гражданские права и начала нарастать паранойя замаячившей на горизонте холодной войны – она воспользовалась положением, которое дала ей должность президента «Лорд энд Тейлор», чтобы активнее заниматься всем этим. «Я глубоко верю в сопричастность, – сказала она Эдварду Марроу в эфире его радиопрограммы “Во что я верю”. – Я верю, что если я и достигла какого-то духовного роста или пусть даже небольшого успеха, то это благодаря своей глубокой вовлеченности во внеурочную работу, в общественную деятельность, в идеи, проблемы, радости других людей». Далее она процитировала поэта Эдгара Ли Мастерса, певца малых городков Америки: «Ветви дерева раскидываются не шире корней. И разве же может душа человека быть больше, чем жизнь, что прожил он?»[356][357]

Еще в 1937 году Дороти инициировала премию «Лорд энд Тейлор» «Американский дизайн», призванную поддержать нарождающийся цех американских модельеров. Эту награду вместе с чеками на 1000 долларов для поддержки активно развивающегося бизнеса получили, например, Нэтти Розенштейн и Клэр Поттер. Дороти разглядела, какой потенциал может иметь эта премия для привлечения внимания к актуальным вопросам, и у нее появились новые, еще более амбициозные замыслы. «Американский дизайн» начали присуждать деятелям из самых разных сфер – и изобретателю полуавтоматической винтовки, и танцовщице Агнес де Милль, и даже Альберту Эйнштейну. Церемония проводилась в отеле «Уолдорф Астория» в присутствии полутора тысяч гостей, а речи лауреатов транслировались по национальному радио. Дороти и сама, пользуясь случаем, выступала перед собравшимися, высказываясь против тоталитаризма и расизма, прославляя аболициониста Джона Брауна, активно цитируя Авраама Линкольна, давая высокую оценку Девятнадцатой поправке[358].

В разгар «Красной угрозы», когда сенатор Джозеф Маккарти, воспользовавшись своей властью, объявил крестовый поход против мнимой опасности проникновения коммунистических идей в американское общество, Дороти выступила с пламенной речью перед Национальным собранием христиан и евреев[359]. Она гневно осудила «нарастающую страсть к конформизму» и предупредила: «Конформистское мышление имеет мощный потенциал, достаточный для уничтожения всего, что делает нашу страну великой»[360]. Подхватив ее тезисы, «Хартфорд Курант»[361] опубликовала передовицу, где говорилось: «Она обратила внимание на парадокс нашей нации, которая появилась на свет, благодаря идеям нонконформизма, была взращена нонконформистами, стала великой именно в силу разнообразия мировоззрений и талантов и которую сегодня начинает поражать страх перед нонконформизмом». И далее: «Как отметила мисс Шейвер, если фетиш конформизма продолжит разрастаться, логическим завершением станет гибель всего, что сделало нас великими»[362].

При Дороти универмаг «Лорд энд Тейлор» эволюционировал, превратившись из чисто коммерческой компании, занятой исключительно максимизацией прибыли, во влиятельную организацию, которая играла заметную культурную и геополитическую роль. Но прогресс может принимать самые разные формы, и на горизонте уже замаячили перемены – вскоре они поставят под угрозу все впечатляющее наследие Дороти.

Глава 10

Джеральдина и ее «Улица лавок»

Когда Макси Джармен приобрел «Генри Бендель», универмаг пребывал в нарастающем упадке. Около полувека назад Бендель перевез свой магазин из центра на 57-ю улицу, которую вскоре окрестили нью-йоркской Рю-де-ла-Пэ[363]. Но в последующие годы представления изменились, и подобное расположение магазина – в середине одной из пересекающих город «номерных» улиц – стало считаться менее престижным, чем если бы он стоял непосредственно на Пятой авеню. Кроме того, сам магазин по размерам был меньше своих конкурентов, да и состояние здания оставляло желать лучшего. «Даже складская крыша протекала», – рассказывала Джеральдина, мерно постукивая пальцем по столу, чтобы изобразить звук падающих капель дождя[364]. «Красивое старое имя, но слегка потускневшее, – писал “Милуоки Джорнал”. – Неудачное местоположение. Пережиток, видавший покупателей в собственных экипажах, клиентуру былых времен, квалифицированный персонал, но сегодня напрочь вышедший из моды»[365]. «В плане финансов он готов вот-вот рухнуть своим элегантным лицом вниз, – отмечал “Космополитен”. – Да, герцогиня Виндзорская по-прежнему хранит здесь меха, а ее супруг – килты (Тедди Рузвельт и Франклин Рузвельт тоже в разное время были в числе клиентов, первый держал тут снаряжение для африканской охоты[366], а второй – пледы для езды в открытом автомобиле), но вскоре владельцам пришлось признать, что у универмага – увы – больше репутации, чем долларов»[367].

Макси хотел, чтобы его протеже перешла из «И. Миллер» в «Бендель» и провела бы там модернизацию. Но Джеральдина отказалась. «Я знала – и Макси было прекрасно об этом известно, – что он уже переговорил со всеми толковыми коммерсантами отсюда до Калифорнии. Никто не горел желанием брать этот чемодан без ручки, где продаж на 3 млн в год, а убытков – на миллион»[368]. Но, чтобы убедить ее, Макси придумал план.

Пока продолжались поиски кандидата, Макси руководил универмагом сам, и каждую пятницу он приходил к Джеральдине с отчетом о проделанной работе. Она выслушивала наброски его новых, совершенно никчемных идей. «Это никуда не годится!» – не выдерживая, восклицала Джеральдина. Некомпетентность Макси все сильнее разочаровывала ее, однако от своего решения она не отступалась. Прошло пять месяцев, но его уловка так и не сработала, и Макси изменил тактику. Он вручил Джеральдине список кандидатур, причем все – женщины. «Когда я забраковала последнюю, – рассказывала она, – то вдруг услышала, как говорю: “Слушай, ты в самом деле так хочешь, чтобы я взялась за этот магазин?”» «Как я ждал этого момента!» – ликующе воскликнул он[369]. Но Джеральдина – так же, как и в тот раз, когда согласилась уйти из «Гламура» в «И. Миллер», – поставила ряд условий. «Чтобы привести магазин в порядок, мне потребуется пять лет, – сказала она Макси. – На этот период мне нужно полное финансирование и чтобы никто ничего мне не диктовал»[370]. Макси с радостью согласился. А Джеральдина, вспоминая тот случай, с сожалением констатировала: ее ментор, кроме прочих многочисленных талантов, был «умным психологом»[371].

В «Бенделе», куда Джеральдина пришла в ноябре 1957 года, она не встретила теплого приема со стороны новых подчиненных – многие были на несколько десятилетий старше. «Им назначили в начальники 33-летнее юное дарование, о котором почти никто из них слыхом не слыхивал, – рассказывала она. – Большинство старых сотрудников вообще со мной не разговаривали. В общем, первые пару месяцев вместо того, чтобы заниматься порученной мне радикальной перестройкой, я попросту просидела на ладонях – в самом буквальном смысле. В этом старом доме даже воздух был холодным»[372].

Посидев так некоторое время, Джеральдина в итоге решила отправиться за покупками – к конкурентам. Свернув за угол, она забрела в «Бергдорф Гудман», потом дошла до расположенного южнее «Лорд энд Тейлор» и до «Блумингдейла» в паре кварталов на север. «У меня было преимущество, которое есть только у женщин, – вспоминала она. – Я ношу одежду. Окажись на моем месте мужчина, он бы с треском провалился». Главное для нее открытие в ходе этой экскурсии состояло в том, что «больше не осталось мелких специализированных магазинов – дружелюбных, ориентированных на личное общение и на конкретного клиента. Они все либо выросли до размеров, при которых о “личном общении” можно забыть, либо безнадежно устарели»[373]. И Джеральдина поняла, каким путем ей следует идти – она полностью перекроит «Генри Бендель», делая особый акцент на небольших размерах универмага и недвусмысленно подчеркивая его эксклюзивность.

Джеральдина решила начать прямо с главного входа. В «И. Миллер» ей довелось работать с Х. Маккимом Глэйзбруком, который занимал там должность главного оформителя. Это был аристократичный, впечатлительный человек, обладавший уникальным взглядом и богатым воображением, его творческий почерк совмещал эксцентричность, практичность и нередко чувство юмора – черты, которые Джеральдина обожала больше всего. Если она собирается создавать абсолютно новый «Бендель», начав с переосмысления главного входа и первого этажа, то Глэйз – как она его называла – именно тот, кто ей нужен. Они вдвоем вышагивали по помещению, пытаясь придумать лучшие способы побороть многочисленные конструктивные изъяны здания. Мало того, что оно стоит не на главной улице, а на боковой, так еще и окошки у него небольшие, плохо заметные снаружи. Маленькими размерами отличался и главный зал на первом этаже – к тому же узкий и вытянутый. «У всех универмагов первый этаж – как зал для боулинга, – жаловалась Джеральдина, – а у нас и на половину не потянет». Тридцатичетырехметровый потолок, наоборот, казался высоченным в сравнении с шириной, едва дотягивавшей до 8 метров. «Прямо как собор какой-то, – говорила Джеральдина, – все пропорции не те». Они внимательно оглядывали помещение, обсуждали, а порой просто прохаживались туда-сюда.

– Нам нужно что-то камерное, уютное и структурированное, – объясняла Джеральдина Глэйзу[374]. Но как этого добиться? Глэйз ушел и вернулся через месяц, готовый представить новому президенту свою концепцию. Это был макет торговой пешеходной улицы, навеянный его детскими воспоминаниями о Палм-Бич, Флорида. «Я чуть не умерла, это было так великолепно!» – рассказывала Джеральдина.

– Это оно! – произнесла она, не колеблясь ни секунды[375].

Глэйз вообразил первый этаж «Бенделя» в виде «Улицы лавок» – единственного прохода, вымощенного уложенными в «елку» серовато-белыми мраморными плитками. Эта концепция сформирует целое поколение универмагов, станет новой торговой стратегией, определит новый подход к святая святых индустрии – главному залу первого этажа. Отталкиваясь от Виа-Мизнер, пешеходной зоны в Палм-Бич, и парижской Фобур-Сент-Оноре, Глэйз поместил в верхнем конце Улицы отделанный серой штукатуркой атриум с тремя нишами, покрытыми лазуритовой мозаикой, посередине – журчащий фонтан, окруженный скамейками с бархатными подушечками в зарослях экзотических растений, которые создавали атмосферу сада. Каждый магазинчик вдоль улицы занимал собственное помещение, выполненное в своем архитектурном стиле, и продавал тщательно подобранный ассортимент уникальных товаров, многие из которых имелись только в одном экземпляре. «Лавка сумок» с серо-белым фасадом и коринфскими колоннами предлагала коллекцию дорожных сумок из крокодиловой и ящеричьей кожи, а также атласные клатчи, которые, по желанию клиентки, могли быть покрашены в цвет ее платья. В «Лавке перчаток» с интерьером в коричнево-желтых и темно-серых тонах можно было найти такие редкие товары, как, например, французские кожаные перчатки на шелковой подкладке. «Багатель» – барочное пространство в легких красновато-лиловых тонах, где продавались шарфы, накидки и платки, а в «Ювелирных украшениях» крыша представляла собой аркаду на сужающихся к концу малахитовых колоннах-подпорках, между которыми висели застекленные витрины с драгоценностями. Подвешенная к потолку золотая бахрома покачивалась, разбрасывая блики света. Среди товаров в круглой «Лавке подарков», декорированной в стиле Людовика XVI, имелись разные канцелярские принадлежности, украшенные настоящими засушенными цветами. Завершалась Улица двухъярусной «Шляпной лавкой» с палладианскими архитектурными элементами, обстановка внутри и устилавшие пол ковры – в белых и бежевых тонах. Там принимали заказы на шляпы, которые изготавливали в мастерских универмага, а также продавали готовые уборы, включая элегантные «капулетки» и шляпки-«таблетки» от французских и итальянских модисток.

Увидев макет, «я лишилась дара речи, – рассказывала Джеральдина, – настолько эта идея показалась мне чудесной и незаурядной. В Америке – да, наверное, и в остальных странах – бытовал консенсус: лучшая планировка первого этажа в универмаге – это длинные ряды застекленных прилавков, где весь товар выставлен лицом… Идея состояла в том, что если вам не удалось зацепить покупателя в одном месте, то он попадется в другом, что его внимание все равно удастся привлечь не здесь, так там»[376]. Улица лавок коренным образом отличалась от этих представлений, ведь на ней товар, наоборот, был спрятан от глаз внутри маленьких, похожих на ювелирные шкатулки магазинчиков, каждый из которых – сам по себе произведение искусства. «Для этой концепции требовалась смелость, ведь раньше никто не видел ничего подобного», – говорила Джеральдина[377].

Претворение в жизнь идей Глэйза началось незамедлительно, и весь первый этаж универмага «Генри Бендель» покрылся лесами и тайной. «До открытия оставалось всего три дня, а мы еще сами не знали, на что это будет похоже, – вспоминала Джеральдина. – Может, какой-нибудь жуткий балаган или просто ряд мелких картонных боксов». Но она рискнула и поставила на этот проект всю свою будущую карьеру. «На открытие мы пригласили президентов всех до единого универмагов, всех “шишек”, так или иначе связанных с розничной торговлей в городе», – рассказывала она. К тому моменту она возглавляла «Генри Бендель» почти полтора года и уже успела – ничего особо не афишируя – произвести в универмаге целый ряд изменений. «Мы много чего сделали, но работали спокойно и целеустремленно, без лишней шумихи». Но на сей раз ей шума хотелось, и не просто шума, а ажиотажа. «Выражаясь театральным языком, это была наша “говорящая собака”. Знаете, как на ярмарке – ты ставишь у входа в свой шатер говорящую собаку, чтобы заманить людей внутрь. Так и здесь»[378].

В сентябре 1959 года произошло много важных событий: Америку впервые посетил руководитель Советского Союза; Винс Ломбарди дебютировал в Национальной футбольной лиге как главный тренер одной из основных команд; у входа в «Генри Бендель» собрались коммерсанты всех мастей, чтобы увидеть своими глазами плоды работы одной из самых молодых, но уже заметной главы американского универмага. В воздухе царило почти физически ощутимое предвкушение. Взволнованная Джеральдина стояла у входных дверей под знаменитым бенделевским козырьком в бело-коричневую полоску, приветствуя каждого новоприбывшего. Лишь некоторые – а публика состояла в основном из мужчин – посмотрели ей в глаза. Остальные ограничивались легким кивком и проскальзывали мимо нее внутрь – им не терпелось вынести собственное суждение.

Для начала сентября день выдался не по сезону жарким. Ознакомившись с интерьером, гости выходили на улицу и, собираясь в небольшие группы, болтали о том о сем и делились впечатлениями. «И ржали “ха-ха-ха!”», – с горечью вспоминала Джеральдина.

«– Вы смелая», – бросил один из немолодых гостей, проходя мимо нее. Эндрю Гудман, президент «Бергдорф Гудман», за ее спиной называл универмаг не иначе как «Улицей булавок», а некоторые другие окрестили его «Руина Джерри Штутц»[379][380].

В последующие годы на посвященных слухам страницах модной прессы порой появлялись анонимные заметки с критикой Джеральдины. В одном из таких текстов «Вименз Уэр Дэйли», назвав ее «милой девушкой», тут же добавляет, что у нее, мол, конечно, есть свои поклонники, но есть также и легионы скептиков, и далее цитируется один из них, который называет Джеральдину «надменной, ехидной девчонкой, которая не выносит, если что-то не по ней»[381]. Сама Джеральдина не имела вкуса к конфронтации – она молча, не поднимая головы, спокойно продолжала свое дело. «Многие мужчины ожидали, что я не справлюсь, но мне не пришлось лезть из кожи вон, чтобы доказать, как они заблуждаются, – рассказывала она впоследствии, – я просто делала то, что умею, а что не умею – тому училась. Когда мужчины высказывали свой скепсис, я отвечала тем, что воздерживалась от ответа»[382].

При том, что конкуренты – в основном мужчины – отнеслись к ее идее с пренебрежением, Джеральдине удалось добиться расположения прессы. «Многие универмаги годами “прихорашивают” свое хозяйство, – писала одна из газет, – а вот по-настоящему новые подходы к дизайну и планировке можно пересчитать по пальцам», – и далее автор называет Улицу лавок «сенсацией»[383]. В таких маленьких помещениях легче совершать покупки, – соглашались эксперты, – да и товар в камерной обстановке выглядит куда привлекательнее.

Белая мощеная дорожка придавала Улице лавок пышную солидность, выгодно расширяла пространство под высоким потолком, а множество магазинчиков, каждый из которых имел свое лицо, внушали покупателю чувство приключения, путешествия в неведомое. Визуальный ряд – не единственное, что доставляло удовольствие посетителю: воздух вокруг был наполнен приятными звуками (из фонтана струилась вода, а из динамиков – легкая музыка) и запахами (каждые 15 секунд включался распылитель, который поддерживал в магазине свежий цитрусовый аромат). «Ждем вас на прогулку по новой торговой улице», – приглашала реклама в «Нью-Йорк Таймс», называя «Генри Бендель» «безмятежным прекрасным миром»[384]. Атмосфера универмага позволяла знаменитостям непринужденно посещать его наряду с обычной публикой, среди позднейших завсегдатаев числились такие фигуры, как модель Кристи Бринкли, ходившая сюда за покупками вместе с матерью, или актриса Мэри Тайлер Мур – они спокойно фланировали по универмагу, не опасаясь назойливости.

Джеральдина перестроила не только главный зал. На пятом этаже она создала «Лавку для невест», состоящую из пяти салонов, обставленных в аристократическом стиле прошлых веков, но каждый – с собственным дизайном. Они веером расходились от главного холла с администратором, которая направляла каждую клиентку в свой салон, где ее ожидал индивидуальный «свадебный консультант».

В центре детского отдела красовался воздушный шар, в его корзине стояли манекены, демонстрирующие новейшие фасоны, а сбоку располагалась бело-розовая секция комплектов для новорожденных, там же – прилавок с мороженым, кресла и дерево с леденцами.

Что касается примерочных, основы основ любого универмага, при Джеральдине на смену мелким комнаткам, разбросанным по всему магазину, пришли просторные помещения с диванами, а некоторые – даже с письменными столами, где покупательницы могли расслабиться в ожидании продавщицы с одеждой для примерки. В «Бенделе» все было проникнуто взаимным доверием и дружелюбием, здесь царил дух безмятежности, где клиентам предлагали индивидуальный подход и уникальные товары.

По мере появления свежих идей Джеральдина продолжала дополнять Улицу разными новшествами. Через год после открытия она создала отдел косметики под названием «Золоченая клетка» – ее оформление было навеяно дизайном птичьей клетки XVIII века. Проход в отдел был декорирован изящными медными решетками от антикварных клеток, пол застелен ковриками аметистового цвета, зеркальные стены драпированы собранным в складки розовым шифоном. Прилавки в форме старинных швейных столов освещались свисающими с потолка паникадилами. Все это вместе производило впечатление, «словно ты оказался внутри сказочной розовой жемчужины», – писал «Вименз Уэр Дэйли», отмечая поражающий воображение ассортимент – 160 оттенков губной помады и 90 разновидностей теней для век[385]. Продавщицы в «Золоченой клетке» «необычайно милы в розовых хлопчатобумажных блузах, своими мягкими, любезными голосами они умеют тонко подметить, какой детали не хватает вашему макияжу», – восхищалась «Нью-Йорк Таймс»[386].

«Золоченой клеткой» управляла Хелен Ван Слейк, стройная блондинка, которая до «Бенделя» служила редактором в разделе косметики журнала «Гламур». Она продолжит движение по карьерной лестнице – сначала ее повысят до должности директора по рекламе, потом она перейдет в рекламное агентство, и в итоге Макси Джармен назначит ее главой «Хаус Оф Фрейгранс» – она станет второй, после Джеральдины, женщиной на посту руководителя одного из его предприятий. А сам Макси еще больше укрепит свою репутацию ментора бизнес-леди, когда, через два года после назначения Хелен в «Хаус Оф Фрейгранс», посадит новую протеже по имени Милдред Кастин в кресло президента только что приобретенного им «Бонвит Теллер» – много лет спустя со дня ухода оттуда Гортенс. «Женщины, заинтересованные в карьере и имеющие женский взгляд на вещи, – говорил Макси, – обычно обладают хорошей интуицией и практической сметкой в делах рекламы и продвижения товара»[387].

Многих восхищали отношения Макси с Джеральдиной и другими его дамами-менеджерами. В своей статье «Макси и девушки» журналистка из отдела моды «Нью-Йорк Геральд Трибьюн» Юджиния Шеппард писала: «Макси Джармен известен как активный член Южной баптистской конвенции, закоренелый республиканец и неутомимый путешественник, исколесивший всю страну… Среди его важных качеств есть одно, которому любой средний мужчина позавидует, пожалуй, больше всего остального. Макси Джармен понимает женщин. Он любит их и умеет с ними работать». Автор приводит слова Джеральдины о том, что ее ментор убежден: «если женщина талантлива, то это именно потому, что она женщина, а не вопреки этому факту». Макси, – добавила она, – «один из немногих мужчин, которые понимают: если она записана к парикмахеру, то это – святое»[388].

Джеральдина и Хелен Ван Слейк дружили долгие годы, ведь в их жизни было очень много общего: обе начинали редакторами в «Гламуре», обе работали в «Бенделе», обе руководили подразделениями «Дженеско». Когда Хелен, покинув косметический бизнес, стала писать любовные романы, одним из источников материала для нее послужили отношения между Джеральдиной и Макси. В результате в 1971 году на свет появился роман «Богатство и добродетель», придуманный на основе сплетен вокруг реальных лиц под вымышленными именами. Сюжет вращается вокруг Бриджет Маннинг, «весьма энергичной деловой женщины, – согласно аннотации на задней стороне обложки, – которая никогда не смешивает бизнес и чувства до тех пор, пока не обнаруживает их к своему самому опасному конкуренту». Прототипом совершенно явно послужила президент «Бенделя», но та отнюдь не обиделась, а наоборот – организовала презентацию книги. Бриджет в романе работает на Джо Хэйлоу, модного магната, который – как и Макси – весьма религиозен и воздерживается от алкоголя и табака. «Когда работаешь с людьми, то волей-неволей проникаешься их индивидуальными особенностями», – сказала Хелен, отвечая на вопрос о том, что вдохновило ее на этот роман[389]. Джо – это фигура отца и наставника, их отношения с Бриджет – как и в случае с Макси и Джеральдиной – носят чисто платонический характер. «Люди этого не понимают, – говорит Бриджет в книге. – Им проще и интереснее считать, что привязанность между мужчиной и женщиной непременно проявляется в физической близости. А настоящая истина слишком скучна… или слишком проста»[390].

Как и в романе, «Макси был очарован Джерри, – вспоминала Карол Кемпстер, управлявшая “Золоченой клеткой” после Хелен. – Она могла попросить у него все что угодно, она умела с ним обращаться… Он ее понимал»[391]. В другой главе «Богатства и добродетели» Хелен описывает Бриджет словами, которые запросто можно было бы отнести к Джеральдине: «Бриджет несла свой успех просто, естественно и со вкусом. Она не имела склонности к беспричинным вспышкам гнева, мелкой мстительности или непредсказуемому поведению – всему тому, в чем обычно обвиняют женщин на высоких постах. И свои поражения, и победы она воспринимала с одинаковым спокойствием и без эмоций. Она была как Джо Хэйлоу – непоколебима, но справедлива»[392].

В ходе перекройки «Бенделя» под свое ви́дение Джеральдина все же сохранила некоторые атрибуты старых добрых лет. Главным из них был швейцар Бастер. Джеймс Джаррет-младший – так звали Бастера на самом деле – устроился сюда еще подростком в 1906 году, и с тех пор бессменно стоял под козырьком у входа. «Когда я пришла в “Бендель”, – писала Джеральдина в своем эссе для “Нью-Йоркера”, – это был маленький увядший “белый слон”[393] с ярким прошлым – обаятельный магазин для клиентов на своих экипажах и авто в 10-е годы, небольшой, но шикарный универмаг с международной репутацией в 20-е и 30-е, центр притяжения для престарелых светских львиц и совсем молоденьких аристократок в 40-е и 50-е. К 1960 году остались лишь два знаковых символа, напоминающие о тех благословенных и славных днях. Один – фирменное мыло Бенделя, сваренное по рецепту, восходящему к временам, когда Генри был еще мальчиком. А другой – Джеймс Джаррет-младший… крошечный, всегда с иголочки одетый в свою форму на медных пуговицах, в своей фирменной шляпе, как и полагается Бастеру Брауну[394]»[395].

Бастер служил в «Бенделе» уже целую вечность, на его глазах на смену конным экипажам пришли таксомоторы, а вместо известных лишь по фамилии Вандербильтов или Дюпонов появились известные лишь по имени Шер или Барбра. «Он семенит к краю тротуара, распахивает дверцу “кадиллака” и с не меньшей проворностью помогает даме выйти из машины», – писала «Нью-Йорк Таймс»[396]. «С годами он стал играть ту же роль, что метрдотель в хорошем ресторане, который обходителен со всеми, но с некоторыми – еще обходительнее»[397]. Бастер превратился в фигуру столь символичную, что «Тобе Репорт», еженедельник для специалистов отрасли, в 1978 году посвятил целую статью его шляпе, где отмечается, что «шик легендарного швейцара» – как назвал этот убор автор – породил новый тренд. «Юные законодатели моды сейчас любят развлекаться с униформами», – говорилось в статье. И далее: «Мы полагаем, что этой осенью и зимой широкую популярность получат головные уборы в виде чудесной шляпы Бастера»[398].

Джеральдина увековечила своего швейцара, заказав 40-сантиметровую куклу в его форме и знаменитой шляпе и выставив ее на продажу в магазинчиках Улицы лавок. «Он легко относился к своей популярности, – написала Джеральдина в эссе для “Нью-Йоркера”, – ему было приятно, что сделанная с него кукла пользуется столь колоссальным успехом, но едва ли его это сильно удивило. И тем не менее почетный пост Бастера был его коньком. Сама выправка его плеч давала понять, что он – не кто-нибудь, а Бастер из “Бенделя”!»[399] Когда он совсем состарился, его – по распоряжению Джеральдины – домой и из дома возило такси. Порой она отправляла за ним своего шофера. Каково было удивление соседей, когда к дому в Астории, Квинс, подъезжал ее зеленый «ягуар»! Бастер проработал в «Бенделе» более 70 лет, до 1980 года. Он умер от инсульта накануне своего 91-го дня рождения.

* * *

Джеральдина ставила целью изменить не только интерьер магазина, но и его позиционирование. «С самого начала я сознавала, что если мы хотим выжить, то не следует пытаться конкурировать с большими известными универмагами, – рассказывала она. – Наша изюминка – индивидуальный подход. Мы удовлетворяем конкретные надобности конкретного клиента»[400]. Более крупные универмаги – как «Лорд энд Тейлор» или «Бонвит Теллер» – имели возможность предлагать всевозможные стили на любой вкус и кошелек, привлекая широкий круг покупателей. Но «Бендель» был меньше размерами, он не располагал огромными пространствами для демонстрации товаров, и поэтому ему приходилось быть более эксклюзивным. Джеральдина – как и основатель магазина Генри Бендель – стремилась создать, по ее словам, «расслабляющую, безмятежную атмосферу с высококлассным персональным сервисом и товаром высочайшей пробы для женщины со вкусом, которую интересуют, в первую очередь, прекрасные вещи, а не цена»[401]. Эта женщина будет стремиться соответствовать стандарту, который вскоре получит название «стиль Бенделя». «Наша клиентка, – объясняла Джеральдина, – хорошо ориентируется в жизни большого города, она современна, может быть любого возраста от восемнадцати, скажем, до шестидесяти, и у нее стройная, изящная фигура. Она ищет одежду индивидуальную, актуальную, но не тошнотворную, авангардную, без придури»[402]. Придерживаться «стиля Бенделя» означало выглядеть «элегантно, модно, но не чересчур. Это, скорее, подразумевает облик в духе времени – когда на первом месте сама женщина, а не во что она одета»[403].

Строгого определения этому понятию дать невозможно, но стоило Джеральдине или помогавшим реализовывать ее идеи соратникам (среди женщин там была и пара мужчин) увидеть клиентку, чей облик соответствовал «стилю Бенделя», они безошибочно его узнавали. «Будучи создательницей этого стиля и стоящей за ним философии, Джеральдина Штутц сама сделалась воплощенным символом “Бенделя”, – писал “Космополитен” в 1960 году. – Все так и считают: “стиль Бенделя” – это “стиль Штутц”»[404].

То, как клиентка произносит название универмага, считалось одним из признаков соответствия «стилю Бенделя». «Правильное произношение – это тест, насколько ты преданный поклонник, – говорила Джеральдина. – Большинство произносят неверно по причинам визуальной природы: из-за буквы i в имени Henri все думают, что надо говорить на французский лад, “Анри”, но Бендель был американцем из Нового Орлеана», так что правильно будет «Генри»[405].

В числе «критериев соответствия» был также размер – только маленький и никакой иной! Джеральдина строго следила за тем, чтобы женщины, которых нельзя назвать худощавыми, не попадали в разряд постоянных клиенток. Когда она пришла в магазин, размеры от 16 до 20 (10–14 по сегодняшним стандартам) составляли 75 процентов всей одежды на прилавках[406]. «Платья были далеки от понятий о стройности, – рассказывала Джеральдина, – уже по одному этому можно вообразить среднюю покупательницу»[407]. В 40-е годы появились новые стандарты размеров, самым маленьким из тех, что обычно продают в магазинах, был 8»[408]. За четыре года под руководством Джеральдины 83 процента продаж одежды пришлось на размеры 6–12 (сегодняшние 0–6). Самым популярным был размер 8 (сегодня это 2) – кстати, именно его носила сама Джеральдина[409]. Она выразительно окрестила этот подход «тайным свистом» – «одежда, чей тон настолько высокий и особый, что ее зов смогут различить только самые стройные и искушенные клиентки»[410]. Джеральдина пошла еще дальше – на Улице лавок она создала отдел «Меньше маленького», где все товары – пуговицы, пояса, даже принты – были подобраны под самую субтильную фигурку.

Несмотря на всю специфичность «стиля Бенделя», в его рамки вписывалось немало состоятельных дам. В числе самых преданных приверженок «Бенделя» можно назвать принцессу Монако Грэйс, Патрицию Кеннеди Лоуфорд, Ли Радзивилл. «Шоферы подвозили их к входу, Бастер распахивал для них двери, и они просто шли внутрь за покупками», – рассказывала о «звездных» клиентках племянница Джеральдины Эллен Хопкинс, которая в конце 70-х и начале 80-х работала в «Бенделе», пытаясь в то время сделать актерскую карьеру. Джеральдина принимала на работу тех, кто интуитивно понимает «Бендель», – столь же стильных и привлекательных, как их будущий босс. Она не пользовалась особыми критериями, ей достаточно было одного взгляда на кандидатку. «В “Бенделе” нет специального обучения для новичков, – объясняла Джеральдина. – Чтобы я захотела взять девушку, она должна любить мой магазин и сама хотеть в нем работать»[411]. В деле открытия и воспитания юных дарований она придерживалась стратегии своего ментора Макси: «Талантливым людям нужно от вас терпение, инструменты для творчества, ваша вера в них, – говорила она, – дайте им это, а потом ожидайте чудес и, скорее всего, дождетесь»[412].

Яркий пример типичной продавщицы «Бенделя» – Мириам Маршалл. Она родилась на борту рыболовного судна у берегов Палестины, куда ее родители бежали из Польши, спасаясь от Холокоста. Из Палестины они уехали в Австралию, а когда Мириам было за двадцать, она несколько лет прожила в Гонконге. Ее притягивало все необычное, она успела повидать мир – все это помогло ей найти работу в фирме, торгующей азиатскими артефактами. Фирма славилась своими связями с видными, состоятельными клиентами, в число которых входил Стенли Маркус, унаследовавший далласскую сеть универмагов «Найман-Маркус». Однажды, когда он прибыл в Гонконг закупить для своих магазинов что-нибудь яркое и броское, ему в помощницы назначили Мириам. Она восхитила Стенли тем, что была не по годам уверена в себе и имела массу оригинальных идей. «Собираясь в обратный путь, Стенли спросил, не желаю ли я перебраться в Техас и там поработать на него, – вспоминала Мириам. – “Ни за что, – ответила я. – Хочу в Нью-Йорк”»[413].

Вернувшись в Штаты, Маркус поговорил с Джеральдиной и убедил ее взглянуть на Мириам, которой даже сам организовал визу. «Мой самолет прибывал в шесть утра, – рассказывает Мириам, – а встреча с Джеральдиной – в половину одиннадцатого». Из-за разницы во времени она была вымотана, чувствовала себя выжатым лимоном. «Мы побеседовали минут двадцать, и тут Джеральдина вдруг говорит: “Слушай, детка, не хочешь поруководить собственным отделом?”»[414]. Для Мириам это было потрясением, но Джеральдина действовала по наитию. Вскоре они уже обсуждали концепцию нового магазина для Улицы лавок, который в итоге оформили в виде открытого шатра в бедуинском стиле и назвали «Порт назначения». Там продавались диковинки из экзотических уголков планеты – вручную раскрашенная в разные цвета фигура рыбы из Таиланда, гонконгские лошади из слоновой кости, усыпанные полудрагоценными камнями, рисунки на древесной коре, выполненные австралийскими аборигенами.

Все это случилось в 1962 году. Мириам, которой на тот момент было где-то около двадцати пяти, никогда прежде не доводилось управлять отделом универмага. Однако прошло совсем немного времени, и она, осматриваясь по сторонам, уже ехала в повозке рикши, закупая у бирманских ремесленников предметы прикладного искусства, призванные найти отклик в душе манхэттенской элиты.

Одной из первых удачнейших находок Мириам стали обнаруженные ею в Камбодже крохотные ящички из плющеного серебра в форме животных, украшенные полудрагоценными камнями. Они вскоре сделались обязательным атрибутом среди дам из высшего общества, которые носили их с собой вместо вечерних ридикюлей. Эта мода даже удостоилась статьи в разделе светской хроники «Нью-Йорк Таймс», а иллюстрацией послужила фотография герцогини Виндзорской с одним из таких ящичков яйцевидных очертаний – столь миниатюрным, что он полностью помещался у нее в ладони.

В другой раз Мириам сидела в покачивавшейся на волнах лодке посреди Кашмира рядом с другой лодкой, на которой подплыл посредник от индийского махараджи. «Он развернул узелок из покрывала, а там – невероятные сокровища, – рассказывала она. – Главным была конская узда из 24-каратного золота, покрытая зеленой эмалью из изумрудной крошки, с рубином в центре. Я переделала ее в пояс, который мы продали за 22 тысячи»[415].

В самом начале уговор Джеральдины с Макси состоял в том, что она берется повернуть вспять отрицательную на тот момент динамику «Бенделя». И она добилась своей цели, а чтобы отпраздновать это событие, устроила прямо в универмаге грандиозный банкет, куда пригласила всех сотрудников до единого. «“Бендель” перешел из красного сектора финансовых сводок в более фешенебельный черный[416], – писала “Сатердей Ивнинг Пост”. – Его влияние на мир моды, измеряемое сотнями упоминаний в передовицах модных журналов, гораздо больше его физических размеров. Он покорил сердца женщин, для которых хорошо одеваться – дело всей жизни»[417]. Да, «Бендель» превзошел все ожидания и показал, насколько сильно ошибались скептики, назвавшие концепцию Джеральдины «Руиной Джерри Штутц», но важнее всего – то, что Джеральдина создала нечто абсолютно уникальное и особое, не поддающееся никаким рациональным оценкам. «Лорд энд Тейлор» и прочие конкуренты занимались в то время созданием своих клонов, открывая филиалы и распространяясь на быстро растущие пригороды, но «Бендель» выбрал совсем иной подход, и впоследствии это решение станет фатальным.

Часть 3

Почему бы женщине не хотеть власти? Это естественное человеческое стремление[418].

Джеральдина Штутц

Глава 11

Дороти открывает филиалы

Одним зимним днем 1955 года заливаемая светом прожекторов 40-тысячная толпа под колокольный звон хлынула в широкое двухэтажное здание «Лорд энд Тейлор Бала-Кинвуд», пятый и самый роскошный на тот момент пригородный филиал знаменитого универмага, построенный неподалеку от Филадельфии. Здание с 30-метровым панорамным окном возвели из глянцевого пенсильванского камня и беленого кирпича по проекту прославленного архитектора Раймонда Лоуи. На просторной парковке яблоку негде было упасть, и вереница не поместившихся машин выстроилась до самой магистрали, создав – если верить местной полиции – самую серьезную пробку за всю историю Мейн-Лайна[419]. В честь грандиозного открытия все было украшено сотнями веток с вплетенными в них цветками бересклета – эти ветки, изготовленные вручную из рисовой бумаги, доставили прямо из Японии. Семьдесят пять тысяч цветков предварительно окунули в специальный раствор, создающий иллюзию тающего льда – словно среди февральской стужи наступила весенняя оттепель. У каждого из четырех входов висели гигантские сердца из розового бархата, пульсирующие благодаря спрятанным внутри моторам, а над гостями распылялись галлоны герленовских духов «Шалимар» по 220 долларов за унцию[420]. На крыше полоскались на ветру разноцветные флаги 60 местных школ и университетов.

Одновременно – в соответствии с «пригородной» стратегией Дороти – в Гарден-Сити на Лонг-Айленде полным ходом шло проектирование шестого – и далеко не последнего – филиала. «Бала-Кинвуд» с его 8,5 тыс. м^2 торговых площадей был самым крупным. Внутри его украсили многочисленными настенными росписями: карта Города братской любви[421], изображение Колокола Свободы[422], портреты знаменитых американцев, чьи имена связаны с Филадельфией – Бен Франклин, Бетси Росс. Разумеется, имелась там и своя «Птичья клетка» с настоящей клеткой и дюжиной шумных попугайчиков. После того как первая закусочная с таким названием открылась в универмаге на Пятой авеню и произвела фурор, «Клетки» стали непременным атрибутом каждого нового филиала. И повсюду – изображение знаменитой розы на длинном стебле, эмблема «Лорд энд Тейлор».

В филадельфийском магазине было и кое-что новое – например, первый в истории «Лорд энд Тейлор» эскалатор или самый крупный во всей филиальной сети отдел мужской одежды (750 м^2). Кроме того, в «Бала-Кинвуде» работал ряд отделов, которые прежде имелись только во флагманском универмаге: «54» – для дам до 5 футов 4 дюймов ростом (около 163 см); кожаные изделия от «Эрмес»; отдел для беременных женщин с индивидуальными примерочными; свой сервис по дизайну интерьеров[423]. Триста с лишним сотрудников магазина могли воспользоваться услугами рабочей столовой, комнаты отдыха, медпункта и тренажерного зала. Для приготовления пищи на тысячу человек в день кухню оборудовали картофелечисткой на 20 кг картошки и электромиксером на 13,5 л картофельного пюре. Плита позволяла жарить 300 порций курицы одновременно, духовая печь с семью противнями – выпекать 100 пирогов, пароварочный котел – разогревать более 200 л супа, а овощная пароварка – готовить около 70 кг овощей[424].

Театральность была у Дороти в крови, и в тот день перед открытием она устроила пышную церемонию разрезания ленточки для сотен местных чиновников, президентов женских клубов, представителей благотворительных организаций, к которым примкнули примерно 600 фабрикантов и модельеров, прибывших из Нью-Йорка на специально арендованном поезде. «На этой неделе в степенную Филадельфию, – писал “Тайм”, – въехал “Лорд энд Тейлор” со всеми шоу-эффектами голливудской премьеры»[425].

Первые в истории магазинов филиалы появились еще в конце 1850-х, когда торгующая продовольствием фирма «Грейт Атлантик энд Пасифик Ти Компани» (A&T) решила расширить свой бизнес на всю Америку. К началу ХХ века собственной филиальной сетью обладали универмаги «Вулсуортс» и «Джей-Си Пенни». Сюда же можно отнести корпорации «Мэй Департмент Сторз» и «Федерейтед Департмент Сторз», которые в окончательном виде зарегистрировались, соответственно, в 1910 и 1929 годах. Но это все были исключения, а не правила. Основная же часть американских универмагов долгое время продолжала существовать в виде одиночных розничных магазинов, где в роли владельца и управляющего выступает конкретная семья или небольшая группа партнеров. Но в конце 40-х годов и в течение 50-х эта отрасль – вместе со всей остальной страной – претерпела основательные перемены.

Развитие производства во время войны вытащило экономику из Великой депрессии, в результате – в послевоенную эпоху – рабочих мест было хоть отбавляй, зарплаты росли, а американцы, уставшие годами жить, затянув пояса, дорвались до потребления. Свадьбы игрались в беспрецедентных количествах, начался бэби-бум, а разного рода федеральные программы – включая льготы ветеранам, предусмотренные Законом о реабилитации военнослужащих, – подстегнули, благодаря дешевой ипотеке, массовую покупку жилья. Появилась – по выражению маркетологов – «красивая жизнь», и, чтобы не пройти мимо нее, американцы ринулись тратить деньги. Нечто похожее наблюдалось во время биржевого бума 1920-х годов, но на сей раз люди массово приобретали новые машины (ведь надо чем-то заполнить новый гараж на два автомобиля), новые телевизоры и диваны для новых гостиных, холодильники, пылесосы, радиоприемники и прочие подобные товары. В 1945 году в Америке было зарегистрировано 25 млн машин, а 1959-му это число взлетело до 59 млн[426]. Расширение городов изменило географический ландшафт, пригородное население стало увеличиваться в семь раз быстрее городского[427].

Из-за растущей зависимости Америки от автомобилей вкупе с развитием пригородов универмагам пришлось пересмотреть свою стратегию. Городской центр утратил свою былую значимость, и розничная торговля переключила внимание на внезапный потребительский ажиотаж вокруг пригородных торговых центров. Эти похожие друг на друга невысокие магазины с не менее стандартными вывесками обеспечивали белым клиентам из среднего класса безопасную, контролируемую среду, где можно без проблем припарковаться, совершить покупки, пообщаться. В конце войны во всей Америке было не больше двух-трех сотен торговых центров, а к 1963 году их насчитывалось уже более семи тысяч. Вместе с ними стали открываться филиалы универмагов. В период с 1954 по 1963 год число американских универмагов выросло с 2761 до 4251. В 1966 году более половины совокупных продаж универмагов приходилось на филиалы[428]. Нью-Йорк считался «нулевой отметкой» для оценки развития пригородов. С 1940 по 1947 год городское население Нью-Йорка увеличилось на каких-то 4,6 процента, в то время как суммарная численность жителей штатов Нью-Йорк и Коннектикут (не считая самого города) приросла на 13 процентов, а Нью-Джерси – на 15 процентов[429].

«Лорд энд Тейлор» одним из первых ухватился за идею создавать филиалы. В 1941-м – когда Америка вступила в войну – Дороти, служившая в то время вице-президентом, предложила открыть пригородный магазин в Манхассете на Лонг-Айленде. В 1945-м, уже став президентом, она расширила программу, решив включить развитие филиальной сети в число ключевых пунктов стратегии роста компании. По образцу манхассетского проекта универмаг открыл филиалы в Скарсдейле, штат Нью-Йорк (1948), Милберне, Нью-Джерси (1949), Уэст-Хартфорде, Коннектикут (1953) и Бала-Кинвуде. При Дороти появятся еще магазины в Гарден-Сити и Вашингтоне.

Одним из непредвиденных последствий этой политики стал отток покупателей из флагманских магазинов. «Лорд энд Тейлор», равно как и его конкуренты, полагали, что в главных универмагах – принципиально важных для имиджа – все останется как было, а пригородные филиалы лишь усилят бренд. Но по мере открытия новых торговых точек в пригородах у тамошних жителей оставалось все меньше резонов отправляться за покупками в город, где их ожидали разного рода сложности, включая головную боль с парковкой. Руководство обращало все меньше внимания на магазины в центральных районах. В «Лорд энд Тейлор», например, стали подумывать о том, чтобы перевести свой главный универмаг в недавно отремонтированное здание между 52-й и 53-й улицами – там же, на Пятой авеню, но дальше от центра и ближе к конкурентам, включая «Бонвит Теллер» и «Генри Бендель». Однако в 1952-м, в самый разгар создания пригородной сети, Дороти объявила, что переезд откладывается. Сославшись на «чрезмерно высокую стоимость как самого здания, так и обустройства крупного магазина в районе Манхэттена», она сказала, что «дождется более приемлемых условий». Но и в дальнейшем ее продолжало не устраивать то одно, то другое, и универмаг так и остался на месте[430].

* * *

Наступление эпохи филиалов – не единственный фактор, видоизменивший традиционные универмаги. Возникшие в середине 50-х магазины нового типа, дискаунтеры, тоже изрядно повлияли на ландшафт. Наблюдая казавшийся неуемным потребительский спрос американцев, некоторые предприимчивые коммерсанты взялись снабжать сограждан новинками – но по более низким ценам. В «Лорд энд Тейлор», да и в других универмагах, бизнес-модель строилась на высочайшем уровне обслуживания, широком ассортименте модных товаров и наличии сопутствующих эксклюзивных услуг, включая рестораны при магазинах или персональных ассистентов. Дискаунтеры же делали выручку, используя отшлифованную супермаркетами схему самообслуживания, сводя внутреннее убранство магазина и перечень услуг к минимуму и имея, в результате, низкие накладные расходы, высокие объемы продаж и быструю оборачиваемость средств.

Дискаунтные сети арендовали дешевые торговые площади на окраинах новых пригородов, обставляли и оборудовали их лишь самым необходимым, а оплату в большинстве случаев принимали только наличными. Там, как в старых хозяйственных лавках незапамятных времен, на голых столах вперемешку валялись фотоаппараты, садовый инвентарь, телевизоры, спортивные принадлежности и прочие случайно оказавшиеся вместе товары, которые продавались по ценам ниже рекомендованных производителем. Поскольку штат тоже был минимальным, покупатели бродили среди этой беспорядочной смеси, предоставленные сами себе, складывали выбранные вещи в тележку, как в продуктовых магазинах, и толкали их в сторону выхода, где кассиры пробивали покупки. Для эпохи перемен это была идеальная модель. «Деньги дискаунтеров не привязаны к какой-либо конкретной громоздкой и дорогой недвижимости, – писал “Тайм”, – поэтому они могут оперативно переносить торговлю туда, где сейчас есть покупатели и домохозяйки, привлекать семьи на автомобилях, предоставляя им огромные парковки, работать по ночам и по воскресеньям», в то время как большинство универмагов по воскресеньям стояли закрытыми. «Типичный дискаунтный центр отчасти напоминал супермаркет, отчасти – универмаг, а отчасти – ярмарку»[431].

В самой по себе идее торговли со скидками не было ничего нового; еще в конце XIX века универмаги «уценяли» некоторые товары в рекламных целях. Некоторые – тот же «Мэйсиз», например, – считали низкий уровень цен одним из главных способов выделиться среди конкурентов. Но в новых дискаунтерах – таких как «Уолмарт», «Кеймарт», «Таргет» (интересно, что все эти три сети появились на свет в 1962 году) – цены были низкими беспрецедентно. Благоприятствовал им и тот факт, что «отложенный» послевоенный спрос к началу 60-х уже успел более-менее насытиться. Но американским промышленникам отнюдь не хотелось сбавлять темпы производства, и они сквозь пальцы смотрели на то, как дискаунтеры продают их товары по ценам запредельно ниже рекомендованных.

Да и сами универмаги невольно играли им на руку. Предлагаемые ими преимущества (широкий ассортимент или наличие доставки на дом) в глазах пригородных новоселов – а это были в основном молодые неприхотливые семьи, привыкшие обходиться своими силами – утрачивали свою привлекательность. Бренды универмагов размывались между многочисленными филиалами, а из-за децентрализации управления в их штате появились равнодушные продавцы и неэффективные менеджеры.

Большинство дискаунтеров начинали мелкими магазинчиками, но по мере роста их популярности начали бурно расширяться. «Уолмарт», например, за первые три с половиной года открыл 100 новых магазинов. В 1958 году доля дискаунтеров в совокупных продажах составляла всего шесть процентов, но к 1965-му они уже обогнали по этому показателю традиционные универмаги. В 1967-м 40 процентов всей розничной торговли приходилось на долю дискаунтных сетей[432].

Поначалу при появлении конкурентов универмаги даже своей изящно выщипанной бровью не повели, но масштабы угрозы вскоре сделались очевидны. Универмаги встали перед жестким выбором: либо снижать цены, что отразится на выручке, которая при сохранении ценовой гонки рискует упасть до нуля, либо отказаться от определенных товарных линий, полностью уступив их продажу дискаунтерам. Некоторые небольшие универмаги, принадлежащие семьям, пытались добиться защиты на уровне федерального законодательства – например, в виде ценового протекционизма, – но эти попытки особых результатов не принесли. А традиционные универмаги, между тем, все же ввязались в ценовую войну, которая сильно снизила их доходы. Со временем некоторым из них придется снять с себя те самые обязательства, благодаря которым они когда-то снискали любовь клиентов: вместо штата квалифицированных сотрудников в залах теперь стояли затурканные продавщицы на неполном дне, вместо тщательно отобранного товара на полках – ассортимент подешевле, а о ярких, богатых витринах и культурных мероприятиях, которыми они всегда славились, вообще пришлось забыть.

Пострадало не только качество обслуживания. Ценовые войны сказались также и на зарплатах работников. В ХХ веке розничная торговля входила в число основных отраслей, где белая женщина могла рассчитывать на карьерный рост. Высшие посты, конечно, занимали лишь единицы, но стать закупщицей, менеджером по продажам или управляющей отделом было вполне реально. Но с развитием дискаунтеров этот статус-кво необратимо нарушился. В дискаунтных сетях около 80 процентов сотрудников работали неполный день и получали минимальные деньги без всяких дополнительных выплат[433]. Столкнувшись с падением прибыли, универмаги в поисках способов снизить издержки стали пересматривать оклады, и в первую очередь это коснулось квалифицированных, хорошо оплачиваемых кадров. Одной из первых мишеней в ходе наращивания ценовой войны стала зарплатная ведомость, и начался затронувший всю отрасль крутой спад уровня оплаты труда.

Рост дискаунтеров также сопровождался отчетливым культурным сдвигом. В отличие от универмагов, где за прилавками традиционно стояли женщины, в дискаунтных сетях нередко царила шовинистская атмосфера, дело могло порой доходить до неприкрытого сексизма.

Среди сетей 1950–1960-х годов одной из самых первых и самых успешных была «И-Джей Корвет»[434]. Ее основал сметливый бруклинский коммерсант Юджин Феркауф, ветеран войны, прославившийся отсутствием собственного кабинета и секретарши, а также тем, что ходил в свитере вместо обязательного в те годы костюма. Свой первый магазин Феркауф (чья фамилия на идиш означает одну из форм глагола «продавать») открыл в 1948 году на 46-й улице рядом с Пятой авеню. В 1951-м у «И-Джей Корвет» было уже три магазина, а еще через десять лет это число перевалило за дюжину и позднее продолжило расти. В 1962 году, когда на свет появились «Уолмарт», «Кеймарт» и «Таргет», «Тайм» поместил фото Феркауфа на обложку и опубликовал статью, где его состояние оценивалось в 40 млн долларов (387 млн в сегодняшних ценах), а сам он именовался «основателем, держателем контрольного пакета акций и амбициозным боссом “И-Джей Корвет”, самой успешной в стране и самой экстраординарной сети универмагов-дискаунтеров»[435]. В 1965 году «И-Джей Корвет» объявила о переводе своего флагманского магазина в бывшее здание «Сакс Фифт Авеню» на Геральд-сквер, где Феркауф изменил вид фасада, перестроив его из стиля боз-ар в брутализм. Таким образом выскочка-дискаунтер оказался расположен прямо между двух гигантов розничной торговли – «Мейсиз» и «Гимбелс».

Выходец из семьи румынских иммигрантов, Феркауф говорил на «бруклинском диалекте», то есть на языке, обильно пересыпанном словечками на идише. Это звучало примерно так: «Сай, шо у автомата с напитками такой жуткий шмуц (“грязь”)? Я же просил, шоб такого не было. Умоляю, помой уже его». Или: «Ирвин, и почему ты-таки думаешь, никто не берет эту рубашку? Она похожа на шмате (“тряпку”)». Своих верных помощников – с прозвищами типа Дуди или Шмульци – Феркауф набрал из числа школьных дружков и армейских приятелей, и всю эту чисто мужскую компанию он называл «Пацаны»[436]. (На самом деле в руководстве «И-Джей Корвет» одна женщина все же присутствовала, ее звали Ив Нельсон, она вела направление косметики.) В 1968 году 47-летний Феркауф после 20 лет у штурвала компании отошел от дел. Из-за жесткой федеральной налоговой политики во время стагфляции 1970-х сеть понесла серьезные убытки и в 1980-м обанкротилась. Универмаг на Геральд-сквер позднее переоборудовали в торгово-развлекательный комплекс.

Основатель «Уолмарта» Сэм Уолтон открыл свой первый магазин – в отличие от «И-Джей Корвет» – отнюдь не в Нью-Йорке, а в городке Роджерс, Арканзас, причем еще до этого события он познакомился с Феркауфом. Позднее все знали Уолтона как миллиардера с простыми манерами, «рубаху-парня» в неизменном пикапе «форд» с псом Ол-Роем на задних сиденьях и с лежавшей подле владельца охотничьей винтовкой. Этот неброско одетый мужчина был, между тем, в 80-е годы самым богатым человеком Америки. В 90-е «Уолмарт» считалась крупнейшей в стране розничной компанией, а в 2002-м вышла на первое место в американском частном секторе по числу сотрудников[437]. При всей своей успешности компания заработала дурную репутацию своей кадровой политикой, которая сильно ограничивала возможности сотрудниц в построении карьеры, – практически все ключевые посты в ней занимали мужчины. Согласно одной из внутренних директив, например, любого повышенного до менеджерской должности сотрудника обязательно переводили в новый магазин, который мог находиться в сотнях миль от старого, и необходимость переезда делала подобное повышение неприемлемым для семейных женщин с детьми и мужем, у которого – свои рабочие обстоятельства. Если говорить о примерах сексизма в общении с сотрудниками, можно вспомнить баннер на одном из мероприятий для стажеров в 1975 году: «Рады приветствовать ассистентов менеджеров и их жен!»[438]. Кульминацией судебных разбирательств, связанных с гендерной дискриминацией в этой сети, стало дело «Уолмарт против Дьюкс», которое компания, правда, выиграла. В 2011 году Верховный суд США постановил, что полтора миллиона работниц сети не могут выступать в роли искового коллектива, поскольку у них для этого недостаточно общих признаков[439].

* * *

Размножение филиалов известных розничных брендов и дискаунтеров в 50-е годы стало началом постепенного увядания традиционных универмагов. Дороти пришла в «Лорд энд Тейлор» в 20-е годы, на пике его расцвета, и при ее непосредственном участии универмаг смог успешно пережить годы Депрессии и Второй мировой войны. Под стать возглавляемой ею компании, она всегда была лидером, генератором идей, первопроходцем, неутомимо прокладывавшим новые пути. Но в 50-е здоровье Дороти стало слабеть. В декабре 1958 года на благотворительном обеде в клубе «21» ей сделалось плохо. По сообщениям прессы, она упала в обморок от «нервного истощения». Но не исключено, что это был микроинсульт, и Дороти взяла отпуск для восстановления сил[440]. Проблемы со здоровьем на этом не закончились. В июне 1959 года ей пришлось уйти на продленные летние каникулы, которые она провела вместе с Элси в их загородном доме в Таннерсвиле, штат Нью-Йорк. Но дней через десять после возвращения Дороти настиг еще один инсульт. Элси незамедлительно доставила сестру в больницу, где 28 июня она умерла, не дожив одного месяца до своего 66-летия.

«Я был потрясен, прочтя утром о смерти Дороти», – написал Элси издатель «Нью-Йорк Таймс» Артур Хейз Сульцбергер[441]. «Был жутко огорчен, услышав о вашей огромной утрате», – гласила телеграмма от Нельсона О. Рокфеллера[442]. Элси получила письма с соболезнованиями от экс-президента Герберта Гувера, главного почтмейстера США Джеймса А. Фарли, даже от вице-президента Ричарда Никсона, назвавшего Дороти «незаурядной личностью». «Служба, которой Дороти Шейвер посвятила всю свою жизнь, и заслуги, которые остались после ее ухода, – написал он, – красноречивее любых слов и лучшая дань ее памяти»[443]. «Фэшн Груп» – влиятельная женская организация, созданная при участии Дороти, написала в своем информационном бюллетене: «Хоть мы и знали о ее болезни уже не первый месяц, все же невозможно поверить, что она больше не вернется к своей наполненной всеми цветами радуги, всеобъемлющей жизни. Когда осознаешь, что это именно она сломала барьер предрассудков против женщины на руководящем посту, вспоминаешь, сколько сил она вложила везде, где только можно, в борьбу за признание талантов – когда думаешь о масштабе проделанного, все это кажется непосильным или почти непосильным для одного человека»[444].

Женщины, работающие в торговле на высоких должностях, считали Дороти одной из тех, кто проложил для них путь, и в числе ее давних поклонниц была участница Фэшн Груп Милдред Кастин. Примерно лет за десять до того, как Милдред стала президентом «Бонвит Теллер», ее назначили вице-президентом филадельфийского «Уанамэйкерз», и Дороти направила ей поздравительное послание. «Для меня ваше письмо гораздо ценнее прочих, – написала Милдред в ответ. – Если бы на свете не существовало Дороти Шейвер с факелом в поднятой руке, у женщин по-прежнему не было бы шансов занять должности, подобные той, которую мне сейчас посчастливилось получить»[445].

Более тысячи человек, вся деловая, политическая и интеллектуальная элита, собрались в епископальной церкви Святого Фомы на углу Пятой авеню и 53-й улицы проводить Дороти в последний путь. Элси похоронила сестру в Арканзасе, неподалеку от Мены, где прошло их детство. Исполняя одно из последних желаний Дороти, которая всегда стремилась выглядеть моложе, Элси указала на могильном камне другой год рождения – 1898 вместо 1893. Двадцать два года спустя, в 1981-м, рядом с Дороти похоронят 86-летнюю Элси. Последовав примеру любимой сестры, она велела, чтобы на могиле годом рождения был указан 1896-й. Это делало ее на год младше, чем на самом деле, и на два года старше Дороти.

Когда сестры не стало, Элси впервые оказалась с жизнью один на один. Она часто размышляла о силе, наделявшей Дороти качествами первопроходца. «Мне всегда хотелось быть похожей на маму и Диди, – писала Элси. – Они обе отличались природным самообладанием, уверенностью в себе. Диди родилась под знаком Льва, она появилась на свет уже лидером»[446]. Ее карьерным амбициям никогда не мешало то, что она женщина, – так утверждала она сама, и Элси пыталась представить мысли сестры по поводу позднейших успехов феминизма. «Будь Дороти с нами, даже не знаю, что бы она сказала о женском освободительном движении, – писала Элси[447]. – Она всегда говорила, что это – вопрос не половой принадлежности, а способностей». Цитируя саму Дороти: «Мне никогда не мешало то, что я родилась женщиной. Наоборот, помогало. Ведь женщины – подавляющее большинство наших клиентов, и женщина куда квалифицированнее мужчины может понять, что не оставит их равнодушными»[448].

Меньше всего Дороти хотела, чтобы ее достижения воспринимали через гендерные линзы, но именно так и вышло. «Лайф», например, писал, что когда мужской по составу совет директоров «путем голосования назначил мисс Шейвер президентом», его члены «бурно радовались своему удачному выбору – мол, “лучшей мужчины на этот пост не найти”»[449]. Став президентом «Лорд энд Тейлор», Дороти получала огромный для женщины на ее посту оклад, но он все равно был на 25 тыс. долларов в год (410 тыс. в сегодняшних ценах) меньше, чем у мужчины, которого она сменила. Кроме того, ее предшественник входил в состав исполнительного комитета «Ассошиэйтед Драй Гудз, Корп.», сети, которая владела универмагом, а Дороти туда так и не пригласили. Будучи уже известным человеком, имея огромное влияние на американскую модную отрасль, она, тем не менее, получала – на момент ухода из жизни – всего на 5 тыс. (сегодняшних 50 тыс.) больше, чем мужчина, занимавший ее кресло 14 годами ранее[450]. Даже сегодня заслуги Дороти в качестве президента «Лорд энд Тейлор» остаются малоизвестны широкой публике, о ее былом величии напоминает лишь небольшая медная памятная табличка на тротуаре перед зданием бывшего флагманского магазина на Пятой авеню.

Но, несмотря на отсутствие должного признания, жизнь Дороти можно с уверенностью назвать целиком состоявшейся. Она дышала полной грудью, не зная ограничений, с которыми вынужденно мирилось большинство женщин ее поколения. Страстно обожая красоту и искусство, она видела свою работу в преобразовании эфемерного в осязаемое и популярное. «Я не художник, – сказала однажды Дороти, – но я умею видеть глазами художников, говорить на их языке. А с другой стороны, я коммерсант и постоянно прислушиваюсь, чтобы понять, чего хотят женщины. Я слежу за веяниями моды и пытаюсь угадать, что будет следующим их желанием[451]. Как бы то ни было, она никогда ни о чем не сожалела, наслаждаясь переживаниями и приключениями, которые выпадали ей на жизненном пути. «Я не поменялась бы местами ни с кем»[452].

Глава 12

Президент Джеральдина

Летом 1959 года закупщица из «Генри Бенделя» Джин Розенберг впервые в жизни посетила европейский показ моделей прет-а-порте. Утро выдалось теплым, Джин сидела в центре Парижа за столиком в кафе с чашкой кофе и круассаном, глядя, как поджарые манекенщицы спускаются по ступенькам лестницы и проходят мимо, демонстрируя одну из ранних коллекций «Клоэ». «Народу было человек двадцать – несколько репортеров-французов, парижские закупщики, еще, может, пара итальянцев», – вспоминала Джин, единственная американка на том показе[453].

Джеральдина отправила 35-летнюю Джин в Европу с широкими полномочиями: прочесать парижские боковые улочки, лондонские блошиные рынки и флорентийские текстильные ярмарки в поисках неразведанных дизайнерских талантов. В те времена масса молодых модельеров по всей Европе трудились в подвальных швейных мастерских или за кухонными столами в родительских домах, предпринимая попытки работать вне иерархии высокой моды – у них получались вполне профессиональные, качественные, хоть и не под заказ, изделия, которые продавались по умеренным ценам. Интуитивно предугадывая моду нового сезона, Джеральдина поставила перед Джин задачу исследовать эту сферу. Джин обнаружила, что передовые позиции занимает прет-а-порте, а значит, «Бендель» – в первых рядах. «Поезжай в Европу, купи, что понравится, – напутствовала ее Джеральдина. – Если ничего не понравится, ничего не покупай». «Ни один коммерсант в Нью-Йорке, – вспоминала Джин, – да и в любом другом месте Америки, ничего подобного бы не сказал. Я отправилась в путь без бюджета и просто покупала то, что приглянулось лично мне»[454].

А приглянулись ей некоторые платья от «Клоэ» и «очаровательные безделушки», которые она обнаружила в Лондоне[455]. Дальше Джин поехала в Швейцарию, но не приобрела там ничего, а вот в Италии – наоборот, закупилась по полной, благодаря двум миланским фотографам, друзьям Джеральдины. Фотографы отвели Джин в небольшой домик с мастерской на нижнем этаже, где она застала погруженную в шитье «каких-то очень милых платьев» Мариуччу Манделли, которая позднее создаст модный дом готовой одежды «Криция»[456]. Джин набрала там, сколько смогла унести, и на следующие три десятилетия «Бендель» останется верным поклонником этого итальянского бренда.

В тот же месяц, когда Джеральдина под скептическими взглядами критиков открывала свою революционную Улицу лавок, «Бендель» представил европейские находки Джин в новом отделе – лавке «Малый тираж», чье название намекало на то, что здесь продаются отборные изделия тонкой работы, изготовленные в чрезвычайно ограниченных количествах. То есть отдел предлагал оригинальные модели и – святой грааль розничной торговли – эксклюзив. «Если не считать жестокой простуды или ссоры с возлюбленным, – писала “Нью-Йорк Таймс” в модном обзоре, – самое деморализующее событие в жизни женщины – это прийти на светское мероприятие в последней обновке и увидеть там еще двух дам в таких же нарядах. Отныне в “Генри Бенделе”, где уделяют самое пристальное внимание психологическим нюансам дам и моды, можно купить нечто вроде страховки от катастрофы»[457].

Охота за эксклюзивом была жизненно важным элементом стратегии «Бенделя». По мере укрупнения предприятий отрасли, расширения филиальных сетей и дискаунтеров, в конце 50-х и начале 60-х конкуренция между универмагами предельно обострилась. При этом «Бендель», будучи по размерам раза в четыре меньше «Бергдорфа Гудмана» или «Блумингсдейла», физически не мог делать крупные заказы у известных французских модных домов. В результате его стали вытеснять с имеющего первостепенное значение рынка европейской высокой моды, поскольку модельеры обходили универмаг стороной, предпочитая выгодно продавать эксклюзивные права на свои изделия магазинам покрупнее.

Вместе с тем рынок наводнили качественные копии моделей французской высокой моды. «Бендель» тоже торговал копиями парижских оригиналов, но в 1961 году Джеральдина приняла радикальное решение, подведя черту под этой многолетней традицией. Переломный момент наступил, когда закупщицы «Бенделя» в очередной раз отправились на парижские показы, планируя отобрать наряды, не привлекшие внимания конкурентов – так называемые «дремлющие фасоны». Но потом они поняли – хотя было уже слишком поздно, – что «Орбахс», универмаг из среднего ценового сегмента, уже успел закупить ровно те же самые модели. «Мы не могли тягаться с “Орбахс”, – рассказывала Джеральдина. – Там делают прекрасные копии, но им это обходится дешевле, чем нам»[458].

«Бендель», с одной стороны, оказался без эксклюзивных контрактов, а с другой – больше не мог себе позволить торговать копиями французских моделей, и Джеральдина объявила, что отныне закупщицы прекращают посещать парижские показы высокой моды. «С нашей стороны неразумно инвестировать существенные суммы в просмотр этих коллекций, – говорилось в письме Джеральдины, где она объясняла французским кутюрье свое решение. – Мы, по понятным причинам, не можем рассчитывать на эксклюзивность, и при этом не считаем изготовление недорогих копий хорошей идеей для нашего универмага, поскольку вынуждены конкурировать с магазинами, продающими копии тех же самых моделей по ценам гораздо ниже наших»[459].

Джеральдина, блестяще сумевшая вывести «Бендель» на передовые позиции мира моды, твердо придерживалась идеи, что дело универмага – удовлетворять потребность клиенток, «но это – потребность не в знаменитых брендах с Седьмой авеню, которые и без того продаются в любом магазине, а в стильной, сделанной со вкусом одежде». Чтобы найти такую одежду, – говорила она, – «наши закупщицы должны проявить творческий подход»[460]. Джин, которая до «Бенделя» работала в «Гюнтере Екеле», меховом магазине старой школы, с готовностью взялась за эту задачу. Слоняясь по Парижу в начале 60-х, она «как-то набрела на магазинчик с прелестными, прелестными свитерами в витрине», – вспоминала Джин. Она осторожно вошла внутрь, и человек за прилавком в ответ на ее расспросы рассказал, что эти свитера придумала его жена. «Человека звали Сэм Рикьел, а его жену – Соня, – говорила Джин о женщине, которая скоро станет одним из самых известных в мире модельеров. – Соня не знала английского и сильно смущалась. Я потом часто говорила ей, что ни одна другая женщина так не домогалась ее мужа, как я. В те годы Джин также открыла Эммануэль Хан, которая занималась тогда коллекцией для «Кашарель», и еще она стала первой американкой, купившей меха от «Фенди», «задолго до того, как они появились в других местах». Однажды, – шутила Джин, – ей довелось поработать моделью для Валентино на их встрече в Италии. «Господин Валентино подготовил тогда свою первую коллекцию прет-а-порте для “Бенделя” и решил все примерить на меня! – вспоминала она. – В общем, как видите, мне жилось нескучно»[461].

Джин, которая была на два года старше Джеральдины, устроилась в «Бендель» незадолго до того, как ту назначили президентом, и этот дуэт проработает бок о бок следующие 30 лет, подталкивая друг дружку вперед и совместными усилиями выстраивая репутацию универмага в мире моды. «За все закупки у нас отвечает Джин Розенберг, блестящий коммерсант в модной сфере, которая пришла в “Бендель” за полгода до меня, – будет рассказывать Джеральдина много лет спустя. – Моя задача – очертить образ и стиль нашего магазина, а Джин подбирает одежду, которая этот стиль отражает»[462]. В узком кругу Джин считали «камертоном моды “Бенделя”»[463], говоря, что она для Джеральдины – как Иоанн Креститель для Иисуса[464]. «Джеральдина и Джин жили в симбиозе, – рассказывал модельер Джеффри Бэнкс. – То, что нравилось Джин, неизменно нравилось и Джерри»[465].

В те времена, когда Джин рыскала по Европе в поисках малоизвестных модельеров, рынок прет-а-порте продолжал пребывать в состоянии «Дикого Запада». «Никто не давил на нас, не заставлял размещать крупные заказы, – вспоминала она. – Можно было взять на пробу все что угодно. Купить шесть экземпляров. Им просто нравилось продавать, это было славно». Занимаясь закупками, Джин прислушивалась к внутреннему голосу, следовала интуиции. «Джеральдина всегда говорила: “Мы не можем покупать то, что покупают все. Не будем никого копировать”». «Товар у нас должен быть свой, – наставляла она закупщиц, – такой, какой хотим мы сами»[466]. Ее постоянная мантра: «Мода говорит: “Будь, как все”, стиль говорит: “Будь собой”»[467].

Джин закупалась у мелких модельеров, которых инструктировала по поводу американских размеров и нередко просила кое-что поправить в подборе тканей или в отделке. «Мы ездили с мерными лентами, где одновременно были сантиметры и дюймы», – рассказывала Пат Теннант, закупщица, пришедшая в «Бендель» чуть позднее Джин и часто сопровождавшая ее в первых поездках в Европу[468]. У Джин была тонкая кость и миниатюрная фигурка идеального 6-го размера (сегодняшний нулевой), и она порой выступала в качестве модели, примеряя одежду на предмет соответствия стандарту. И нередко именно по ней – как это было в случае с Валентино – подгоняли готовую одежду. Джин утверждала, что она отчасти ответственна за пристрастие в «Бенделе» к женщинам с небольшими размерами. «Возможно, именно на мне лежит вина, что у нас такие худенькие клиентки – потому что я сама худая», – говорила она[469].

Мало того, что Джин и Пат во время европейских поездок пользовались беспрецедентной свободой выбора и могли закупать на свой вкус все, что заблагорассудится, Джеральдина еще и буквально требовала, чтобы они тратили деньги напропалую. «Она всегда настаивала, чтобы мы останавливались в “Рице”, “Хасслере”, в лучших отелях, – рассказывала Пат. – Чтобы мы наблюдали, во что одеты люди, за их манерами – пожалуй, несколько по-снобски»[470]. По выходным юные дамы расширяли кругозор. Пат, которая в то время специализировалась на закупках для «Юной Бендель», отдела сравнительно недорогой одежды для стильных девушек, порой пересекалась со своей главной соперницей, закупщицей для отдела «Мисс Бергдорф» универмага «Бергдорф Гудман», и они вдвоем могли отправиться, например, в Вену – послушать оперу или посмотреть на липицианских лошадей. «Это было фантастически увлекательно», – вспоминала Пат[471].

Но в работе с новичками-модельерами в сфере прет-а-порте имелись свои минусы. Как правило, они вели малый бизнес со скудным бюджетом и без должного опыта. В отличие от крупных европейских модных домов, которые выстроили налаженные, симбиотические отношения с американскими универмагами, регулярно, каждый сезон поставляя им очередную коллекцию, новички были куда менее организованы. «Несоответствие размеров, ненадежность поставок, неровное качество, завышенные цены, сложности с повторными заказами» – вот лишь некоторые из претензий в их адрес со стороны американских магазинов, согласно статье в «Нью-Йорк Таймс»[472]. Но в «Бенделе» приняли этот хаос – он, мол, повышает увлекательность шоппинга. В «Малом тираже» ассортимент мог меняться без всякой системы: прибыла новая коллекция, и в отделе все по-другому. Поэтому посетительницы никогда не знали заранее, что они застанут, придя в магазин, – «из катастрофического беспорядка рождалось приключение»[473]. Чтобы модели оставались эксклюзивным, в «Бенделе» соблюдался режим секретности, на одежду нашивались ярлыки универмага, дабы другие не умыкнули модельера, прознав его имя. «Вот уже полтора года посланцы “Бенделя” прочесывают парижские закоулки в поисках эксклюзивных дизайнеров, – сообщала “Нью-Йорк Таймс”, – но имена находок спрятаны в “бенделевских” папках с грифом “Совершенно секретно”»[474].

Поначалу стратегия конкурентной борьбы «Бенделя» работала, но долго так продолжаться не могло. Если летом 1959 года Джин была единственной американкой на показе «Клоэ», то уже к зиме американские закупщики наводнили всю Европу, копируя каждый ее шаг. «Нам приходилось теперь все делать украдкой, – вспоминала Пат, – закупщицы из других магазинов следовали за нами по пятам или попросту подходили и спрашивали, какие у нас планы. Мы даже глазом не успели моргнуть, как все это стало широко известным»[475]. Через три месяца после открытия «Малого тиража» «Нью-Йорк Таймс» опубликовала список универмагов, направляющих закупщиков в Европу, в их числе «Бергдорфс», «Лорд энд Тейлор», «Мейсиз», «Блумингдейлс», «Орбахс». «Объемы сделок нью-йоркских закупщиков впечатляют, – написала газета в статье под названием “Европейская готовая одежда манит закупщиков из Нью-Йорка за границу”. – Суммы оцениваются по-разному – одни говорят о “самом крупном в истории магазина зарубежном бюджете”, а другие – о том, что “это больше, чем когда-либо выделялось на покупку оригиналов от-кутюр”». Один только «Блумингдейлс» приобрел 40 коллекций[476].

К началу 60-х прет-а-порте окончательно перестал быть рыночным сектором, который «Бендель» считал исключительно своей вотчиной. «Американским закупщикам сейчас что съездить в Европу, что – на Седьмую авеню, одинаково несложно», – с грустью говорила Джеральдина[477]. «Мы обладали чуть ли не исключительным правом на европейский прет-а-порте, в то время как остальные магазины сосредотачивались либо исключительно на высокой моде, либо на недорогих товарах»[478]. Но Джеральдина продолжала твердо стоять на тезисе о том, что «эксклюзивность абсолютно необходима» и что прет-а-порте для «Бенделя» – товар первостепенной важности, где бы его ни закупили, хоть в Париже или Флоренции, хоть на Седьмой авеню или в Гринвич-Виллидж[479].

Для французских кутюрье не имело особого смысла предоставлять «Бенделю» эксклюзивные права, и фабриканты с Седьмой авеню в этом плане ничем не отличались. Но Джеральдина придумала умную стратегию нейтрализации главного минуса – сравнительно мелких размеров ее универмага. «Как, учитывая сумму выручки “Бенделя” от продажи прет-а-порте, Джеральдине все же удалось убедить видных фабрикантов с Седьмой авеню заключать с нею эксклюзивные контракты, если ее покупательная способность не приносит им ощутимого дохода?» – задавался вопросом отраслевой журнал «Клоутс». «Будучи некогда редактором модного раздела в “Гламуре”, – отвечал сам себе автор, – Джеральдина не испытывала недостатка в деловых связях. Трудно отмахнуться от решительно настроенной – и весьма привлекательной – главы универмага». Джеральдина, по его выражению, «вкрадчивостью и лестью» выторговала себе контракты с исключительными правами, но на весьма ограниченные периоды – порой всего на одну-единственную неделю. «Но зато в эту неделю все витрины и рекламные публикации буквально трубили о новом эксклюзиве. Кроме того, и у самой Джеральдины, и у ее закупщиц вместе с главой отдела продаж тоже было что предложить взамен – они, казалось, знали, каким будет рынок моды завтра и нередко указывали фабриканту на некоторые тенденции, которые только начинали маячить на горизонте»[480].

Наряду с ростом сектора прет-а-порте на розничном рынке 60-х возникла еще одна знаковая тенденция – начали появляться бутики, новая реалия на рынке. Они были меньше универмагов, их целевая аудитория включала в себя стильную, «продвинутую» молодежь, которой они предлагали уникальные, авангардные, то и дело обновляющиеся фасоны, отражающие последние веяния в моде. Бутики стали результатом взрывного всплеска молодежной культуры тех времен, когда поколение бэби-бумеров входило в подростковый возраст, а тинэйджеры 50-х пересекали рубеж 20-летия. Появилась «новая экономика, взлелеянная небывалым урожаем послевоенных детей, которые, достигнув совершеннолетия, оказались в условиях самого высокого за всю историю человечества уровня жизни», – писал «Вименз Уэр Дэйли», отмечая, что эта волна не обошла стороной даже дам постарше – «современную породу женщин, – как выразился журнал, – тех, что делают акцент на молодости вне зависимости от возраста, их внешность отражает нашу новую эру освоения космоса». «Мы живем в эпоху метрикала, апельсинового сока и физкультуры, – усмехалась Джеральдина, поминая популярный в 60-е диетический порошок, – у нас нет таких вещей, как платье для дам в возрасте»[481].

Так называемое «молодежетрясение»[482] тех лет в мире моды проявилось в работах таких модельеров, как Мэри Куант, владелица лондонского модного бутика «Базар» в Челси – она считается одной из создательниц и популяризаторов мини-юбки, – или француз Андре Курреж, любивший работать с нетрадиционными материалами, включая прозрачную пластмассу, автор летних, на низких каблуках сапог «гоу-гоу», трапециевидных платьев и прочих вызвавших ажиотаж вещей. Вслед за Лондоном в Нью-Йорке появятся свои бутики – в том числе «Параферналия» на Мэдисон-авеню, где продавались, например, модели, созданные Бетси Джонсон и Дианной Литтел. Джеральдина тоже желала заполучить в клиенты покупательниц, нацеленных на молодежную моду. «Я говорю не просто о женщине, которая живет в районе 60-х Восточных улиц, обедает в “Орсини”, а потом, хотелось бы надеяться, сворачивает за угол и идет в “Бендель”, – говорила Джеральдина, упоминая модный ресторан, чья реклама приглашала к себе “дам, которые обедают”. – Мы живем в эпоху грандиозного уничтожения различий – деньги, развлечения, телевидение, публичность, путешествия – на этой почве выросло множество уверенных, продвинутых женщин по все стране – от Лонг-Айленда до Ларедо, от Реддинга до штата Орегон». Эта новая женщина, «если она не слепоглухонемая, не может не замечать, что молодежная волна, молодежный протест, молодежный переворот стали одним из основных факторов жизни в текущий год нашей эры, и если она хочет идти в ногу со временем, то должна иметь это в виду»[483].

Джеральдина больше всего боялась, что «Бендель» может вернуться к своей предыдущей версии, во времена до ее президентства, когда он считался местом, где знатные пожилые дамы пополняют свой гардероб. «Я обожаю этих молоденьких девчонок, – говорила она. – Хочу видеть их в “Бенделе” и не желаю, чтобы магазин старел вместе со мной. Хочу оставаться молодой»[484]. И – если верить «Космополитену» – у «Бенделя» вполне получалось соответствовать ее желаниям. В статье под названием «Юные богини» автор судачил о молодых представительницах нью-йоркской элиты, тех, кого Труман Капоте называл «мои лебеди», самых амбициозных женщинах эпохи вроде Глории Вандербильт, Джейн Хольцер или Джеки Кеннеди. В статье описан типичный день в «Бенделе»: «Магазин открывается в одиннадцать утра, и туда начинают стекаться восхитительные посетительницы – укутанные в пальто юные дамы с тщательно уложенными волосами и в “статусной” обуви на низком каблуке (в этом году – “Гуччи” с металлическими клипсами, пришедшие на смену колониальным туфлям с крупными пряжками). В конце декабря их знакомые из “рождественского списка” получили в подарок “Кофе в зернах от Бенделя” в джутовом мешочке или словарь для любителей кроссвордов в твидовой обложке»[485].

Для Джеральдины удерживать репутацию «магазина номер один» означало непрерывную гонку с препятствиями. Чтобы «Бендель» оставался на плаву в море крупных конкурентов, ей пришлось с новой силой включить свою интуицию. Она прочесывала весь земной шар в поисках затаившихся талантов и использовала универмаг как платформу для продвижения модельеров из сферы прет-а-порте – будь то европейцы, американцы или японцы, не имеет значения, лишь бы они олицетворяли собой «Стиль Бенделя». А если их никто не знает, – так даже лучше. Развивая концепцию Улицы лавок, она выделяла для новых модельеров индивидуальные площади в обмен на исключительные права. В числе первых была Джин Мюир, представительница культуры «свингующего Лондона» 60-х. Джин – короткая стрижка в стиле Видала Сассуна, большие глаза и нос кнопкой – обладала огромным сходством с популярнейшей супермоделью Твигги, а ее непринужденная, женственная одежда, безупречно сшитая и сидящая, идеально вписывалась в «Стиль Бенделя». Джеральдина следила за ней с самого начала, с того момента, когда оказалась в 1966 году на ее вечернем показе в переполненном зале, где манекенщицы без всякого музыкального сопровождения дефилировали перед зрителями, сидящими на небольших, золотого цвета стульчиках. Увиденное восхитило Джеральдину, и она, примкнув к дюжине фотографов и моделей, отправилась на празднование показа в отель «Дорчестер». «Она просто-напросто лучшая», – скажет потом Джеральдина, которая и сама регулярно носила ее изделия. Она предложила Джин небольшое, в персиковых с белым тонах помещение на втором этаже, где та выставляла свои узорчатые атласные брюки, запахивающиеся платья из ткани в цветочек или свободные, в восточном стиле, украшенные вышивкой. В рекламе нового бутика «Бендель» назвал Джин non-pareil[486]. «Кто еще, кроме нее, знает все до единого нюансы кроя и формы, непременных элементов высочайшего модельерского профессионализма, кто еще работает с кожей, словно она жидкая, или знает с десяток способов вшить хоть мягкие, хоть жесткие подплечники?»[487]

Из модельеров Джеральдина также тесно общалась с Дональдом Бруксом, который возьмет на себя важную роль в «Бенделе». Он в свое время занимался дизайном витрин в «Лорд энд Тейлор», и его хорошо знали на Бродвее как художника по костюмам. С годами Дональд стал одним из лучших друзей Джеральдины, а позднее – ее арендодателем и соседом, когда она переселится в его таунхаус на Восточной 64-й. Джеральдина любила изделия Дональда, часто носила одежду, сшитую им специально для нее и, отталкиваясь от его фасонов, даже ввела специальное понятие, которое назвала «актуальным индпошивом». В «Бенделе» появится возможность заказать такую одежду, но, в отличие от высокой моды, здесь не потребуются бесчисленные примерки и месяцы кропотливой работы. Новая методика Дональда Брукса совместит в себе черты прет-а-порте и традиционного ателье. «Пусть остальной мир бредет в Париж. А в “Бенделе” будет собственная коллекция, разработанная модельером прет-а-порте и изготовленная в знаменитых мастерских универмага», – писала «Нью-Йорк Геральд Трибьюн»[488].

Новаторская схема Дональда Брукса заключалась в том, что клиентка сначала из уже готовых фасонов выбирает подходящий, определяет цвет и материал, потом с нее снимают мерки, кроят и сметывают на живую нитку. Требуется лишь одна примерка, и после этого – в течение двух недель – изделие доводят до конца и доставляют заказчице. Джеральдина называла эту идею «крошечной, великолепной и чистой, как вода, драгоценностью». Как и в случае с другими ее начинаниями, стоило ей объявить о новой услуге, как уже через несколько недель «Бонвит Теллер» зазывал клиенток в такой же отдел. Правда, в «Бонвит» тут же «повалили заказы от дам крупных размеров», немыслимая вещь в «Бенделе», где ни одной клиентке даже в голову бы не пришло сделать такой заказ[489].

Развивая концепцию Брукса, Джеральдина заявила о дальнейших шагах «Бенделя» в сторону производственного бизнеса и назначила Пат Теннант руководить новым отделом, «Ателье Бенделя», созданным в арендованном складском помещении через дорогу, где выставлялись коллекции, разработанные эксклюзивно для универмага и им же произведенные. Другими словами, Джеральдина превратила «Генри Бендель» из клиента Седьмой авеню в конкурента. Через несколько лет «Ателье Бенделя» уже выпускало коллекции ряда видных модельеров, включая Карла Лагерфельда, Джин Мюир, Джона Клосса. Это была, «пожалуй, первая “вертикальная” по структуре организация в истории розничной торговли прет-а-порте», – писал «Вименз Уэр Дэйли»[490].

* * *

Все эти годы, даже добившись немалого успеха, Джеральдина поддерживала тесную связь с младшей сестрой Кэрол, несмотря на то что их жизненные пути разошлись. Джеральдина в свое время уехала из Чикаго, чтобы делать карьеру в нью-йоркском мире моды, а Кэрол тем временем закончила учебу и пошла преподавать в их бывшей школе при монастыре Святой Схоластики, а потом вышла замуж и родила семерых детей, став домохозяйкой. Однако брак завершился болезненным разводом, и перед Кэрол – как когда-то перед их матерью Эстеллой – встала необходимость вернуться к работе. Она окончила магистратуру и устроилась коррекционным педагогом, переселившись вместе с детьми на север Чикаго, где они с Джеральдиной выросли. Кэрол была худощавая, ростом выше сестры, но, в отличие от нее, никогда не стремилась модно приодеться, предпочитая собственную униформу с сандалиями «Биркеншток» и носками в полоску. В холодное время она надевала замшевую куртку с бахромой по моде 70-х, которая порой сменялась присланным Джеральдиной пончо от «Берберри». Шкаф Кэрол был битком набит престижной дорогущей одеждой, которую ей поставляла модница-сестра, и ей случалось прийти на урок в авторских штанах за тысячу долларов в сочетании с неизменными сандалиями. Как подобает старшей, Джеральдина оказывала Кэрол моральную поддержку после развода, помогала ей советом. Она называла Кэрол «необыкновенной женщиной», изумлялась тому, что та смогла вынести жизнь в «традиционном католическом супружестве», а потом стать «вторым человеком на кафедре в Университете Лойолы»[491].

Так и не заведя собственных детей, Джеральдина частенько наведывалась в Чикаго бурно провести с сестрой выходные и «понянчиться» со стайкой племянников и племянниц. Правда, к приверженцам строгой дисциплины она никогда не относилась, и, когда дети вступили в подростковый возраст, Джеральдине было бы проще позволить им пить и курить, чем читать лекции о приличном поведении. Эффектная, брызжущая энергией Джеральдина всегда приезжала с огромной грудой подарков. Еще она могла в гостях у сестры часами переставлять мебель: этот диван двигаем сюда, а эти тумбочки – туда. А потом, собираясь в обратный путь, уже на пороге громко объявить: «Теперь, дорогая, можешь все вернуть, как было», и выпорхнуть за дверь[492].

После смерти матери сестры так и не восстановили отношений с отцом, покинувшим семью, когда они были еще подростками. Но Александр Гамильтон Шутц по прозвищу Задира с удовольствием наблюдал издалека за успехами Джеральдины и нередко писал «письма от почитателя» в газеты и журналы, где появлялись статьи о дочери. И в итоге их общение возобновилось. В юности «я была полностью на стороне матери, – вспоминала Джеральдина. – Но уже в солидном возрасте я познакомилась с отцом, который, уйдя из-под ее крыла, жил самостоятельной жизнью». Она называла отца «довольно располагающим мужчиной»[493].

* * *

Общение Джеральдины с детьми Кэрол, а также с юными закупщицами, которых в «Бенделе» работало немало, помогло ей проникнуться духом молодежного движения той эпохи. Уделяя особое внимание юности, она разглядела огромное и почти неосвоенное поле для бизнеса – бьюти. Она ухватилась за эту мысль и превратила весь шестой этаж «Бенделя» в «Этаж красоты». Женщины, – говорила она, – «раньше думали, что мода начинается под подбородком и заканчивается краем подола. Но сегодня мода – это еще и румянец, хорошее здоровье, темперамент, стройное, подтянутое тело, прекрасное состояние волос, грамотный макияж, гладкая, ухоженная кожа»[494]. Руководить парикмахерским салоном на шестом этаже Джеральдина пригласила известного дамского мастера Дэвида Креспина, «энергичного экспериментатора в духе времени», как назвала его «Нью-Йорк Таймс»[495], а дизайнера Улицы лавок Х. Маккима Глэйзбрука она попросила создать интерьер в духе садовой беседки в бледно-зеленых тонах со шпалерами, увитыми плющом, и драпировками из ситца с цветочным узором. Одной из главных особенностей салона было то, что он состоял из отдельных кабинетов. «Терпеть не могу сидеть в общем пространстве, – говорила Джеральдина. – В салоне красоты я люблю, чтобы с меня сдували пылинки, чтобы меня холили и лелеяли… но только в приватных условиях»[496].

Кроме салона, на шестом этаже создали студию пилатеса – причем, благодаря стараниям Джеральдины, ее возглавил не кто иной, как Йозеф Пилатес, изобретатель этой системы упражнений. Подобно многим другим фигурам в мире нью-йоркской моды, Джеральдина была энтузиасткой пилатеса. Просыпаясь утром, она запрыгивала в трико, перекидывала через руку утреннюю одежду, хватала такси и мчалась в студию на Восьмой авеню. После упражнений она переодевалась и шла в универмаг. А теперь для занятий ей было достаточно подняться на шестой этаж. Зал в «Бенделе» стал первой студией пилатеса в Нью-Йорке, не считая студии самого Йозефа. Джеральдина заказала оборудование – включая пилатес-реформеры – в цветовой гамме, гармонирующей с остальным пространством этажа: белые лакированные ручки, белая виниловая набивка, рамы из шлифованной древесины вишневого дерева. Йозеф утром вел занятия в «Бенделе» и лишь потом шел к себе в студию. «В этот магазин ходят известные люди», – объяснил он «Нью-Йорк Геральд Трибьюн»[497].

Перемены коснулись и мехового отдела. Универмаг всегда славился своими мехами, еще со времен Генри Бенделя, у него по-прежнему имелась своя мастерская для ремонта и хранения меховых изделий. Но в последние годы из-за конкурентов репутация магазина стала тускнеть. Джеральдина «поняла, что не сможет конкурировать против меховщиков крупных универмагов, – писал “Клоутс”, – но отказываться от прибыльного сектора тоже не хотелось». Ей пришла в голову «идея уйти с популярного “норкового” рынка и специализироваться на более редких мехах». На прилавках «Бенделя» появились весьма экзотические вещи – накидки из ягуара или длинные подпоясанные плащи из пумы, – а кроме того, он стал первым, кто начал работать с одним из европейских «открытий» Джин, с мехами итальянского дома «Фенди», почти неизвестного в те времена в Америке.

Еще «Бендель» создал у себя спортивный отдел, продававший на самом деле одежду больше повседневную, чем спортивную, нацеленный – по выражению «Клоутс» – на «поездки скорее в такси, чем в грузовом пикапе»[498].

К 1962 году Джеральдина как раз успела выполнить намеченный вместе с Макси план – в пятилетний срок перейти из красного сектора финансовых сводок в черный. И этим успехом она в немалой степени обязана Чарльзу Фриману, или просто Чарли, как все называли вице-президента «Бенделя» по финансам, одного из немногих мужчин в штате универмага и единственного бухгалтера в океане творческих личностей. «В магазине всем заправляли женщины, одни сплошные женщины за исключением Чарли, – вспоминала Кэрол Браун, одна из закупщиц. – Он был лучший в своем деле»[499]. На девять лет старше Джеральдины, Чарли в работе с ней самой и с закупщицами вел себя по-отечески. «Для всех наших закупщиц я – отец-наставник, – говорил он, – и учитель розничной математики. Они – творческие люди, художники, которые приводят клиентов. Я же конвертирую продажи в доходы»[500].

Каждую среду после обеда закупщицы – нередко в компании с Чарли – собирались в кабинете Джеральдины обсудить последние находки – шелковый халат из магазинчика в Китайском квартале или новое крафтовое мыло из итальянской деревушки. Они дискутировали по поводу оформления прилавка с чулками и дизайна новых пакетов для косметики. Собрание могло длиться часами, Джеральдина курила одну сигарету за другой, жестикулировала, характерно всплескивая руками и позвякивая многочисленными браслетами, и со своей театральной интонацией называла всех «дорогушами». Порой она приглашала подчиненных в салон на шестой этаж, сама усаживалась в кресло к педикюрше и, пока та безмолвно, с тщанием наносила лак на ногти, четко и бодро отвечала на вопросы, которыми ее засыпала стоявшая вокруг команда.

Отечески-учительский стиль Чарли контрастировал с бродвейским колоритом Джеральдины, и они частенько подтрунивали друг над другом. «Чарли любили все, – вспоминала Пат, – они с Джерри были прекрасным комическим дуэтом и постоянно шутили»[501]. Для статьи в «Эсквайре» под названием «Когда босс – женщина» ее автор Мэрилин Бендер беседовала с разными мужчинами, работающими под началом женщин, в том числе с Чарли. На одном из собраний в «Бенделе», где Мэрилин сидела в качестве гостя, Чарли принялся с пеной у рта что-то доказывать Джеральдине по поводу денег.

– Но Марджори! – вдруг вырвалось у него. Он нечаянно вместо «Джерри» произнес имя жены.

– Нечего тащить личные проблемы на работу, – парировала она, не замешкавшись ни на мгновение, и все вокруг рухнули на пол от смеха[502].

Джеральдина могла гордиться сплоченной командой, она раз и навсегда продумала стратегию, которая, судя по всему, работала. Своими размерами «Бендель», конечно, выглядел карликом в сравнении с конкурентами, но он смог стать неоспоримым «магазином № 1» для самых стильных дам. Штат Джеральдины отличался «поразительной слаженностью и взаимопониманием, что нечасто встретишь сегодня в розничной торговле, – писал “Клоутс”, – этим, пожалуй, и объясняется бо́льшая часть успеха»[503].

Имя Джеральдины частенько мелькало в журнале «Лайф», хотя она, в отличие от Дороти Шейвер, так и не удостоилась отдельной полноценной статьи. Джеральдина и Дороти с десяток раз встречались, но не были близкими подругами. Дороти часто куталась в плащ языка и манер директора-мужчины, «Лайф» назвал ее «бизнес-леди № 1», а Джеральдина зато фигурировала в шестиполосной вставке, озаглавленной «Революционное поколение», где фигурировали «добившиеся признания» личности младше 40 лет, включая, например, писателя Филипа Рота, музыканта и композитора Андре Превина, бродвейского продюсера Гарольда Принса.

Джеральдина была не женской версией бизнесмена, а, скорее, – находчивой, стильной, привлекательной дамой, ведущей бизнес. Жизнерадостная, в нарядах от своей любимой Джин Мюир, она принадлежала к новой породе, которая не поддается узкому определению «деловой женщины». В отличие от Гортенс, которая отвергала ярлык «бизнес-леди», или Дороти, которая вживалась в образ «мужчины-босса», Джеральдина олицетворяла частицу некоего абсолютно нового, современного явления. В 1963 году в свет вышел бестселлер Бетти Фридан «Загадка женского», который помог обществу осознать масштабы проникновения сексизма и предложил новый взгляд на женскую карьеру. Джеральдина была живым воплощением этой концепции, а «Бендель» под ее руководством стал универмагом, отразившим эти перемены в нарративе.

Адель и ее манекены

В конце 50-х годов в одной маленькой лондонской квартирке жила Адель Рутстайн. Она приехала из Южной Африки и занималась изготовлением париков и разного рода реквизита для витрин. Манекены – полноразмерные куклы, которых магазины наряжали в модные новинки и выставляли в витринах для привлечения покупателей, – делались в то время из гипса. Это были роботоподобные, всегда застывшие в одной позе фигуры с тяжелыми, громоздкими торсами, руки вытянуты вдоль туловища, взгляд неживых глаз устремлен куда-то в пустоту, поверх голов шагающих мимо людей. Некоторые были совершенно неподъемными – женская фигура могла весить до 90 килограммов, – чтобы перенести такую статую, ее распиливали пополам, после чего на бывшем месте манекена оставались фрагменты ступней и кистей, а жертвами могли порой стать и витринные стекла. С началом расцвета моды «бушующих 60-х» эти огромные, неуклюжие манекены стали выглядеть совсем уже неуместно – словно взяли викторианскую старушку, нарядили в серебряный облегающий комбинезон и сапоги «гоу-гоу» и засунули в витрину стильного лондонского бутика.

Адель могла поспорить, что сможет сделать манекены, которые будут смотреться современно, свежо и куда лучше подойдут для маленьких фасонов тех дней. Через рекламу в местной газете она нашла 15-летнюю модель, чья мальчишеская фигура буквально воплощала новую эстетику, и взяла ее в натурщицы. Адель просила ее бегать, прыгать, принимать разные активные позы – лишь бы не скучная стойка традиционного манекена – «одна нога вперед, другая – назад», – и запечатлевала все это в глине. Затем она взяла получившиеся глиняные скульптуры, отлила их в гипсе и сделала копии из стеклопластика. В результате получились легкие фигуры, несколько зловещие, поскольку своими позами в движении напоминали живого человека. На изготовление первых стеклопластиковых манекенов у Адели ушло несколько месяцев, но к тому моменту, когда они были готовы, ее модель нежданно-негаданно стала звездой. Неприметная нескладная девочка с веснушками вдруг превратилась в ту самую Твигги – это примерно как «Битлз», только не в музыке, а в моде. И все до единого лондонские магазины вдруг хором захотели себе манекены от Адели.

У манекена – длинная, обросшая легендами история. В те века, когда у женщин не имелось под рукой глянцевого журнала, чтобы узнать, какая длина юбки нынче в моде или как оперные перчатки способны украсить вечерний наряд, существовали специальные куклы – в сущности, маленькие манекены, – служившие главным средством широкого оповещения об актуальных стилях. Само слово произошло от голландского mannekijn, «маленький человечек», ими изначально пользовались фламандские ткачи и коммерсанты для демонстрации товаров. Эти деревянные или фарфоровые фигурки в изысканных платьях и даже порой в обуви на высоких каблуках отправлялись за моря-океаны, от одного королевского двора к другому, чтобы ввести знатных дам в курс последней моды. Первое письменное упоминание о них относится к 1396 году, когда королева Изабелла Баварская отправила несколько таких кукол в Англию для демонстрации раскроя местных корсажей. В 1490-х годах еще одна Изабелла – Кастильская – заказала ежегодную поставку французских полноразмерных версий. 1645 годом датируются задокументированные жалобы немок – они, мол, тратят «на этих кукол столько, что хватило бы на тряпки дьявола», а в 1788-м одна почтенная матрона из Калькутты описывала, как местные дамы поначалу ошибочно носили накидки на головах и, лишь получив партию манекенов, поняли, что их следует оборачивать вокруг плеч[504].

В начале ХХ века женщины, выбирая цвет накидки или степень затянутости корсажа, уже обращались к иллюстрациям в модных журналах. Кроме того, «Бон Марше» и прочие универмаги тех лет в своих новых огромных стеклянных витринах начали выставлять полноразмерные фигуры, дабы продемонстрировать модную одежду во всей красе. Те ранние манекены были, как правило, обычными безногими торсами, какими пользовались портные, хотя еще в 1894 году на одной парижской выставке немецкие фабриканты уже представили 90-килограммовую человекоподобную куклу из воска. Это была жутковатая, почти гротескная версия женской фигуры с настоящими волосами, которые изготовитель тщательнейшим образом втыкал вручную по пряди за раз, и настоящими зубами из кабинетов дантистов[505].

К началу 1920-х торговые манекены уже можно было увидеть почти в каждом магазине, большинство из них имели тряпичные туловища и восковые головы. Но у этой версии был фатальный дефект: если на заднее отражающее стекло витрины попадал яркий солнечный свет, голова манекена начинала оплывать, воск затекал внутрь туловища, образуя липкую кашу. Магазины нашли единственное рациональное решение – убрать эти головы вообще. Те, что пореспектабельнее, надевали им вместо голов бумажные конические колпаки или втыкали сверху прут, а на него сажали изысканную шляпку. «Стоит вроде бы женская фигура, но там, где полагалось бы находиться изящной головке, торчит черная деревянная втулка, эти странные фигуры стояли повсюду в самых кокетливых позах, совсем как живые»[506], – так описывал Герберт Уэллс безголовых манекенов в своем романе «Киппс. История простой души» (1905).

Тем, кто вернул манекену голову, стала Гортенс, президент «Бонвит Теллер», а это, в свою очередь, привело к появлению гипсовых манекенов. Случай с Сальвадором Дали был не первым конфликтом Гортенс по поводу витрины. За несколько лет до того универмаг получил из Парижа новейшую коллекцию свадебных платьев, но когда Гортенс увидела, какую витрину для них подготовил оформитель, она, по ее словам, «едва не разрыдалась». Манекены выглядели «окоченевшими, без малейшего намека на грацию», и она назвала их «странными штуковинами вроде портняцкой болванки, только с руками». Хуже того, «эта окаменевшая мумия была одета в очаровательное платье, а рядом на стуле – уму непостижимо – фата!»[507]. Она наказала сотрудникам найти манекен с головой – чтобы хотя бы фату можно было надеть. Обыскав все закутки подвала, витринная команда нашла старый восковой манекен и, прежде чем нарядить, как следует отмыла. Но это было лишь временное решение, а значит – далеко не лучшее, и Гортенс поставила задачу придумать что-нибудь поудачнее. В итоге художник-иллюстратор «Бонвит Теллер» Джин Спадеа вместе с молодым дизайнером Корой Сковиль предложили новую, усовершенствованную версию – манекен из гипса. Гортенс заказала шесть штук.

Гипсовые манекены были гораздо легче восковых. Они позволяли добиться большей реалистичности, и это их качество в 30-е годы помогло прославиться одному дизайнеру витрин по имени Лестер Габа. Он создал Синтию (почти все манекены имели имена), которую сажал в тележку и везде возил с собой, сделав ее местной «знаменитостью» в Нью-Йорке. Возможно, это был рекламный трюк, а может – художественная акция, но они появлялись вместе повсюду – в ночном клубе «Эль Марокко», на телевидении, даже на венчании бывшего короля Эдуарда VIII и Уоллис Симпсон. «Однажды вечером, – писал Лестер, – Синтия в сопровождении четырех детективов отправилась на бал с легендарным бриллиантом “Звезда Востока” на шее. Другой одежды на ней не было, поскольку ей предстояло изображать леди Годиву»[508]. Прототипом Лестерова творения послужила нью-йоркская светская львица и модель Синтия Уэллс. Синтия-манекен весила 55 килограммов, у нее были накладные ресницы, белокурый парик, бледная кожа и маленький нос. Ее известность достигла таких высот, что «Лайф» посвятил Лестеру и его гипсовым приятельницам, «девочкам Габы», как их все называли, целый репортаж. В 1941 году журнал «Хаус энд Гарден» опубликовал «интервью» с манекеном Синтией, где она подробно описала свою повседневную жизнь. «Я сижу за пианино и приветствую появляющихся на пороге гостей Лестера, – “рассказывала” она. – Каждый подходит ко мне и что-то говорит, но вскоре – как я заметила – все удаляются в другой конец комнаты и ведут там свои беседы. Мне порой ужасно хочется быть не только манекеном-красавицей, но и превосходным собеседником, но, полагаю, совмещать мало кому удается»[509]. Когда Лестера призвали на фронт, их связь оборвалась. Вернувшись с войны, он попытался возродить отношения, но былая магия ушла навеки – трюк наскучил, публика утратила интерес к паре. Лестер забросил эту игру и устроился в «Вименз Уэр Дэйли» писать колонки об оформлении витрин. Что касается Синтии, поговаривают, он отнес ее на чердак к одному приятелю в Ист-Виллидж, где она, возможно, валяется по сей день.

Создавая свою революционную Твигги из стеклопластика, Адель не знала, что пионер в этой области – не она. Первый стеклопластиковый манекен изготовили во время Второй мировой, он был побочным продуктом в ядерном проекте. Создателям атомной бомбы понадобилась полноразмерная человеческая фигура из пластика, которую – вместе с вмонтированной в нее записывающей аппаратурой – можно было бы сбросить на парашюте над эпицентром взрыва во время испытаний на атолле Бикини, и они обратились к фирме-производителю пластиковых протезов кистей рук для раненых. «Мы решили, что если стеклопластик уцелел в ядерном взрыве, – рассказывал представитель фирмы в журнальном интервью, – то жара в витрине ему подавно нипочем»[510]. Эти стеклопластиковые манекены порой использовались наряду с гипсовыми версиями, но лишь после появления Твигги от Адели они стали отраслевой нормой.

Адели нередко удавалось ухватить дух времени, у нее был талант предугадывать модные тренды. В 1966 году Дониель Луна стала первой чернокожей моделью, попавшей на обложку британского «Вог», – американский собрат отважится на это лишь через восемь лет. Эта публикация сделает Дониель звездой. Адель к моменту выхода журнала уже вовсю трудилась над полноразмерным манекеном, копирующим высокую – выше 180 см – красавицу. Когда завершенная стеклопластиковая Дониель в характерных для манекенов Адели динамичных позах появилась в витринах английских магазинов, это вызвало бурные дискуссии, и манекен приобрел собственную славу. Однако не все согласны, что Дониель была первым «чернокожим» манекеном; Лестер Габа, например, утверждал, что он сделал их целую серию еще в 1938 году – по заказу универмага Блумстайна в Гарлеме на 125-й улице[511].

Адель раздвигала рамки представлений о торговых манекенах, создавая модели с полными или, наоборот, болезненно худощавыми формами, а еще – «анатомически точные» модели, – правда, последняя группа в США понимания не нашла. «Они испугались сосков, – рассказывала Адель об американских универмагах, – просили их убрать, а мы им предложили воспользоваться наждачной бумагой»[512]. Хотя большинство американских магазинов проявили себя пуританами, Джеральдина, например, закупила манекены с соска́ми для «Бенделя», решив, что они идеально подходят для рекламы популярных в 70-е годы просвечивающих блуз. «Манекены долгое время оставались буквально одеревенелыми и выглядели, как портновские куклы», – рассказывал Роберт Руфино, главный оформитель «Бенделя», одного из первых и самых верных клиентов Адели в Нью-Йорке. Но ее изделия, – продолжал он, – «реально живые. Порой работаешь с группой манекенов Адели, и тебе не нужно никакой дополнительной бутафории, они сами за себя говорят»[513].

Чутье Адели на новые тренды не ослабевало. Она изготовила манекен Джоан Коллинз за несколько месяцев до того, как телевизионный хит «Династия» возродил угасавшую славу актрисы, а в 1989-м она пригласила позировать пышногрудую Диану Брилл, непременную участницу всех главных нью-йоркских клубных вечеринок – Энди Уорхол называл ее «Королевой Ночи». Полноразмерный манекен Дианы с параметрами 102×61×99 был завершен как раз к началу массового помешательства на пуш-ап бюстгальтерах «ВандерБра», и он еще годы простоял в витринах салонов нижнего белья «Ажан Провокатёр». Адель в то же время проявляла разборчивость, отказавшись, например, делать манекены супермоделей Линды Евангелисты и Кейт Мосс, сославшись на то, что они недостаточно высокого роста. Одну из самых популярных своих работ она выполнила по заказу Джеральдины, которая захотела себе копию модели Сары Капп, сочтя далекое от идеала лицо Сары с длинным носом и косящими зелеными глазами чрезвычайно интересным.

На каждый новый манекен у Адели уходило полтора года кропотливого труда. Сначала отбирали натурщицу, которая проводила три недели в мастерской скульптора, создававшего ее полноразмерные глиняные модели в различных позах. Потом изготавливались формы и отливались гипсовые оригиналы. Затем вручную, медленно, наждачной бумагой удалялись выявленные дефекты и только после этого появлялись окончательные стеклопластиковые версии – их отправляли в специальную студию, которую случайный наблюдатель вполне мог принять за «человеческий» салон красоты. В студии модель обретала прическу и макияж. Жизнь манекенов Адели была увлекательна и шикарна – правда, нередко мимолетна, порой всего пара лет, в зависимости от интенсивности использования. В материале о Саре Капп – в смысле, о ее манекене – «Нью-Йорк Таймс» писала: «Она ведет жизнь краткую, но роскошную. В ее гардеробе – десятки авторских платьев, чудесные меха, украшения, и в некоторых лучших домах города она – всегда желанный гость… У нее тысячи поклонников, но улыбается она нечасто. И это не удивительно. Ее жизнь в последнее время полна опасностей: в “Бенделе” она умерла от передозировки, в “Блумингсдейле” ее нашли повешенной, а в “Сан Франциско Клотинг” ей пытались откусить нос»[514].

Адель отошла от дел в 1990-м, а в 1992-м умерла. Незадолго до смерти она продала основанную ею компанию одной японской фирме. Эта фирма в течение долгого времени продолжала изготавливать достойные манекены под присмотром Кевина Арпино, давнего верного помощника Адели, которого «Нью-Йорк Таймс» называла «вспыльчивым и привередливым», «противоречивой и мощной фигурой в мире пластиковых людей»[515]. В итоге Арпино ушел, и с 2019 года бывшей компанией Адели владеет итальянская семейная фирма «Бонавери». Художественное мастерство людей, которые создают копии других людей, чтобы продавать одежду третьим людям, продолжает жить.

Глава 13

Гортенс сама по себе

Покинув кресло президента «Бонвит Теллер», Гортенс сохранила за собой место в совете директоров, но через четыре года отказалась и от него и ушла из универмага навсегда. К тому времени ее взгляд на работающую женщину стал еще тверже, и она окончательно перестала считать женскую занятость благом. «Все только и твердят – “карьера, карьера!”» – говорила она. В разгар Второй мировой, когда в новостях и радиопередачах сплошь и рядом превозносили клепальщицу Рози, чествовали всех тружениц, Гортенс признавала важность их труда, но в остальных ситуациях – даже слышать об этом не хотела. «Женщины делают карьеру, поскольку не желают брать на себя ответственность за дом и детей, – настаивала она. – Самая прекрасная на свете карьера – в семье». «Мужчины – лидеры мира… Это биология», – категорически утверждала она. «Ни одна работающая женщина не может как следует позаботиться о домашнем очаге, муже, детях»[516].

Гортенс не любила вспоминать период, когда она занималась бизнесом и всячески старалась приспособиться к статусу незамужней женщины. Но в итоге – цеплялась за свой рухнувший брак с Флойдом и за идеализированный образ себя в роли домохозяйки из тех времен. За исключением тех нескольких месяцев, когда ее звали миссис Доминичи, Гортенс сохраняла фамилию мужа, даже спустя десятилетия после развода и даже когда появилась вторая миссис Одлам. Пресса все это время то и дело сообщала о «миссис Одлам», имея в виду то Гортенс и «Бонвит Теллер», то Джеки и ее дерзкие авиаторские свершения. Имена – вещь непостоянная, и Джеки довольно часто пользовалась фамилией бывшего мужа, Кокрана, но не ради воспоминаний о мимолетном первом браке, а в память о маленьком сыне. Что касается Гортенс, то, кроме всего прочего, развод был нежелательным клеймом на ее образе, и она старалась его избежать. Несмотря на все попытки смягчить горечь утраты, тоска по прежней жизни больно щемила душу, и отмахнуться от нее было нелегко.

Гортенс никогда публично не признавала разрыв с Флойдом, продолжала говорить «мой муж», даже годы спустя после того, как Флойд перестал им быть. В 1935-м – на первую годовщину своего президентства и всего за три дня до поездки в Рено, где она подаст на развод, – «Нью-Йорк Таймс» взяла у Гортенс интервью. В опубликованной статье газета выразилась уклончиво: «Миссис Одлам добавила, что работа не отразилась на ее семейной и социальной жизни»[517]. В другом интервью – через неделю после окончательного оформления развода – Гортенс то и дело произносит что-нибудь вроде: «Как я на днях сказала своему мужу…»[518]. В автобиографии «Место женщины» она ограничивает рассказ о своей личной истории детством в Юте и первыми годами брака с Флойдом. Книга изобилует краткими отступлениями, где цитируются семейные шутки или приводятся милые сценки, иллюстрирующие их любовь – как Флойд смешно выбирал дешевую обстановку для их бруклинской квартиры или подбадривал Гортенс, когда она только начинала погружаться в работу в «Бонвит Теллер».

Со временем она поняла, что карьера – это утешительный приз от Флойда; может, он надеялся подсластить пилюлю грядущего краха их брака или просто хотел отвлечь ее внимание от своего романа на стороне? Возможно, в душе он желал помочь ей укрепить самооценку, воодушевить – так же, как он поддерживал Джеки и ее авиаторские амбиции. Поначалу Гортенс взялась за работу в «Бонвит Теллер» с энтузиазмом, наслаждаясь новым делом, радуясь вовлеченности в жизнь магазина и даже открыто заявляя, что гордится своими достижениями. Чтобы умерить дискомфорт, который доставлял ей ярлык «деловой женщины», она подстроила стиль своей работы под глубоко понятную ей парадигму, хорошо согласующуюся с ее образом себя самой. Она неуклонно следовала концепции, что от президента универмага требуются те же подобающие хорошей жене умения и навыки, которые она всегда в себе пестовала, – только в более широком масштабе. Радушно встречать покупателей в «Бонвит Теллер», – утверждала она, – сродни тому, как хозяйка принимает коллег мужа, пришедших в гости на ужин.

Но поддерживать видимость благополучия годами невозможно. Флойд женился на Джеки, сыновья разъехались, и у Гортенс осталась лишь работа, которая служила слабым утешением. Поразмыслив, Гортенс решила, что карьера – это не то, чего хотела она сама, а то, что ей навязали. Она окинула взглядом десятилетие, посвященное «Бонвит Теллер» сначала в качестве консультанта, а затем – президента и председателя совета, и глубоко возненавидела свою долю; семя сожаления с годами проросло и превратилось в цветущую пышным цветом враждебность. Придя к выводу, что она сваляла дурака, Гортенс принялась демонстративно, публично развенчивать саму идею женской карьеры.

«Я никогда не рассуждаю о том, чего не знаю лично, – сказала она одному журналисту. – Когда женщина начинает работать, она становится вся такая важная, независимая». Далее – продолжает она – муж такой женщины «теряет уверенность в себе. Он начинает думать: “Видимо, во мне она больше не нуждается”»[519]. Гортенс была отнюдь не единственной, кто высказывал подобные взгляды. В военные годы презрение к женскому труду вне стен дома временно поставили на паузу, но стоило улечься пыли на полях сражений, как этот нарратив возобновился с новой силой, и прекрасная иллюстрация тому – вся культура 50-х, которая прославляла женщину как хранительницу домашнего очага. «В Америке делают слишком сильный упор на важности карьеры для женщины, и это угрожает благу страны, – заявляла Гортенс. – Слишком многие из нас начинают считать работу по дому нудной каторгой. Необходимо объяснить женщинам, что величайший их вклад в мироздание – сидеть дома и как следует воспитывать детей»[520].

Ее ощущение раскаяния усугубит болезненное сползание Стенли, старшего сына, в алкоголизм. Его жена, вдоволь настрадавшись и отчаявшись убедить его завязать с выпивкой, в итоге оформила развод. На 41-й день рождения сына в феврале 1957 года Флойд традиционно поздравил его чеком, который сопроводил письмом. «В этом возрасте настоящая жизнь только начинается, – писал Флойд, – так считают почти все. Надеюсь, твоя предыдущая жизнь отойдет на второй план на фоне успехов следующих лет»[521]. Но эти надежды не сбылись. Всего через пару недель Стенли попал в нью-йоркскую больницу, и Флойд распорядился, чтобы врачи не жалели никаких средств на лечение сына, а внукам наказал не навещать отца, дать ему отдохнуть. Но отдых – отнюдь не то, чего желал Стенли; все, чего ему хотелось – это выпить и уверенно шагать к самоуничтожению.

После развода Гортенс и Флойд переписывались редко. Все их общение сводилось к ограниченному кругу неизбежных вопросов – семейные финансы или дети – и осуществлялось через адвокатов и других посредников. Если Флойд хотел обратиться к Гортенс напрямую, он надиктовывал сухой безликий текст секретарше, которая отпечатывала его на машинке и отправляла почтой. Но когда Стенли оказался в больнице, Гортенс послала бывшему мужу редкое личное письмо. «Дорогой Флойд! – написала она на бумаге отеля “Дрейк”, где в то время жила. – Не стесняйся обращаться ко мне в любое время, если понадобится – все прощается в час общей любви и тревог». Обращаясь к теме своей веры, она продолжала: «Я знаю, что жизнь, совершенная жизнь, дана Стенли Богом, и еще я знаю, что Бог никогда нас не оставит, никогда не подведет, если мы не забудем, что Он рядом, что Он – наша надежда и упование». И подписала: «Люблю всегда, Тенни»[522]. Ответил ли Флойд – нам неизвестно. Через десять дней после поступления в больницу Стенли умер от осложнений, связанных с алкоголизмом.

* * *

Гортенс покинула «Бонвит Теллер» в 1940 году, оставив его в наивыгоднейшей игровой позиции. Продажи универмага на тот момент составляли 10 млн долларов (почти 210 млн в сегодняшних ценах). Этот показатель превзошел прошлый рекорд, зафиксированный в 1928-м на пике биржевого бума, а если сравнивать с продажами при самом Бонвите, то рост и вовсе достиг 185 процентов. Однако появление дискаунтеров и прочие непростые отраслевые обстоятельства плохо отразились на доходах. В 50-е годы, когда в гражданскую сферу пришли новые технологии, разработанные еще во время войны, повышение эффективности стало одним из главных вопросов повестки дня. Наблюдалось массовое слияние розничных компаний. Через все крупнейшие американские универмаги проходил один и тот же круговорот управленческого состава: человек мог занимать какой-то руководящий пост в одном универмаге, затем перейти в другой, а порой – и в третий. За десять лет после ухода Гортенс «Бонвит Теллер», как и его конкуренты, претерпел несколько кадровых перестановок, наблюдая, как появляются и исчезают очередные топ-менеджеры, – кто-то из них задерживался на пару лет, а кому-то хватало и пары месяцев.

В 1956 году владельцем стал Макси Джармен, ментор Джеральдины в «Генри Бендель». После ухода Гортенс репутация универмага катилась по наклонной – многие из десятков открытых им филиалов работали в убыток. Макси огорченно наблюдал, как приходят и уходят новые руководители, а показатели не меняются. Немногочисленными подразделениями, которые продолжали вселять оптимизм, были филадельфийские магазины «Бонвит Теллер», чьи результаты значительно опережали другие филиалы. Работой этих магазинов руководила женщина по имени Милдред Кастин. В итоге в 1965 году Макси перебросил Милдред в Нью-Йорк – на пост президента «Бонвита». «И 24 часов не прошло, как начались перемены», – сообщала «модная» журналистка Юджиния Шеппард[523]. Первым делом Милдред закрыла большинство традиционных отделов, чтобы полностью их реформировать. Она создала «Эспрессо-шоп» с одеждой, доступной кошельку юных покупательниц, «Сафари-рум» для клиенток, ориентированных на авангард, и «Дизайнерский салон» для состоятельных женщин, подыскивающих элегантную вечернюю одежду.

Милдред – как и Джеральдина – обладала особым чутьем на талантливых модельеров, и именно от нее получил свой первый крупный заказ никому тогда еще не известный Кельвин Кляйн. Абсолютный новичок, он, чтобы доставить свой товар в «Бонвит Теллер», «одним субботним утром сам катил стойку с вещами по Пятой авеню, – вспоминал он в беседе с журналисткой из “Нью-Йорк Таймс”. – Это было даже коллекцией не назвать – просто осенние пальто и платья. Она [Милдред] оказала мне в первые годы огромную поддержку»[524]. Еще Милдред открыла для Америки французского модельера Андре Куррежа – первый же заказ для «Бонвит Теллер» включал в себя без малого две тысячи его экстравагантных нарядов. «Наш бизнес – всегда риск, – говорила Милдред. – Кто не рискует – тот не получает прибыли»[525]. Самый, пожалуй, радикальный шаг она сделала в 1966 году, когда открыла в «Бонвит Теллер» бутик мужской одежды Пьера Кардена. Универмаг предложил покупателям «неоэдвардианский силуэт для мужчин от этого французского кутюрье – двубортный блейзер и прочие модели, которые считаются радикальными или “недостаточно мужественными”», – сообщила «Нью-Йорк Таймс», добавив, что появление этой коллекции «знаменует в Соединенных Штатах революцию в мужской моде». Выходящая на 56-ю Восточную улицу сторона «Бонвит Теллер» превратилась в торговую мекку для мужчин – кроме Кардена, там располагались отделы одежды от Билла Бласса и мужского белья лондонского бренда «Тернбулл энд Эссер». «У меня возникло сильное ощущение, что настала пора мужчинам тоже обратить внимание на моду, – рассказывала Милдред, – а если они не готовы это сделать сами, то ими займутся жены»[526].

Милдред, женщина ростом 160 см с узнаваемым мягким девчачьим голосом, за пять лет президентства увеличила продажи «Бонвит Теллер» с изначальных 58 млн до 85 млн долларов (680 млн в сегодняшних ценах). Еще когда она работала в Филадельфии, коллеги-коммерсанты прозвали ее «Мужчиной года», и не исключено, что они вкладывали в это прозвище не так уж много иронии. Она никогда не была замужем и гордилась этим. «В такой работе, как у меня, нет места мужу и детям, – решительно высказалась она в беседе с “Тайм”. – В розничном бизнесе времени больше ни на что не остается»[527]. В 1970-м она покинула «Бонвит Теллер», и за следующие девять лет в универмаге снова сменилось восемь руководителей. Но ни один из них не смог повторить достижений Гортенс и Милдред, и «Бонвит Теллер» вновь покатился вниз, медленно и печально.

В довершение всего, в 1979 году Макси перестал быть главой «Дженеско», и сам конгломерат столкнулся с собственным финансово-управленческим кризисом. Пытаясь компенсировать убытки, он принялся распродавать активы и избавился в том числе от «Бонвит Теллер». Все филиалы перешли в собственность сети универмагов «Эллайд Сторз Корпорейшн», которая, однако, отказалась от покупки флагманского магазина на углу Пятой авеню и 56-й улицы. В итоге это здание с его знаменитым оформлением в стиле ар-деко, расположенное в центре самого эксклюзивного в Нью-Йорке торгового района, продавалось отдельно. Покупателем стал нахрапистый 32-летний девелопер по имени Дональд Трамп. Старое сооружение само по себе для Трампа интереса не представляло, и он объявил о планах снести дом, а на его месте возвести за 100 млн долларов сверкающий 60-этажный кондоминиум, который назовут Трамп-тауэр, «Башней Трампа».

У многих новость вызвала шок. Сильвия Фэбрикент в течение 30 лет каждое утро одевалась, завтракала, читала газету, а затем отправлялась на свое рабочее место – за прилавок в «Бонвит Теллер». Но в один прекрасный день, просматривая новости, она обнаружила, что здание универмага собираются сносить, а сам магазин скоро закроется. «Вот так мы об этом и узнали, – рассказывала она “Нью-Йорк Таймс”, дорабатывая последние недели. – По правде говоря, сердце буквально кровью обливалось». В ожидании закрытия магазин организовал тотальную распродажу, и все его аккуратные ряды и организованные полки моментально обратились в хаос – вещи валялись беспорядочными кучами, а среди них бродили клиенты, которые были не прочь что-нибудь умыкнуть. «Несмотря на суматоху из-за распродажи, залы почтенного универмага выглядят пустынно», – сообщала «Нью-Йорк Таймс». «Это больше похоже на подвальные помещения для уцененки, чем на фешенебельный, изысканный магазин, куда за покупками съезжалась элита», – прокомментировал продавец обувного отдела Уэндел Ходж. «Какое жалкое зрелище! – воскликнула Дженет Озерофф, юная постоянная покупательница универмага, которая просто прогуливалась неподалеку и была поражена, увидев магазин в столь плачевном состоянии. – Я выросла на “Бонвите”. Воображала, как тоже буду показывать своим детям некоторые вещи, которые тут были. Очень грустно видеть, как что-то хорошее, незыблемое вдруг умирает»[528].

Злоключения «Бонвит Теллер» на этом не закончились. Некоторые архитектурные украшения знаменитого здания обладали художественной ценностью – в частности, барельефы на фасаде между восьмым и девятым этажами – две почти пятиметровые женские фигуры с легкими полотнами ткани. Объявляя о покупке здания, Трамп пообещал подарить эти скульптуры Метрополитен-музею – вместе с оригинальной, 4,5×7,5 метра, решеткой из геометрических узоров над центральным входом – работой архитектора Эли Жака Кана, которому Бонвит поручил упростить оригинальный вычурный дизайн, разработанный в свое время архитектурным бюро «Уоррен энд Уэтмор».

Но в один прекрасный день группа строителей забралась по фасаду до барельефа и принялась сбивать фигуры. «Их сначала долбили пневмомолотками, а потом попросту скинули вниз, где они раскололись на кусочки», – рассказывал потрясенный галерист Роберт Миллер, который наблюдал за происходящим из своего окна на 11-м этаже здания через дорогу. «Я буквально не верил своим глазам», – добавил Питер Уорнер, научный сотрудник из архитектурной фирмы, чьи окна тоже располагалась напротив «Бонвит Теллер»[529].

«Ценность этих барельефов недостаточно велика, чтобы тратить силы и средства на их спасение», – заявил прессе представитель Трампа Джон Барон. (На самом деле «Джоном Бароном» был сам Трамп, который так представлялся звонившим журналистам.) Фигуры, говорил он, «не имеют художественной ценности», а «стоимость при перепродаже» – менее девяти тысяч долларов[530].

«Уму непостижимо! – воскликнул секретарь совета попечителей Метрополитен-музея Эштон Хокинс, когда услышал о происшедшем. – Можно ли вообразить, чтобы музей принял скульптуру, если она не обладает художественной ценностью? Архитектурный барельеф такого качества – редкость, он был бы вполне уместен в нашей коллекции. Какую он имеет ценность в денежном выражении – нас не интересует»[531].

Тем временем решетка с узорами, которую успешно сняли с фасада, тоже исчезла.

Конфликт обострялся, сопровождаемый гневными передовицами, письмами читателей и соответствующими газетными заголовками. «Джон Барон» продолжал гнуть свою линию, заявляя, что, если бы рабочим пришлось аккуратно, вручную снимать барельефы с железобетонного основания, это обошлось бы девелоперу в 32 тыс. долларов плюс дополнительные расходы в связи с переносом сроков демонтажа здания. Но протесты не утихали, и тогда Трампу пришлось выступить лично. «Мистер Трамп, которому, по его словам, оперативно откликнуться помешало четырехдневное отсутствие в городе, заявил вчера, что дело – отнюдь не в 32 тыс.», – сообщила «Нью-Йорк Таймс». «Я столько плачу малярам и художникам каждый месяц, это вообще не сумма», – заявил Трамп газете. Истинная причина разрушения барельефов, – настойчиво утверждал он, – «безопасность прохожих внизу». Скульптуры, мол, были покрыты трещинами, в ветхом состоянии, а весили две тонны. «Если бы один из этих камней сорвался, могли погибнуть люди»[532].

Итак, здание «Бонвит Теллер» снесли, а на его месте возвели Трамп-тауэр, но сам универмаг был возрожден – правда, ненадолго. Через два года после того, как «Бонвит» исчез с плана Пятой авеню, появились сообщения о том, что буквально в паре сотен метров от старого места вскоре появится его новая, уменьшенная версия, торговый «довесок» к сияющему огнями новому кондоминиуму Трампа. Новый «Бонвит», где место строгого ар-деко занял безвкусный розовый мрамор, был втрое меньше оригинального здания. Изо всех сил пытаясь добиться успеха в переменчивом ландшафте розничной торговли, он несколько раз переходил из рук в руки, пока в 1990 году – понеся за три года убытки на целых 30 млн долларов – не прекратил свое существование окончательно: его филиалы были ликвидированы, а магазин на Пятой авеню возле Трамп-тауэр – закрыт. Некогда престижный, знаменитый универмаг, созданию которого Бонвит посвятил бо́льшую часть своей жизни, постепенно приходил в упадок, уменьшался в размерах и в итоге полностью исчез – а его судьбу в последующие годы разделят многие из бывших конкурентов.

* * *

После смерти Стенли Гортенс тоже начала в каком-то смысле исчезать. Она все больше уходила в себя – между нею и вторым сыном с внуками росло отчуждение. «Это была очень разрозненная семья, где людей разделяли огромные пространства», – рассказывал Брайан Одлам, сын Брюса. Время от времени Гортенс летала в Калифорнию навестить Брюса с детьми, но от визита к визиту могли проходить годы. «Она была безучастным человеком, – говорил Брюс. – Тот факт, что ее никогда не было рядом, прекрасно демонстрирует качество наших отношений»[533]. Бывшая жена Стенли с детьми жила отнюдь не в дальней Калифорнии, а в одном из пригородов Нью-Йорка, но и эти внуки видели бабушку немногим чаще. Каждый год, в один из рождественских дней, мать привозила детей к Гортенс в ее апартаменты в манхэттенском отеле «Дрейк» – там им полагалось по очереди обнять бабушку, а после этого они стояли вокруг нее в неловком молчании, им не о чем было говорить. «Это было ужасно», – вспоминал Стенли-младший, старший сын Стенли. «Бесчувственная женщина, сухарь» – так он отзывался о Гортенс[534].

С возрастом ее здоровье стало сдавать, сначала – проблемы с сердцем, а позднее наступила деменция. Забота о ней легла на Брюса. Вместе со второй женой и дочерью они занимали большой участок на калифорнийском ранчо Флойда и Джеки. Брюс решил рядом со своим домом построить небольшое жилище для матери, другого выхода он не видел. «Тенни нужно было где-то жить, а отец чувствовал ответственность за нее», – рассказывала Венди Одлам – дочь Брюса, которая выросла на ранчо[535]. Новый дом Гортенс располагался в паре сотен метров от дома сына и меньше чем в миле от Флойда и Джеки. Сознание того, что она так близко от бывшего мужа, в сочетании со слабеющей памятью – все это, должно быть, совсем дезориентировало ее. Брюс нанял сиделок, и им нередко приходилось насильно ее удерживать, когда она в состоянии сильного возбуждения порывалась идти на поиски Флойда[536]. Но ее попытки ни к чему не привели, с Флойдом она так и не встретилась. «Тенни жила в отцовской части ранчо, а Флойд ни разу ее не навестил, – вспоминала Венди. – Я не могла даже представить их, говорящих друг другу “привет!”»[537]

Гортенс не стало в начале 1970 года на 78-м году жизни. Брюс вызвал людей из похоронного бюро, чтобы забрали тело. «Когда бабушка умерла, – рассказывал Брайан, – отец, помнится, сказал что-то вроде “наконец-то старой ведьмы больше нет”. Никакого ощущения боли или утраты – лишь огромное облегчение, что его, наконец, освободили от сыновнего долга… Любви попросту не было, потому и терять было нечего»[538].

В газетах, включая «Нью-Йорк Таймс», появились некрологи с упоминанием многочисленных заслуг Гортенс, но заупокойную службу не проводили. Ее тело кремировали. Неподалеку от ранчо Флойда стоит надгробная плита с простой надписью: «Гортенс Одлам. 1893–1970» – рядом с такой же плитой над могилой их сына Стенли.

Гортенс поневоле разрушала шаблоны и, сама того не ведая, проложила путь другим женщинам. Не имея никакого специального плана, она перестроила находившийся на грани банкротства «Бонвит Теллер», в результате штат универмага вырос до полутора тысяч человек, включая как обслуживающий персонал, так и ее коллег-менеджеров. Она отчитывалась перед состоящим из одних мужчин советом директоров и распоряжалась выручкой от продаж, превышающей 200 млн долларов в сегодняшних ценах. В поисках эфемерного счастья, в попытках тверже держаться на ногах среди зыбучих песков истории ей пришлось преодолевать постоянно меняющиеся культурные нормы. Гортенс отчаянно хотела любить и быть любимой и при этом не подпускала близко самых дорогих для нее людей. Она вышла за рамки предубеждений, которые определяли жизнь женщин, нарушила социальные установки своей эпохи и в то же время сама стала их жертвой.

Глава 14

Джеральдина встречает любовь

Как-то вечером в 1964 году Джеральдина спешила на званый ужин. Все знали, что опоздания – ее вечная проблема, так что хозяйка, легендарная модная публицистка Элинор Ламберт, не слишком удивилась. Джеральдина влетела в заставленную дорогим антиквариатом столовую, когда гости уже усаживались за стол.

– Прошу меня простить, – извинилась она, сбрасывая пальто и благодаря судьбу за то, что на этот раз у нее есть уважительная причина. – У нас в парикмахерской пожар!

Большинство гостей на мгновение подняли на нее взгляды, а потом вновь вернулись к своим беседам, и лишь сидящий рядом галантный и высокий британский арт-дилер Дэвид Гиббс 42 лет с гривой непослушных волос и, пожалуй, великоватой эспаньолкой, одарил ее озадаченной улыбкой. Из слов Джеральдины Дэвид поначалу заключил, будто она – парикмахер. «Когда мы познакомились, я понятия не имел, что у Джеральдины бизнес, – рассказывал он. – Я подумал, что она работает у кого-нибудь в салоне красоты»[539]. Сорокалетняя Джеральдина с коротко стриженными кудряшками в обычном для нее облегающем свитере от Сони Рикьел и слаксах решила позволить себе легкий флирт с соседом по столу. Она пустилась в оживленный пересказ сегодняшней драмы в самом шикарном на Манхэттене универмаге, и Дэвид вскоре осознал, что первое впечатление его обмануло.

Прошло уже семь лет с тех пор, как Джеральдина ушла из «И. Миллера» ради возможности проявить себя на посту руководителя универмага «Генри Бендель», и все это время она была сосредоточена на деле и амбициозна, не позволяя себе отвлекаться на романы. Но после десятка с лишним лет на кушетке у психоаналитика, потраченных на то, чтобы побороть – как она выразится позднее – «чрезвычайно пагубное» влияние строгого католического воспитания, Джеральдина наконец обрела внутреннюю гармонию и почувствовала, что готова к отношениям[540]. В школе ее приучили не только к «дисциплине, сдержанности и усердию», но и быть «отличницей», что подразумевает не столько высокие отметки, сколько послушание. «В жизни я все время стремилась хорошо показать себя перед вышестоящими, – рассказывала Джеральдина. – Угодить матери, матери-настоятельнице, Матери-Церкви – именно в таком порядке»[541].

Однако несмотря на время, проведенное у аналитика, некоторые вещи все равно оставались покрытыми тайной и вне ее контроля – как, например, та же привычка всюду опаздывать – и это при ее стремлении к дисциплине! А вот почему у нее никак не складываются длительные романтические отношения, ей удалось понять гораздо лучше. «Меня воспитывали в монастырских школах, – говорила она, – где монахини считались “вторым эшелоном” в сравнении со священниками, да и семья у нас была патриархальная»[542]. Джеральдина осознала, что обзавестись кавалером ей мешает не работа, а ее собственный искаженный взгляд на вещи. «Углубившись в психоанализ, я начала понимать, что мои проблемы связаны отнюдь не с карьерой, а с моим личным взглядом на женщину как на существо второго сорта»[543].

У Джеральдины случались романы – многим запомнилась ее связь с энигматическим владельцем издательского дома «Конде Наст» Саем Ньюхаусом-младшим, – но серьезными их было не назвать. «Мне попадались мужчины, которые воспринимали меня не полноценной личностью, а лишь объектом для секса, это меня просто бесило, – вспоминала она. – Еще попадались те, кто все время хотел со мной конкурировать, по-моему, это скучно, да к тому же постоянное желание с кем-то соперничать присуще только весьма незрелым мужчинам»[544].

На том ужине у Элинор Ламберт между Джеральдиной и Дэвидом проскочила искра, они влюбились друг в друга без памяти. «Он немного напомнил мне ее отца – высокий, худощавый, учтивый, – вспоминала Эллен Хопкинс, племянница Джеральдины. – Она вся такая жизнерадостная, а он весь такой английский»[545]. Дэвид в качестве арт-дилера представлял творческое наследие идеолога абстрактного экспрессионизма, художника Джексона Поллока[546], и любил Америку. В его глазах эта страна олицетворяла свободу – здесь он был вдалеке от деспотичной матери и от ужасов Второй мировой, которую повидал, находясь в самой гуще боев, когда служил в Уэльском гвардейском полку. Американок Дэвид тоже любил. «Они естественнее, чем большинство европейских женщин. Они по-настоящему живые»[547].

Но при всех плюсах Дэвида у него на плечах висел немалый груз в виде живших в Лондоне жены и двух дочек – младших школьниц. Он был «питером пэном» – обаятельный, остроумный, с невозмутимым юмором, но чуждый всякой ответственности. Дэвид заполучил престижное – и довольно прибыльное – право на продажу работ Поллока, приехав в Америку и соблазнив его вдову, художницу Ли Краснер. От страсти к англичанину на 17 лет моложе Ли потеряла голову, она надеялась, что Дэвид разведется и они смогут пожениться. Однако не прошло и года после оформления права на продажу, как их отношения постепенно угасли. Окружение Ли давало разные оценки Дэвиду – кто-то называл его «самолюбивым карьеристом», а кто-то говорил, что этот молодой человек, конечно, «бабник, но отнюдь не мерзавец и не бессердечен»[548]. На момент знакомства Дэвида с Джеральдиной их отношения с Ли уже завершились. «Они полюбили друг друга, у них начался роман, – вспоминала Эмма Тернер, старшая дочь Дэвида, – и мать ему сказала: “Или ты выбрасываешь все это из головы, или разводимся”. И отец уехал в Нью-Йорк к Джеральдине»[549].

В 1965-м, через год после знакомства, Джеральдина с Дэвидом обвенчались в деревенской церкви в Коннектикуте. А в Нью-Йорке модельер Дональд Брукс, близкий друг Джеральдины, устроил в честь новобрачных торжественный прием в ресторане «Дельмоникос». «Поскольку президент “Бенделя” Джерри Штутц горячо любима друзьями, ее роман с английским художником Дэвидом Гиббсом оставался одним из самых трепетно хранимых секретов в истории», – писала Юджиния Шеппард в «Нью-Йорк Геральд Трибьюн»[550]. После свадьбы Дэвид оставил профессию арт-дилера, полностью посвятив свое время живописи, и пара стала жить в дуплексе Джеральдины на Восточной 64-й улице на верхних двух этажах особняка Дональда Брукса. Дэвид быстро стал своим среди друзей-знаменитостей жены: новобрачные часто проводили время в компании театрального режиссера Хала Принса и певца Бобби Шорта, были завсегдатаями в знаменитом кафе «Элайнз» на Верхнем Ист-Сайде. Они ужинали с великосветскими дивами Диди Райан и Ли Радзивилл, принадлежавшими к числу преданных клиенток «Бенделя», обедали в «Орсини» с колумнисткой Лиз Смит, посещали разные статусные мероприятия – например, презентацию книги Трумана Капоте у Глории Вандербильт и Уайета Купера. Для рекламы имиджа «Бенделя» Джеральдина также присутствовала на разных важных светских вечеринках – таких как день рождения певицы Дайаны Росс с участием огромного числа знаменитостей, включая Бьянку Джаггер и Лорен Бэколл. «Отец любил успех Джерри, любил, что он вхож в эту жизнь», – рассказывала Эмма, отмечая, что «его собственная карьера шла где-то сбоку»[551].

Для отдыха от потока развлечений Джеральдина с Дэвидом купили 200-летний сельский дом на просторном участке размером три с лишним гектара в Коннектикуте. Дом они расширили и осовременили, заменили его обстановку на уютную смесь уэльской мебели от матери Дэвида с модернистскими стеклянно-хромовыми элементами. Прислугу нанимать не стали, и, поскольку у обоих не лежала душа к кулинарии, они привозили на выходные закупленные в Нью-Йорке овощи с фруктами и полуфабрикаты. Зато Дэвид был страстный садовник – хобби, которое Джеральдина тоже научится любить. Она называла себя «созидательницей»[552], а садоводство – тем активным занятием, «первым обнаруженным мною после моды делом, где требовалось мое чутье на форму и цвет»[553].

Еще одна светская львица, Си Зи Гест, уговорила прославленного ландшафтного архитектора Рассела Пейджа проконсультировать Джеральдину по поводу их с Дэвидом участка, который одной стороной полого спускался к речке Шепог и смотрел на водопад Роксбери. Немолодой уже англичанин, в чьих клиентах значились герцог Виндзорский и бельгийский король Леопольд III, согласился при условии, что Джеральдина заберет его у отеля «Карлайл» ровно в девять утра и привезет назад не позднее семи вечера. Как-то ухитрившись не опоздать, Джеральдина подъехала к отелю на Мэдисон-авеню, где ее ждал 73-летний Пейдж, «высокий мужчина, – рассказывала она, – одетый в идеально подходящие к случаю, слегка потертые вельветовые штаны с резиновыми сапогами, свободную куртку с дважды обвивающим плечи шарфом и берет, поскольку шел дождь. Он был как дерево, выстоявшее наперекор ненастью». Когда они прибыли на место, «он берёт свой зонт с заднего сиденья, открывает его, вручает мне и, не проронив ни слова, отправляется в путь», – рассказывала потом Джеральдина. Следующие два часа она провела, тащась за ним сквозь дождь и слякоть вдоль заросшего диким лилейником речного берега. По дороге она обратила внимание Пейджа на небольшой коттедж постройки 1740-х годов, который некогда служил почтовым отделением, а сейчас использовался как садовый сарай. Экспедиция проходила в полном молчании. Джеральдина держала зонт над головой Пейджа – а это было нелегкой задачей, учитывая его двухметровый рост, – а он подбирал с земли листья и изучал почву[554]. Позднее Пейдж прислал Джеральдине рассчитанный на десять лет план устройства сада, и она скрупулезно этому плану следовала.

Живя с новой женой в Америке, Дэвид редко виделся с дочерями. Джеральдина познакомилась с ними лишь в 1966-м, через год после свадьбы. Решили, что встреча произойдет на Мальте, куда Дэвид вылетит из Лондона, а Джеральдина – из Нью-Йорка. Для смягчения удара к ним присоединились мать Дэвида и его сестра с мужем и детьми. Джеральдина, как водится, отставала от графика – ей пришлось задержаться в Нью-Йорке, чтобы закончить рождественский каталог, которому в «Бенделе» придавалось огромное значение. Когда она, наконец, прилетела, то долго не могла оправиться от джетлага. «Отец поехал за ней в аэропорт, и мы не видели ее еще три дня, – вспоминала Эмма. – Только подносы обслуживания номеров у ее дверей».

Наконец настал момент, когда десятилетней Эмме сказали, что она может войти в номер и познакомиться с Джеральдиной. Эмма представляла себе «Круэллу де Виль, которая похитила отца». Но, открыв дверь, она увидела улыбающуюся женщину, первыми словами которой был вопрос: «Ты когда-нибудь видела плавающее мыло?» Джеральдина заговорщически взяла Эмму за руку и повела к огромной ванне, полной воды и с целой горой пены. «“Залезай и попробуй найти мыло!” – сказала она. И я ее тут же полюбила. Я безгранично любила ее с того момента и до самой ее смерти. Джерри умела найти подход к младшим. Она не вела себя по-матерински и никогда не навязывалась мне в матери, но с ней никогда не бывало скучно»[555].

* * *

В первые годы замужества Джеральдины Нью-Йорк пребывал в постоянном движении, все слои общества и культуры постоянно смыкались и перемешивались. Энди Уорхол создавал из обыденных предметов дорогостоящие произведения искусства – например, копии упаковки металлических кухонных губок «Брилло», – а композитор Леонард Бернстайн устраивал благотворительные вечера по сбору средств для «Черных пантер». Стоунволлские бунты в Гринвич-Виллидж придали импульс формирующемуся Фронту освобождения геев; нарастала Вторая волна феминизма вместе с сопутствующей «сексуальной революцией»; вовсю набирало мощь движение за гражданские права. Джеральдина оценила момент и отразила это невероятное смешение в «Бенделе»: оставаясь магнитом для тонких вкусов светских дам из фешенебельных районов, он стал известен и как модное место среди тусовщиц из даунтауна.

Одним из средств, которые помогли Джеральдине встроить «Бендель» в эту прогрессивную, не признающую границ атмосферу, стали витрины. В «Бенделе» они всегда работали на формирование его публичного образа, а при Джеральдине расцвели как отдельный вид искусства. Гением, создававшим эти витрины, был отчисленный из семинарии 25-летний Роберт Керри, именно он придумывал для них сюжеты – всегда оригинальные, нередко забавные, порой шокирующие. Как уже не раз бывало, Джеральдина обнаружила Роберта благодаря своему особому чутью на самобытные таланты. Однажды в 1973 году она шла по Мэдисон-авеню и в какой-то момент случайно подняла взгляд. Ее внимание привлекло окно на втором этаже, а в нем она увидела нечто напоминавшее стройплощадку: уличные заграждения в оранжево-белую полоску, высокие трубы, через которые стравливают пар отопления, знаки «СТОП». Окно оказалось витриной начинающего модельера Нормы Камали. Роберт, автор композиции, хотел привлечь внимание прохожих к высоко расположенному магазину, но никаким особым бюджетом не располагал и поэтому просто вышел ночью на улицу и украл там все необходимое. Выяснив его имя, Джеральдина тут же позвонила и предложила работу.

Уже через несколько недель Роберт стал известен как один из первопроходцев нового стиля, где эстетика уличного театра переносится в магазинную витрину, а выставляемый товар участвует в создании драматического – нередко вызывающего или даже эпатирующего – нарратива. Каждый четверг в шесть вечера, когда «Бендель» закрывался, Роберт со своей командой принимались демонтировать предыдущую композицию и устанавливать новую. Витрины универмага вскоре превратились в инсталляции, собиравшие в пятницу по утрам массу зрителей, которым не терпелось посмотреть, какая перверсивная психодрама откроется их взору на сей раз. Это могла оказаться распростертая на полу женская фигура с раскинутыми в стороны руками и с валяющейся рядом склянкой из-под яда – она лежит в окружении глядящих на нее таких же, как она сама, манекенов, а над сценкой висит надпись: «Кто убийца?» Или другая фигура – одетая в новейший наряд от Джин Мюир, отчаянно дерущая стену с изысканными обоями в цветочек, лицо вымазано косметикой, ногти все переломаны – и надпись: «Мюир сведет вас с ума»[556]. В одной витрине компания манекенов выпивает в лесбийском баре, а в другой – они в блейзерах в стиле преппи стоят окруженные грудами мусора. Однажды очередная композиция, где группа «ночных бабочек» в нижнем белье лежала поперек кровати, привлекла столько внимания, что посетительница универмага купила эту кровать. Но Роберту не позволялось делать совсем уж что угодно, некоторые пределы все же существовали. Когда он сказал Джеральдине, что в следующей витрине будет гроб с похоронами, она шутливо отрезала: «Только через мой труп»[557].

Еще один дизайнер, поделившийся с «Бенделем» своим талантом, позже прославится самостоятельно и в совсем иной сфере – снимет в Голливуде такие блокбастеры, как «Огни святого Эльма» и «Бэтмен навсегда». А первым, кто обратил внимание на 22-летнего Джоэла Шумахера, была Джеральдина, которая приметила его еще в 1961 году, когда он оформлял витрины в «Лорд энд Тейлор» и «Саксе». Четыре года он днем учился в дизайнерской Школе Парсонса, а вечерами работал в «Бенделе». В 1965-м он получил диплом, ушел из «Бенделя» и открыл «Параферналию» – бутик современной одежды с танцорами гоу-гоу в витринах, где запросто можно было встретить Эди Седжвик или застать концерт группы «Велвет Андеграунд». Но в том же году у Джоэла умерла мать, и его легкое увлечение наркотиками переросло в тяжелую зависимость. «Я буквально жил на спидах, – вспоминал он, – кололся по шесть раз в день. Потерял пять зубов. Весил шестьдесят кило»[558]. Джеральдина всегда отдавала должное таланту Джоэла, и даже после его ухода из «Бенделя» они оставались на связи. Его зависимость продолжала нарастать, но тут в 1970 году на помощь пришла Джеральдина, которая вновь взяла его к себе на работу. «Наставница, спасительница, мой первооткрыватель и лучший друг», – так говорил о ней Джоэл[559], отмечая, что в «Бенделе» он «заново отстроил» свою жизнь[560].

Джоэл отплатил Джеральдине добром за добро, познакомив ее со своим другом, 26-летним модельером Стивеном Берроузом, который станет одним из важнейших открытий «Бенделя». Однажды утром в назначенный час Стивен вошел в кабинет Джеральдины, одетый в один из собственных нарядов – запахивающееся пальто, сильно напоминавшее банный халат. Джеральдина сразу захотела разглядеть пальто поближе, примерила его и слегка покружилась. Внутренний колокольчик оповестил ее о таланте, лицо расплылось в улыбке, и она предложила начинающему модельеру открыть в универмаге свой бутик.

Джеральдина выделила Стивену под ателье одно из пустующих помещений, даже предоставила ему лекальщицу, и осенью 1970 года на третьем этаже «Бенделя» открылся «Мир Стивена Берроуза». Чтобы отпраздновать событие, Джеральдина организовала показ, куда до отказа набились друзья Стивена, закупщики, репортеры. Подиумом служили дорожки, обозначенные вмонтированными в пол светильниками. У некоторых моделей были прически в стиле афро, у других – волосы стянуты на затылке в пучок, а у одной – вообще полностью сбриты. Наряды внушали интерес и впечатляли самобытностью – костюмы в стиле гаучо из черной кожи с орнаментами из заклепок, пэчворком, аппликациями, кожаными вставками радужных оттенков. Улыбающиеся модели вышагивали по подиуму, а аудитория тем временем разошлась не на шутку – все топали ногами, протягивали руки, пытаясь коснуться одежды, а когда появился сам модельер в черной коже, зрители «в едином порыве чудовищно заревели», – как выразился в своем обзоре «Нью-Йоркер». Показом руководила сама Джеральдина, одетая в одно из самых несложных изделий Стивена – черное трикотажное платье до колен со светло-желтым воротником, с окантовкой и вставками, – она сидела, «беспокойно ерзая, с видом либеральной, снисходительной мамаши на дне рождения сына, когда над столом уже начали летать куски желе». «Нью-Йоркер» признал, что «модели Берроуза созданы для стильной жизни клиенток “Бенделя” и их аристократических фигур». «“Генри Бендель” – это женский универмаг, но с принципами успешного бутика – главное внимание в нем уделено материям эксклюзивным и мимолетным, таким как этот молодой модельер в полном расцвете творческих сил… Только не очень умная или эксцентричная особа придет в “Бендель”, если она безвкусно одета, у нее лишний вес или же ее сопровождает мужчина, не подходящий под понятие стильного аксессуара»[561].

Когда Стивен окончательно обжился в «Бенделе», а его имя зазвучало в полный голос, он сосредоточился на разработке платьев из яркого одноцветного тонкого трикотажа, ниспадающего складками, облегающих платьев из металлической сетки, и на ставшей его визитной карточкой технике под названием «салатный подол» – когда край остается недообработанным для создания особого рельефа. К середине 70-х в нарядах от Берроуза ходили и Лайза Миннелли, и Фарра Фосет, и Барбра Стрейзанд, и прочие большие звезды, его платье стало едва ли не обязательным «билетом для прохода» в «Студию 54», да и в любую другую часть диско-сцены Нью-Йорка, которая определяла в то время ночную жизнь города. Поговаривают, Мик Джаггер однажды специально прилетал на закрытую примерку в «Бенделе». Журнал «Пипл» прозвал Стивена «модным королем соблазнительных форм». В опубликованной «Бенделем» рекламе Стивена текст гласил: «Стивен Берроуз, Стивен Берроуз… Что растишь ты вместо роз? Радуги и платье, зовущее в объятья, крыльев бабочки нежней, словно ты с рожденья в ней»[562]. В 1973 году Стивен был самым молодым – и единственным чернокожим – участником Битвы при Версале, грандиозном, вошедшем в историю модном показе, который свел на подиуме пятерых неизвестных в Европе американских модельеров, включая Роя Хальстона, Оскара де ла Ренту, Билла Бласса и Анну Кляйн, и их французских соперников, суперзвезд Ива Сен-Лорана, Пьера Кардена, Юбера де Живанши, Эмануэля Унгаро и Марка Боана. В том же году Стивен стал первым афроамериканцем, награжденным Премией Коти́[563] (позднее он получит еще две).

Руководительница «Ателье Бенделя» Пат Теннант однажды пришла к Джеральдине с предложением: раз Стивен – такое явление, то не стоит ли создать под его изделия отдельную швейную компанию? Джеральдина не просто сказала «да», но и инвестировала в проект личные средства. Фирму назвали «Пат Теннант Инк.», она шила наряды Стивена и продавала их по всей стране, но в Нью-Йорке их можно было купить исключительно в «Бенделе». Однако у Стивена возникли проблемы с темпами работы, поскольку вечера он предпочитал проводить на танцевальных вечеринках со звездными клиентками, а днем ему бывало непросто заставить себя сесть за разработку выкроек. В итоге его переманил к себе один из конкурентов-фабрикантов. Ему было настолько неловко бросать женщин, которые вывели его в люди, что он не решился встретиться с Джеральдиной лично, а лишь просунул записку под дверь ее кабинета.

Поскольку бизнес «Бенделя» в те годы строился на эксклюзиве, закупщицы универмага – в том числе Джин Розенберг – повсюду, от Китайского квартала до Токио, прочесывали небольшие ателье и магазинчики, – как в свое время на европейских улицах – в поисках затаившихся талантов. «Мир Стивена Берроуза» был не единственной важной частью «Бенделя» – его худощавые покупательницы оценили, например, и изделия парижанки Сони Рикьел, которую в свое время обнаружила Джин. Нельзя не вспомнить и британку Зандру Роудс, известную в том числе по работе с принтами, декоративными дырками и булавками. В 1969 году ее представили легендарной Диане Вриланд, главному редактору «Вог». «Я вошла в ее нью-йоркский кабинет, – вспоминала Зандра, – вся экзотически накрашенная, в ниспадающей шали, ярком шифоновом кафтане с принтом и белых высоких сапогах из “Бибы”. Диане понравилось, как я одета». Диана решила взять наряды Зандры для фотосессии актрисы Натали Вуд. Когда съемка завершилась, Натали «сняла трубку и позвонила Джеральдине Штутц», сказав, что одежда Зандры обязательно должна быть в ее магазине. «Я тут же отправилась туда, перекинув одежду через руку». Вскоре они с Джеральдиной заключили эксклюзивный договор. У «принцессы панка», как прозвали Зандру, довольно быстро появилась масса преданных поклонников – от Фредди Меркьюри и Джоан Риверз до Мики Эртегюна и Чесси Рейнер[564].

За связи «Бенделя» с модельерами, включая Зандру, отвечала Мэрион Гринберг, молодая закупщица в «Капризе», отделе вечерней одежды. Темноволосая Мэрион родилась в Нью-Йорке и была, как и большинство закупщиц у Джеральдины, красавицей с деликатным чувством стиля. Она прекрасно понимала, что эксклюзивные договоры с модельерами – залог успеха универмага, и поэтому трепетно подходила к отношениям с Зандрой: уезжая в командировку на другой конец страны, она позволяла ей складировать у себя в кабинете свои чемоданы с одеждой, а когда известная светская дива – и одна из Зандриных поклонниц – Бэйб Пейли оказалась в больнице, Мэрион составила Зандре компанию, и они вместе проведали Бэйб в отдельной палате «Мемориал Слоун Кеттеринг»[565]. «Я притащила две полные сумки нарядов, – вспоминала Мэрион, – и мы устроили перед Бэйб показ специально для нее. Она была растрогана». Но, несмотря на все эти дружеские любезности, на третьем году действия эксклюзивного соглашения между «Бенделем» и Зандрой вдруг открылся ее бутик в «Блумингдейле». «Мне позвонили и сказали, что ее одежда висит в “Блумингдейле”», – рассказывала Мэрион, которая в тот момент была в Лондоне. Джеральдина тоже находилась в Лондоне, жила в своем любимом отеле «Конот», и она пригласила Мэрион вместе погоревать за обедом. «Не волнуйся, – сказала ей Джеральдина. – Таких, как Зандра Роудс, сотни, а Мэрион Гринберг – только одна»[566].

Малоизвестные модельеры многое бы отдали, лишь бы их изделия оказались на вешалках «Бенделя», – ведь результатом почти наверняка стали бы публикации в библиях моды вроде «Вог» или «Вименз Уэр Дэйли». Но стоило им завоевать себе имя, они – как это было со Стивеном Берроузом, Соней Рикьел и Зандрой Роудс – уходили от «Бенделя» к его конкурентам покрупнее. «Бендель» предлагал своим клиентам эксклюзивный, тщательно отобранный товар, но именно из-за этого он был ограничен в демонстрационных площадях, в свободных денежных средствах и в возможностях для расширения. Джозеф Чичо, например, который в то время занимался продажами в «Мэйсиз», рассказывал, как однажды за обедом модельер Дэвид Люн воодушевленно хвалился, что «Бендель» закупил у него крепдешиновые шорты. «Отлично, – – и много они купили?» – спрашиваю я, полагая, что речь идет о нескольких сотнях. «Шесть, – отвечает Дэвид. – Двое маленьких, двое средних и двое больших». «Ничего себе! – подумал я про себя. – Такое возможно только в «Бенделе»»[567]. В любом другом магазине столь мизерная партия затерялась бы на полках, но в «Бенделе» шесть пар шорт – это полноценная коллекция.

Главная угроза для «Бенделя» исходила от «Бергдорф Гудман», конкурирующего универмага, стоявшего прямо за углом, на 58-й улице. Президентом «Бергдорфа» был Айра Наймарк, опытный специалист, который начинал свою карьеру посыльным в «Бонвит Теллер» еще при Гортенс Одлам и которому стипендия Полли Такер[568] помогла окончить Бизнес-школу Колумбийского университета. Оказавшись в президентском кресле, он первым же делом привлек Дон Мелло, знакомую ему со времен его работы в Коннектикуте на Беатрис Фокс Ауэрбах – в ее универмаге «Джи-Фокс» он дорос до вице-президента, а Дон занимала там пост директора по вопросам моды. На какие только ухищрения Наймарк с Мелло ни шли, лишь бы умыкнуть у «Бенделя» очередного эксклюзивного модельера. Весной 1976 года, например, они решили увести итальянский бренд «Фенди» и тайком, чтобы никто не прознал, договорились с пятью сестрами Фенди о секретной встрече в Риме. Они планировали после завершения парижской недели моды незаметно проскользнуть в самолет до Рима. Но не предусмотрели, что аэропорт Шарля де Голля будет битком набит разными представителями нью-йоркского мира моды, и едва лицом к лицу не столкнулись с Джоном Фэрчайлдом, могущественным издателем и главным редактором «Вименз Уэр Дэйли», сидевшим у выхода на посадку в ожидании своего рейса. «Уж кто-кто, а он, – вспоминал Наймарк, – если бы обнаружил, что мы летим не в Нью-Йорк, а в Рим, – непременно сложил бы в голове два и два»[569]. Наймарк успел шмыгнуть в ближайшую телефонную будку и притворился, будто с кем-то оживленно беседует. Соседнюю будку заняла Мелло, которая – так же как и шеф, – приложив трубку к уху, слушала гудок «Франс Телеком».

Наймарк с Мелло добрались-таки до места встречи – палаццо неподалеку от Колизея. Там, за спагетти с кальмарами, они принялись убеждать сестер, что тем следует расторгнуть эксклюзивный договор с «Бенделем» и открыть бутик Фенди в «Бергдорфе». Женщины некоторое время помялись, но в итоге уступили.

«Как только Дон Мелло появилась в “Бергдорф Гудман”, она постоянно пыталась переманить у нас сотрудников и модельеров, – вспоминала Коко Хашим, которая в то время работала в «Бенделе» закупщицей. – “Бергдорф” всячески силился вычислить, в чем состоит магия “Бенделя”, что именно делает этот универмаг особенным»[570]. «Шик» «Бенделя» – фактор неосязаемый, его нельзя пощупать и воспроизвести. «Фишка “Бенделя” – в том, что, вот, входят туда эти потрясающие женщины, Глория Вандербильт, Шер, Барбра Стрейзанд, и это воспринимается обыденно, ничто вокруг не меняется, – рассказывала Жаки Венцель, которая в 25-летнем возрасте занималась закупками для отдела “Каприз”. – Он отличался элегантностью, тонким вкусом, там всех окружали одинаковой заботой»[571].

На публике Джеральдина сохраняла достоинство, и, если какой-нибудь бренд – тот же «Фенди» – собирался уйти, она никого не умоляла остаться. «Уже пару сезонов назад стало ясно, что поддерживать эксклюзивность больше не получится, да и наплевать, – говорила Джеральдина в беседе с журналисткой. – Так устроена наша жизнь, милочка. Я не беспокоюсь о месте “Бенделя” в мире»[572]. Однако наедине с собой Джеральдина испытывала тревогу, опасаясь, что ее универмаг уйдет в прошлое, что она утратит хватку и он состарится вместе с ней. Как бы то ни было, в течение всех 70-х ее «Бендель» продолжал поддерживать высокий уровень и стиль.

В 1973 году журнал «Нью-Йорк» описал разницу между клиентками «Бенделя» и «Бергдорфа»: «В отличие от дамы “Бергдорфа”, дама “Бенделя” такой не родилась, ее создают, – иронизирует автор. – Одетая во что-нибудь модное, вывернутое наружу от Стивена Берроуза или ослепительно сияющая в блузке от Клоэ, заткнутой в обтягивающие джинсы, в свою очередь засунутые в сапоги за 400 долларов, она всегда оценит по достоинству красивую вещь. Она прекрасно знает – и для этого ей не требуется совет от ее инструктора по йоге, – что 4-й размер ей тютелька в тютельку. Дама “Бенделя” тонка и немного застенчива – подыскивая накидку попроще, долларов так за 275, она прячет свои брови, как у Пенелопы Три, под огромными солнечными очками; ее развевающиеся прямые волосы прикрыты тюрбаном или беретом; ее ноги со свеженакрашенными ногтями облачены в открытые сабо. Она не ест в течение дня – ну разве что чуть-чуть спаржи. Предпочитает другим магазинам бутики своего универмага с их максимумом шика и минимумом товара. Она методична и всегда все продумывает наперед, но если вдруг, увлекшись покупками, задержится позднее половины четвертого, на то, хвала Господу, есть Бастер, он поймает такси»[573].

* * *

Пока Джеральдина изо всех сил старалась удерживать «Бендель» в статусе самого стильного в Нью-Йорке универмага, ее брак начал давать трещины. «Отец обладал видной внешностью, но “хромал” в эмоциональном плане», – рассказывала Эмма[574]. Джеральдина, вне всяких сомнений, была финансово более успешна, но Дэвид на публике всегда заявлял, что ее карьера не причиняет ему неудобств. «Я считал ее любовь ценнейшим подарком, – говорил он, – и никогда не беспокоился, что ее работа может чем-то навредить»[575]. Однако в реальности его чувства были, скорее всего, не так однозначны. «Ему нравился сам факт, что она успешна», – вспоминала Эмма, – но в семье именно она была добытчицей – в том числе оплачивала его студию, – и он мог опасаться, как бы не попасть от нее в зависимость. В живописи Дэвид добился определенных успехов. В 1966 году в одной из галерей Сохо его картину под названием «57-я улица» приобрели Макси Джармен с женой. А в 1971-м у него прошла персональная выставка в галерее Ричарда Фейгена. Но позднее напряженность в их с Джеральдиной отношениях стала нарастать. «Как-то летом я зашла их проведать, – рассказывала Эмма. – Это было как ходить по минному полю»[576].

В 1976 году после 11 лет супружества Джеральдина и Дэвид договорились пожить врозь. «Это своего рода проверка, – писала “Дэйли Ньюз”. – Они решили проверить – может, раздельная жизнь благотворно скажется на их отношениях»[577]. Выяснилось, что врозь им в самом деле лучше, и на следующий год они развелись. «Крах нашего брака меня глубоко огорчил, – рассказывала Джеральдина позднее. – Я люблю неудачи не больше, чем любой другой, тем более, если речь идет о таких важных вещах… Но у меня был счастливый брак, пусть и не очень долго»[578]. По ее словам, развод прошел гладко. «Мы с Дэвидом разошлись полюбовно, без всяких взаимных претензий. Никто из нас не собирался на ком-то жениться или за кого-то замуж. Просто мы в итоге поняли, что наши отношения уже не наладить»[579].

Джеральдина больше замуж не выходила, и, похоже, вполне смирилась с этим решением. «Слушайте, у нас в браке случилась масса потрясающих вещей, но я ни по чему не скучаю, – говорила она. – Просто он оказался недолговечным»[580]. «Очень может быть, – сказала Эмма в интервью, – что она любила “Бендель” больше, чем его»[581]. Еще в 1970-м, задолго до развода, Джеральдина с Дэвидом дали журналу «Нью-Йорк» совместное интервью, где вспоминали свою первую встречу и обсуждали вопросы феминизма. «Движение за освобождение женщин мне представляется делом благим и разумным, – сказал Дэвид. – Но я не верю в равенство между полами. Мужчина и женщина равны в правах, но они разные. Это движение может нанести огромный вред, если свалит оба пола в одну кучу». Джеральдина согласилась. «Думаю, в идее освобождения женщин делается слишком сильный акцент на необходимости избавиться от различий, – добавила она. – И дело не только в пенисе и вагине, но и в разных потребностях. Мне, например, хотелось бы, чтобы меня любили романтически, нежно и все такое… Знаю, люди одиноки, но одиночество исчезло из моей жизни, когда я встретила Дэвида»[582].

После развода Джеральдине, похоже, комфортнее жилось без постоянного романтического партнера. «Лучшая на свете жизнь – это та, которую ты счастливо делишь с другим, – сказала она своей подруге Хелен Герли Браун, главному редактору “Космополитена” и автору бестселлера “Секс и незамужняя девушка”, – но если с другим ты несчастна, то лучше спокойно жить одной»[583].

Пятничная утренняя линейка

«Номер 52» вспыхнула и пронзительно завизжала. Сторонний наблюдатель решил бы, что она только что победила в телевикторине. Но для 24-летней Анны Лайбенспергер, как звали «номер 52» в обычной жизни, художницы по костюмам и дизайнера дамских сумочек, сегодняшний выигрыш был куда значимее. Кроме 250 долларов, она только что получила заветную возможность выставить свои сумки на ремне в универмаге «Генри Бендель». «Сбылась мечта», – прокомментировала Анна, придя в себя через пару минут. Это была ее вторая попытка выиграть на «пятничной утренней линейке» – открытом еженедельном конкурсе, который еще с начала 60-х проводила Джин Розенберг. Каждую пятницу в полдевятого утра шелкографы, чеканщики по меди, кожевники, вязальщицы – кто-то из Квинса, Нью-Йорк, а кто-то – из Квинсленда, Австралия – выстраивались к служебному входу «Бенделя» на Западной 57-й улице ради драгоценного момента встречи с закупщицей универмага.

В то утро за Анной стояли бухгалтер-аргентинец, который тоже позиционировал себя как изготовитель сумок, беременная женщина, в итоге обнаружившая, что она два часа простояла не к той закупщице, бабушка с кожаными поясами для чулок. Некоторые пришли сюда впервые, а некоторые – чей дух не сломили предыдущие отказы – каждую пятницу ходили сюда, как на работу. Там были дизайнеры спортивной одежды с сумками через плечо, ювелиры, сжимающие в руках маленькие плоские футляры, ткачи с огромными баулами на молнии и по меньшей мере одна изготовительница аксессуаров, которая принесла свой товар в крупноватом для этой цели бельевом мешке. «Пятничная линейка» служила «Бенделю» щедрым каналом поставки нового товара: 15 процентов вещей на прилавке попали туда именно таким путем.

В десять утра магазин открылся, соискатели прошли внутрь под неусыпным оком знаменитого «бенделевского» привратника Бастера и выстроились вдоль узкого, жарко натопленного коридора, ведущего к грузовым лифтам. Там им в порядке очередности выдали талоны, и началось ожидание. Самым везучим достались складные стульчики, а остальные либо уселись на корточки, либо подпирали стены – некоторые вежливо болтали с соседями, нахваливая товары друг друга, другие молча стояли, покусывая ногти или уставившись в пространство. В этой очереди люди порой находили новых друзей, деловых партнеров, а иногда – даже любовь. Известно, что одна из таких пар в итоге поженилась. Конечно, было тоскливо и, в определенном смысле, унизительно – часами ждать аудиенции, которая могла продлиться всего минуты полторы. «Я стояла и думала: “Неужели я в самом деле хочу подвергать себя этому всему?”», – рассказывала Айлин Данчиг, чьи ткани в конце концов выбрали для закупок[584]. Анну же подобные сомнения не терзали. Несмотря на многочасовые ожидания, возможную неудачу, тесный, душный коридор, на то, что впереди – очередь из 51 человека – несмотря на все это, – «Да, да, да, и еще раз да!», и если не получится, то приду снова[585].

Джеральдина очень надеялась, что процессия дизайнеров-любителей – талантливых и никому не известных – не иссякнет, несмотря на все неудобства. «Через эту заднюю дверь поступает живительная кровь магазина, – говорила она[586], добавляя, что «Бенделю» «необходимы собственные модели, а иначе мы превратимся в “крошку-Бонвит” или “мини-Бергдорф”»[587]. Для Джеральдины в «пятничных линейках» отражалась сама суть «Бенделя». «Компании становятся все крупнее, ведь так? – сказала она в интервью. – Сегодня коммерческий рынок консолидирует крупный бизнес. И совсем обходит стороной этот очаровательнейший мир мелкого, индивидуального бизнеса, который работает в подвалах и лофтах… В пятницу прийти может кто угодно и показать что угодно кому угодно. И молодым наш магазин делает именно этот постоянный приток свежих идей»[588].

В пятничное утро закупщицам приходилось нелегко – ведь им предстояло за несколько часов просмотреть работы десятков – порой больше 80 – дизайнеров. «Я к каждому подхожу серьезно, – рассказывала журналистке “Нью-Йорк Таймс” 31-летняя Клэр Николсон, закупщица аксессуаров, одетая в кремово-белые дамские шаровары и рубашку от “Кензо”, на запястьях – браслеты в виде змеек. – Ведь никогда заранее не знаешь, кто из дизайнеров станет очередной “бомбой”»[589].

– У меня назначено к Клэр Николсон, – произнесла гибкая блондинка, протягивая талон караулящему дверь сотруднику.

– У всех назначено, – откликнулся кто-то из очереди, и по коридору прокатились смешки.

Вооружившись калькулятором и миллионом способов вежливо сказать «нет», Клэр принимала в среднем 45 дизайнеров за один пятничный сеанс, хотя ее личный рекорд – 88. Она «выписывала заказ» – иными словами, говорила «да» – одному из пяти. Остальные слышали от нее что-нибудь вроде «просто прелестно, но это не мое». Или «мне ужасно жаль, но мы пока перестали брать узоры с листьями». Или «очень красиво, но для “Бенделя” слишком подростково». Или «я не работаю со стегаными материалами». Или «в этом сезоне я металл не беру». Клэр не скупилась на похвалы даже тем, кому отказывала. «Они очаровательны», – сказано дизайнеру медных браслетов. «Они обворожительны, – это про керамические булавки, – но, боюсь, слишком хрупки для наших условий». «Они совершенно, совершенно чудесны», – заверила она следующего кандидата, пытаясь смягчить удар[590].

Без инцидентов, разумеется, не обходилось. Одна женщина, получив отказ, запустила в Клэр чуть не килограммовым ожерельем. Другая – рухнула в обморок, а потом попросила позволения позвонить своему психиатру. Клэр, чей муж писал песни и был, в частности, одним из авторов хита «Лев сегодня спит» (это где поется «А-вима-вэ-э, а-вима-вэ-э…»), каких только странностей ни слышала. «Привет, вот мои маленькие друзья», – сказала одна дама, вынимая комплект обвязанных крючком гребней. «Опоздала к дантисту в Китайском квартале, поэтому у меня с собой только это», – сказала другая, показывая обычное страусиное крыло. Когда Клэр только поступала на работу, Джеральдина дала ей наказ, который стал для нее главным руководящим принципом: «Покупай только то, что надела бы лично ты. Только то, что тебя саму восхищает, а купят или не купят – про это вообще не думай»[591].

Уже занимая пост главы отдела по формированию ассортимента, Джин все равно с удовольствием принимала участие в «пятничных линейках» вместе с закупщицами. Она постоянно охотилась за эксклюзивом, и, если на «линейке» ей приглянулись, скажем, чьи-то разноцветные свитера, она обращалась к автору с просьбой «изготовить что-нибудь особое для “Бенделя”»[592]. Обычно закупка делалась скромная – может, пара одинаковых вещей или порой пять-шесть. Но если тот или иной товар приобретал популярность, автору делали повторный заказ на бо́льшие количества. У Миры де Мосс, например, которая была в числе пришедших на «линейку», поначалу купили всего несколько вечерних платьев. Но вскоре она начала получить от «Бенделя» повторные заказы на 100 и даже на 300 тыс. долларов в сегодняшних ценах. Дизайнера дамских сумочек Карлоса Фальки тоже впервые открыли на «линейках», и он со временем дорос до собственного бутика в «Бенделе». Можно вспомнить и ювелира-дизайнера Теда Мюхлинга, который принес обувную коробку со скульптурными работами, а всего полгода спустя получил Премию Коти́. Также среди лауреатов этой премии, прошедших через «Бендель», – два дизайнера головных уборов – Дон Кайл, который, вспоминая «линейку», назвал ее «нервотрепкой», и Патриция Андервуд, охарактеризовавшая эти мероприятия как «чистой воды шоу-бизнес», добавив, впрочем, что, стоя в очереди, она успела получить предложение стать импортером и два предложения о партнерстве[593].

Годы спустя после ухода из «Бенделя» Джеральдины и Джин другие компании тоже пытались проводить нечто подобное. В августе 1995 года, например, журнал «Пейпер» припарковал рядом с Юнион-сквер «Трейлер моды» – автофургон с сидящими внутри модельерами, журналистами и редакторами модных изданий и разделов. Весь день они привечали шедших к ним дизайнеров, включая Серену да Консэйсан, представившую единственный наряд для рейва, и Гаэтано Каннеллу с целой коллекцией, включавшей свадебное платье, – этих вещей хватило бы на полноценный показ. Также там отметился тогда еще мало кому известный Джереми Скотт вместе со своей музой Дженни Демброу, моделью и представительницей нью-йоркских «клубных деток», одетой в его ярко-розовое полупрозрачное платье из органзы[594].

В 2009 году «Бендель» и сам возродил было традицию, пообещав организовывать «утренние линейки» дважды в год. Дизайнеры провели бессонную ночь, простояв – невзирая на мартовский холод – в очереди на манхэттенском тротуаре, чтобы встретиться с представителями универмага. Первым оказался студент из дизайнерской Школы Парсона с аксессуарами для волос, и его стойкость была вознаграждена: у него, правда, ничего не купили, но пообещали встречу с закупщиком. Еще в число счастливчиков попали ювелир, специализировавшийся на напульсниках из змеиной кожи, которые – как он утверждал – носила Рианна, и самодовольный дизайнер, приведший с собой стайку моделей в его неоновых юбках-пузырях. Тринадцатилетней девчушке в клетчатом платье и с брекетами пришлось прогулять школу ради шанса показать украшения, над которыми она работала «всю свою жизнь», и «Бендель» купил у нее пару колец.

Но другим повезло меньше. Твердое «нет» получил, например, создатель «подглядок», носков с отсутствующей передней частью для надевания под открытые шлепанцы. Изобретатель «кэмел-фляжа» – треугольного куска ткани, который, по его задумке, следует засовывать в переднюю часть обтягивающих женских плавок, дабы избежать неприличного рельефа, – тоже получил от ворот поворот. (Впрочем, неудача его не смутила, ведь цель его жизни – как он выразился в беседе с репортером – «вести войну на передовой»[595].)

Но все эти современные реинкарнации являли собой лишь жалкие подобия тех изначальных легендарных «пятничных утренних линеек», которые при Джеральдине и Джин были мероприятием высокостатусным и многообещающим. «Словно Камелот, мимолетное мгновение в истории», как назвала их одна из закупщиц[596]. Стоило измениться формуле, и вся магия исчезла, как и сама площадка для художественных открытий и поиска инноваций в моде.

Глава 15

Джеральдина – владелица универмага

Джеральдина всегда могла положиться на Макси Джармена. Глава «Дженеско» верил в ее способности, прислушивался к ее суждениям и поддерживал почти любое ее решение. Своего многолетнего босса она называла «справедливым, великодушным и требовательным»[597]. Макси в свое время преобразил провинциальный обувной магазинчик отца в один из крупнейших в стране торговых конгломератов, присоединяя к нему обувные оптовые компании, универмаги, парфюмерные фирмы. Начались 70-е – общество бурлило из-за вьетнамской войны, высокая инфляция создавала сумятицу в экономике, нефтяное эмбарго провоцировало энергетический кризис. Тем временем настала пора Макси сложить с себя обязанности председателя совета «Дженеско» – причем этого требовала процедура, которую он сам же и ввел, установив когда-то, что по достижении 65 лет председатель обязан уйти в отставку.

Вместо себя Макси провел на пост своего сына Франклина, но тот был лишь номинальной фигурой, поскольку отец оставил за собой кресло председателя могущественного финансового комитета компании, сохранив таким образом контроль за деньгами «Дженеско», чья стоимость оценивалась в 1 миллиард долларов. Франклину такой сценарий не нравился, дестабилизация стала нарастать, когда отец с сыном принялись втыкать друг другу в спины ножи, причем все кровавые детали этой борьбы просачивались в прессу. В 1973-м, после падения некогда дорогих акций «Дженеско», Франклин организовал путч, чтобы с помощью тайного голосования убрать отца из компании, которой тот руководил 30 с лишним лет.

Но Франклин не годился для этой работы. Макси – ловкий торговец с лукавым шармом галантного южанина, а его сын бывал высокомерен, замкнут, и – при всем таланте к цифрам – у него напрочь отсутствовало социальное чутье. Встав во главе «Дженеско», он на первом же собрании подарил своим главным заместителям по коробке. Внутри каждой лежала настоящая веревка с петлей и медная ременная пряжка с леденящей душу гравировкой в виде такой же петли. «Затягивай потуже пояс, а не петлю», – гласила приложенная записка[598]. Этот бестактный жест – плюс не оставшиеся без внимания управленческие промахи – настроил против Франклина некоторых членов руководства, и на свет появилось толстенное досье с фактами, наводящими на мысли о его психической неуравновешенности, неспособности мыслить рационально и склонности к паранойе[599]. После восьми часов напряженных дискуссий совет решил уволить Франклина, и в кресло главы компании, впервые за всю ее историю, сел человек со стороны. Это был «корпоративный киллер, хирург, который если уж режет, так режет». Он едва не погубил «Дженеско», постепенно распродавая ее подразделения в попытках снизить издержки и повысить прибыль[600].

Когда Макси и Франклин лишились влияния, Джеральдине оставалось рассчитывать только на собственные силы. Было ясно, что о прежней благосклонности со стороны руководства «Дженеско» ей придется забыть, и до поры до времени между сторонами воцарился непрочный мир. «“Бендель” для них ничего не значит, – говорила Джеральдина, – просто милая безделушка внутри империи, так что они оставили нас в покое. И я их – тоже»[601]. Единственное, о чем она попросила, – «право первой ночи» на случай, если компания получит предложение о продаже универмага, чтобы выкупить его самой. «Не думаю, что мы сможем продать его без вас», – согласился босс «Дженеско»[602].

Следующие пару лет Джеральдина не позволяла себе расслабиться, сконцентрировавшись на финансовых результатах «Бенделя», который продолжал стабильно работать. Однако в 1979 году она прочла новость, не оставившую и следа от ее благодушия: «Дженеско» продавала «Бонвит Теллер». Невозможно было принять тот факт, что расположенное прямо за углом историческое здание в стиле ар-деко ждет снос, дабы расчистить место для «Башни Трампа». Джеральдина пронзило предчувствие, что продажа «Бенделя» – лишь вопрос времени.

И одним майским утром 1980 года ее прогноз подтвердился: придя на работу, она обнаружила на своем столе служебную записку. «Дженеско» сообщала ей, что магазин мужской одежды «Барниз» – в рамках своего расширения до масштабов полноценного универмага – намерен приобрести «Бендель» и предлагает 8 млн долларов (28 млн в сегодняшних ценах). На формулировку встречного предложения ей отводилось 30 дней. Стрелка часов начала отсчет, ознаменовав начало самого напряженного периода в жизни Джеральдины.

«С самых первых дней я относилась к магазину, как к своему собственному, и все двадцать лет руководила им, как своим», – рассказывала она журналистке из «Ньюсдэй», затягиваясь «Карлтоном». «Она всегда неутомима, но выглядит все же уставшей», – напишет журналистка в своем материале, отмечая, что президент «Бенделя» – и без того весившая всего 50 кг – потеряла еще 5,5 кг, утратив из-за стресса всякий аппетит. «Когда она встает, видно, что черные шерстяные кюлоты на ее бедрах смотрятся даже свободнее, чем обычно»[603].

К счастью, за несколько недель до новости о предложении «Барниз» Джеральдина познакомилась с одной дамой и была уверена, что та поможет ей раздобыть нужную сумму в указанный срок. Европейская эстетка Линда Бельтрамини вместе с мужем-психиатром, швейцарцем, занимала таунхаус в Верхнем Ист-Сайде. И была искушенным инвестиционным банкиром. «Нью-Йорк Таймс» опубликовала статью о 34-летней красавице, которая обедает в храме высшего общества «Ля Кот Баск» и ездит по городу в «мерседесе» с шофером. «Среди здешних финансистов новой породы она самая жесткая и проницательная», – написала газета. Линда принадлежала к банковской «агентуре», занимающейся ввозом иностранного капитала в Нью-Йорк, и ее список контактов представлял собой целую картотеку с именами европейских и южноамериканских бизнесменов. Но личности этих инвесторов были покрыты завесой тайны, как и сама Линда. Если верить «Нью-Йорк Таймс», ее биография изобиловала фактами на грани правдоподобия. Она выросла в Англии и Бразилии, а бизнесом занималась по всему миру – как-то раз ей довелось продать яйца Фаберже одному африканскому диктатору, а в другой раз – поехать в охваченный войной Бейрут, замаскировавшись под арабку. «Она рассказывает, как однажды поставила десять тысяч мотыг в Уганду, – писала газета, – в Британии она нашла мотыгу нужных характеристик, а затем, кинув ее в свою сумку “Гуччи”, полетела в Бразилию, где ей сделали десять тысяч таких же, которые она и отправила в Кампалу по цене на доллар за штуку дешевле, чем в Англии»[604].

Истории Линды были фантастичными, а личности партнеров – засекреченными, но зато деньги – вполне реальными. Следующие несколько недель Линда с Джеральдиной сидели на телефоне и проводили встречи. Линду, похоже, «абсолютно не трогает то, насколько это необычно – женщина, заправляющая делами в традиционно самых мужских сферах», – писала «Нью-Йорк Таймс». «Никогда об этом не думаю, – ответила она. – Стоит задуматься, что ты – женщина в мужском мире, и ты сразу труп»[605]. Работая с Линдой над поиском денег, Джеральдина осознала всю шаткость своего положения. Особенно однажды ночью после того, как одна сделка чуть было не сорвалась. «Я проснулась, – рассказывала она, – и села на кровати в раздумье: “Боже мой! Ведь я все двадцать лет, всю дорогу жила в убеждении, что это – мой бизнес, когда на самом деле в любую минуту могла его потерять”. Мне эта мысль прежде даже в голову не приходила. “Он – не мой, – думала я, – и никогда не был!” Его утрата меня бы уничтожила»[606].

Недели их с Линдой кропотливого труда принесли Джеральдине средства, достаточные, чтобы отодвинуть в сторону «Барниз» и выкупить универмаг самой. По условиям договора, Джеральдина внесла необходимый «минимум» – 8 млн наличными, – а остальное вложили анонимные европейские инвесторы. В виде компенсации за вложение и за то, что она лично будет руководить работой «Бенделя», Джеральдина получала 30 процентов акций, остальное уходило европейским партнерам. Структура сделки напоминала головоломку с участием целой паутины офшоров и фирм-однодневок от Панамы и Нидерландских Антильских островов до Швейцарии. Имена инвесторов были столь сильно засекречены, что даже Джеральдина не знала многих имен и названий. Но все они рассматривали эту сделку как транзакцию с недвижимостью, а розничная торговля их практически не интересовала. Дело в том, что здание «Бенделя» находилось в собственности пенсионного фонда «Дженерал Электрик», а универмаг занимал его на правах долгосрочной аренды. Новые инвесторы получали право выкупить здание в любой момент, пока действует договор аренды.

Линда – «блестящий стратег, – сказала Джеральдина после оглашения контракта. – Она умеет разглядеть креативный потенциал для инвестиций гораздо быстрее, чем любой из тех, с кем мне доводилось работать»[607]. «На мой взгляд, это идеальные партнеры, – отозвалась она об анонимных инвесторах. – О торговле они ничего не знают и знать не хотят»[608]. «Когда 23 года назад Джеральдина Штутц стала президентом “Бенделя”, о ней говорили: “Джеральдина… кто?”, – писала “Нью-Йорк Таймс”. – По ее собственным словам, она была “очень юной, очень неопытной и очень женщиной”… А сегодня – если не считать семейных фирм – это первая дама, владеющая крупным предприятием модной индустии»[609]. Джеральдина пребывала в полном восторге. Ей удалось заменить «Дженеско» другим богатым партнером, дающим волю вести дела так, как ей нравится. «Говорят, что самые чудесные моменты жизни приводят человека в состояние шока, и это абсолютная правда, – скажет она несколько месяцев спустя. – Я еще долго не могла полностью осознать, что магазин теперь мой, целиком мой, а может, и до сих пор еще не осознала»[610].

* * *

Ощущая себя первой женщиной – владелицей одного из главных универмагов Пятой авеню, Джеральдина еще больше срослась с «Бенделем». «Я и есть “Генри Бендель”, – говорила она, – именно так я это и вижу: магазин – это я. Если в цветниках у входа валяются бумажки или банки из-под “кока-колы”, я смотрю и думаю: “У меня торчит комбинация!” Так я себя и ощущаю». Благодаря новому статусу, а также урокам, извлеченным из ухода «Дженеско», Джеральдина – возможно, на подсознательном уровне – изменила свои методы ведения бизнеса. «Ведь в реальности разница между наемным директором и управляющим партнером компании огромна»[611].

В то время как конкуренты, включая «Бонвит Теллер» и «Лорд энд Тейлор», в рамках стратегии развития вовсю открывали филиалы, Джеральдина долгое время считала, что для ее универмага расширение не имеет смысла, поскольку едва ли за пределами Нью-Йорка сыщется достаточно женщин, желающих соответствовать «стилю Бенделя». Но не расти было нельзя, и Джеральдина стала подумывать об отдельностоящих «Улицах лавок» в фешенебельных районах вроде Беверли-Хиллз. Однако идея ничем не закончилась. «Я пришла к выводу, что это выйдет слишком дорого, ведь деньги есть деньги, а затраты есть затраты», – рассказывала она. Кроме того, специализированные магазины типа «Бенделя» успели расплодиться повсеместно. «Стоит выехать на трассу, то и дело натыкаешься на грозди модных имен»[612]. И Джеральдина придумала иной способ расширения бизнеса – заказы по почте.

Она снова пригласила на работу Пат Теннант, чей бизнес по пошиву одежды Стивена Берроуза пришлось в свое время закрыть, когда модельер переметнулся к конкурентам, и назначила ответственной за выпуск рождественского каталога, который станет мощнейшим оружием в арсенале «Бенделя». Он издавался в виде нарядных квадратных книжечек всего 10 см в ширину с умно составленными текстами и изящными карандашными рисунками. Все товары в нем были эксклюзивами «Бенделя»: ключницы из пурпуровой замши или томатно-красной телячьей кожи; халат-рубаха от Джона Клосса из хлопкового трикотажа с ромбовидными узорами; детские «именные» пластиковые тарелочки цвета морской волны с рутбировыми конфетами, фруктовыми палочками, мятными леденцами и жевательными «монетками». Поначалу каталог рассылался только держателям счета в «Бенделе» и имел тираж 12 тыс. экземпляров, но спрос рос, а вместе с ним – тираж и периодичность. К облегчению Джеральдины, этот бизнес оказался чрезвычайно прибыльным, и обходился он гораздо дешевле, чем строительство новых магазинов.

Несмотря на все успехи, проблемы по-прежнему создавал исход модельеров к конкурентам покрупнее. Чтобы сократить потери и нарастить прибыльность, «Бендель» перестал торговать мужской одеждой, а детскую ограничил вещами для малышей до шести лет. Кроме того, Джеральдина прибегла к старому испытанному методу и решила освежить торговое пространство. Она увеличила витрины, которые до тех пор были сравнительно маленькими, поскольку Бендель делал их для демонстрации шляп, и поставила новый козырек над входом. Другие магазины в то время вовсю старались подражать успешным мелким бутикам с их современной, камерной атмосферой, а Джеральдина, как водится, пошла иным путем – оригинальным и парадоксальным: расширила третий и четвертый этажи, связав их широкой лестницей и создав новый, по типу лофта, отдел под названием «4 плюс 3».

«Эти новые этажи – противоположность бутиковой концепции, поскольку здесь сразу всё, – говорила Джеральдина. – Мне хотелось, чтобы они навевали ностальгию – современный вид, но без модерна, постмодерна и стилизаций»[613]. Товары были сгруппированы не традиционным способом, по именам модельеров, а по видам одежды: свитера – в одной части, а рубашки – в другой. Чтобы не перегружать пространство, Джеральдина выставляла каждую вещь только в одном размере и отказалась от манекенов – вместо них она использовала плечики, висящие на стенных панелях.

«4 плюс 3» получил смешанные отзывы. «Вименз Уэр Дэйли» назвала новую планировку «путаной и сбивающей с толку», добавив, что там «больше пространства, чем одежды», а царящий в отделах покой навевает мысли о «храме для монахинь от моды»[614]. «Нью-Йорк Таймс» же похвалила «новаторский, высококлассный, минималистический дизайн», где одежда «выставлена с приятной легкостью» в «расслабляющей атмосфере для выбора покупок»[615].

* * *

Но вскоре возникла новая угроза, куда более серьезная, чем проблема планировки торговых площадей – она заставит Джеральдину переосмыслить всю стратегию «Бенделя». Даже суровая рецессия начала 80-х встревожила ее не так сильно, как занимавшаяся в те годы заря эпохи торговых центров. Их культура, прославлявшая единообразие и охотно принимавшая бренды вроде «Бенеттона» и «Гэпа», диссонировала с концепцией Джеральдины, всегда делавшей акцент на неординарности и эксклюзивности. Широкая публика вовсю расхватывала товары от «Айзод»[616], однако приверженцев «Бенделя» – как отметила «Дэйли Ньюз» – «врасплох не застать, они выбрали в этом году беспроигрышный стиль преппи»[617].

Худшие страхи Джеральдины начинали становиться явью: магазин переставал идти в ногу со временем, его мода утрачивала свежесть. «“Бендель” – маленький, да больше не удаленький», – кричал в 1984 году заголовок в «Вименз Уэр Дэйли», а в самой статье приводились высказывания анонимных модельеров о том, что «Бендель» «уже не так впечатляет», и в нем «нет того новаторства»[618]. У Джеральдины были и удачи, причем заметные – она, например, разглядела авангардную японскую моду и открыла первый бутик «Ком де гарсон». Но впервые, пожалуй, за всю ее карьеру начало казаться, что она свернула не на ту дорогу. «Теперь, став совладелицей, она пошла на компромиссы, чего не делала, когда универмаг принадлежал другим», – сообщал «Вименз Уэр Дэйли». «Похоже, у нее убавилось готовности идти на риск или экспериментировать»[619]. Сама Джеральдина высказывалась на эту тему уклончиво. «Я обожаю свою работу, – говорила она в одном интервью. – Работа не дает мне скучать ни в физическом, ни в эмоциональном, ни в интеллектуальном плане. Кроме того, я инвестировала в это дело все свои деньги. Я, что называется, сделала ставку на любовь»[620].

В январе 1985 года земля под ногами Джеральдины вновь зашаталась. Она получила неприятное известие, что ее анонимные партнеры решили воспользоваться своим правом и выкупить здание «Бенделя», а поскольку главная цель сделанных инвестиций достигнута, они захотели продать сам бизнес. «Наше намерение в этом и состояло, – сказал Роналду де Соуза, который представлял в Америке самого крупного из инвесторов, одну бразильскую строительную компанию. – У нас с Джерри всегда были хорошие отношения, но мы просто не могли ей помочь, поскольку, скажем так, не планировали финансировать этот бизнес»[621]. Джеральдина не располагала средствами на то, чтобы выкупить у партнеров 70 процентов в «Бенделе», и поэтому вновь занялась поисками инвесторов. Ничего другого не оставалось – если она не хотела лишиться магазина.

* * *

Однажды весной 1985 года де Соуза обнаружил возможного кандидата в покупатели «Бенделя» – листая один журнал, он наткнулся на статью о Лесли Векснере, 48-летнем коммерсанте из Огайо, чья дешевая, но популярная спортивная одежда занимала лидирующие позиции на рынке. Его компания работала в том числе под брендами «Лимитид» и «Викториас Сикрет» и, как утверждалось, производила 200 млн единиц одежды в год – то есть примерно три вещи на каждую американку[622]. «Я подумал про себя: вот очень даже неплохой покупатель для “Бенделя”», – рассказывал де Соуза, который принялся зондировать свои контакты в деловом мире в поисках тех, кто мог бы свести его с Векснером[623]. Через два дня тот прибыл в офис де Соузы. Встреча началась в полдевятого вечера и продлилась три часа. «Он был абсолютно непроницаем, – рассказывал позднее де Соуза, – но чутье подсказывало, что не стал бы он сидеть у меня допоздна ради светских разговоров»[624]. И де Соуза не ошибался: Векснера предложение весьма заинтересовало.

К лету стороны начали обсуждать условия возможной продажи универмага, и к началу августа основные пункты соглашения были определены. Были и другие кандидаты – среди них стоит особо упомянуть Леонарда Стерна, девелопера-миллиардера, предлагавшего выкупить те самые 70 процентов, а Джеральдине оставить ее 30 процентов и перевести универмаг в новое здание, которое строила его компания на углу Мэдисон-авеню и 61-й улицы. Джеральдине идея понравилась, но Стерн в итоге отступил, поскольку стало ясно, что Векснер готов заплатить гораздо больше.

Окончательно определившись с фигурой покупателя, де Соуза решил, что пришла пора познакомить «коммерсанта из торгового центра» с Джеральдиной – к тому же соглашение с Векснером требовало ее одобрения. Их обед втроем состоялся в манхэттенской квартире Векснера. «Если бы между ними не возникла химия, сделка бы не состоялась», – рассказывал до Соуза[625]. Обед прошел хорошо, несмотря на то что Векснер оставался верен своей обычной манере игрока в покер. «Меня трудно “прочитать”, – признавался он. – Я просто смотрю, улыбаюсь, но что у меня на уме – неизвестно»[626]. Хотя разгадать намерения Векснера было сложно, он тем не менее умел быть убедительным, когда хочет. Он заверил Джеральдину, что уважает и очень ценит ее достижения и не планирует превращать «Бендель» в снобскую версию «Лимитид». Обхаживал ее, обещая будущие инвестиции, рассказывая, что собирается вложить не менее 50 млн в распространение бренда «Бендель» в национальном масштабе. «Мы будем приходить в то или иное место – просто поздороваемся, а там посмотрим, как пойдут дела», – говорил он ей[627]. «Мы же не какие-то пройдохи»[628].

Джеральдина надеялась, что Векснер сможет заменить Макси в качестве того, кто понимает и поддерживает ее ви́дение – пусть даже этот человек вкладывает в бизнес массу денег и располагает большой собственной инфраструктурой, – и готов довести дело до конца. «Она хотела верить, – говорила Мириам Маршалл, которая управляла на Улице лавок магазином “Порт назначения”. – Она стояла на распутье, а он просто говорил ей то, что она хотела услышать»[629]. Сама Джеральдина при продаже чувствовала себя, как «мать, отдающая ребенка в приемную семью», но в то же время ощущала облегчение, сбрасывая с себя тяжкие обязательства собственницы. При всей ее любви к универмагу в статусе наемного менеджера она видела свои плюсы[630]. Да и некоторые из ближайших друзей убеждали ее продать бизнес и двигаться дальше. «Думаю, “Бендель” тебя уже утомил, – написала ей светская колумнистка Лиз Смит. – Продай ты его и отправляйся на поиски новых миров. Как насчет кресла миссис Вриланд? Или пойти в политику? Или стать художественным директором Линкольн-центра? Тебе все по плечу»[631].

Многочисленные красные флажки указывали Джеральдине на то, что Векснер – не Макси и что отношения между ними не будут строиться по той же модели. Во-первых, очевидные различия во вкусах и подходах. «Бендель» всегда делал акцент на неординарности и стиле, а «Лимитид» – на коммерческой привлекательности для широкой публики. Во-вторых, у них были совершенно разные характеры. Например, Джеральдина ко всем без исключения работникам «Бенделя», от старших закупщиц до технического персонала, обращалась «мистер» или «мисс», а также была известна персонализированными подарками для широкого круга друзей и знакомых, зачастую в виде тщательно собранных и красиво украшенных корзиночек знаменитого «бенделевского» мыла. В «Лимитид» Векснер называл всех работников «коллегами», а в подарок он чаще всего преподносил право покупки того или иного числа акций по фиксированной цене – то есть если работник останется в компании до конца, то будет иметь шансы выйти на пенсию миллионером.

Джеральдина была полностью своей среди нью-йоркских знаменитостей. Кроме множества прославленных друзей, она имела тесные связи с общественными и культурными организациями, входила в советы Карнеги-холла и Ассоциации Пятой авеню. Она фигурировала в первом рекламном ролике Американского фонда исследований СПИДа с участием разных известных личностей и стояла там рядом с близкими друзьями, включая модельера Перри Эллиса. Оскар де ла Рента называл Джеральдину «матерью Терезой»[632].

Векснер же принадлежал к совершенно иному типу людей. В своих интервью он вовсю поддерживал философию моды знаменитого создателя «Ревлона» Чарльза Ревсона, который, как известно, утверждал, что знает, чего хочет женщина. «Он шел и смотрел, как одеваются шлюхи, – сказал Векснер журналу “Форчун”. – Ревсон говорил, что все женщины хотят секса, и я с ним согласен. Для них главное – чувственность. Они не такие, как мужчины. Они подбирают одежду, чтобы понравится противоположному полу». – Это интервью он давал в августе 1985-го, то есть в тот самый месяц, когда состоялась их с Джеральдиной первая беседа. «Мы продаем не одежду. Как говорил Ревсон, мы продаем надежду. Вот почему чопорные биржевые дилерши дома переодеваются в стринги»[633]. Подобное отношение к женщинам, конечно, возмутительно, но самое главное – оно резко контрастировало с взглядами Джеральдины. В «Бенделе» считалось, что мода – это не орудие соблазнения мужчин, а инструмент, помогающий женщине найти лучший способ самовыражения.

Немного позднее Векснер привлечет Джеффри Эпстайна – который сегодня скандально известен по обвинениям в сексуальной эксплуатации и изнасилованиях – в качестве финансового консультанта и доверенного лица и снабдит его юридическими полномочиями. Но в ту пору Векснера в основном знали как очень успешного человека с мальчишеской энергией. В том же августе 1985 года журнал «Нью-Йорк» опубликовал посвященный ему материал. На обложке – под заголовком «Холостой миллиардер» – Векснер стоял, приобняв двух моделей. Автор статьи характеризовала его как человека, который «стремится получить всеобщее одобрение, но в то же время весьма подозрителен в отношении других» и любит «всех красавиц, которые раньше никогда его не замечали, а сегодня стоят к нему вплотную, говорят с ним, скрестив за спиной пальцы, и изображают крайнюю степень удивления, глядя в его грустные глаза»[634].

Джеральдина решила не обращать внимания на все эти предупреждающие знаки. Она не чувствовала себя готовой разорвать связи с «Бенделем» и подписала пятилетний контракт, чтобы остаться там в качестве наемного менеджера. Первоначальная цена универмага составляла 20 млн долларов, но Векснер в итоге заплатил где-то между 8 и 10 млн, включая аренду здания, – то есть примерно ту же сумму, в которую «Бендель» обошелся Джеральдине и ее партнерам несколько лет назад. В публичном доступе нет информации о том, сколько именно за свои инвестиции получила сама Джеральдина, но два десятка лет спустя, после ее смерти, стало известно, что суммарная стоимость ее активов – включая сельский дом в Коннектикуте – превышала 10 млн[635].

После окончательного оформления сделки в «Бенделе» возникло ощущение, словно что-то необратимо сломалось. Став новым собственником, Векснер представился сотрудникам, а будучи коротышкой, выступал он с лестничной площадки над первым этажом. Утонченных стильно одетых закупщиц и элегантных продавщиц он заверил, что никаких перемен не будет. «Этот человек стоял там, глядя на нас, и говорил, что “Бендель” – это жемчужина в короне его бизнеса, – рассказывала Пат Теннант, которая, даже десятилетия спустя, не могла вспоминать об этом без гнева. – Он просил не волноваться – мол, ничего не изменится». Но, открыв буквально на той же неделе «Вименз Уэр Дэйли», Пат прочла, что выпуск каталога, которым она заведовала, прекращается. Более того, увольняют и саму Пат. И не только ее. Перемены в «Бенделе» начались резко и коснулись всех и вся.

В универмаге стали появляться шеренги «коллег» из «Лимитид», одетых в точности как их босс – в хаки и синие рубашки с воротниками на пуговицах. «Бендель» до той поры оставался одним из очень немногих магазинов Нью-Йорка, где по-прежнему использовали пневмопочту, милый, ностальгический пережиток, – но вдруг, откуда ни возьмись, возникли автоматизированные кассовые аппараты, которые пришлось осваивать сбитым с толку продавщицам. В закутке с канцелярскими товарами, где лежали изысканные записные книжки в кожаных переплетах и изящные перьевые ручки, выросли стойки с кашемировыми свитерами и огромными аляповатыми наклейками «распродажа!». Забавные, остроумные витрины, которыми всегда славился «Бендель», уступили место новым вкусам. Одна из них теперь была оформлена в духе пижамной вечеринки с женской фигурой в поясе и черных чулках, которая лежала навзничь на полу, положив ноги на диван. Вдоль всей Улицы лавок материализовывались новые и новые безвкусно одетые манекены, вытесняя эксклюзивную атмосферу духом ширпотреба.

Однажды на собрании закупщица нижнего белья Жаки Венцель, одетая в куртку-милитари и ботинки от важного для «Бенделя» бренда «Ком де гарсон», демонстрировала другим закупщицам итальянские пижамы, но вдруг ее перебил сидящий здесь же Векснер. «Ты знаешь, что такое эротизм? Можешь рассказать, как ты понимаешь эротику?» – спросил он. Двадцатисемилетняя Жаки почувствовала себя униженной, услышав такие вопросы от нового босса, мужчины гораздо старше ее. Сконфузившись, она попыталась объяснить, что дама «Бенделя» – это, скорее, «про Лорен Бэколл, чем про “Викториас Сикрет”», что ей комфортнее в шелковой мужской пижаме, чем в откровенно сексуальном бюстгальтере пуш-ап. После собрания она уединилась в уборной и разрыдалась. «Джеральдина никогда со мной так не обращалась, она ни за что не довела бы меня до слез», – рассказывала она[636].

Карол Кемпстер, которая руководила косметическим отделом, одним из самых прибыльных в магазине, дважды порывалась уволиться, но оба раза Векснер повышал ей зарплату. Однажды ее терпение лопнуло. «Лес вызвал меня в кабинет Джеральдины, – вспоминала она, – и сказал, что я должна разработать фаллические формы для мыла». Карол решила, что он шутит, и засмеялась. Но он был серьезен. «Думала, меня вырвет». Выйдя из кабинета, она позвонила в «Ревлон», где ее с удовольствием приняли[637].

Векснер опроверг оба эти рассказа через своего официального представителя.

Это было, как наблюдать автокатастрофу в замедленной съемке. С одной стороны едут приверженцы Джеральдины, с другой – новая команда со Среднего Запада, и – лобовое столкновение: самый шикарный в Америке универмаг врезается в самого крупного на розничном рынке 80-х игрока в сфере ширпотреба. Обозреватели начали задаваться вопросом – какую на самом деле цель преследует Векснер? За год до покупки «Бенделя» он безрезультатно пытался приобрести сеть «Картер Холи Хэйл», которая владела в том числе универмагом «Бергдорф Гудман». Может, Векснер – попросту «жалкий неудачник, вознамерившийся показать нью-йоркским снобам, как коммерсант из Колумбуса, Огайо, выжмет жирную прибыль даже из самого элитарного из элитарных магазинов?» – спрашивал журнал «Нью-Йорк». Или, может, это случайный ляп, может, «адепты “Лимитид”, подсевшие на евангелие о “системном подходе”, попросту не поняли, что они убивают саму суть универмага, которому пришли помочь?»[638].

Джеральдина была сбита с толку и разгневана, но не позволяла себе публично критиковать Векснера. Тем не менее поползли слухи о ее недовольстве и о том, что она ищет способы выйти из контракта. Поговаривали, что она может возглавить лондонский «Харродс» и что она обдумывает пост редактора «Вог». С прессой она все же общалась, но, правда, через третьих лиц. «Едва ли кто-то всерьез ожидает, что блестящая женщина, которая своими руками, благодаря собственной креативности создала самый неповторимый в Америке универмаг, станет с невозмутимой улыбкой смотреть на решение конгломерата превратить ее детище в обычную торговую сеть! – писала Лиз Смит в колонке для “Дэйли Ньюз”. – Но Штутц в высшей степени осмотрительна, вежлива и тактична». Автор отметила, что ее подруга «никогда не была сторонником полумер, снисходительного отношения к людской глупости, приятия чужого затуманенного ви́дения», но отличалась «невосприимчивостью к льстивым речам из уст денег и неприглядного торгашества»[639].

За кулисами Джеральдина постоянно пыталась связаться с Векснером в надежде выяснить смысл всех этих перемен. Но за десять месяцев их совместной работы Векснер так ни разу и не ответил. В итоге она решила передохнуть и на две недели отправилась в Европу. Оттуда она написала боссу последнее сообщение, где предлагала ему купить ее уход с должности. На этот раз ответ пришел без промедления, и стороны начали переговоры об условиях увольнения Джеральдины. Новость просочилась наружу, но ее юрист предпочел сдержанные формулировки. В общении с прессой он был немногословен: «Она испытывает некоторые сложности относительно того, что делается в универмаге и чего, наоборот, не делается»[640].

В июле 1986 года – через 25 лет после того, как она впервые появилась в магазине, и за несколько дней до своего 62-летия – его глава, положившая начало множеству модных трендов и открывшая бессчетное число модельеров, спустилась по задней лестнице и вышла через служебную дверь. Джеральдина шагала по людной 57-й улице прочь от магазина, где прошла чуть не половина ее жизни. Она не относилась к тем, кто опускается до жалости к себе – она шла, твердо устремив взгляд вперед, и ни разу больше не переступила порог универмага «Генри Бендель».

Послесловие

Оставив «Генри Бендель» позади, Джеральдина начала подумывать о том, чтобы предаться, как она выражалась, собственной «мечте Уолтера Митти»[641]. Она вернулась к своим редакторским корням – создала издательскую фирму, дала ей стильное название – «Панаш[642] Пресс» и выпустила большую иллюстрированную книгу, посвященную актрисе и дизайнеру интерьеров Элси де Вульф, ряд альбомов Энди Уорхола, несколько кулинарных сборников. Выходные она проводила на своей вилле в Коннектикуте, где занималась садом и пересматривала старые фильмы, во многих из которых снимались ее знаменитые друзья. В 2004 году она организовала там несколько масштабных званых обедов. Гости не знали, что это были ее прощальные вечеринки: вернулся рак, который ей удалось победить в молодости. В начале 2005-го болезнь обострилась, и Джеральдина уединилась в таунхаусе на Верхнем Ист-Сайде, никого не пуская в дом, кроме сиделки. Зато она очень много общалась по телефону – обзванивала близких друзей, начиная беседу с фирменного «дорогуша, это Джеральдина». В апреле 2005 года 80-летняя женщина, которая в течение полувека была законодательницей «нью-йоркского шика», тихо скончалась в своей постели.

«Генри Бендель» после Джеральдины продолжал существовать. При Векснере он вчетверо расширил торговые площади, переехав в новое здание на Пятой авеню, наискосок через дорогу от Башни Трампа, где некогда стоял «Бонвит Теллер». Кроме того, «Бендель» открыл пару пригородных филиалов, один – в торговом центре Парамаса, Нью-Джерси, другой – на шоссе в Ньютоне, Массачусетс. Но все они работали без прибыли, и в 2009 году легендарный универмаг перестал торговать одеждой. В старом же здании верхние этажи закрылись, а нижний переделали в пародию на Улицу лавок со стеллажами, заваленными пластиковыми заколками, дешевым блеском для губ и цепочками для ключей с логотипами «Бенделя». Кое-как, через пень-колоду магазин доработал до зимы 2019 года, пока его не настиг неизбежный конец.

Всего за несколько недель до кончины «Бенделя» та же судьба постигла «Лорд энд Тейлор». В первые годы XXI века родной дом Дороти Шейвер и первых американских модельеров уже еле держался на плаву. Здание на Пятой авеню продали сети коворкингов «ВиВорк», и – после экстренной распродажи оставшихся товаров – оно превратилось в лабиринт стеклянных кабинок и помещений с теннисными столами и колд-брю кофе. После биржевого краха «ВиВорк» там поселился «Амазон». Стены, которые видели, как сменяются поколения продавщиц и покупательниц, которые некогда вибрировали от их энергии и непрерывного щебета их голосов, теперь слышат лишь пощелкивание клавиатур – там операторы обрабатывают миллиарды онлайн-заказов. Все, что пожелаете, – от авторских платьев до еды и электроники, – будет вмиг доставлено из облака на склад и далее к вашим дверям. Вскоре после закрытия универмага на Пятой авеню остальные магазины «Лорд энд Тейлор» тоже прекратили существование, а в 2021 году старейший в Америке универмаг реинкарнировал в виде сайта в интернете.

* * *

Мое детство пришлось на годы, когда эпоха универмагов подходила к концу, я не успела застать ни золотую пору Гортенс, ни легендарную эпоху Дороти, ни Улицу лавок Джеральдины. Мои первые воспоминания об универмагах неразрывно связаны с любимым школьным нарядом, который я получила в подарок на день рождения во втором классе: сидя, скрестив ноги, в спальне бруклинской квартиры бабушки с дедушкой, я открываю белую коробку, украшенную гигантской розой, эмблемой «Лорд энд Тейлор», а внутри – комплект из усыпанных пальмами шортов и рубашки, последний писк моды начальной школы того времени. Еще в памяти всплывает, как мы с матерью в конце лета едем на Манхэттен купить в «Блумингдейле» школьную одежду и как я там ее уговариваю раскошелиться на тогдашний объект моих мечтаний – вареные джинсы «Гесс». А еще – длинная очередь вдоль 17-й улицы в Челси, где мы ожидаем, когда распахнутся двери на ежегодную распродажу в «Барниз», а потом с головой ныряем в пихающуюся локтями толпу охотников за скидками и успеваем урвать приталенный джинсовый блейзер DKNY и жакет «Дрис ван Ноутен» с воротником на пуговицах, который я ношу до сих пор.

Сегодня, чтобы собрать дочь в школу, нам не нужно ехать полтора часа от Нью-Джерси до «Блумингдейла», достаточно дойти до моего ноута: мы выбираем плиссированную блузку от «Зары» за 23 доллара и штаны от «Эйч-энд-Эм» за 15 долларов. А если моему сыну надо сообщить дедушкам с бабушками свои пожелания на день рождения, он просто шлет им смс с перечнем ссылок на сайт «Амазона», и прямо к нам на порог доставляют подарки в безликом коричневом обклеенном скотчем картоне со штрих-кодами.

Разумеется, на углу рядом с Центральным парком до сих пор возвышается «Бергдорф Гудман», а через дорогу от Рокфеллер-центра – «Сакс Фифт Авеню». Даллас по-прежнему славится «Найман-Маркусом», а Сиэтл – «Нордстромом». Но в большинстве случаев того эфемерного очарования больше нет, атмосфера роскоши и радостного возбуждения, которая когда-то была неотъемлемой частью универмагов, улетучилась.

Огорчили бы все эти перемены Гортенс, Дороти и Джеральдину? Не думаю.

Универмаги некогда открыли бесценные возможности перед женщинами с амбициями. В настоящей книге я остановилась лишь на трех из них, но были и многие другие, чьи истории заслуживают не меньшего внимания. Но в то же время, при всех достоинствах универмагов, в них царила иерархия, которая одним давала право входа в мир моды, но других оставляла за бортом.

Сегодня этот мир куда более демократичен: «Этси» и специализированные каналы в соцсетях позволяют любому человеку создать собственный бренд. И хотя в этом направлении еще многое предстоит сделать, у жен-щин с лидерскими качествами уже много дорог к успеху и постоянно возникают новые. В 2018 году из списка 500 крупнейших американских корпораций «Форчун 500» женщины стояли у руля лишь в 24 компаниях – жалких 4,8 процента. Пять лет спустя их число уже достигло 50 – то есть более чем удвоилось. Вместе с тем расширяется сфера, где женщина может успешно себя проявить. Среди этих 50 женщин есть, конечно, и те, кто представляет модный бизнес, но есть и руководительницы, скажем, фармацевтических «Си-Ви-Эс» и «Райт Эйд», аэрокосмической «Нортроп Грумман», финансовых «Ситигруп» и «Фанни Мэй».

* * *

Хотя Гортенс, Дороти и Джеральдина никогда не собирались втроем, мне все время казалось, будто я слышу их беседу, будто они сквозь время развивают и дополняют мысли друг друга. В этой беседе участвовала и я – как переводчик и модератор. Когда в разгар пандемии я принялась за работу над этой книгой, тема женщины и карьеры стала как никогда актуальной для многих людей, включая меня саму. Детские сады закрылись, и я оказалась с двумя детьми на руках, у меня была работа, но времени на нее не хватало. Стоило погрузиться в сбор информации, как передо мной со всей ясностью встали те же проблемы, с которыми столкнулись все три героини, пытаясь найти баланс между карьерой и личной жизнью.

Труднее всего мне далась история Гортенс, которая нередко сожалела о времени, проведенном на посту руководителя «Бонвит Теллер». Поскольку я сама – работающая мать, ее взгляды мне претили. Лишь по прошествии месяцев – благодаря в том числе друзьям, ставшим первыми читателями, – мне удалось проникнуться эмпатией, которой заслуживает Гортенс, лучше почувствовать и передать ее состояние.

Настроиться на одну волну с Дороти было гораздо проще – восхититься ее сосредоточенностью на конкретной цели, позавидовать ее способности распознать и реализовать свои устремления, не позволяя комплексам и сомнениям одержать верх.

А ближе всех мне Джеральдина, современная женщина, которая добивалась успеха на своих условиях, нарушала нормы и разбивала шаблоны, – хотя и она не была свободна от влияния сексистского общества, что выражалось, например, в ее повышенной благосклонности к худощавым клиенткам или в отношениях с мужчинами в бизнесе – проблема, с которой многие из нас то и дело сталкиваются.

Универмаги были краткой идиллией, безопасным местом, где женщины, желающие жить динамичной жизнью, следовать своим амбициям без неизбежных в других сферах насмешливых взглядов, могли найти себя и получить поддержку. И хотя я оглядываюсь на тот период с восхищением и даже вижу в нем некоторую романтику, все равно я благодарна судьбе, что родилась позже. Да, женщинам по-прежнему приходится преодолевать множество препятствий, но на пути к карьере у меня все же куда больше вариантов выбора, чем у тех женщин-первопроходцев, и я с оптимизмом думаю, что у моей дочери возможности будут еще шире.

Благодарности

На большинстве книг обычно указано имя одного автора, но писательский процесс редко представляет собой соло. Да, за столом писатель трудится в одиночку – мысли сосредоточены, взгляд устремлен на компьютерный экран – и одну за другой набирает строчки, которые даются порой с большим трудом.

Но чтобы автор смог спокойно сесть за стол, свой вклад в его работу вносит несметное число зачастую невидимых помощников. Прежде всего я должна поблагодарить своего агента Сьюзан Канаван. Без нее не было бы и книги. Именно у нее зародилась сама идея – вам повезло, если ваш агент обладает таким талантом, – и именно она вселила в меня уверенность, что я справлюсь с этой задачей.

Следующей удачей было то, что материал, который я подала вместе с заявкой, понравился мощному редакторскому дуэту – Кристине Пуополо и Каролине Уильямс. Давая нам, писателям, шанс, редакторы идут на риск, а мы, в свою очередь, пользуемся этим шансом, отдавая себя в их руки, чтобы они довели до ума созданный нами текст. Это интимный – и при этом полный опасностей – процесс, танец взаимных рисков и доверия. Я навеки благодарна за то, что эта работа оправдала себя – надеюсь, что это так. Спасибо вам, Крис и Каролина, за идеально сбалансированное сочетание похвалы и критики, вдохновлявшее меня стараться, не жалея сил.

Самин Гохар, тебе нет равных среди фактчекеров. Ты помог мне уже с двумя книгами, умудряясь держать под контролем весь этот сложный процесс – просматривать бесчисленные папки с нацарапанными от руки записями, статьями, интервью. На сей раз ты не только вложил в этот труд свое щепетильное отношение к фактам, но и стал одним из моих первых читателей. Твои замечания и вопросы помогли мне откорректировать текст, сделать его яснее, за что я бесконечно тебе благодарна.

Также я хочу поблагодарить за подаренные этой книге мысли и труд Сюзанну Уильямс и всю теплую компанию из издательства «Даблдэй» – суперталантливую Анну Джаконет, менеджера по маркетингу из «Пингвин Рэндом Хаус»; Кейлу Стайнор и Майкла Годсмита из отдела рекламы; продакшн-менеджера Пегги Самеди; выпускающего редактора Эми Броуси; дизайнера текста Бетти Лью; дизайнеров обложки Эмили Маон и Джона Фонтана и заведующего всем процессом Билла Томаса.

На тот момент, когда я приступила к работе, женщин, о которых идет речь в книге, уже не было в живых. Но в случае с Джеральдиной мне посчастливилось встретиться со многими из ее коллег, которые поделились рассказами о том, насколько блестящим коммерсантом и боссом она была. Некоторые главы не увидели бы свет без великодушной помощи Мэрион Гринберг, собравшей отряд бывших сотрудников «Бенделя» и попросившей их поделиться со мной воспоминаниями. Спасибо Холли Брубак, Роберту Руфино, Пат Петерсон, Карол Кемпстер, Коко Хашим, Санни Кларк, Жаки Венцель и Хелен Скор! Мириам Маршалл пригласила меня к себе в гости, где я приставала к ней с сотнями вопросов, и она охотно на них отвечала. Еще я провела незабываемый летний день с Пат Теннант и Кэрол Браун в прекрасном доме Пат на Лонг-Айленде. Девяностошестилетняя Пат столь же энергична, как и в начале 60-х, когда она прочесывала Европу в поисках новых модельеров. Также спасибо Джозефу Чичо, Джону Тиффани и семейству Гудманов – Вивиан, Мэри-Энн и Эдвину.

Падчерица Джеральдины с ее племянниками и племянницами не пожалели своего времени и рассказали мне кучу семейных историй. Эмма Тернер, спасибо тебе за наши беседы по зуму, и спасибо вам, Эллен, Джим, Марта, Мэтт и Элизабет Хопкинс. Тот завтрак в Чикаго очень помог мне и прошел ужасно весело несмотря на то, что я чуть не забыла взять парковочный талон!

Также огромное спасибо Аллену Гринбергу за то, что он аккуратно сохранил личные бумаги Джеральдины.

Гортенс эмоционально дистанцировалась от семьи, но ее внук и внучка Брайан и Венди Одлам все же нашли, что вспомнить о ней, и за это я им очень благодарна. Кроме того, я многое узнала от Дэвида Кларка, автора подробной, но пока неопубликованной биографии Флойда Одлама, и еще мне чрезвычайно помог Тим Эллис, чья книга о Генри Бенделе ждет скорого выхода в свет.

Архивисты – настоящие волшебники, они таинственным образом откапывают материалы, казалось бы, безвозвратно утраченные, и предоставляют нам, писателям, сказочные документы – то ядро, вокруг которого формируются наши книги. Я не знала бы, как быть, если бы не Тереза Ортон, директор мемориального музея Маккварри «Дочери первопроходцев Юты» (Сент-Джордж, Юта). Также спасибо архивистам из Национального музея американской истории (Вашингтон), библиотеки Шлезингеров Института Рэдклиффа (Кембридж), библиотеки Дуайта Эйзенхауэра (Абилин, Канзас). Кроме того, мне очень помогли Эйприл Кэлахан из Отдела особых коллекций Технологического института моды; Стэн Фридман из библиотеки и архива издательского дома «Конде Наст»; Этан П. Буллард, куратор Дома-музея Мэгги Уокер; Эмма Линдси; Элизабет Имз; Мария Брандт, которая помогала мне в библиотеке Бэнкрофта Университета Калифорнии (Беркли).

Чикагские сестры-бенедиктинки любезно пригласили меня в монастырь Святой Схоластики, где я ознакомилась с выпускным альбомом Джеральдины, а благодаря архиву «Женщины-лидеры» Университета Лойолы я смогла порыться в бумагах, сохранившихся с ее студенческих лет.

Я глубоко благодарна генеалогу Роджеру Джослину за то, что помог мне разыскать Салли Мосс, внучатую племянницу Дороти. И тем более я благодарна самой Салли, которая пригласила меня к себе домой и дала время изучить ее богатую коллекцию картин и памятных вещей. Через Салли исследователи имеют теперь возможность по-новому взглянуть на отношения Дороти и Элси и лучше понять, как сестры выстраивали свои удивительные, независимые и полнокровные судьбы.

Чрезвычайно увлекательной и познавательной оказалась моя поездка в Мену, Арканзас, город детства Дороти. Спасибо Бренде Майнер, библиотекарю из Университета Арканзаса Рич-Маунтин, и Гарольду Кугану, хранителю местного архива. Особая благодарность – Шерли Мэннинг (Цыганке), которая прониклась этим проектом и провела несколько дней, показывая мне Мену и знакомя меня с ее историей. Вечная тебе память, Шерли! Мне бесконечно грустно, что ты не дожила до выхода этой книги и не сможешь ее прочесть.

В ходе исследования я общалась с рядом университетских преподавателей и хочу выразить огромную признательность профессору социологии Кристи Гласс из Университета Штата Юта и Брайану Кэннону, заведующему кафедрой истории Университета Бригхэма Янга. Отдельное спасибо – Хейзл Кларк, профессору дизайна и моды из Школы Парсонса, чьи работы поместили Джеральдину в анналы истории моды и немало обогатили мою книгу. Кроме того, весьма интересную информацию мне дала Лоррейн Харитон, президент некоммерческой организации «Катализатор», деятельность которой направлена на создание инклюзивных рабочих мест для женщин.

Просто зашкаливающей по своей ценности была поддержка моих друзей-писателей, которые ввели меня в издательский процесс – их способность остроумно посетовать на него, посмеяться над ним, рассказать о своих злоключениях послужила мне источником силы. Спасибо вам, Аманда Гордон, Фиона Дэвис, Грег Уондс, Адам Хиггинботам, Лори Гвен Шапиро, Говард Фишман, Дэвид Оливер Коэн и Сьюзи Орман Шналь. И тебе спасибо, Джони Эванс, за твои консультации, и вам, Ада Калхаун и Соб Систерз, за создание сообщества. Шаутаут – моей партнерше по подкасту Элис Робб, всегда готовой к мозговому штурму. Джерушу Клемперер благодарю за ее неувядающую дружбу, и еще спасибо вам, мои старшие подруги Тамар Арисон и Андреа Эми, Кристи Коэн и Кристал Бок. Также спасибо моему другу и юристу Джеки Экхаус.

Семья – это моя душа. Стюарт, именно ты запускаешь в небеса моего воздушного змея, и мне бы ни за что не парить так высоко, если бы не твоя твердая рука на земле. Софи и Джона, я так рада, что вы уже достаточно большие, чтобы поделиться своими мнениями и взглядами на мои работы. Вы не перестаете радовать своим умом и своей добротой. Спасибо вам за то, что дарите мне вечное вдохновение стараться быть лучше. Мама и папа, спасибо вам за неизменное великодушие и огромную заботу. Джед, ты всегда со мной. Майк, Барб, Макс, Джексон и Дилан, Бет и Роб, Кара, вам тоже спасибо за то, что вы постоянно рядом, за вашу готовность вселить в меня оптимизм.

Об этой книге

Чтобы собрать информацию о жизни Гортенс, Дороти и Джеральдины, я три года провела, роясь в их личных архивах, посещая города их детства, беседуя с родственниками и изучая горы опубликованных и неопубликованных материалов.

С Гортенс во многих отношениях пришлось непросто – больше всего сбивало с толку ее неоднозначное отношение к работе. Она долгое время оставалась известной фигурой, но ее наследие оказалось размытым в дымке времени, и чтобы составить представление об ее жизни, я ездила в Сент-Джордж, Юта, где она выросла, провела несколько дней в мемориальном музее Маккварри[643] «Дочери первопроходцев Юты», где читала генеалогические документы и знакомилась с обширной коллекцией памятных вещей. Я брала интервью у ее внуков, использовала факты из подробной неизданной биографии ее мужа Флойда Одлама и из собрания его документов в библиотеке Дуайта Эйзенхауэра в Абилине, Канзас. Кроме того, я читала и перечитывала «Место женщины» – автобиографию Гортенс, подробно анализируя ее воспоминания и рассказы из жизни, стараясь отделить правдивые описания от некоторых оптимистических преувеличений. Все реплики в диалогах я почерпнула из текстов самой Гортенс или иных опубликованных источников, включая письма и газетные интервью.

Из трех героинь больше всего информации о Дороти, она была весьма заметной фигурой в мире моды, оказывала поддержку американским модельерам, и ее многочисленным достижениям посвящено немало блестящих трудов. Дороти ни разу не выходила замуж и не обзавелась собственными детьми, но мне удалось разыскать внучку ее брата Салли Мосс, которая великодушно поделилась своим собранием сокровищ – драгоценных, ранее неизвестных документов, включая альбомы и рукописные воспоминания Элси, сестры Дороти, с которой они прожили вместе бо́льшую часть жизни. Еще я совершила незабываемый визит в Мену, их родной город в штате Арканзас, где мне неоценимую помощь оказала местный краевед Шерли Мэннинг (известная в тех краях под прозвищем Цыганка). Также я прочла материалы из коллекций Национального музея американской истории, библиотеки Шлезингеров Института Рэдклиффа в Гарварде и документы Фэшн Груп Интернейшнл, хранящиеся в Публичной библиотеке Нью-Йорка.

Историю Джеральдины, самой молодой из трех женщин, изучать было легче всего. Я по телефону и лично побеседовала с десятками ее сотрудников из «Генри Бендель», которые поделились со мной множеством ярких сюжетов, где она выступает как босс, наставник и верный друг. Я посетила город ее детства Эванстон, Иллинойс, побывала в школе и в колледже, где она училась, ознакомилась с их архивами. Мне удалось поговорить с ее племянниками и племянницами, которые поведали о том, какой она была тетей, и обстоятельно побеседовать с ее падчерицей – именно благодаря ее рассказу я составила представление о браке Джеральдины. Ее друг и бухгалтер Аллен Гринберг предоставил мне доступ к документам и личным фотографиям, а альбомы из собрания Публичной библиотеки Нью-Йорка вкупе с многочисленными интервью в прессе дополнили мою работу новыми фактами.

Иллюстрации

Все иллюстрации © Wikimedia Commons

Интерьер первого в мире парижского универмага «Бон Марше» с роскошной лестницей и куполом

Альфонс Бине. В универмаге «Бон Марше» в Париже

Страницы каталога универмага «Бон Марше»

Универмаг «Мраморный дворец» магната Александра Терни Стюарта. Нью-Йорк. 1893

«Чугунный дворец» А. Т. Стюарта на углу Бродвея и 10-й улицы долго считался крупнейшим универмагом мира

«Дамская миля» в Нью-Йорке. 1897

Пятая авеню. 1913

Швейный квартал Гармент в Нью-Йорке. Сценка из повседневной жизни

Флагманский офис Bonwit Teller в Нью-Йорке. 1930

Профсоюз портных демонстрирует свою поддержку кандидатам на президентских выборах, вывешивая плакаты в районе Гармент

Л. Фрэнк Баум, пионер американского дизайна витрин и автор «Удивительного волшебника из страны Оз». 1911

Обложка модного журнала Look. 1937

Спортивная модель в стиле «Американский облик»

Модная дама. 1935

Пятая авеню. 1946

Флойд Одлам в рабочем кабинете

Джеки Кокран в 1940-е гг.

Джеки Кокран в кабине американского истребителя Curtiss P-40 Warhawk

Амелия Эрхарт – самая знаменитая американская летчица

Обложка журнала Life с рекламой моделей американских дизайнеров. 1944

Знаменитый «маленький костюм Хэгги Карнеги» – приталенный жакет и юбка с округлой линией бедер. 1948

Американский дизайнер Хэгги Карнеги. 1955

Дороти Шейвер

Флагманский магазин Lord & Taylor на Пятой авеню. 1952

Движение на Пятой авеню в 1950-е гг.

Вход в универмаг «Генри Бендель» на Пятой авеню

Основатель Walmart Сэм Уолтон с бывшим президентом США Джорджем Бушем

Супермаркет Walmart. На смену шикарным универмагам приходят торговые сети самообслуживания

Примечания

1

Рэта Чайлд Дорр (1866–1948) – американская журналистка и писательница. Политический деятель, редактор газеты «Суфражистка». (Здесь и далее – примечания переводчика, если не указано иное.)

2

Hortense Odlum, A Woman’s Place, (New York: Charles Scribner’s Son, 1939) 63.

3

Odlum, A Woman’s Place, 63.

4

В 1940 году «Бонвит Теллер» побил рекорд по продажам – свыше 10 млн долларов (209 млн в ценах 2022 года). В настоящей книге сопоставление цен с сегодняшними производится с помощью калькулятора www.measuringworth.com.

5

Wayne Fanebust, “The Missing Corpse: Grave Robbing a Gilded Age Tycoon,” (Westport, Conn.: Praeger Publishers, 2005), 13.

6

Эдвард Р. Марроу (1908–1965) – американский теле- и радиожурналист, прославившийся репортажами во время Второй мировой войны и ставший позднее звездой политической журналистики.

7

Агнес де Милль (1905–1993) – американская танцовщица, выдающийся балетмейстер.

8

Прозвище, данное папарацци супруге убитого Джона Кеннеди Жаклин, которая, выйдя замуж за греческого магната Онассиса, взяла его фамилию.

9

Adelaide Kerr, “Utah’s Career Woman… with a Warning,” Salt Lake Tribune, Nov 19, 1944, C7.

10

Odlum, A Woman’s Place, 8.

11

Там же, с. 44.

12

Там же, с. 45.

13

Там же, с. 46.

14

Там же, с. 47.

15

Бригам Янг (1801–1877) – американский проповедник и миссионер, один из важных мормонских активистов, организатор строительства Солт-Лейк-Сити.

16

У Гортенс были старшие сестра и брат, две младшие сестры и младший брат.

17

Odlum, A Woman’s Place, 16.

18

Odlum, A Woman’s Place, 19, 29–30.

19

Там же, с. 13.

20

Там же, с. 30.

21

“Manges-McQuarrie”, Washington County News, December 26, 1912, 1.

22

Odlum, A Woman’s Place, 32.

23

Там же, с. 34.

24

Здесь и далее – цитаты из неопубликованных воспоминаний Элси под названием Didi and Me. Они сохранились только в рукописном виде, страницы не пронумерованы.

25

Elsie Shaver, Didi and Me.

26

Там же.

27

Там же.

28

Dr. Anna Howard Shaw, Women’s Work and War, March 19, Vol. II, No. 2, 2.

29

David K. Boynick, Women Who Led The Way: Eight Pioneers for Human Rights (New York: Thomas Y. Crowell Company, 1959), 219.

30

Jeanne Perkins, “No. 1 Career Woman,” Life, May 12, 1947, 120.

31

Boynick, Women Who Led The Way, 212.

32

Elsie Shaver, Didi and Me.

33

Джон Лоусон Стоддард (1850–1931) – американский писатель, фотограф. Выступал с публичными лекциями о путешествиях по свету, став одним из первых просветителей, иллюстрировавших свои рассказы с помощью диапроектора.

34

Popgun (англ.) – игрушечное духовое ружье, стреляющее шариками или пробками.

35

“Elsie Shaver and the Unexpected Exhibition,” Harper’s Bazaar, March 15, 1942.

36

Двухдневное сражение, самое кровопролитное в истории Гражданской войны в США, шло 6–7 апреля 1862 г.

37

Harold Coogan, “General Robert G. Shaver,” unpublished biography, also Encyclopedia of Arkansas, “Robert Glenn Shaver (1831–1915), https://encyclopediaofarkansas.net/.

38

Неофициальное название законов о расовой сегрегации, действовавших в некоторых американских штатах с 1890 по 1964 г. «Джим Кроу» – уничижительное наименование афроамериканцев.

39

Из писем Джеймса Шейвера к дочерям. Эти письма хранятся в личной коллекции Салли Мосс, внучатой племянницы Дороти и Элси, которая в феврале 2022 г. предоставила их автору настоящей книги.

40

Elsie Shaver, Didi and Me.

41

“Seriously Injured,” Mena Star, December 3, 1901, 3; “The John Blake Affair,” там же, December 4, 1901, 3.

42

Guy Lancaster, “There Are Not Many Colored People Here”: African Americans in Polk County, Arkansas, 1896–1937,” The Arkansas Historical Quarterly (Winter 2011, Vol 70, No. 4), 435.

43

“Hanged to a Tree,” Mena Star, February 20, 1901, 5.

44

Lancaster, “There Are Not Many Colored People,” 439.

45

Отсылка к Посланию к Ефесянам святого апостола Павла: «Гневаясь, не согрешайте: солнце да не зайдет во гневе вашем» (Еф. 4:26).

46

Созданная в 1934 г. комиссия Палаты представителей Конгресса США для борьбы с «антиамериканской пропагандой». Изначальный смысл слова «неамериканская» в названии комиссии предполагал наличие зарубежного финансирования той или иной деятельности, но позднее преследованию стали подвергаться объединения и частные лица вне зависимости от этого фактора. После ряда реорганизаций распущена в 1975 г.

47

Elsie Shaver, Didi and Me.

48

Boynick, Women Who Led the Way, 216.

49

Там же, с. 220–221.

50

Там же, с. 221.

51

Hanna Mitchell, “’Little Shavers’– a New Race of Dolls for Young and Old,” New York Tribune, December 14, 1919, F11.

52

“Little Shavers, A New York Hit,” Mena Star, Nov. 21, 1919.

53

“The Midas Touch in Richmond,” The New York Age, May 11, 1905, 2.

54

“Colored Woman’s Business Ability,” The New York World, October 4, 1905.

55

Афроамериканская общественная организация, основанная после Гражданской войны с целью способствовать экономической независимости чернокожего населения.

56

Maggie L. Walker, “Benaiah’s Valour: An Address for Men Only,” March 01, 1906, Series D: Public Addresses, Box 3, Folder 24, Maggie L. Walker Family Papers, Maggie L. Walker National Historic Site, National Park Service.

57

Там же.

58

Там же.

59

Shennette Garrett-Scott, Banking On Freedom: Black Women in U.S. Finance Before The New Deal (Columbia University Press, New York, 2019) 93.

60

Walker, “Benaiah’s Valour.”

61

Richmond News Leader, September 12 or 13, 1905. From Letter, George St. Julian Stephens to Maggie L. Walker, September 14, 1905, Series C. Correspondence, Box 3, Folder 21, Maggie L. Walker Family Papers, Maggie L. Walker National Historic Site, National Park Service.

62

Walker, “Benaiah’s Valour.”

63

Fiftieth Anniversary Golden Jubilee, Historical Report of the R.W. Grand Council I. O. St. Luke, 1867–1917, 77, Maggie L. Walker Family Papers, Maggie L. Walker National Historic Site, National Park Service.

64

В первый год объем продаж «Сент-Люк Эмпориума» оценивался в 32 951.90 доллара (более 1 млн долларов в сегодняшних ценах). В шестой год – 12 809.33 доллара (413 тыс. долларов).

65

Journal of the Proceedings of the 48th Annual Session, Right Worthy Grand Council, Independent Order of Saint Luke, August 1915, 40, Maggie Lena Walker Papers, Maggie L. Walker National Historic Site, Richmond, Va.

66

Sara Pennoyer, Polly Tucker: Merchant, (New York: Dodd, Mead & Co., 1946), 72.

67

Прибрежный остров в Атлантическом океане, административно относится к штату Массачусетс.

68

“Now selling at 18 and 19 cakes for a cent,” Women’s Wear Daily, 1919.

69

Susan Porter Benson, Counter Cultures: Saleswomen, Managers, and Customers in American Department Stores 1890–1940, (Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 1988), 23; Sara Smith Malino, Faces Across the Counter: A Social History of Female Department Store Employees, 1870–1920, (Dissertation for the degree of Doctor of Philosophy in the Graduate School of Arts and Sciences, Columbia University, 1982), vi.

70

“The Autobiography of a Shop Girl,” Frank Leslie’s Popular Monthly, May 1903, 53–61.

71

Benson, Counter Cultures, 245.

72

Malino, Faces Across the Counter, 128.

73

Якоб Август Риис (1849–1914) – датско-американский журналист и фотограф, один из основателей документальной фотографии. Книга «Как живут остальные», посвященная жизни бедных слоев Нью-Йорка, была впервые издана в 1891 году.

74

Frances R. Donovan, The Saleslady, (University of Chicago Press, Chicago, September 1929), 4.

75

Там же, с. 24–25. В былые времена служащие универмагов, которые занимали должность Флосси, заворачивали каждую покупку в бумагу и обвязывали сверток лентой, но в 1870 г. появились машины для производства бумажных пакетов. Кроме эффективности и дешевизны, пакеты обладали еще одним достоинством – на них можно было быстро и просто размещать рекламу универмага.

76

Там же, с. 61–62.

77

General Theodore A. Bingham, “The girl that disappears,” Hampton’s Magazine, November 1910, Vol 25, 559–574.

78

Department Store Investigation, Macy’s, November 1911 to April 1912, Committee of Fourteen records, Manuscripts and Archives Division, The New York Public Library, Box 39.

79

“Women Forced to Underworld By Low Wages,” The Atlanta Constitution, March 16, 1913, 1.

80

The History of Lord & Taylor: 1826–2001, (New York: Guinn Co., 2001), 11.

81

Манхэттенский район Мюррей-Хилл начал развиваться как городская часть Нью-Йорка лишь в середине XIX в. До тех пор тамошнее население было немногочисленным, а центром местности служила ферма семейства Мюрреев, занявших видное место в американской истории.

82

Dorothy and Elsie Shaver, “Confidential Memorandum,” January 17th, 1921. Из личной коллекции Салли Мосс, внучатой племянницы Дороти. По этой служебной записке, подписанной обеими сестрами, видно, что они консультировали Рэйберна в течение трех лет, прежде чем Дороти официально предоставили должность.

83

“Samuel W. Reyburn Predicts Women’s Field in Business Will Increase,” Women’s Wear Daily, November 7, 1924, 1.

84

Alvin H. Goldstein, St. Louis Post-Dispatch, June 20 1943.

85

S.J. Woolf, “Miss Shaver Pictures the Store of Tomorrow” New York Times, January 5, 1947, 151, 161.

86

“‘Modern Art’ Gains Ground in Retaildom—Lord & Taylor’s Exposition of French Art,” Women’s Wear Daily, March 3, 1928, 1.

87

Helen Johnson Keyes, “Decorative Art at the Lord and Taylor Exhibition – Jean Dunand”, Christian Science Monitor, March 16, 1928.

88

Письмо датировано 29.02.1928, Dorothy Shaver Papers, Archives Center, National Museum of American History.

89

“Modern Art in Industry: An attempt to find out whether we should point with pride or view with alarm,” The Blackman Company, 1928, Dorothy Shaver Papers, Archives Center, National Museum of American History.

90

“Decorative Art to be shown here” New York Times, January 23, 1928, 18.

91

Alvin H. Goldstein, St. Louis Post-Dispatch, June 20 1943.

92

Odlum, “A Woman’s Place,” 1–2.

93

Там же, с. 2.

94

Там же, с. 4–5.

95

‘Hunger Marchers’ Arrive at Capitol,” New York Times, December 5, 1932, 1.

96

** Можно перевести как «Ущелье забытого американца».

97

«Городок горькой судьбы».

98

Такие поселения появлялись не только в Нью-Йорке, но и в других крупных американских городах. Их называли «гувервилями» от фамилии президента Гувера, которого винили в неспособности обеспечить социальную защиту во времена Депрессии. Некоторые из них были сравнительно крупными – с населением до 15 тыс. человек.

99

Norman Cousins, “Will Women Lose Their Jobs,” Current History and Forum, Sept 1939, 14.

100

George W. Mullins, Columbia University Quarterly, v. 23, 1931.

101

“The Condition of Wage-Earning Women,” Clare de Graffenried, Forum, March 1893, 68.

102

Poppy Cannon, “Pin-Money Slaves,” The Forum, August 1930, Vol 84, 98.

103

Jane Allen, “You May Have My Job: A Feminist Discovers Her Home,” Forum, April, 1932, 4.

104

Alice Kessler-Harris, Out to Work: A History of Wage-Earning Women in the United States (Oxford, New York: Oxford University Press, 2003), 256.

105

Разработанные при Рузвельте реформы и мероприятия с целью преодолеть Великую депрессию.

106

Sarah Comstock in “Marriage or Career?” Good Housekeeping, June 1932, 32–33, 156–160.

107

1920-е гг.

108

28 октября 1929 г.

109

К апрелю 1930 г. цены на акции ненадолго восстановили часть своих осенних потерь.

110

David Clarke, Jr., Wall Street Gothic: The Unlikely Rise and Tragic Fall of Financier Floyd B. Odlum, Part I, Chapter Six, 100. (Неопубликованная рукопись, предоставленная автором.)

111

Odlum, A Woman’s Place, 6–9.

112

Sydney Guilaroff, Crowning Glory: Reflections of Hollywood’s Favorite Confidant (Los Angeles: General Pub. Group, 1996), 50–51.

113

В пьесе все персонажи – женщины.

114

Там же, с. 100.

115

Фонарь из тыквы, который вырезают на Хэллоуин.

116

Christopher Gray, “The Store That Slipped Through the Cracks,” New York Times, October 3, 2014, RE11.

117

“The Atlas Story,” 8. Floyd B. Odlum Papers, Dwight D. Eisenhower Library, Box 2, Folder 1.

118

Floyd Odlum, marked-up, unnamed document, 7. Floyd B. Odlum Papers, Dwight D. Eisenhower Library, Box 2, Folder 1.

119

Odlum, A Woman’s Place, 72.

120

Там же, с. 73.

121

November 16, 1934, Box 4 Folder 5, Gladys Tilden Papers, BANC MSS 88/229 c, The Bancroft Library, University of California, Berkeley.

122

Odlum, A Woman’s Place, 92.

123

Там же, с. 93.

124

S.F., “Alertness Keynote of Bonwit Millinery” Women’s Wear Daily, January 20, 1938.

125

Здесь и далее цитируется автобиографическая статья из журнала «Форум»: “From Dust-Rag to Buyer’s Desk (The Story of a Working Girl),” The Forum, July 1917, 81–90.

126

New York Times, “Mrs. Odlum Heads Bonwit Teller,” October 8, 1934, 14.

127

Там же.

128

Women’s Wear Daily, “Mrs. Odlum is New Head of Bonwit Teller,” October 9, 1934.

129

Boston Globe, “Woman Saved Store when Men Failed,” January 11, 1938, 3.

130

Dorothy D. Lovatt, “Ideas Behind Careers,” Women’s Wear Daily, May 29, 1935, 3.

131

“Women and Business Management,” Linda Keller Brown, Signs (University of Chicago Press, Vol. 5, No. 2, Winter, 1979), 267.

132

Ежегодно публикуемый журналом «Форчун» список 500 крупнейших американских компаний.

133

Odlum, “A Woman’s Place,” 106.

134

New York Times, “Mrs. Odlum Heads Bonwit Teller’s” October 9, 1934, 14.

135

“Mrs Odlum brings warm, human quality to daily retail contacts,” Women’s Wear Daily, January 11, 1938, 6.

136

Там же.

137

Odlum, A Woman’s Place, 105.

138

‘Confetti Tweeds’, New York Times (advertisement), 29 August, 5.

139

Odlum, A Woman’s Place, 117–118.

140

Там же, с. 120–121.

141

Там же, с. 113–114.

142

Там же, с. 89–91.

143

Там же, с. 91.

144

Women’s Wear Daily, “Mrs. Odlum Brings Warm, Human Quality To Daily Retail Contacts,” January 11, 1938.

145

Там же.

146

Odlum, A Woman’s Place, 121.

147

Там же, с. 160.

148

Там же, с. 96.

149

Неофициальное название Седьмой авеню – Модная улица, поскольку на ней исторически расположен целый ряд модных салонов и ателье.

150

Там же, с. 96.

151

Там же, с. 87.

152

New York Times, “Mrs Odlum heads Bonwit Teller’s,” October 9, 1934. 14.

153

Odlum, A Woman’s Place, 110.

154

“Beauty Salon to Open,” New York Times, October 14, 1934, 30. Сидней Гиларофф из салона «У Антуана» в автобиографии утверждал, будто был первым парикмахером в «Бонвит Теллер». Возможно, он в самом деле там работал, но весьма сомнительно, что был именно первым.

155

Women’s Wear Daily, “SRO Sign Marks 721 Club Party at Bonwit Teller’s,” December 3, 1937, 2.

156

Bern Adine Morris, “Christmas Shopping Services For Men Only Turn Coed,” New York Times, December 7, 1971, 58.

157

Компания по продаже женского белья, косметики, аксессуаров и т. д.

158

Эльза Скиапарелли (1890–1973) – парижский модельер, одна из создательниц прет-а-порте.

159

Сегодняшняя стоимость.

160

Women’s Wear Daily, “Mrs Odlum launches new Bonwit Teller Air-condition plant” May 24, 1938.

161

Women’s Wear Daily, “Bonwit Teller goes on the air (Cool),” May 24, 1938.

162

Здесь: Легкого дыхания! (фр.).

163

New York Herald Tribune, June 12 1938, 6.

164

Emma Bugbee “Sara Pennoyer finds fashion industry is woman’s best friend,” New York Herald Tribune, September 27, 1937, 6.

165

«Швейный квартал», район Манхэттена между Пятой и Девятой авеню, известный большим числом располагавшихся там бутиков, магазинов одежды и пр. Garment (англ.) – «одежда».

166

Pennoyer, Polly Tucker, 45.

167

«Экономный значит умный». См. также гл. 3.

168

Там же, с. 240.

169

“Polly Tucker Ensemble,” New York Herald Tribune, Jan 11 1943, 9A.

170

New York Herald Tribune, “Book Notes” March 15, 1938, 15.

171

Pennoyer, “Polly Tucker,” 10.

172

“Fifth Avenue Shop,” New York Times, October 22, 1939, 32.

173

Руководительница «Салона де Кутюр» в «Бонвит Теллер». Настоящее имя – Фира Бененсон.

174

New York Herald Tribune, “Bonwit Teller’s Tonic Sessions on Style Opens,” September 20, 1938, 22.

175

New York Times, “Store Talks to Go On”, March 23, 1938, 40.

176

Джимми Дуранте (1893–1980) – американский комик, актер и музыкант. В России известен в основном по фильму «Этот безумный, безумный, безумный, безумный мир». Огромный нос был одним из важных атрибутов его сценического имиджа.

177

Булл Монтана (1887–1950), настоящее имя Луиджи Монтанья, – американский рестлер, боксер и актер эпизода итальянского происхождения. Одна из самых известных ролей – питекантроп в фильме «Затерянный мир» (1925).

178

Women’s Wear Daily, “Will Kallie Foutz, Ugly Today, Be Scarlett O’Hara Tomorrow?” August 17, 1938.

179

Там же.

180

New York Herald Tribune, October 9, 1938. Pg 33.

181

New York Times, “Mrs Odlum cites sharp sales gains,” September 30, 1937, 32.

182

Boston Globe, “Woman Saved Store When Men Failed,” January 11, 1938, 3.

183

Sarah Comstock, “Marriage or Career?” Good Housekeeping, June 1932, 160.

184

Dorothy Roe, “Decadent Styles from France Cause Flurry in New York Marts,” The Washington Post, April 21, 1944, 14.

185

Tom Twitty, “Nazis Promoting ‘Parisian’ Styles in New York Market,” New York Herald Tribune, April 18, 1944, 1.

186

Там же.

187

Мадлен Вионне (1876–1975) – известный французский модельер, создательница первого парижского Дома моды (1912).

188

Elizabeth Hawes, Fashion is Spinach: How to Beat the Fashion Racket (New York: Random House, 1938), 18.

189

Roy Helfgott, Made in New York: Case Studies in Metropolitan Manufacturing (Boston: Harvard University Press, 1959), 49.

190

Tenderloin (англ.) – вырезка. Такое название дали полицейские. Поскольку этот район славился бурной ночной жизнью, полиция получала много взяток за «опеку» местного легального и нелегального бизнеса, и блюстители порядка шутили, что могут теперь позволить себе на обед вырезку.

191

Там же, c. 60.

192

Morris de Camp Crawford, The Ways of Fashion (New York, G.P. Putnam, 1941), 52.

193

Dorothy Shaver, страница 2 печатного документа без заглавия, 2, Dorothy Shaver Papers, Archives Center, National Museum of American History.

194

Hawes, Fashion is Spinach, 112.

195

Dorothy Shaver, страница 5 печатного документа без заглавия, Dorothy Shaver Papers, Archives Center, National Museum of American History.

196

Hawes, Fashion Is Spinach, 113.

197

Dorothy Shaver, страница 4 печатного документа без заглавия, Dorothy Shaver Papers, Archives Center, National Museum of American History.

198

Dorothy Shaver, “The Best Advice I ever had” (draft of text prepared for Reader’s Digest), Dorothy Shaver Papers, Archives Center, National Museum of American History, Box 14, Folder 6.

199

Hawes, Fashion is Spinach, 195, quote from World-Telegram, “Style display 100 % American,” April 13, 1932.

200

New York Times, April 17, 1932, 16.

201

Tiffany Webber-Hanchett, “Dorothy Shaver: Promoter of ‘The American Look,” Dress, January 2003, 84.

202

Rebecca Arnold, The American Look (London, New York, Dublin, Bloomsbury Publishing, 2009), 112–113.

203

Hawes, Fashion is Spinach, 193.

204

M.D.C. Crawford, The Ways of Fashion, 9.

205

Северная река, другое название Гудзона.

206

Stanley Marcus, “America is in Fashion,” Fortune, 1940 Volume 22, 81.

207

Alvin H. Goldstein, St. Louis Post-Dispatch, June 20, 1943.

208

“Army Nurses To Wear Khaki,” Dorothy Shaver Papers, Archives Center, National Museum of American History, 9, Folder 6.

209

Ann France Wilson, “Army Nurses Wear Slacks,” NY World Telegram, Feb 2, 1943.

210

Alvin H. Goldstein, Post Dispatch, June 20, 1943.

211

Women’s Wear Daily, March 8, 1943.

212

Claudia Goldin and Claudia Olivetti, “Shocking Labor Supply: A reassessment of the role of World War II on Women’s Labor Supply,” American Economic Review, 2013, 257.

213

В 1864 г., по окончании Гражданской войны, А. Линкольн провозгласил последний четверг ноября каждого года Днем благодарения. В 1939 г. президент Ф. Д. Рузвельт заменил эту дату на предпоследний четверг ноября, однако обязательной силы его декларация не имела. Это вызвало раскол среди штатов: 23 штата праздновали День благодарения в предпоследний четверг, а 22 – в последний. Остальные штаты (например, Техас) объявили праздничными оба дня. В 1941 г. Конгресс США принял билль, согласно которому День благодарения должен праздноваться в четвертый четверг ноября. 26 декабря 1941 г. Рузвельт подписал этот билль, установив тем самым действующую до настоящего времени схему (ru.wikipedia.org).

214

Traci Parker, Department Stores and the Black Freedom Movement: Workers, Consumers, and Civil Rights from the 1930s to the 1980s (Chapel Hill, the University of North Carolina Press, 2019) 38–39, 57.

215

Richard Dier, “New York’s Lord & Taylor Hires 4 Colored Salesgirls,” Afro-American, Jan. 1, 1944, p 2.

216

Lillian Scott, “N.Y. Stores Hire Negro Clerks and Business Goes on as Usual,” The Chicago Defender, November 15, 1947, 13.

217

Afro-American, “Lord & Taylor Hires 4 Colored Salesgirls,” Jan. 1, 1944, 2.

218

“What is the American Look?” Life, 21 May 1945, Vol 18m No. 21, 88.

219

Энсин – младшее офицерское звание в сухопутных и военно-морских силах США и некоторых других стран.

220

“The American Look,” leatherbound book, Dorothy Shaver Papers, Archives Center, National Museum of American History.

221

В 1945–1946 гг. Уолтер Ховинг зарабатывал на 25 тыс. долларов больше, чем Дороти Шейвер. Wilma Soss, Pocketbook News, July 6, 1959.

222

Колледж Вассара (Вассарский колледж) – частный женский университет в штате Нью-Йорк (с 1969 г. – общего посещения). Исторически входит в число «Семи сестер», наиболее престижных женских колледжей в США.

223

Hawes, Fashion Is Spinach, 41.

224

Брокколи в Америке начали выращивать итальянские эмигранты, и в те годы она еще считалась экзотической новинкой.

225

Выражаясь современным языком, эта фраза сделалась популярным мемом. Поначалу говорили «это шпинат», подразумевая вторую часть фразы («ну его к чертям!»), но вскоре слово «шпинат» стало означать «ерунду», «нонсенс», «чушь» или соответствующие восклицания.

226

https://willyorwonthe.wordpress.com/2020/01/31/i-say-its-spinach/

227

Hawes, Fashion is Spinach, 43–45.

228

Там же, с. 44–45.

229

Там же, с. 52–53.

230

Там же, с. 56.

231

Там же, с. 57.

232

Там же.

233

Интерьер салона Жана Пату в стиле ар-деко создавался известным архитектором и дизайнером Луи Сюэ (совместно с Андре Маром).

234

Там же.

235

Там же, с. 58.

236

Там же, с. 60–61.

237

Там же, с. 62.

238

Там же, с. 63.

239

Marylin Bender, “Elizabeth Howkins, Editor, Dies,” New York Times, January 12, 1972, 46.

240

Sheila John Daly, “A Female Bearcat Named Stutz,” Saturday Evening Post, April 13, 1963, 62.

241

В те годы район имел репутацию богемного.

242

Jerry Stutz and Betty Olmstead, “Two on the Aisle,” Conde Nast Ink, August 1948, Conde Nast Archives, New York.

243

Журнал издавала группа «Конде Наст», в числе изданий которой был, в частности, «Вог». На первых порах он назывался «Голливудский гламур» и задумывался как «“Вог” для молодых и небогатых» со слоганом «Голливудский путь к красоте и шарму моды». Слоган менялся дважды, пока в 1949 г. издатели не остановились на варианте «Для работающей девушки» (Kathleen L. Endres and Therese Lueck, Women’s Periodicals in the United States: Consumer Magazines (Bloomsbury, 1995), 108).

244

Chelsea L. Payne, “Glamour, Incorporating Charm: Two Fashion Magazines for Working Women, 1939–1959,” Graduate Thesis for Degree of Master of Arts, State University of New York, Fashion Institute of Technology (New York, NY, May 2021), 18.

245

Elizabeth Penrose, “We Can Take It with Us,” Glamour of Hollywood, May 1941, 27.

246

Туфли станут одним из постоянных мотивов дальнейшего творчества Уорхола.

247

Karin Lipson, “The Warhol party goes on …” Newsday, 5 October 1988, 150.

248

The Sunday Times Magazine (UK), 18 February 2007, 54.

249

Jerry Stutz, Glamour, “Fashion Fundamental No. 2: Accessories,” February 1950, 89.

250

Джеральдина позднее рассказывала, что отец обожал мать, но чувствовал себя не оправдавшим ее надежд, поскольку не мог обеспечить тот уровень жизни, которого от него ожидали, а Эстеллу, в свою очередь, раздражала его «слабость». (Kathy Larkin, Gazette Telegraph, “Gerry Stutz – Innovative Fashion Retailer,” May 14, 1984.)

251

Shirley Clurman, “Gerry Stutz is Hardly Just Window-dressing at Bendel’s – She Owns the Store,” People, November 3, 1980, 120.

252

Беседа автора с Мэтью и Мартой Хопкинс. Эванстон, Иллинойс, 10.05.2022.

253

Daly, “A female Bearcat Named Stutz,” Saturday Evening Post, 60.

254

Видеозапись интервью Джеральдины Штутц с Дороти Ханенберг в офисе Генри Бенделя, 13.11.1979, Fashion Institute of Technology, Gladys Marcus Library, Special Collections Archive.

255

Девичья фамилия Жаклин Кеннеди.

256

Крупнейшая протестантская организация в США. Занимает одно из первых мест по числу членов среди всех американских христианских деноминаций.

257

Fred Smith, “Something I learned from Maxey Jarman,” Christianity Today, Winter 1981, 87.

258

Georgia Dullea, “On Ladder to the Top, a Mentor Is Key Step,” New York Times, January 26, 1981, B6.

259

Phyllis Stewart, “Geraldine Stutz: The Miracle on 57th Street,” Newsday, October 21, 1980, 8.

260

Shirley Clurman, “Gerry Stutz is Hardly Just Window Dressing,” People, November 3, 1980.

261

Kathy Larkin, Gazette Telegraph, “Gerry Stutz – Innovative Fashion Retailer,” May 14, 1984.

262

Phyllis Lee Levin, “Shoe Business A Glass Slipper for Miss Stutz,” The New York Times, May 4, 1957, 24.

263

Там же.

264

“Henri Bendel: He Has Proved that American Women Want ‘Values’” Women’s Wear Daily, March 27, 1914.

265

Там же.

266

“$1,800,000 of Stock To Go To Employees,” New York Times, June 20, 1923, 30.

267

Бланш Леман, на которой Генри Бендель женился в 1894 г., в 1895-м умерла при родах вместе с ребенком. Бендель повторно в брак не вступал.

268

Henri Bendel left $200,000 To An Aide,” New York Times, April 1, 1936, 14.

269

«…старым консервативным заведением»: Virginia Pope, “Bendel Wollens Bring Admiration,” New York Times, December 4, 1940, 31; «скорее классовые различия…»: Winifred Spear, “Fashion mirrors wartime

270

“Dali’s Display,” Time, March 27, 1939, 193.

271

“Police called to Quell Surrealism Run Amok,” The Globe and Mail, March 17, 1939, 1.

272

Odlum, A Woman’s Place, 168.

273

Там же, с. 166–167.

274

Sara K. Schneider, Vital Mummies: Performance Design and the Store-Window Mannequin, (New Haven, Yale University Press, 1995), 15.

275

“Dali’s Display,” Time, March 27, 1939, 193.

276

Jan Whitaker, Service and Style: How the American Department Store Fashioned the Middle Class, (New York, St. Martin’s Press, 2006), 113.

277

Подробнее: William Leach, Land of Desire: Merchants, Power, and the Rise of a New American Culture (New York, Vintage Books, 1993), 57–61.

278

Whitaker, Service and Style, 117.

279

New York Times, “Snowstorm in Store,” November 13, 1938, 69.

280

Doris L. Rich, Jackie Cochran: Pilot in the Fastest Lane (Gainseville: University Press of Florida, 2007), 25.

281

Эти биографические данные о Джеки – из Rich, Jackie Cochran, 1–21.

282

Jacqueline Cochran, Stars at Noon (New York: Little Brown, 1954), vii.

283

Jackie Cochran and Maryann Bucknum Brinley, Jackie Cochran: The Autobiography of the Greatest Woman Pilot in Aviation History (New York: Bantam Books, 1987), 56–7.

284

Там же, с. 57.

285

В январе 1933 г. в Америке насчитывалось 588 летчиц, а Джеки была одной из 57 женщин, имевших транспортную лицензию (Doris L. Rich, Jackie Cochran, 31).

286

Jacqueline Cochran and Maryann Bucknum Brinley, Jackie Cochran, 61–62.

287

Hortense McQuarrie Odlum, Plaintiff vs Floyd Bostwick Odlum, Defendant, Douglas County, Nevada. Oct 7, 1935, Decree of Divorce.

288

Деклассированный, морально опустившийся (фр.).

289

David Clarke, Jr. interview with Stanley Odlum, Jr., via telephone, in May and June, 2006.

290

Clarke, Jr., “Wall Street Gothic,” Part V, Chapter 2, 6.

291

David Clarke, Jr. interview with Stanley Odlum, Jr., via telephone, in May and June, 2006.

292

О гостях Джеки и Флойда на ранчо: Rich, Jackie Cochran, 59, 64.

293

Чарльз Элвуд Йегер (1923–2020) – генерал ВВС США, один из легендарных летчиков Второй мировой войны.

294

Амелия Мэри Эрхарт (1897–1937, объявлена умершей в 1939) – американская писательница, одна из пионеров авиации. Первая женщина, пересекшая на самолете Атлантику.

295

Cochran, “The Stars at Noon,” 91.

296

Woman’s Day, August 1940, 48.

297

Donald L. Pratt, “Mrs. Odlum Regards Discourtesy as Stores’ Public Enemy No. 1,” Women’s Wear Daily, September 30, 1937.

298

“Around town: Mrs Odlum says a woman’s place…”, PM, November 2, 1944, 12.

299

“Mrs Odlum Asks Decree,” New York Times, March 17, 1938, 52.

300

Rhodri Jeffreys-Jones, “In Spies We Trust: The Story of Western Intelligence,” (Oxford, U.K.: Oxford University Press, 2013); “Mrs. Odlum Remarried,” New York Times, Nov 17, 1954, 37.

301

Letter from Floyd to Rulon J. McQuarrie, June 23, 1953, Floyd B. Odlum Papers, 1892–1976, Dwight D. Eisenhower Library, Box 23, Folder 9.

302

“Mrs Odlum cites sharp sale gains,” New York Times, September 30, 1937.

303

“Store Head Backs Women in Business,” The New York Times, December 8, 1938, 51.

304

Pratt, “Never had a Desire to be a Business Woman,” Women’s Wear Daily, 2.

305

“Mrs. Hortense M. Odlum Retiring as President of Bonwit Teller,” New York Times, October 11, 1940, 17.

306

“Bonwit Teller Salaries Filed,” Women’s Wear Daily, May 6, 1941.

307

Women’s Wear Daily, “65 % of Bonwit Teller’s Volume Done By Store’s 90,000 Charge Accounts,” November 4, 1943.

308

“Around Town, Mrs. Odlum’s Says A Woman’s Place…”, PM, November 2, 1944, 12.

309

“Mrs. Hortense Odlum Urges Roosevelt Defeat,” New York Tribune, October 23, 1940, 15.

310

Организация, созданная в Нью-Йорке во время Второй мировой войны в рамках программы «Буфет за дверью сцены», которая была инициирована рядом театральных деятелей. Первый «буфет» открылся в Нью-Йорке, в подвале Театра на 44-й улице. Американские военнослужащие могли там пообедать, посетить концертно-развлекательные вечера и т. д.

311

Clarke, Jr., “Wall Street Gothic,” Part V, Chapter 2, 5.

312

PM, сокращение от Picture Magazine – ежедневная газета либерального толка, издававшаяся в Нью-Йорке с 1940 по 1948 г.

313

Adelaide Kerr, Salt Lake Tribune, Nov 19, 1944, C7.

314

Virginia Hale, “A Woman in Business: The Life of Beatrice Fox Auerbach” (self-published, Xlibris Corporation, 2008), 98–99.

315

Там же, с. 11.

316

Marjorie Greene, “Fair Employment is Good Business at G. Fox of Hartford,” Opportunity, April-June, 1948, 58.

317

Бывшее название – Национальная лига по условиям городского проживания негров. Нью-йоркская правозащитная организация, следящая за соблюдением социально-экономической справедливости в отношении афроамериканцев.

318

Телефонное интервью автора с Джанет Крамер, 08.12.2022.

319

John Ingham and Lynn Feldman, Contemporary American Business Leaders: A Biographical Dictionary (Bloomsbury Academic, 1990), 17.

320

Фешенебельный район Сан-Франциско, расположенный на одноименном холме.

321

Robert Hendrickson, The Grand Emporium: The Illustrated History of America’s Great Department Stores (New York: Stein and Day, 1979), 165.

322

На английском – соответственно bridle и bridal, которые произносятся одинаково.

323

Там же, с. 170.

324

Там же.

325

“Lane Bryant’s New Store Will Open Monday,” New York Herald Tribune, Jan 30, 1947, 14A.

326

Jeanne Perkins, “№ 1 Career Woman,” Life, May 12, 1947, 117.

327

Allene Talmey, “No Progress, No Fun,” Vogue, February 1946, 196.

328

Perkins, “№ 1 Career Woman,” Life, 118.

329

Dorothy Shaver, “Miss Shaver’s Remarks for Executive Training Class,” March 11, 1957, 5, in Dorothy Shaver Papers, Archives Center, National Museum of American History, Series 3, Box 16, Folder 3.

330

Talmey, “No Progress, No Fun,” Vogue, 159.

331

Alexandra Kropotkin, “A Woman Who Takes Her Husband Shopping,” unnamed newspaper article, Dorothy Shaver Papers, Archives Center, National Museum of American History, Series 3, Box 14, Folder 5.

332

Talmey, “No Progress, No Fun,” Vogue, 198.

333

Perkins, Life, “No. 1 Career Woman,” 117.

334

S.J. Woolf, “Miss Shaver Pictures the Store of Tomorrow,” New York Times, January 5, 1947.

335

Mrs. Christine Frederick, “Successful Business Women: Dorothy Shaver,” Dorothy Shaver Papers, Archives Center, National Museum of American History.

336

Alice Hughes, “A Woman’s New York,” syndicated column, May 19, 1947.

337

Perkins, “No. 1 Career Woman,” Life, 118.

338

Woolf, “Miss Shaver Pictures the Store of Tomorrow,” 161.

339

The Tex and Jinx Broadcast, May 21, 1950, WNBC, Dorothy Shaver Papers, NMAH, Box 3, Folder 9.

340

Jeanne Perkins, Life, “No. 1 Career Woman,” 125.

341

Sandra Lee Braun, Forgotten First Lady: The Life, Rise, and Success of Dorothy Shaver, President of Lord & Taylor Department Store, and America’s ‘First Lady of Retailing’ (Dissertation, Doctor of Philosophy in the department of mass communication, Graduate School of the University of Alabama, Tuscaloosa, Ala.), 87.

342

Замечания Дороти Шейвер на курсах менеджеров 11.03.1957. Dorothy Shaver Papers, Archives Center, National Museum of American History, Box 3, Folder 22.

343

Braun, Forgotten First Lady, 94.

344

Perkins, Life, “No. 1 Career Woman,” 125.

345

Talmey, “No Progress, No Fun,” Vogue, 198.

346

Boynick, Women Who Led The Way, 209.

347

Braun, Forgotten First Lady, 95.

348

Там же, с. 96.

349

Детали интерьера пентхауса Дороти и Элси: Eleanor Roberts, “Her Rag Dolls Started Her on Road to Riches,” Boston Sunday Post, Feb 3 1946, and “Penthouse in Painters’ Colours,” Vogue, Nov 15, 1938, 80–81.

350

Elsie Shaver, Didi and Me.

351

Из переписки между Агнес Шейвер и краеведом из Мены Гарольдом Куганом: Harold Coogan, “From Mena to Fifth Avenue: Dorothy Shaver, President of Lord & Taylor,” Mena Star, September 13, 1987, 5.

352

Письмо от Дороти Шейвер миссис Николас Журдан Гант, 28.02.1950. Dorothy Shaver Papers, Archives Center, National Museum of American History.

353

Isabella Taves, Successful Women and How they Attained Success, (New York: E.P. Dutton & Co., 1943), 147.

354

Морис Хиндус (Морис Гершон Хиндус; 1891–1969) – русско-американский писатель, журналист, специалист по Советскому Союзу. Во время Второй мировой войны три года провел в СССР в качестве военного корреспондента «Нью-Йорк Геральд Трибьюн».

355

Письмо Дороти Шейвер Сэмюэлу Рэйберну, Париж, отель «Вестминстер», 20.07.30; из личной коллекции Салли Мосс, внучатой племянницы Дороти.

356

Пер. Юрия Иванова.

357

Dorothy Shaver, “This I believe” Speech, Edward R. Murrow’s “This I Believe,” March 14, 1955.

358

Девятнадцатая поправка к Конституции США гарантирует избирательные права женщинам. Внесена в Конгресс в 1878 году, но принята лишь в 1920-м.

359

Американская правозащитная организация, созданная в 1928 г. для развития сотрудничества между христианскими и еврейскими общинами в решении различных социальных проблем, борьбы против межконфессиональных предрассудков и пр.

360

“Conformity Held Peril to Freedom,” New York Times, April 14, 1954, 21; “Miss Dorothy Shaver on Fear of Nonconformity,” Hartford Courant, Editorial, April 15, 1954.

361

Крупнейшая ежедневная газета в штате Коннектикут.

362

“Miss Dorothy Shaver on Fear of Nonconformity,” Hartford Courant.

363

См. гл. 7.

364

Kathy Larkin, “Gerry Stutz – Innovative Fashion Retailer,” Gazette Telegraph, May 14, 1984.

365

Lucile Preuss, “Young Executive Emphasizes Personality,” The Milwaukee Journal, 1963.

366

По окончании срока своего президентства Теодор Рузвельт возглавил экспедицию в тропическую Африку (1909–1911), целью которой была добыча животных разных видов для изготовления чучел, ставших впоследствии экспонатами Национального музея естественной истории.

367

Hannah Southern, “How Fashion is Sold,” Cosmopolitan, February 1960.

368

Kathy Larkin, “Gerry Stutz – Innovative Fashion Retailer,” Gazette Telegraph, May 14, 1984. В сегодняшних ценах это было бы 8,45 млн долларов и 2,82 млн долларов соответственно. Реальное положение дел, судя по всему, было еще хуже, поскольку Джеральдина получит первую прибыль лишь через пять лет.

369

Там же.

370

Sheila John Daly, “A Female Bearcat Named Stutz,” Saturday Evening Post, April 13, 1963, 62.

371

The Plaza newsletter, “Behind the Bendel Phenomenon: The Imagination of Geraldine Stutz,” Winter 1982–1983, 1.

372

Kathy Larkin, “Gerry Stutz – Innovative Fashion Retailer,” Gazette Telegraph, May 14, 1984.

373

Betsy Holland Gehman, “Geraldine Stutz: Bendel’s Bearcat,” Promenade, June 1965, 34.

374

Geraldine Stutz interview by Dorothy Hannenberg.

375

Helen Dudar, “Trading Up,” Daily News, August 26, 1980, 1.

376

Geraldine Stutz interview by Dorothy Hannenberg.

377

Там же.

378

Там же.

379

На английском – Gerry Stutz’s Folly. Вероятно, намек на роман Агаты Кристи Dead Man’s Folly (1956). У слова folly в названии романа два значения – «парковая руина» и «глупость, безумие».

380

«Вы смелая», «Руина Джерри Штутц»: Enid Nemy, “Geraldine Stutz: The Woman Who Bought the Store,” New York Times, July 21, 1980, 15; «Улица булавок»: телефонное интервью автора с Пат Петерсон, 17.05.2021.

381

Super Salesmen,” Women’s Wear Daily, April 11, 1963, 14.

382

“Living with Liberation: Geraldine & David,” New York, August 31, 1970, 34.

383

“Street of Shops is a Novel Idea” Emmett Davis, Daily American, September 26, 1959.

384

New York Times, September 13, 1959.

385

“Diary of a Window Shopper,” Women’s Wear Daily, September 27, 1960, 12.

386

Gloria Emerson, “Lipsticks and New Luxury” New York Times, September 21, 1960, 41.

387

“Bonwit’s Lady Boss”, Time, January 22, 1965.

388

Eugenia Sheppard, “Maxey and the Girls,” the New York Herald Tribune, January 14, 1965.

389

Eugenia Sheppard, “The first hundred pages are the hardest,” New York Post, June 30, 1971.

390

Helen Van Slyke, The Rich and the Righteous, (New York: Doubleday, 1971), 136.

391

Телефонное интервью автора с Карол Кемпстер, 24.05.2021.

392

Van Slyke, The Rich and the Righteous, 156.

393

«Белым слоном» называют проект с сомнительными перспективами, требующий крупных инвестиций.

394

Бастер Браун – персонаж популярных комиксов, непоседливый озорной мальчик из консервативной семьи.

395

Geraldine Stutz, “Buster of Bendel’s,” New Yorker, December 21, 1987, 68.

396

Nan Robertson, “Buster, Long a Doorman, Still Plies 57th St. Trade,” New York Times, January 18, 1956, 35.

397

Enid Nemy, “That Buster is a Doll,” New York Times, November 10, 1978 Section A, 22.

398

“Bell-boy chic to Cap Holiday Heads,” Tobé Report, August 30, 1978, 66.

399

Stutz, “Buster of Bendel’s,” New York, 68.

400

Estelle G. Anderson, “Identify your affinity and pursue it,” Boot and Shoe Recorder, April 15, 1962.

401

Hannah Southern, “How Fashion is Sold,” Cosmopolitan, February 1960, 84.

402

Betsy Holland Gehman, “Geraldine Stutz: Bendel’s Bearcat,” Promenade, June 1965, 34.

403

Southern, “How Fashion is Sold,” Cosmopolitan, 84.

404

Там же.

405

“Behind the Bendel Phenomenon,” The Plaza newsletter, Winter 1982/83, 2.

406

“Management looks at Sportswear,” Sportswear Merchandise, May/June 1962, 26.

407

June Callwood, “The Incredible Women of Madison Avenue – What it Costs to Out-man Men,” Maclean’s Magazine, November 5, 1960, 78.

408

В 1980-е годы американские производители одежды перешли на так называемую «шкалу тщеславия» (vanity sizing) – намеренную маркировку брендовых изделий меньшими размерами, чем те, что соответствуют стандартам – дабы польстить покупательницам, а также, видимо, чтобы привлечь новых клиенток. Развивая эту практику, они ввели ранее не существовавшие размеры 0 и даже 00, которые применяются по сей день.

409

Там же.

410

Jesse Kornbluth, “The Battle of Bendel’s,” New York, February 23, 1987, 29.

411

Geraldine Stutz, Glamour, October 1963.

412

Jean Campbell, “New York Newsletter: Gerry gets £14,000 to mind the shop,” Evening Standard, December 6, 1961, 7.

413

Интервью автора с Мириам Маршалл. Чаппаква, штат Нью-Йорк, 27.07.2021.

414

Там же.

415

Там же.

416

Иными словами, рассчитался с задолженностями и даже перешел в некоторый плюс.

417

Sheila John Daly, “A Female Bearcat Named Stutz,” Saturday Evening Post, April 13, 1963.

418

“Can Women Succeed in Retailing By Really Trying,” Clothes, April 1, 1971.

419

В то время – пригород Филадельфии.

420

В сегодняшних ценах. В 1955 году эти духи стоили 20 долларов за унцию.

421

Одно из народных названий города. «Братолюбие» – буквальный перевод слова «филадельфия» с греческого.

422

Один из символов американской борьбы за независимость. В настоящее время установлен в специальном павильоне.

423

“Unusual Decorations Will Enliven Opening of New Lord & Taylor Store,” The Suburban and Wayne Times, February 22, 1955, 1.

424

“Swanky New Lord & Taylor Brings Deft Fashion Touch to the Main Line,” Main Line Times, Feb 17, 1955, 18.

425

Time, February 28, 1955.

426

State Motor Vehicle Registrations, By Year, 1900–1995, https://www.fhwa.dot.gov/ohim/summary95/mv200.pdf.

427

Vicki Howard, From Main Street to Mall: The Rise and Fall of the American Department Store (Philadelphia, University of Pennsylvania Press, 2014), 134.

428

Howard, “From Main Street to Mall,” 139.

429

Will Lissner, “48 Branches Set up by City’s Big Shops,” The New York Times, June 11, 1949, 15.

430

New York Times, “Lord & Taylor Puts Off A Move Farther Uptown,” October 15, 1952, 46.

431

“Retailing: Everybody Loves a Bargain,” July 6, 1962, Time.

432

Howard, Main Street to Mall, 169, 171.

433

Там же, с. 174.

434

Английское написание – E. J. Korvette. E и J – первые буквы в именах основателей, Юджина (Eugene) Феркауфа и Джо Цвилленберга.

435

Time, “Retailing: Everybody Loves a Bargain,” July 6, 1962.

436

Там же.

437

Edited by Job Stobart and Vicki Howard, The Routledge Companion to the History of Retailing (New York: Routledge, 2019).

438

Nelson Lichtenstein, “Wal-Mart’s Authoritarian Culture,” New York Times, Op-Ed, June 21, 2011.

439

Эта история началась с иска, поданного в 2000 г. 54-летней сотрудницей «Уолмарт» Бетти Дьюкс. Она обвиняла работодателя в гендерной дискриминации, поскольку ей отказали в обучении, необходимом для перехода на более высокооплачиваемую должность. Руководство «Уолмарт» аргументировало отказ конфликтом Дьюкс с вышестоящим менеджером-женщиной, а также наличием у нее дисциплинарных взысканий за опоздания после обеденного перерыва. К иску Дьюкс присоединились полтора миллиона бывших и действующих работниц сети.

440

“Dorothy Shaver Resting in Hospital,” Women’s Wear Daily, December 5, 1958, 8.

441

Letter from Arthur Hays Sulzberger to Elsie Shaver, June 29, 1959, Dorothy Shaver Papers, Archives Center, National Museum of American History.

442

Nelson A. Rockefeller wire to Elsie Shaver, June 29, 1959, Dorothy Shaver Papers, Archives Center, National Museum of American History.

443

Letters from Vice President Richard Nixon to Elsie Shaver, June 30, 1959, Dorothy Shaver Papers, Archive Center, National Museum of American History.

444

The Fashion Group newsletter, 15, Dorothy Shaver Papers, Archive Center, National Museum of American History, Box 1, Folder 6.

445

Letter from Mildred Custin to Dorothy Shaver, dated April 23, 1958, Dorothy Shaver Papers, Archive Center, National Museum of American History.

446

Elsie Shaver, Didi and Me.

447

Там же.

448

S.J. Woolf, “Miss Shaver Pictures the Store of Tomorrow,” New York Times, January 5, 1947.

449

Perkins, “No. 1 Career Woman,” Life, 126.

450

Wilma Soss, “Feminist Tribute to Dorothy Shaver,” Pocketbook News, July 6, 1959, 9:30 p.m., NBC Network.

451

Isabella Taves, Successful Women and How they Attained Success (New York: E.P. Dutton & Co., 1943), 143.

452

Marjorie Farnsworth, “Woman of the Week: Sharing a Sandwich with Dorothy Shaver”. Место и год публикации неизвестны.

453

Transcript of interview between Hazel Clark and Lauren Sagadore of Parsons The New School for Design and Jean Rosenberg, on Nov 21, 2014.

454

Там же.

455

Там же.

456

Изначально название «Криция» (Krizia) было псевдонимом самой Марии (Мариуччи) Манделли – по названию одного из диалогов Платона, «Критий» (Crizia). Интересно отметить, что одна из тем диалога – бесполезность женщины в мире мужчин.

457

“Store’s Imported Fashions Next Best Thing to One-of-a-Kind,” New York Times, September 19, 1959, 26.

458

Mary Krienke and June Weir, “Two Fine Heads,” Women’s Wear Daily, May 6, 1965, 4–5.

459

“H. Bendel Skips Paris Openings,” Women’s Wear Daily, July 25, 1961.

460

“Management Looks at Sportswear,” Sportswear Merchandiser, May-June 1962.

461

Джин Розенберг, лекция в Нью-йоркском технологическом институте моды, видео, 1981 г.: https://www.youtube.com/watch?v=wd4avSJ5KbA.

462

The Plaza newsletter, “Behind the Bendel Phenomenon: The Imagination of Geraldine Stutz,” Winter 1982–83, 2.

463

Интервью Дороти Ханенберг (Технологический институт моды) с Джеральдиной Штутц в офисах «Генри Бендель», Нью-Йорк, 1976 г.

464

Shirley Clurman, “Gerry Stutz is Hardly Just Window Dressing at Bendel’s—She Owns the Store,” People, November 3, 1980, 119.

465

Rosemary Feitelberg, “Jean Rosenberg, Retail Pioneer and Ideal American Size 6, Dies at 97,” Women’s Wear Daily, June 19, 2022.

466

Интервью автора с Пат Теннант, Катчог, штат Нью-Йорк, 12.06.2021.

467

Jill Gerston, “Style Says: ‘Here I am,’” Knight-Ridder Newspapers, 3.

468

Интервью автора с Пат Теннант, Катчог, штат Нью-Йорк, 12.06.2021.

469

Интервью Хейзел Кларк.

470

Интервью автора с Пат Теннант, Катчог, штат Нью-Йорк, 12.06.2021.

471

Там же.

472

Marylin Bender, “Shops look to 7th Ave., not Europe,” New York Times, June 19, 1963, 63.

473

“Biography of Geraldine Stutz,” Bendel press release, 1958, Geraldine Stutz Henri Bendel collection, the New York Public Library.

474

“French Imports, Adapted Designs and Boutique Fashions are Shown,” New York Times, March 11, 1957.

475

Интервью автора с Пат Теннант, Катчог, штат Нью-Йорк, 12.06.2021.

476

Marylin Bender, “European Ready-to-Wear Attracts New York Stores’ Buyers Abroad,” New York Times, December 31, 1959, 14.

477

“Management Looks at Dresses,” Dress and Costume Merchandiser, February-March 1964.

478

“Henri Bendel Sets Goal of 15 Crimpers Units,” Women’s Wear Daily, July 10, 1969.

479

“Management Looks at Dresses,” Dress and Costume Merchandiser, February-March 1964.

480

The Henri Bendel of Geraldine Stutz,” Clothes, March 1, 1967.

481

“Young Fashion Areas Enjoy Growing Pains,” Women’s Wear Daily, January 21, 1963, 1.

482

На английском – youthquake, понятие, построенное на созвучии с earthquake, «землетрясение»; молодежные протестные движения 1960-х годов.

483

“Beauty Is What’s Happening in Fashion,” интервью с Джеральдиной Штутц на собрании по косметике «Фэшн Груп», February 10, 1966.

484

Betsy Holland Gehman, “Geraldine Stutz: Bendel’s Bearcat,” Promenade, June 1965, 32.

485

John Weitz, “The Young Goddesses,” Cosmopolitan, March, 1967, 66.

486

Бесподобная, несравненная (фр.).

487

Sinty Stemp, Jean Muir: Beyond Fashion, (Suffolk, U.K.: Antique Collectors’ Club, 2007), 157, 115.

488

“Bendel Revives Made to Order,” New York Herald Tribune, October 4, 1961, 18.

489

“Custom Orders Gain Popularity,” New York Times, November 28, 1961, 43.

490

“Henri Bendel to Dress in Own Fashions,” Women’s Wear Daily, February 7, 1967, 1.

491

Shirley Clurman, “Geraldine Stutz,” People, 120.

492

Телефонное интервью автора с Джимом Хопкинсом, 07.04.2022.

493

Kathy Larkin, “Gerry Stutz – Innovative Fashion Retailer,” Gazette Telegraph, May 14, 1984.

494

Geraldine Stutz, “Beauty Is What’s Happening in Fashion,” речь на собрании «Фэшн Груп», Feb 10, 1966.

495

Marylin Bender, “Bendel’s President Sees Herself as Customer” New York Times, May 10, 1965, 37.

496

H. McKim Glazebrook, “Bendel’s Great Big Garden Gazebo,” Interiors, July 1965, 69.

497

Priscilla Tucker, “Universal Reformer comes to Bendel’s,” New York Herald Tribune, October 10, 1965.

498

“The Henri Bendel of Geraldine Stutz,” Clothes, March 1, 1967.

499

Телефонное интервью автора с Кэрол Браун, 20.05.2021.

500

Mariyn Bender, “When the Boss is a Woman,” Esquire, March 28, 1978, 37.

501

Интервью автора с Пат Петерсон.

502

Bender, “When the Boss is a Woman,” 35–38.

503

“The Henri Bendel of Geraldine Stutz,” Clothes, March 1, 1967.

504

Catherine Houck, “The Artful Business of Making Mannequins,” Cosmopolitan, January 1976, 149.

505

Schneider, Vital Mummies, 70.

506

Пер. Р. Облонской.

507

Odlum, A Woman’s Place, 162–163.

508

Lester Gaba, The Art of Window Display (New York: the Studio Publications, 1952), 11.

509

“A Girl Needs a Background,” House and Garden, December 1941, 75.

510

Catherine Houck, “The artful business of making mannequins,” Cosmopolitan, January 1976, 149.

511

Lester Gaba, New York Times, letter to the editor, December 17, 1980, c8.

512

Michele Ingrassia, “A model for her industry,” Newsday, June 30, 1983, D2.

513

Там же.

514

Angela Taylor, “They Find Right Face – Then Create a Mannequin to Resemble It,” New York Times, November 28, 1977, 51.

515

Joshua David Stein, “Kevin Arpino Plays to a Silent Audience,” New York Times, December 12, 2012, E7.

516

“Around Town, Mrs. Odlum Says A Woman’s Place,” PM, November 2, 1944, 12.

517

“Mrs. Odlum finishes year as store head,” New York Times, October 4, 1935, 32.

518

“New York Department Store, Run by Woman, is Success,” The Daily Home News, 13 October 1935, 5.

519

“Around Town: Mrs Odlum Says a Woman’s Place,” PM, November 2, 1944, 12.

520

Adelaide Kerr, The Salt Lake Tribune, November 19, 1944, C7.

521

Рукописное письмо Флойда Одлама к Стенли Одламу. 13.02.1957. Floyd B. Odlum Papers 1892–1976, Dwight D. Eisenhower Library, Box 62, Folder 3.

522

Рукописное письмо Гортенс Одлам к Флойду Одламу. 13.02.1957. Floyd B. Odlum Papers 1892–1976, Dwight D. Eisenhower Library, Box 62, Folder 3.

523

Eugenia Sheppard, “Fifth Avenue’s First Lady,” The Hartford Courant, January 21, 1969.

524

Anne-Marie Schiro, “Mildred Custin, 91, Retailer, Made Bonwit’s Fashion Force,” The New York Times, April 1, 1997, B10.

525

Marylin Bender, “Miss Custin Bids Adieu to Bonwit’s,” New York Times, December 12, 1969, 68.

526

Там же.

527

“Bonwit’s Lady Boss,” Time, January 22, 1965.

528

Leslie Bennetts, “Bonwit’s Final Sales: Chaos and Sadness” New York Times, April 23, 1979, 19.

529

Robert D. McFadden, “Developer Scraps Bonwit Sculptures,” New York Times, June 6 1980, A1.

530

Там же.

531

Там же.

532

Там же.

533

Телефонное интервью автора с Брайаном Одламом, 01.12.2021.

534

Телефонное интервью Дэвида Кларка-мл. со Стенли Одламом-мл. Май—июнь 2006 г.

535

Телефонное интервью автора с Венди Одлам, 18.11.2021.

536

Об этом рассказывает Джудит Одлам, вторая жена Брюса, в октябре 2000 года в интервью Дорис Л. Рич для ее книги Jackie Cochran: Pilot in the Fastest Lane, 217.

537

Интервью автора.

538

Телефонное интервью автора с Брайаном Одламом, 01.12.2021.

539

“Living with Liberation: Geraldine & David,” New York, August 31, 1970, 34.

540

Там же.

541

Helen Dudar, “Trading Up” Daily News, August 26, 1980, 1.

542

“Living with Liberation: Geraldine & David,” New York, August 31, 1970, 34.

543

Там же.

544

“Living with Liberation: Geraldine & David,” New York, August 31, 1970, 34.

545

Интервью автора с Эллен Хопкинс по зуму, 24.01.2022.

546

Джексон Поллок погиб в автокатастрофе в 1956 г.

547

Eugenia Sheppard, “Anything but Stripes,” New York Post, May 7, 1971.

548

Gail Levin, “Lee Krasner: A Biography” (New York: Harper Collins, 2011), 344.

549

Интервью автора с Эммой Тернер по зуму, 03.06.2021.

550

Eugenia Sheppard, New York Herald Tribune, September 13, 1965.

551

Интервью автора.

552

Интервью автора с Эллен Хопкинс по зуму, 24.01.2022.

553

Rea Lubar Duncan, “Garden Secrets,” Connecticut, March, 1985, 24.

554

Senga Mortimer, “The Garden Page.” Unidentified publication (Archive of Garden Design: RP/5/1/11), 130, https://gardenmuseum.org.uk/archive/russell-page-archive-geraldine-stutz/.

555

Интервью автора с Эммой Тернер по зуму, 09.05.2023.

556

Deborah Sue Yaeger, “Chic Shops’ Displays No Longer are Just Window Dressing,” Wall Street Journal, September 9, 1976.

557

Rosemary Kent, “Drama Department: Comedy, Sex, and Violence in Store Windows,” New York, May 24, 1976, 85

558

Bernard Weinraub, “Visual Flair, a Hip Sensibility and a Past,” The New York Times, June 11, 1995, H15.

559

Joan Kron, “Home Beat,” New York Times, June 2, 1977, 51.

560

Bernard Weinraub, “Visual Flair, a Hip Sensibility and a Past,” The New York Times, June 11, 1995, H15.

561

Kennedy Fraser, “Feminine Fashions,” New Yorker, October 10, 1970, 165, 167, 171.

562

New York Times, Sunday March 1, 1971.

563

Престижная ежегодная награда, учрежденная американо-французской парфюмерной компанией «Коти» для продвижения американской моды. Вручалась в 1943–1984 гг.

564

Интервью по электронной почте с Зандрой Роудс, 09.08.2023.

565

Онкологический центр в Нью-Йорке.

566

Телефонное интервью автора с Мэрион Гринберг, 01.06.2022.

567

Телефонное интервью автора с Джозефом Чичо, 18.05.2021.

568

См. гл. 5.

569

Ira Neimark, Crossing Fifth Avenue to Bergdorf Goodman, (New York: Specialist Press International, 2006), 167.

570

Телефонное интервью автора с Коко Хашим, 24.05.2021.

571

Телефонное интервью автора с Жаки Венцель, 01.06.2021.

572

June Weir, “A view from the Ritz with Geraldine Stutz,” Women’s Wear Daily, April 4, 1977.

573

“The Bendel,” New York, March 5, 1973, 58.

574

Интервью автора с Эммой Тернер по зуму, 03.06.2021.

575

“Living with Liberation: Geraldine & David,” New York, Aug 31, 1970, 34.

576

Интервью автора с Эммой Тернер по зуму, 09.05.2023.

577

“Suzy: Versailles is still for royalty” Daily News, November 30, 1976, 12.

578

Newsday, “Geraldine Stutz: The Miracle of 57th Street,” Oct 21 1980.

579

Kathy Larkin, “Gerry Stutz – Innovative Fashion Retailer,” Gazette Telegraph, May 14, 1984.

580

Helen Dudar, “Trading Up,” Daily News, 26 August 1980, 98.

581

Интервью автора с Эммой Тернер по зуму, 03.06.2021.

582

“Living with Liberation: Geraldine & David,” New York, August 31, 1970, 34.

583

Helen Gurley Brown, “A Woman Can Have It All,” Santa Ana Register, November 18, 1982, C1.

584

“Dozens Wait in Line on Fridays,” New York Times, January 29, 1982, D1.

585

Andy Port, “Trauma Time at Bendel’s: ‘Oh God! It’s Friday!’” Women’s Wear Daily, February 19, 1978, 15.

586

Kathy Larkin, “Back Door to Fashion” Daily News, September 12, 1977.

587

June Weir, “Bendel’s New Role: Fashion in Living,” Women’s Wear Daily, September 21, 1973.

588

Constance Daniell, “An Executive with Class,” The Milwaukee Journal, September 11, 1977, 5.

589

Sandra Salmans, “Dozens Wait in Line on Fridays,” New York Times, January 29, 1982, D1.

590

Там же.

591

Andy Port, “Trauma Time at Bendel’s: ‘Oh God! It’s Friday!’” Women’s Wear Daily, February 19, 1978, 15.

592

Sandra Salmans, “Dozens Wait in Line on Fridays,” New York Times, January 29, 1982, D1.

593

Andy Port, “Trauma Time at Bendel’s: ‘Oh God! It’s Friday!’” Women’s Wear Daily, February 19, 1978, 15.

594

Amy M. Spindler, “They Called for Talent. They Got It,” New York Times, August 8, 1995, B8.

595

Armand Limnander, “At Henri Bendel, Wannabes Welcome,” the New York Times Style Magazine blog, March 31, 2009.

596

Sharon Edelson, “Honorees Eleanor Lambert Award,” Women’s Wear Daily, May 2006, 32.

597

Thomas Moran and Allen F. Richardson, “Genesco’s billion-dollar dream fades,” Women’s Wear Daily, November 1, 1977, 1.

598

Lynn Langway, Barbara Graustark, and Frank Sutherland, “A Noose for Jarman,” Newsweek, January 17, 1977, 70.

599

Philip Greer and Myron Kandel, “Dossier a Weapon in Genesco Coup,” Newsday, February 3, 1977, 37.

600

Tony DeStefano, “The Company Bendel Left Behind,” Women’s Wear Daily, July 21, 1980.

601

Там же.

602

Lisa Barat Anderson, “Geraldine Stutz: Thinking big for Bendel,” Women’s Wear Daily, October 8, 1980, 14.

603

Phyllis Stewart, “Geraldine Stutz: the miracle on 57th Street,” Newsday, October 21, 1980, 1.

604

О Линде Бельтрамини: Ann Crittenden, “She’s a New Kind of Financier,” New York Times, February 20, 1981, D1. О сделке с мотыгами: Tony DeStefano, “Gerry’s people: A search for Bendel owners,” Women’s Wear Daily, October 17, 1980, 1.

605

Ann Crittenden, “She’s a New Kind of Financier,” February 20, 1981, D1.

606

Linda Ashland, “Geraldine Stutz,” 73–74.

607

Ann Crittenden, “She’s a New Kind of Financier” New York Times, Feb 20, 1981, D1.

608

Lisa Barat Anderson, “Geraldine Stutz: Thinking big for Bendel,” October 8, 1980, 14.

609

Enid Nemy, “Geraldine Stutz: The Woman Who Bought the Store,” New York Times, July 21, 1980, A15.

610

Helen Dudar, “Trading Up,” Daily News, August 26, 1980.

611

Linda Ashland, “Geraldine Stutz,” 73–74. Место и год публикации неизвестны.

612

Lisa Anderson, “Bendel’s puts stamp back on mail orders,” Women’s Wear Daily, June 17, 1982, 6.

613

Suzanne, Slesin, “At Bendel’s, Innovative Displays on 2 New Floors,” New York Times, April 30, 1985, C10.

614

Pete Born, Women’s Wear Daily, July 1, 1985, 1.

615

Suzanne Slesin, “At Bendel’s, Innovative Displays on 2 New Floors,” New York Times, April 30, 1985, 61.

616

Американская корпорация, производитель популярной повседневной одежды, обуви и аксессуаров.

617

Helen Dudar, “Trading Up,” Daily News, August 26, 1980, 97.

618

“Bendel: Small But Not Quite as Sassy,” Women’s Wear Daily, March 20, 1984, 29.

619

Там же.

620

Shirley Clurman, “Gerry Stutz is hardly just window dressing at Bendel’s – she owns the store.” People, November 3, 1980, 122.

621

Peter Wilkinson, “The Brazilian connection at Bendel discusses plots,” Women’s Wear Daily, November 6, 1985, 42.

622

Julie Baumgold, “The Bachelor Billionaire,” New York, August 5, 1985, 32.

623

Peter Wilkinson, “The Brazilian connection at Bendel discusses plots,” Women’s Wear Daily, November 6, 1985, 42.

624

Там же.

625

Там же.

626

Julie Baumgold, “The Bachelor Billionaire,” New York, August 5, 1985, 36.

627

Jesse Kornbluth, “The Battle of Bendel’s” New York, April 25, 1987, 28.

628

Janet Key, “The Limited: Bold Designs For a New Brand of Store,” Chicago Tribune, Nov 27, 1985, B1.

629

Телефонное интервью автора с Мириам Маршалл, 11.05.2021.

630

Интервью автора с Эллен Хопкинс, племянницей Джеральдины, по зуму, 24.01.2022.

631

Рукописное письмо Лиз Смит к Джеральдине Штутц, датированное 07.12.1984. Из ее личных бумаг. Предоставлено автору Алленом Гринбергом.

632

Jesse Kornbluth, “The Battle of Bendel’s,” New York.

633

Brian O’Reilly, “Leslie Wexner Knows What Women Want,” Fortune, August 19, 1985.

634

Julie Baumgold, “The Bachelor Billionaire,” New York, August 5, 1985, 28.

635

Я попыталась найти документы о покупке Векснером «Бенделя», связывалась с юристами Джеральдины, фирмой «Филлипс Найзер», и с ее бухгалтером Алленом Гринбергом, но ни у кого из них не сохранились бумаги 40-летней давности. В прессе не было никаких сообщений о том, что на Джеральдину пролился «золотой дождь». Суммарную стоимость активов Джеральдины сообщил Аллен Гринберг, распорядитель ее завещания.

636

Телефонное интервью автора с Жаки Венцель, 01.06.2021.

637

Телефонное интервью автора с Карол Кемпстер, 24.05.2021.

638

Jesse Kornbluth, “The Battle of Bendel’s,” New York, February 25, 1987, 28.

639

Liz Smith, Daily News, June 26, 1986, 10.

640

David Moin, “Stutz’s Future with The Limited is Being Discussed by Attorneys,” Women’s Wear Daily, July 17, 1986, 2.

641

Уолтер Митти – персонаж рассказа Джеймса Тербера «Тайная жизнь Уолтера Митти» (1939). Имя стало нарицательным для обозначения эскаписта-мечтателя.

642

От фр. panache – «плюмаж». В английском употребляется также в переносном смысле – «особый стиль», «пафос».

643

Музей в Сент-Джордже. Создан в 1938 г. по инициативе и при финансовом участии Гортенс, чья девичья фамилия – Маккварри.

Content

Джули Сэтоу
Когда женщины правили Пятой авеню. Гламур и власть на заре американской моды

Пролог

Часть 1

Глава 1 Гортенс идет в магазин

Глава 2 Дороти и ее настоящий дом

Рискованный проект Мэгги Уокер

Глава 3 Дороти и ее выставка ар-деко

Глава 4 Первая работа Гортенс

Бесси Гаррисон становится закупщицей

Глава 5 Президент Гортенс

Часть 2

Глава 6 «Американский облик» от Дороти

Мода – шпинат

Глава 7 Джеральдина в «Гламуре»

Глава 8 У Гортенс появляется соперница

Рэйчел Менкен в реальной жизни

Глава 9 Президент Дороти

Глава 10 Джеральдина и ее «Улица лавок»

Часть 3

Глава 11 Дороти открывает филиалы

Глава 12 Президент Джеральдина

Адель и ее манекены

Глава 13 Гортенс сама по себе

Глава 14 Джеральдина встречает любовь

Пятничная утренняя линейка

Глава 15 Джеральдина – владелица универмага

Послесловие

Благодарности

Об этой книге

Иллюстрации

Примечания