Михаил Казиник

Ев – гений О! Не – гин: роман-иллюзия

Серия «Михаил Казиник. Лучшее»

Дизайн серии Григория Калугина

В оформлении книги использованы графические рисунки Аиды Ханемайер

Послесловие Юлианы Эгер

© Казиник М.С., 2025

© Эгер Ю., послесловие, 2025

© ООО Издательство АСТ, 2025

От автора

Идея этой книги родилась не вдруг. Она захватила меня после того, как я стал постоянно слышать, что мы потеряли настоящую культуру, что мышление и речь советских людей погубило изучение русской классической литературы в школе. «Вот этот глупый Пушкин. Да кому он нужен со своим “Евгением Онегиным”?»

Но именно это произведение является колоссальной современности литературой; читая и понимая ее глубоко, человек обретает способность любить, думать, чувствовать, удивляться, страдать.

Мы все последние десятилетия искали, чем же можем гордиться. Не компьютерами, не автомобилями, признаем честно. Мы можем гордиться тем, что у нас в течение XIX века произошел резкий взлет культуры, который повлиял на весь мир. Но мы забыли, отодвинули на задний план эту нашу гордость, потому и появляются те, кто заявляет про «глупого Пушкина».

Бытующие подобные мнения и заставили меня написать книгу о пушкинском романе в стихах.

В условиях двойной цензуры (полицейской и синодальной) Пушкин осмелился сочинить наикритичнейший, остроумно-безжалостный, пародийный РОМАН – РОМАН-ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ своей стране. Он спрятал эту острейшую критику за бытовой фабулой с простейшей схемой для урока алгебры (или логики) в пятом классе. Вот фабула для первой пары: она любит его (А любит В), а он не любит ее (В не любит А). Прошли годы. Теперь он любит ее (В любит А), но А не любит В, а точнее – А уже не может ответить взаимностью, ибо А – мужняя жена и блюдет кодекс чести (Анны Карениной еще не было). Вторая пара: (С любит D). Он пишет ей стихи, думает ТОЛЬКО о ней, обожествляет. А она (D) не любит С – вообще неспособна любить, к тому же не понимает ничего в поэзии. Да просто С – Ленский – не герой ее романа. Их обручили в детстве, вот она и воспринимает его пассивно как жениха. Такая была игра в те времена. Но подсознательно Д – Ольга – ждет улана, ибо по природе своей она жена не поэта, а военного. И вообще она, по жестокому выражению В из первой пары, «как эта глупая луна / На этом глупом небосклоне». Далее еще примитивнее. Мужчина из второй пары ссорится с мужчиной из первой (причина – ревность). Мужчина из второй пары (C) вызывает мужчину из первой (B) на дуэль и убивает его, своего друга (В убивает С). И… уезжает на годы путешествовать. «Глупая луна» очень быстро выходит замуж за проезжего улана.

Многие, понимая именно так сюжет «Евгения Онегина», скажут: «Боже мой! Какой бред!» И в целом будут недалеки от истины с точки зрения той школы, в которой они учились, учебника, по которому их учили. Они сделали правильный вывод, если полагать, что роман в стихах А.С. Пушкина – роман о жизни, любви и смерти (у каждого своя судьба) четырех молодых людей в период после Отечественной войны 1812 года. (Все события произошли с 1819 по 1825 год.) Но на самом деле эти читатели попались на пушкинскую удочку, заглотнули наживку! Пушкина чуть не выдал «неистовый Виссарион», который назвал роман «энциклопедией русской жизни». Но ни цензурная полиция, ни цензурные попы Белинского не читали. А если даже и читали, то далеко идущих выводов не сделали. Неслучайно Пушкин – «Тот, кто царскую цензуру / Только с дурой рифмовал», по словам Марины Цветаевой.

Белинский тоже погорячился. Если бы «Евгений Онегин» был энциклопедией русской жизни, то шансов выжить у «русской жизни» не было бы ни одного. Прошу прощения за тавтологию.

Пушкин словно говорит: «Ребята, я очень люблю Россию, поэтому хочу вам показать, как вы живете, как выглядите, как мыслите». Вот о чем он рассказывает, а не о том, кто к кому и почему испытывал страсть. Но в школе, конечно, такого «Онегина» не учат. Я для себя открыл этот роман, когда повзрослел и самостоятельно вник в его суть.

Перечитайте «Евгения Онегина», раскройте для себя его главную идею, разгадайте заключенную в нем великую пушкинскую хитрость. Понимая прошлое, мы начинаем лучше понимать настоящее.

В качестве предисловия

Дорогие!

Я обращаюсь к пушкинистам и лермонтоведам, любителям Тютчева и поклонникам Пастернака. Сторонникам Канта и Оссиана, ценителям Мандельштама и Цветаевой. Исследователям «Облака в штанах» и «Поэмы Горы». Обратитесь ко всем трем тысячам богов и задайте им простой вопрос: культовый поэт России написал РОМАН В СТИХАХ; титульного героя зовут ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН; как зовут его отца? А значит, каково отчество главного героя? Прежде чем обращаться к богам, напрягитесь!!! Евгений… Акакиевич? О нет! Это я укутался в гоголевскую «Шинель». Полцарства за отчество! Я даже готов вам помочь – собрать все сведения об онегинском отце. Со всего романа. Вот они: отец Онегина «Давал три бала ежегодно / И промотался наконец». И вот еще: «Отец понять его не мог / И земли отдавал в залог». Всё!!! Теперь в путь! Ко всем богам!!! Вас ждут новые вопросы по роману.

Вот что значит одинокий отец. Матери-то у Онегина не было, о ней ни полслова, ни намека. Причину ставим на голосование. Вариант 1. Мать умерла в родах. Вариант 2. Сразу после родов сбежала с уланом, оставив Акакия (имею право, раз у отца нет имени) с ребенком! Вариант 3. Евгений Онегин инкубаторский! Правда, есть дядя, но и тот, «когда не в шутку занемог», сразу «уважать себя заставил» (о мертвом либо хорошо, либо ничего). Вот кто мог бы ответить на вопрос о родителях главного героя. Но дядя умер в первой же строфе. «А тайны так и не узнал я».

Теперь вопрос про «милую Татьяну». Наверное, все родители мечтали бы иметь такую дочь. Чудо неземное! Всё время с книжкой! Не то что нынешнее племя! Эх, куда делась Татьяна (слава богу, Дмитриевна, Ларина) в наше время? Не спешите огорчаться!

«Татьяна в куклы не играла». Не страшно? Ах нет? Тогда совсем испугаю: «Она в семье своей родной / Казалась девочкой чужой». Каково? Не играющая в куклы чужая всем малышка! Раздумали? И правильно сделали! Пришлось бы бегать по врачам и коллекционировать диагнозы.

Если задуматься о жизни Владимира Ленского, то Сальвадор Дали и Хуан Грис, Кафка и Джойс могут только растеряться. Ибо более авангардного, нелепого и в своем поведении странного героя литература, наверное, еще не знала. Если только не понять, что все, связанное с Ленским, как, впрочем, и с остальными, – сатира с элементами абсурда.

Зачем же Александр Сергеевич ТАК упрятал подлинные цели своего романа, что уже почти двести лет учителя, учебники, ученики, родители обсуждают глубоко и детально характеристики Онегина и Татьяны, Ленского и Ольги? Причем делают это вполне серьезно, поддерживаемые столькими поколениями читателей. А школьникам, чтобы не озвереть, приходится постоянно пропускать значительные куски, эпизоды, описания, разговоры. Иначе когнитивный диссонанс неминуем. Только один пример – Ленский об Ольге и о причинах дуэли с Онегиным:

Он мыслит: «Буду ей спаситель.

Не потерплю, чтоб развратитель

Огнем и вздохов и похвал

Младое сердце искушал;

Чтоб червь презренный, ядовитый

Точил лилеи стебелек;

Чтобы двухутренний цветок

Увял еще полураскрытый».

Заметьте, Ленский даже сердится театрально.

Но причина, почему он собирается убить друга, ясна.

Хотя дуэль тоже донельзя театральна.

А вот… Ленский с Онегиным пьют вино:

– Налей еще мне полстакана…

Довольно, милый… Вся семья

Здорова; кланяться велели.

Ах, милый, как похорошели

У Ольги плечи, что за грудь!

Ого! «У стебелька лилеи»… у Ольги похорошели плечи, что за грудь (!!!)…

Налей еще!!!

А при интимных встречах:

Любовью упоенный,

В смятеньи нежного стыда,

Он только смеет иногда,

Улыбкой Ольги ободренный,

Развитым локоном играть

Иль край одежды целовать.

Или… еще одно любовное свидание:

Уединясь от всех далеко,

Они над шахматной доской,

На стол облокотясь, порой

Сидят, задумавшись глубоко,

И Ленский пешкою ладью

Берет в рассеяньи свою…

В общем… вопросов достаточно.

Но… еще вопрос. Ленский приехал к своей невесте. Почему он постоянно проводит время с Онегиным и у Онегина?

Друзья, как бы вы ни ответили на вопросы, роман в стихах не о них.

А о ком или о чем, мы и постараемся с вами узнать.

«Как бы шаля, глаголом жечь»

У Евгения Евтушенко в качестве вступления к поэме «Братская ГЭС» есть очень интересная «Молитва перед поэмой». В ней он обращается к русским поэтам с просьбой о помощи. «Прошу смиренно помощи у вас, великие российские поэты». То есть обращается к поэтам за вдохновением.

И первый вдохновитель и собеседник, разумеется, Пушкин:

Дай, Пушкин, мне свою певучесть,

свою раскованную речь,

свою пленительную участь —

как бы шаля, глаголом жечь.

Вот последнюю строчку этого четверостишия я и решил использовать как ключ к нашему путешествию. Как в музыке форма рондо (круг), когда яркий, легко запоминающийся рефрен (припев) постоянно возвращается после каждого нового эпизода (запева). Форма рондо оказалась самой демократичной. Среди любимых «широкими кругами трудящихся» некоторых классических музыкальных произведений преобладает форма рондо. (Аналог припева в песне.)

Как известно, Пушкин писал свой роман в стихах «Евгений Онегин» долго… Первая глава вышла отдельным изданием в 1825 году. Перерывы между главами были весьма значительными – в среднем год (!). А целиком книга увидела свет лишь в 1833-м. Представляете? Кто-то в сорокалетнем возрасте прочел первую главу. А когда вышел весь роман, читатель первой главы мог бы этого праздника и не дождаться. Ведь ему было уже 48! (Если учесть продолжительность жизни в те времена.) В конце романа Александр Сергеевич сам это осознает:

Но те, которым в дружной встрече

Я строфы первые читал…

Иных уж нет, а те далече…

Как Сади некогда сказал.

Эта мысль великого персидского поэта Саади преследовала Пушкина на протяжении всей его жизни. Впервые это изречение Саади А.С. Пушкин использовал в качестве эпиграфа к поэме «Бахчисарайский фонтан» (1824): «Многие так же, как и я, посещали сей фонтан; но иных уж нет, другие странствуют далече». Во времена Пушкина великая поэма Саади «Бустан», где содержится эта строка, еще не была переведена ни на русский, ни на французский языки. Пушкин взял фразу Саади из известной тогда в России «восточной» поэмы «Лалла Рук» английского романтического поэта и оруженосца Байрона Томаса Мура (1779–1852). Там говорится о фонтане, на котором некая рука грубо начертала хорошо известные слова из Саади: «Многие, как я, созерцали этот фонтан, но они ушли, и глаза их закрыты навеки». Для Пушкина окончание «Евгения Онегина» было огромной эмоциональной потерей. Особенно когда он вспоминал тех, кто ушел за эти годы и кто никогда не услышит продолжения или окончания романа.

Или… тоже интересно (и не так печально!). Гимназистка в нежном возрасте (например, в возрасте Татьяны) прочла первую главу. А вот весь роман дочитала, когда у нее уже были муж и трое-четверо детей. Это же совсем разные люди!!! Вторая глава была опубликована через год после первой (1826). Представляете себе? Через год!!! В те времена ГОД тянулся намного дольше, чем сегодня. В этом нет никакого сомнения. Что же должен делать и как писать Пушкин, чтобы люди не забыли первую главу и через год купили вторую? А еще через год – третью (1827) и т. д.

Как удержать память и внимание читателя? Конечно же, любовной интригой. Простой и яркой фабулой. Затем смертью одного из четырех героев, и, наконец, в конце романа отказом Татьяны, которая в его начале любила Онегина до безумия. Пушкину нужно было постоянно шутить, иронизировать, пародировать, интриговать… Важно было мотивировать для читателя необходимость не пожалеть денег для приобретения через год следующей главы. (А книги стоили по тем временам немало!) Именно поэтому Пушкин запустил интригу, развития которой будут ждать. Примерно так, как сегодня создаются сериалы. Занес над жертвой руку с ножом и… конец 126-й серии. Теперь нужно набраться терпения на целые сутки (а то и на неделю), чтобы узнать: зарежет или НЕ зарежет. Но это сутки, неделя… А… ГОД!!!

Пушкин пишет роман продолжительностью для читателя в восемь лет.

И можно понять, что в этом его выпаде против незатейливой фабулы романа в стихах есть несомненная правота. Сегодня многие моменты взаимоотношений героев выглядят глупо. Выше мы уже выстроили формулу банальнейшего сюжета, описывающего жизнь и встречи четырех героев. Теперь давайте разбираться в самих героях.

Глава первая

Онегин

1

Вы можете по памяти (или по книге) процитировать хотя бы одну яркую и интересную мысль титульного героя? Уверен, что нет! Все интересные, парадоксальные или даже крайне резкие строки принадлежат автору (поэту) и некоему третьему лицу – комментатору. Причем комментатор иногда ТАК сливается с поэтом, что не всегда понятно: это мысль автора или комментатора. Онегин ПОЧТИ НИКОГДА не выступает как автор прямой речи. Разве что в незначительных диалогах. «Ты им знаком?» Иногда с целью поиздеваться над чувствами друга. «Скажи, которая Татьяна?.. Я выбрал бы другую». (То есть Татьяну, не Ольгу.) «В глазах у Ольги жизни нет». (Ужас! Сказануть такое другу, у которого через две недели свадьба с Ольгой!) Участники любовных разборок немногословны. (Как, впрочем, и все остальные герои этого удивительно авангардного романа.) И только в конце романа, где Пушкин сочиняет письмо Онегина к Татьяне, появляется новый Онегин. Но… поздно! И здесь – исключение! Онегин, влюбившись в обновленную, даже полностью изменившуюся Татьяну, становится единственный раз и многословным, и даже поэтичным (куда там Ленскому!!!). О, если бы Ленский смог сказать Ольге так, как Онегин Татьяне:

Я знаю: век уж мой измерен;

Но чтоб продлилась жизнь моя,

Я утром должен быть уверен,

Что с вами днем увижусь я…

Но это в конце романа. А в начале?

Роман начинается с циничных размышлений Онегина – наследника «всех своих родных». Умирающего дядюшку он сравнивает с ослом. С каким ослом и где?

А вот где! «Мой дядя самых честных правил». Первая же строка «ЕО» отсылает нас к чу´дной басне Ивана Андреевича Крылова, строчка из которой «Осел был самых честных правил» была известна и стала, как сегодня принято говорить, «мемом» в пушкинском кругу. Вот вам и начало первой строки первой строфы первой главы. Сразу! Мой заболевший дядя – осел! А последняя строка первой строфы тоже о дяде. «Когда же черт возьмет тебя!» (То есть возьмет дядюшку-осла, который «самых честных правил».)

Мой дядя самых честных правил,

Когда не в шутку занемог,

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог.

Его пример другим наука;

Но, боже мой, какая скука

С больным сидеть и день и ночь,

Не отходя ни шагу прочь!

Какое низкое коварство

Полуживого забавлять,

Ему подушки поправлять,

Печально подносить лекарство,

Вздыхать и думать про себя:

Когда же черт возьмет тебя!

Не могу не предположить, что «черт», появившийся в последней строке первой главы, неслучаен. Откройте окончание первой строфы первой песни байроновского «Дон-Жуана». Вот он, черт, собственной персоной!

Ищу героя! Нынче что ни год

Являются герои, как ни странно,

Им пресса щедро славу воздает,

Но эта лесть, увы, непостоянна,

Сезон прошел – герой уже не тот,

А посему я выбрал Дон-Жуана.

Ведь он, наш старый друг, в расцвете сил

Со сцены прямо к черту угодил.

(Перевод Татьяны Гнедич)

Нет никакого сомнения, что за время написания романа сам Пушкин и его взгляды немало переменились. А вместе с ним менялся и Онегин. Конечно же, в начале Онегин был задуман поэтом как типичный байронический герой: холодный, циничный, уже уставший от мира. (Вот здесь-то и пригодится игра с чертями у Байрона и у Пушкина.) Но шли годы, Пушкин перерос и самого Байрона, и его время. И новый Пушкин через восемь лет «заставил» своего героя оттаять, допустить слабость и влюбиться. Да еще как!

Какое огромное расстояние прошел пушкинский герой, как он изменился! В первой главе он, по сути, русский вариант Дон-Жуана. И не только «в науке страсти нежной», но и в… нахватанности, во всеоружии для покорения женских сердец.

А в конце последней главы он пишет своей ЕДИНСТВЕННОЙ ЛЮБВИ:

Я знаю: век уж мой измерен;

Но чтоб продлилась жизнь моя,

Я утром должен быть уверен,

Что с вами днем увижусь я…

Это великие строки о ЛЮБВИ!!!

Начиная первую главу и знакомство с титульным героем с ослов и чертей, Пушкин «реально круто» заворачивает интригу. Но разве так можно? Надо было развивать сюжет, показывая вначале замечательного, чуткого, интеллигентного героя, а потом, к удивлению читателя, раскрыть совершенно другой образ. Боже! Онегин ОКАЗАЛСЯ ЦИНИКОМ!!! А потом… бесконечно влюбленным.

А что за человек, который не мог «ямба от хорея, / Как мы ни бились, отличить»? А кто это МЫ, которые БИЛИСЬ, чтоб отличил? Еще одна интрига! Что-то вытворит в дальнейшем этот экстравагантный Ев(Гений) О(НЕГИН). ГЕНИЙ? О! НЕ! ГИН. Даже в имени и фамилии гипнотический магнит! Наверное, дальше будет про любовь. В первой главе про большую любовь еще ни слова. Так! Онегин – байроновский Дон-Жуан. Бесконечное количество женщин, мелкие интрижки. Ученик Овидия и его «Искусства любви». Хороший ученик, прилежный! И практику прошел в полной мере! Но какой роман без любви!? Без настоящей, красивой, глубокой. Может быть, Онегин влюбится во второй главе? Подождем… Особенно если учесть, что не только ГЕНИЙ О! НЕ! учился «понемногу / Чему-нибудь и как-нибудь», а «мы все». Значит, свой. И с нами бились! И мы тоже не можем отличить. Потому что НЕ ГЕНИИ! О! НЕ!

2

«Пересмотрел все это строго. Противоречий очень много».

И действительно! Очень много! Странный образ получился!

С одной стороны:

Высокой страсти не имея

Для звуков жизни не щадить,

Не мог он ямба от хорея,

Как мы ни бились, отличить.

А с другой…

Мы все учились понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь,

Так воспитаньем, слава богу,

У нас немудрено блеснуть.

Онегин был по мненью многих

(Судей решительных и строгих)

Ученый малый, но педант:

(В следующих строках раскрывается значение слова «педант» в пушкинское время.)

Имел он счастливый талант

Без принужденья в разговоре

Коснуться до всего слегка,

С ученым видом знатока

Хранить молчанье в важном споре

И возбуждать улыбку дам

Огнем нежданных эпиграмм.

(Курсив мой. – М. К.)

Ого! Вроде бы учился «чему-нибудь и как-нибудь». А с другой стороны: огонь «нежданных эпиграмм». Значит, писал! Да еще возбуждал улыбку дам!

Противоречие! Ведь чтобы написать огненную эпиграмму, нужно быть о-о-очень подкованным в поэзии. И Александр Сергеевич знал это как никто. А для того чтобы, «высокой страсти не имея» (то есть не имея страсти к поэзии), писать огненные и «нежданные эпиграммы», нужно владеть поэтической выразительностью. Даже большим поэтам далеко не всегда удавались эпиграммы.

С другой стороны, Онегин «ученый малый», но педант.

Так все-таки учился «чему-нибудь и как-нибудь» или «ученый малый»?

Правда, здесь ирония по отношению к тем, кто судил Онегина («решительно и строго»).

Так с иронией или без?

Онегин – друг (или приятель) Пушкина.

(А это – с иронией или без?)

Онегин, добрый мой приятель,

Родился на брегах Невы,

Где, может быть, родились вы

Или блистали, мой читатель;

Там некогда гулял и я:

Но вреден север для меня.

Опа!!! А здесь спрятана главная строчка. Она не об Онегине, не об отце Онегина, не об «убогом» французе – незадачливом учителе Онегина. Она именно СПРЯТАНА в светском разговоре. Вроде гуляли-бродили, и вдруг… НО ВРЕДЕН СЕВЕР ДЛЯ МЕНЯ (!!!). Она о Пушкине! То есть север вреден для Пушкина, и ни для кого больше. Больше не гуляет поэт на брегах Невы. Эта строка о высылке Пушкина из Санкт-Петербурга!!! А кто выслал? Царь! В ссылку! В Кишинев, в Одессу! Подальше от столицы, от дворца, от света! Не нужен в столице поэт-вольнодумец. Вот это пушкинская хитрость! Всего одна строчка! Эта строчка мелькнула и… тут же исчезла! (Некоторые читатели знают пушкинское

«Как бы это сообщить,

Чтоб совсем не рассердить

Богомольной старой дуры,

Слишком чопорной цензуры?»).

А дальше, словно ничего важного и серьезного не сказал, ведет повествование об отце Онегина. Посмотрите, какая странная характеристика! О чем она?

Вот они – четыре строчки про отца:

Служив отлично-благородно,

Долгами жил его отец,

Давал три бала ежегодно

И промотался наконец.

Все, что вам нужно знать об отце главного героя романа. Исчерпывающая характеристика!

А что о матери Онегина? Ничего! Почему? Да потому, что у романа в стихах есть тайная задача.

Он, этот роман, на самом деле вовсе не роман. Это гигантская эпиграмма. На кого? На всех! Но прежде всего НА СТРАНУ! Вот я и нарушил главный закон построения всякой книги. В самом начале осмелился высказать то, что должен бы сказать в ее конце, после долгих доказательств. Чтобы вы, дорогой читатель, приближаясь к завершению моих размышлений, вдруг воскликнули: «Убедил! Не роман, не энциклопедия, а… пародия на русскую жизнь!»

Ведь только что (в первой строфе) Онегин радовался смерти дядюшки, который умер и не заставил племянника «С больным сидеть и день и ночь, / Не отходя ни шагу прочь!», а еще «Вздыхать и думать про себя: “Когда же черт возьмет тебя!“» В конце второй строфы – первый (пушкинский!) выпад в сторону системы, которая решила, что для поэта «вреден север», и отправила его в ссылку. В третьей – четыре шутовские строчки – характеристика отца героя. В третьей же – об учителе:

Monsieur l’Abbé, француз убогой,

Чтоб не измучилось дитя,

Учил его всему шутя,

Не докучал моралью строгой,

Слегка за шалости бранил

И в Летний сад гулять водил.

Действительно, нет! Онегина учил «убогий аббат». Стоп, стоп, стоп!!! Как может аббат быть «убогим»? Придется на короткое время поселиться в церковную историю Франции XVIII века.

На протяжении многих веков (с V по XVIII) статус аббата очень изменился. Вначале это был высокий титул настоятеля монастыря (аббатства). Постепенно статус аббата стал понижаться, аббатами к XVII веку даже стали называть всех молодых людей любого церковного звания. А в результате французской революции многие священники, спасаясь от гонений, бросились искать места, где можно прокормиться и защититься от атеистической власти. Многие из них бежали в Россию. Во-первых, став учителями французского языка детей из богатейших дворянских фамилий, они обретали хоть какой-то статус. Во-вторых, становились менее «убогими» (одно из значений этого слова во времена Пушкина означало «бедный»). А учитель-француз, да еще аббат, звучало престижно для нанимателей. Вот так за словосочетанием «Monsieur l’Abbé, француз убогой» стоит важный момент истории Франции. Учителем Онегина был бедный бежавший из Франции аббат.

И как после такого образования у Онегина с французским? После уроков с учителем, которого «прогнали со двора». А вот как:

Он по-французски совершенно

Мог изъясняться и писал…

Опять странность! Значит, научил «француз убогой»? Шутя?

Да так, что Онегин стал одним из достойнейших представителей высшего света.

Может быть, зря прогнали Monsieur со двора?

Здесь Пушкин явно что-то недоговаривает. И здесь мы можем только догадываться. Даже бежавший от революции униженный революционной властью священник так или иначе напитывался «страшными» идеями свободолюбия.

Опять парадокс и несостыковка? Да нет, здесь все проще… цензура!!! Прогнали, и все! Пока не напитал парня (Евгения) «свободой, равенством, братством».

А кто учил Онегина «легко танцевать мазурку»?

Уж не Madame ли за столь короткий срок?

Сперва Madame за ним ходила,

Потом Monsieur ее сменил.

Ведь больше об учителях нигде не упоминается. Не было? Нигде больше не учился? Или даже не стоит упоминания? Вернемся к тексту:

Легко мазурку танцевал

И кланялся непринужденно;

Чего ж вам больше? Свет решил,

Что он умен и очень мил.

Вот это да! Это что, действительно роман? Четыре строчки про отца, еще несколько строк про учителей. Ни одной про мать!

Первые строчки пятой строфы – эпиграмма на русское образование и воспитание:

Мы все учились понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь,

Так воспитаньем, слава богу,

У нас немудрено блеснуть.

Остальное – вывод «экзаменаторов», то есть света.

И вновь эпиграмма:

Онегин был по мненью многих

(Судей решительных и строгих)

Ученый малый, но педант:

Имел он счастливый талант

Без принужденья в разговоре

Коснуться до всего слегка,

С ученым видом знатока

Хранить молчанье в важном споре

Можно ли утверждать, что автор в своем РОМАНЕ очень серьезно и глубоко коснулся детства Онегина, жизни его отца? Да нет же! А вот образования КОСНУЛСЯ. Высшего света и его интеллектуального уровня КОСНУЛСЯ. И словно мимоходом вставил главную строчку, абсолютно не для цензуры, о собственной ссылке. Но строчка так незаметна в калейдоскопе событий, что вряд ли цензура будет ее вымарывать. И не вымарала-таки!!!

НО ВРЕДЕН СЕВЕР ДЛЯ МЕНЯ!!!

(А про педанта уточню, что во времена Пушкина это слово значило что-то вроде современного «умеет пустить пыль в глаза».)

3

Rari quippe boni: numero vix sunt

totidem, quot Thebarum portae…

Iuvenalis[1]

Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей.

Пушкин

Итак, после первых четырех строф нам ясно: Онегин – циник, радуется смерти дядюшки, учился «чему-нибудь и как-нибудь», у него было два учителя (согласно тексту), несмотря на то что француз «учил его всему шутя», Онегин прилично говорил по-французски, отец его был… впрочем, перечитайте четыре строчки о том, как он промотал все свое состояние, поскольку жены у него словно и не было, некому его удержать, не позволить растратить все состояние. (Допущение автора, поскольку в тексте романа не существует упоминания о матери Евгения.) Ох, Александр Сергеевич! Почему не написал, к примеру, о том, что мать Онегина умерла в родах? Тогда хоть что-то было бы ясно в дальнейшем поведении лишенного материнской любви героя. А если бы не дядя, который оказался «самых честных правил» и оставил племяннику наследство, пришлось бы Онегину работать и, как говорится, «в поте лица» зарабатывать свой хлеб.

Все вроде уложилось… И вдруг! Пятая строфа!

Латынь из моды вышла ныне:

Так, если правду вам сказать,

Он знал довольно по-латыни,

Чтоб эпиграфы разбирать,

Потолковать об Ювенале,

В конце письма поставить vale,

Да помнил, хоть не без греха,

Из Энеиды два стиха.

Он рыться не имел охоты

В хронологической пыли

Бытописания земли:

Но дней минувших анекдоты

От Ромула до наших дней

Хранил он в памяти своей.

Что-о-о? Это что? О каком-то другом Евгении? Мало того, что знал вышедшую из моды латынь, так еще мог читать фразы (эпиграфы) на древнейших памятниках римской культуры! Письма мог закончить латинским пожеланием здоровья (vale!). Читал и мог поговорить о любимом Пушкиным и его кругом римском сатирике Ювенале.

В руке суровой Ювенала

Злодеям грозный бич свистит

И краску гонит с их ланит.

И власть тиранов задрожала.

(Вильгельм Кюхельбекер)

Но и это еще не всё! Шутка!!! Оказывается, Онегин мог прочесть наизусть два стиха (!!!) из «Энеиды» Вергилия. Правда, «не без греха», но все же!

Друзья! Попробуйте сделать это хотя бы по-русски. Да еще потом выучить наизусть! Пусть «не без греха».

А Онегин читал на память по-латыни! Правда, всего два стиха. То есть две строчки! Но в довершение всего он мог рассказать самые главные и не всем известные (в том числе, как сегодня бы сказали, эксклюзивные) моменты истории от основания Рима до наших дней.

Но дней минувших анекдоты

От Ромула до наших дней

Хранил он в памяти своей.

Этому его «француз убогой» научил? Или мадам, которая «за ним ходила»?

Кто-нибудь когда-нибудь задумался об этих вопросах? Конечно, Пушкин хотел показать нахватанность Онегина: знал наизусть всего только два стиха из «Энеиды» Вергилия (а не целиком), да еще с ошибками. Не изучал подробно хронологию земли и т. д.

Но чем-то это все напоминает сюрреализм Сальвадора Дали! Только что убедил нас в том, что Онегин неуч, педант (напомню: на языке времен Пушкина слово «педант» означало именно бравирование немногими знаниями как глубокими), циник (проблема дядюшки-осла, которого хорошо бы, если бы «взял черт»). И вдруг! Чуть ли не академик! Знает пока не очень много, но он совершенно еще молод.

Но дальше, дальше! Как говорил Михаил Булгаков, «За мной, мой читатель».

Дальше – больше. Оказывается, Онегин серьезно занимался экономикой как наукой. Читал Адама Смита! Пытался помочь отцу, спасти состояние. Не удалось!

Зато читал Адама Смита

И был глубокой эконом,

То есть умел судить о том,

Как государство богатеет,

И чем живет, и почему

Не нужно золота ему,

Когда простой продукт имеет.

Отец понять его не мог

И земли отдавал в залог.

Вот как! Прочтите «Исследование о природе и причинах богатства народов» Адама Смита.

Одного из сложнейших и глубочайших экономистов-мыслителей всех времен. И это читал Онегин! Ого!!!

Правда, «Бранил Гомера, Феокрита». Раз бранил, значит, читал! Или хотя бы пытался… Тогда было принято в свете хвалить, не читая. А он БРАНИЛ!!! Ну и что? Лев Толстой бранил Шекспира. Чайковский бранил Брамса!

А Онегин бранил Гомера!!! Бранить Гомера! Храбрый молодой человек! Особенно если учесть, что в те времена вся читающая Россия задирала нос, ибо Гнедич перевел «Илиаду». И показать свою благодарную приобщенность было высшим шиком! Да-с! Вот он, великий Гомер. А Онегин – против течения.

Дальше. Строфа восьмая. «Всего, что знал еще Евгений, / Пересказать мне недосуг». Значит, еще много чего знал! Так много, что нет даже времени на пересказ. Казалось бы, для того чтобы столько узнать и изучить к 18 (!!!) годам жизни, нужно отказаться от всех удовольствий, наслаждений, балов! («Все украшало кабинет / Философа в осьмнадцать лет»!!!)

Нужно было жить аскетом, днем и ночью сидеть за латынью, Вергилием, «Илиадой» Гомера, Смитом, книгами по истории мира от античного Рима до дней Пушкина. Где нашел Онегин время?!!

И вдруг!!!

Но в чем он истинный был гений,

Что знал он тверже всех наук,

Что было для него измлада

И труд, и мука, и отрада,

Что занимало целый день

Его тоскующую лень, —

Была наука страсти нежной,

Которую воспел Назон,

За что страдальцем кончил он

Свой век блестящий и мятежный

В Молдавии, в глуши степей,

Вдали Италии своей.

Вот оно! Мало того, что к 18 годам идеально освоил французский, владел латынью, изучал экономику (где, в каком университете? или все самостоятельно?), так еще овладел «наукой страсти нежной». Читал Овидия (Назона) и его шедевр «Наука любви». И применил Овидия (его науку) в свете! А теперь: ВНИМАНИЕ! Опять цензура пропустила:

За что страдальцем кончил он

(Овидий за фривольную «Науку любви». – М. К.)

Свой век блестящий и мятежный

В Молдавии, в глуши степей,

Вдали Италии своей.

(Правда, Овидий был в нынешней Румынии, но это то же самое, тот же язык, та же культура.)

Теперь ясно. Пушкин и Овидий были сосланы в одну и ту же страну. И тот и другой постигли «науку страсти нежной». Разные века, даже тысячелетия… Это тоже цензурный брак. Такое пропустить! (Все-таки хорошо, что и в цензуре попадается немало глупых, а может быть, наоборот, умных людей.) Пропустили!!!

Если у моего читателя лопнуло терпение, то предупреждаю, что чуть ниже раскрою причину и вывод столь подробного исследования об Онегине.

Дальше – не столь детально. Но не могу не заострить ваше внимание на этой мысли Шатобриана (из девятой строфы), она имеет отношение к трем остальным персонажам квартета:

Любви нас не природа учит,

А первый пакостный роман —

Мы алчем жизнь узнать заране

И узнаем ее в романе.

(Уже привкус Татьяны!)

Здесь Шатобриан говорит о вреде классической литературы: «Мы алчем жизнь узнать заране / И узнаем ее в романе». (Ха-ха!)

Вот вам и Татьяна с ее чтением, и Ленский с его Кантом и стихами («Так он писал темно и вяло»).

10-я и 11-я строфы предлагаю внимательно прочитать, и не раз. Здесь любовный опыт Овидия и Пушкина в маске Онегина. Пушкин увлекся не на шутку.

X

Как рано мог он лицемерить,

Таить надежду, ревновать,

Разуверять, заставить верить,

Казаться мрачным, изнывать,

Являться гордым и послушным,

Внимательным иль равнодушным!

Как томно был он молчалив,

Как пламенно красноречив,

В сердечных письмах как небрежен!

Одним дыша, одно любя,

Как он умел забыть себя!

Как взор его был быстр и нежен,

Стыдлив и дерзок, а порой

Блистал послушною слезой!

XI

Как он умел казаться новым,

Шутя невинность изумлять,

Пугать отчаяньем готовым,

Приятной лестью забавлять,

Ловить минуту умиленья,

Невинных лет предубежденья

Умом и страстью побеждать,

Невольной ласки ожидать,

Молить и требовать признанья,

Подслушать сердца первый звук,

Преследовать любовь, и вдруг

Добиться тайного свиданья…

И после ей наедине

Давать уроки в тишине!

Вот он, гениальный пушкинский опыт, классический психоанализ поведения донжуана! Беспроигрышное поведение, цель которого – обольщение. И к тому же своеобразный конспект «Науки любви».

Эти строфы вместе с 12-й и 13-й пропустила цензура. А ведь ай-яй-яй…

А вот предтеча «Человеческой комедии» Бальзака. Или чем не «Милый друг» Мопассана!

XII

Как рано мог уж он тревожить

Сердца кокеток записных!

Когда ж хотелось уничтожить

Ему соперников своих,

Как он язвительно злословил!

Какие сети им готовил!

Но вы, блаженные мужья,

С ним оставались вы друзья:

Его ласкал супруг лукавый,

Фобласа давний ученик,

И недоверчивый старик,

И рогоносец величавый,

Всегда довольный сам собой,

Своим обедом и женой.

XIII

Как он умел вдовы смиренной

Привлечь благочестивый взор

И с нею скромный и смятенный

Начать краснея разговор,

Пленять неопытностью нежной

И верностью… надежной

Любви, которой в мире нет,

И пылкостью невинных лет.

Как он умел с любою дамой

О платонизме рассуждать

И в куклы с дурочкой играть,

И вдруг нежданной эпиграммой

Ее смутить и наконец

Сорвать торжественный венец.

Действительно! Целая наука! Учебник по соблазнению. А если современники Пушкина по его наводке прочтут роман о Фобласе – герое некогда знаменитого романа Жана-Батиста Луве де Кувре «Любовные похождения кавалера де Фобласа», то можно считать, что курс «науки страсти нежной» завершен. Впрочем, во времена Пушкина этот глупейший роман о похождениях кавалера де Фобласа был более чем популярен.

А вся 14-я строфа – блестящая ассоциация-предупреждение. Притча. Но и верх цинизма. И инструкция.

Так резвый баловень служанки,

Амбара страж, усатый кот

За мышью крадется с лежанки,

Протянется, идет, идет,

Полузажмурясь, подступает,

Свернется в ком, хвостом играет,

Готовит когти хитрых лап

И вдруг бедняжку цап-царап.

Так хищный волк, томясь от глада,

Выходит из глуши лесов

И рыщет близ беспечных псов

Вокруг неопытного стада;

Все спит, и вдруг свирепый вор

Ягненка мчит в дремучий бор.

15-я строфа вносит еще большую неразбериху в расписание Онегина. Весь вечер расписан. Три часа с утра перед зеркалом, бесконечные амуры. А когда французский, когда латынь? Когда читать Смита? Прогулка по бульвару до обеда. Обед.

Бывало, он еще в постеле:

К нему записочки несут.

Что? Приглашенья? В самом деле,

Три дома на вечер зовут:

Там будет бал, там детский праздник.

Куда ж поскачет мой проказник?

С кого начнет он? Все равно:

Везде поспеть немудрено.

Покамест в утреннем уборе,

Надев широкий боливар,

Онегин едет на бульвар

И там гуляет на просторе,

Пока недремлющий брегет

Не прозвонит ему обед.

Строфа 16-я еще больше усложняет расписание. Ресторан Talon. Здесь Пушкин так увлекается собственными впечатлениями, что на время вообще забывает о своем герое. Или сливается с ним.

Уж темно: в санки он садится.

«Пади, пади!» – раздался крик;

Морозной пылью серебрится

Его бобровый воротник.

К Talon помчался: он уверен,

Что там уж ждет его Каверин.

Вошел: и пробка в потолок,

Вина кометы брызнул ток;

Пред ним roast-beef окровавленный,

И трюфли, роскошь юных лет,

Французской кухни лучший цвет,

И Страсбурга пирог нетленный

Меж сыром лимбургским живым

И ананасом золотым.

Скоро этот замечательный кулинарный эпизод будет продолжен героем книги другого русского гения – Хлестаковым в «Ревизоре» у Гоголя:

На столе, например, арбуз – в семьсот рублей арбуз. Суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа; откроют крышку – пар, которому подобного нельзя отыскать в природе. Я всякий день на балах.

Без такого чудного гоголевского добавления меню неполновесно (!).

Но… Рестораном дело не кончается. Впереди (у Онегина? у Пушкина? у комментатора?)… балет.

Еще бокалов жажда просит

Залить горячий жир котлет,

Но звон брегета им доносит,

Что новый начался балет.

Театра злой законодатель,

Непостоянный обожатель

Очаровательных актрис,

Почетный гражданин кулис,

Онегин полетел к театру,

Где каждый, вольностью дыша,

Готов охлопать entrechat,

Обшикать Федру, Клеопатру,

Моину вызвать (для того,

Чтоб только слышали его).

С 18-й и до самой 21-й строфы Онегин вообще выпал… Мистика. Непонятно, чей это распорядок жизни. Пушкина, комментатора или все-таки Онегина. Всех троих. Целая компания! И только в 21-й строфе «Онегин входит». Здорово! В 21-й входит, в 22-й опять выходит.

Всё хлопает. Онегин входит,

(курсив мой. – М. К.)

Идет меж кресел по ногам,

Двойной лорнет скосясь наводит

На ложи незнакомых дам;

Все ярусы окинул взором,

Всё видел: лицами, убором

Ужасно недоволен он;

С мужчинами со всех сторон

Раскланялся, потом на сцену

В большом рассеяньи взглянул,

Отворотился – и зевнул,

И молвил: «Всех пора на смену;

Балеты долго я терпел,

Но и Дидло мне надоел».

(С Дидло начался русский профессиональный балет.)

Еще амуры, черти, змеи

На сцене скачут и шумят;

Еще усталые лакеи

На шубах у подъезда спят;

Еще не перестали топать,

Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;

Еще снаружи и внутри

Везде блистают фонари;

Еще, прозябнув, бьются кони,

Наскуча упряжью своей,

И кучера, вокруг огней,

Бранят господ и бьют в ладони —

А уж Онегин вышел вон;

(курсив мой. – М. К.)

Домой одеться едет он.

23-я строфа – Европейское сообщество XIX века. Россия была его частью. Да еще какой! Неизбывный пушкинский юмор и важная историческая информация! В конце строфы еще больше шокирующей информации!

Все, что описано (и французский, и латынь, и Смит, и наука любви), – все Онегин освоил до «осьмнадцати лет». Перед нами сверхчеловек! Но и здесь цензура пропустила строки о том, как происходит экономический обмен Европы с Россией!

Изображу ль в картине верной

Уединенный кабинет,

Где мод воспитанник примерный

Одет, раздет и вновь одет?

Всё, чем для прихоти обильной

Торгует Лондон щепетильный

И по Балтическим волнам

За лес и сало возит нам,

Всё, что в Париже вкус голодный,

Полезный промысел избрав,

Изобретает для забав,

Для роскоши, для неги модной, —

Всё украшало кабинет

Философа в осьмнадцать лет.

И вот теперь делаю остановку и задаю вопрос: кто из них Онегин? И вижу первоначальный замысел Пушкина. Я практически убежден в том, что в первой главе Онегин – собирательный образ. Здесь и сам Пушкин, и друзья из его круга. Каждый узнает себя! Один спит до полудня, другой изучает Смита, третий читает «Науку любви» и осваивает ее на практике, абсолютнейший сверхдонжуан, четвертый постоянно на балах, маскарадах и в театрах, пятый в совершенстве изучает французский, овладевает латынью, шестой проводит часы за косметикой и гигиеной (ногти, зубы, духи и т. д.), седьмой – «второй Чадаев», восьмой – специалист по интерьеру, девятый не мог отличить ямба от хорея, десятый… «Он три часа по крайней мере / Пред зеркалами проводил». Следующий – специалист в области моды. Голова не закружилась? За ним – великий танцор на балах и маскарадах! Не любитель, а профессионал. Итак, сколько часов в сутках у Евгения Онегина? Полный сюрреализм! Спасительная мысль одна. Осмелюсь ее высказать вслух (а сколько мне еще предстоит осмеливаться!!!).

Мне совершенно понятно, что в дальнейшем развитии романа участвует совсем ДРУГОЙ ЧЕЛОВЕК!!!

В 29-й строфе в этот безумный МАСКАРАД включается озорной автор (теперь ТОЧНО ПУШКИН) и… предупреждает всех причастных к действиям… коллективного Онегина? Нет! К своим, пушкинским.

Во дни веселий и желаний

Я был от балов без ума:

Верней нет места для признаний

И для вручения письма.

О вы, почтенные супруги!

Вам предложу свои услуги;

Прошу мою заметить речь:

Я вас хочу предостеречь.

Вы также, маменьки, построже

За дочерьми смотрите вслед:

Держите прямо свой лорнет!

Не то… не то, избави боже!

Я это потому пишу,

Что уж давно я не грешу.

30–34-я строфы – поэма в поэме (или роман в романе). Автобиографическое. Об этом писали десятки (если не сотни) пушкинистов. Но к роману в стихах и к его герою это практически не имеет отношения. Целая история от восторга до разочарования. Но – как в музыке полифония. Можно понять, почему обновленный (сельский) Онегин не воспримет Татьяну всерьез. Это вроде бы не о нем. Но… весьма хитрым образом и о нем. И это феноменально!!! Пушкин – великий полифонический музыкант! И еще… он, как Моцарт, владеет трехчастной формой в совершенстве. После описания всех балов-маскарадов-карнавалов-театров-экономик-языков, любовных утех-одежд-косметик, после всего расширяющегося пространства, буквально космоса… Как в «Солярисе» у Тарковского: возвращение к истокам, домой. Крис – в дом детства, а Онегин – к умирающему (и умершему) дядюшке. Крис – в отчий дом. А коллективный Онегин индивидуализируется и оказывается в деревне. И об этом уже другой рассказ.

Правда, в 35-й строфе опять важная информация для тех, кто пытается составить распорядок дня Онегина. Под утро, когда Петербург просыпается, он едет домой спать.

Что ж мой Онегин? Полусонный

В постелю с бала едет он:

А Петербург неугомонный

Уж барабаном пробужден.

Встает купец, идет разносчик,

На биржу тянется извозчик,

С кувшином охтенка спешит,

Под ней снег утренний хрустит.

Проснулся утра шум приятный.

Открыты ставни; трубный дым

Столбом восходит голубым,

И хлебник, немец аккуратный,

В бумажном колпаке, не раз

Уж отворял свой васисдас.

День Онегина в Петербурге

Здесь наконец можно сделать вывод о замысле всей первой главы.

Она о жизни молодежи из питерского света. Нет здесь индивидуума. Только коллективный Онегин (Пушкин, Вяземский, Баратынский, Дельвиг, Раевский, Кюхельбекер, Пущин, Соболевский и многие другие. Они все яркие, талантливые. Один латинист, другой поэт, третий красавец Дон-Жуан и т. д.).

А ведь я намеренно пропустил свои любимые и чрезвычайно важные для понимания Пушкина строфы. И про ножки, и про депрессию Онегина (сплин), и про мысли о самоубийстве. Еще бы! При такой жизни! Все наскучит! Онегин пробовал читать, но:

И снова, преданный безделью,

Томясь душевной пустотой,

Уселся он – с похвальной целью

Себе присвоить ум чужой;

Отрядом книг уставил полку,

Читал, читал, а всё без толку:

Там скука, там обман иль бред;

В том совести, в том смысла нет;

На всех различные вериги;

И устарела старина,

И старым бредит новизна.

Как женщин, он оставил книги,

И полку, с пыльной их семьей,

Задернул траурной тафтой.

Пропускаю дальше размышления об общении Пушкина с Онегиным, лишь упомяну его попытку объяснить, что они разные люди (поэт явно отделяет себя от своего героя):

Цветы, любовь, деревня, праздность,

Поля! я предан вам душой.

Всегда я рад заметить разность

Между Онегиным и мной,

Чтобы насмешливый читатель

Или какой-нибудь издатель

Замысловатой клеветы,

Сличая здесь мои черты,

Не повторял потом безбожно,

Что намарал я свой портрет,

Как Байрон, гордости поэт,

Как будто нам уж невозможно

Писать поэмы о другом,

Как только о себе самом.

Завершенная глава отправляется в печать. По сути, первая глава «ЕО» – самостоятельное (и крайне авангардное) произведение, литературно-поэтический Космос.

Последняя строфа первой главы звучит так:

Я думал уж о форме плана

И как героя назову;

Покамест моего романа

Я кончил первую главу;

Пересмотрел все это строго:

Противоречий очень много,

(еще бы!!! – М. К.)

Но их исправить не хочу;

Цензуре долг свой заплачу

И журналистам на съеденье

Плоды трудов моих отдам;

Иди же к невским берегам,

Новорожденное творенье,

И заслужи мне славы дань:

Кривые толки, шум и брань!

Странно, не правда ли? Автор, перечитав главу перед тем, как отдать в печать, нашел «очень много противоречий». Что делает в этом случае любой писатель? Вне всяких сомнений, исправляет противоречия. А в нашем случае Пушкин не только не собирается исправлять, но еще и декларирует, что НЕ ХОЧЕТ их исправить. Почему? Вывод может быть один. Именно эти противоречия создают впечатления жизненного карнавала.

Они парадоксальны и порой нелепы, как сама описываемая жизнь. И эти противоречия, где главное объясняется многоликостью персонажей под единым именем ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН. После первой главы ее автор уже в одном шаге от авангардного продолжения. Теперь коллективный Онегин мог бы раздвоиться, растроиться, а то и удесятериться и отправиться в разные места. Один в деревню, другой в одесскую оперу слушать «упоительного Россини», третий в Рим, читать по-латыни надписи на древних памятниках и написать книгу об античном Риме, четвертый поселился бы в Париже и со своим «отменным французским» языком чувствовал бы себя как дома. А почему бы не поехать в Германию, как князь Волконский, который получил должность посланника в Карлсруэ? Но, приехав в роковое для русской литературы казино в Бадене, Онегин (Волконский), вероятно, промотал бы все свое состояние, полученное от дядюшки. (Напомню, один из «онегиных», Волконский, так увлекся игрой в проклятую баденскую рулетку, что на работе в Карлсруэ (в качестве российского посланника) так и не появился. Проиграв значительную сумму денег, был отозван, лишился приятной должности.) Чем не «Игрок», написанный реальной жизнью до романа Достоевского? Это пятый Онегин. А шестой опробовал бы овидиевскую «науку страсти нежной» на красавицах из других стран, приехавших проматывать свое состояние. А можно и как байроновский Дон-Жуан. Всемирный Дон-Жуан! Седьмой погрузился бы в экономику еще глубже и стал бы экономическим советником при дворе. Восьмой… впрочем, и для восьмого нашлось бы дело. Почему бы не стать литературоведом или театроведом? Писать статьи, где ругал бы Гомера (как Лев Толстой ругал Шекспира) и хвалил бы Истомину в новой роли. Но авангардизм второй главы романа в стихах заключается не в исследовании дальнейшей жизни коллективного «Онегина», а в том, что один из них, получив наследство, отпочковался и отправился в деревню, где оказался в совсем ином мире, где не понадобилась латынь, где не нужно сидеть по три часа в день перед зеркалом (никто не оценит), где нет балов и балетов, где из блестящего светского лондонского денди он превращается в жителя провинциального мира и к тому же изгоя провинциального общества. Все, что произойдет с НОВЫМ ГЕРОЕМ – ОНЕГИНЫМ в дальнейшем, порождает ощущение перелета на другую планету. И здесь ни одно из качеств «онегиных» первой главы не понадобится для дальнейшей жизни и общения. Даже некого обольщать. Этот резкий поворот от первой ко второй главе ошеломляет. А впрочем… в путь. Нам нужно познакомиться с теми, кто будет участвовать в дальнейшей жизни нашего героя.

Теперь разница между автором и его героем в одном: у Пушкина вынужденная ссылка, а у Онегина – добровольная. Пушкин отныне и навсегда невыездной. А Онегин свободен в своих поездках. В любую страну! Но для него наступила пора экономических экспериментов. Не зря он читал экономиста Адама Смита. Теперь можно исправить все ошибки нерадивого покойника-отца. Никаких балов и театров! Да театров и за сотни верст не сыщешь. Итак, величайший литературный контраст. Невольно думаешь о влюбленной паре булгаковского «Мастера и Маргариты», которые после критиков, сумасшедшего дома, безумной Москвы с ее варьете, бала у сатаны, Ершалаима, Иешуа, Понтия Пилата, квартиры у застройщика на Арбате, встреч с Воландом и его свитой оказываются в тишине вечности и покоя («Он не заслужил света, он заслужил покой»!). Очень похоже и в «ЕО», только намного раньше. Изменилось все: ритм и скорость жизни, окружение, контакты, тональность. Неизменна лишь одна онегинская строфа…

В путь – за одиноким Онегиным!

4

Глава вторая пушкинского романа в стихах имеет эпиграф:

O rus!..

Ноr.[2]

О Русь!

Деревня, где скучал Евгений,

Была прелестный уголок;

Там друг невинных наслаждений

Благословить бы небо мог.

Господский дом уединенный,

Горой от ветров огражденный,

Стоял над речкою. Вдали

Пред ним пестрели и цвели

Луга и нивы золотые,

Мелькали селы; здесь и там

Стада бродили по лугам,

И сени расширял густые

Огромный, запущённый сад,

Приют задумчивых дриад.

Из всего, что связывает с прошлым, лишь последняя строчка первой строфы.

«Приют задумчивых дриад» хоть немного напоминает античность из первой главы. Правда, уже не римскую (латынь), а греческую. (Греческому языку Онегина никто не учил.)

Плотность населения резко уменьшается. «Уголок», «дом уединенный», «селы, здесь и там стада». И даже героини греческой мифологии дриады – задумчивые нимфы. Все остановилось во времени и пространстве. Все задумалось и успокоилось… Онегин один на один с природой и тишиной. Все, что осталось от прежних игр – маленький пушкинский каламбур в качестве эпиграфа: О rus! – О Русь! Эпиграф и последняя строка первой строфы все-таки перемещают нас в Рим. Потому что первая фраза из великого римлянина Горация и означает в переводе с латыни: «О деревня!» Вторая – по-русски: «О Русь!» Чудная шутка! Но античность здесь случайность или тонкий замысел? У гениального Пушкина случайностей не бывает. Дриады по-гречески – это нимфы, или духи деревьев. Ведь что такое буколическая поэзия? Это греческая пастушья поэзия – пастораль. А пастораль – это жизнь пастухов среди невинной и спокойной природы. Буколика часто противопоставлялась поэзии больших городов, безнравственной жизни их обитателей. Да, они, эти жители Рима и Афин – античных мегаполисов, конечно, куда более образованны, но… их культура суетлива, излишне эротична, лишена гармонии. Буколика! (О деревня!) Вот где рождается философия, логика, чистая красота. Вот как тонко обставил Пушкин переход от первой главы с ее безумным Петрополем в мир чистого созерцания и одинокой пастушьей свирели. Вот как хитро и умно осмыслен переезд Онегина!

Почтенный замок был построен,

Как замки строиться должны:

Отменно прочен и спокоен

Во вкусе умной старины.

Везде высокие покои,

В гостиной штофные обои,

Царей портреты на стенах,

И печи в пестрых изразцах.

Всё это ныне обветшало,

Не знаю, право, почему;

Да, впрочем, другу моему

В том нужды было очень мало,

Затем, что он равно зевал

Средь модных и старинных зал.

От скуки, несмотря на подлинность всего, что его окружает, «он равно зевал».

И от скуки же произвел местную революцию, вспомнив свои экономические познания.

Маленькую революцию на маленькой территории своего поместья. Правда, вначале убедился, что место, куда завела его судьба, совсем не революционное:

Он в том покое поселился,

Где деревенский старожил

Лет сорок с ключницей бранился,

В окно смотрел и мух давил.

Всё было просто: пол дубовый,

Два шкафа, стол, диван пуховый,

Нигде ни пятнышка чернил.

Онегин шкафы отворил;

В одном нашел тетрадь расхода,

В другом наливок целый строй,

Кувшины с яблочной водой

И календарь осьмого года:

Старик, имея много дел,

В иные книги не глядел.

Как бы мимоходом (чего только не сделаешь, когда не знаешь, как «время проводить») он построил мини-государство будущего. Настоящий бунтовщик!

Один среди своих владений,

Чтоб только время проводить,

Сперва задумал наш Евгений

Порядок новый учредить.

В своей глуши мудрец пустынный,

Ярем он барщины старинной

Оброком легким заменил;

(Крестьяне довольны!)

И раб судьбу благословил.

Еще бы!

Представляете себе? Отменил бесплатный рабский труд, заменив его на настоящую налоговую систему. И вот, наконец, главная мысль после всей пасторали. Перед нами вновь роман-пародия. После нововведений у Онегина появляются настоящие враги:

Зато в углу своем надулся,

Увидя в этом страшный вред,

Его расчетливый сосед;

Другой лукаво улыбнулся,

И в голос все решили так,

Что он опаснейший чудак.

Онегин в деревне

Вот вам и Европа, Просвещение! Русским помещикам грозит опасность. Новый помещик – бунтовщик!!! Вот вам и пастораль! Читайте главные строки! Приезд Онегина в деревню выявил главную трагедию России – оголтелый консерватизм населения:

Сначала все к нему езжали;

Но так как с заднего крыльца

Обыкновенно подавали

Ему донского жеребца,

Лишь только вдоль большой дороги

Заслышат их домашни дроги, —

Поступком оскорбясь таким,

Все дружбу прекратили с ним.

«Сосед наш неуч; сумасбродит;

Он фармазон; он пьет одно

Стаканом красное вино;

Он дамам к ручке не подходит;

Всё да да нет; не скажет да-с

Иль нет-с». Таков был общий глас.

Он и масон (фармазон), вольнодумец (если бы знали Вольтера, то и вольтерьянец!). Конечно же пьяница! Разве трезвому человеку придет в голову установить рабам налоговую систему (и этим повысить всеобщий интерес к труду) вместо того, чтобы эксплуатировать рабов, как лошадей, за охапку овса? Вот где Пушкин усматривает корни проблем страны! Скрепно-консервативные ценности. Ненависть к открытиям, зависть к успехам. Обостренное восприятие и понятие «свой-чужой».

Но почему «дамам к ручке не подходит»? Вроде бы должен. Дворянин из самого Петербурга! Да удрал он от этих дам и их ручек! Вот и не подходит. Приехал в пастораль, в пастуший мир, какое там «к ручке»!

Итак, провинциальное общество Ляпкиных-Тяпкиных и Земляник, Бобчинских и Добчинских напрочь не приняло приезжего. Онегин сам, конечно, тоже виноват! Мог бы и не убегать через черный ход («с заднего крыльца»), чуть только почует приближение гостей. Вечно его нет дома! Да-с…

Так пушкинский роман через приезд Онегина в деревню показывает нам сложнейшие проблемы России. Здесь мы в который раз задумаемся о главной мысли и идее романа…

Наступает торжественный момент! Будем считать, что мы немного разобрались в некоторых тайнах Евгения Онегина. Согласитесь, что в этом образе немало мистики. Но он кажется кристально ясным по сравнению с новым героем.

Глава вторая

Ленский

1

Если уж обществу не понравился Онегин, то совершенно ясно: то же произойдет и с Ленским. Тем более что у последнего отягчающие обстоятельства.

Во-первых, он приехал из «Германии туманной». Кстати, сразу замечу, что Германию редко кто называл «туманной». Британию – да! «Туманный Альбион». Но почему Германия вдруг стала туманной? Для кого она туманная? Прежде всего для соседей. Что это за Германия такая? Еще когда из Парижу, понятно. Про то слыхали. Танцы там всякие, журналы, моды. А что можно делать в Германии? Что там такого? Да он еще и «с душою гёттингенской». Уж не дьявол ли этот страшный Гёттинген, прости господи? Да еще «поклонник Канта». Что еще за Кант такой в тумане? Не наткнуться бы, да-с… А еще говорят, что он поэт. Нет-с… Только поэта нам не хватало. У нас уже есть один поэт. Петушков. Романсы под гитару поет. (Скоро встретимся с ним на именинах Татьяны.) Вот ОН нашим женщинам нравится. А тут «туманный Кант из туманной Германии»! И, видно, тоже масон! «Кудри до плеч». Прямо как женщина! Ну и соседи новые, прости господи!

В свою деревню в ту же пору

Помещик новый прискакал

И столь же строгому разбору

В соседстве повод подавал:

По имени Владимир Ленской,

С душою прямо гёттингенской,

Красавец, в полном цвете лет,

Поклонник Канта и поэт.

Он из Германии туманной

Привез учености плоды:

Вольнолюбивые мечты,

Дух пылкий и довольно странный,

Всегда восторженную речь

И кудри черные до плеч.

Но мы-то, читатели и мыслители, заметили, что Ленский этот – полная противоположность Онегину.

От хладного разврата света

Еще увянуть не успев,

Его душа была согрета

Приветом друга, лаской дев;

Он сердцем милый был невежда,

Его лелеяла надежда,

И мира новый блеск и шум

Еще пленяли юный ум.

Он забавлял мечтою сладкой

Сомненья сердца своего;

Цель жизни нашей для него

Была заманчивой загадкой,

Над ней он голову ломал

И чудеса подозревал.

Онегин холодный, а Ленский теплый. Онегин сердцем уже охладел, перегорел, а Ленский сердцем еще «невежда», «милый невежда». Онегину все надоело, а Ленского все пленяет. Онегину все ясно, а у Ленского все загадка. Но главное не в этом. Онегин приехал в никуда, а у Ленского в этих краях живет невеста. Только… все очень странно. Странно настолько, что не знаю, «как бы это сообщить, чтоб совсем не рассердить». Сейчас буду перечислять все нелепости, которые касаются второго из четырех героев романа в стихах.

Ленский вернулся домой после обучения в Гёттингенском университете. Туда приезжала учиться глубокая и взрослая молодежь из разных европейских стран. Это был самый сложный философский университет Европы. Он славился серьезным изучением немецкой классической философии. Когда Владимир Ленский вернулся, ему было… почти 18 лет. И вернулся как «поклонник Канта». Значит, учился на философском факультете и университет сумел привить ребенку(?!) любовь к Канту. И здесь возникает сразу несколько вопросов.

П е р в ы й: Сколько лет было Владимиру Ленскому, когда он отправился учиться в Гёттинген? 12? 13? 15?

В т о р о й: Кто его туда отправил?

Вернувшись домой, он побывал на могиле своих родителей, а также на могиле отца Татьяны и Ольги Лариных. Пушкин не упоминает в романе никаких эпидемий, которые безвременно уничтожили всех троих. Умерли родители Ленского ДО его поездки в университет? Или во время обучения сына в университете? Кто вообще мог отправить подростка в Гёттинген для изучения философии Иммануила Канта? Кому такое могло прийти в голову? Да еще в сельской местности.

Т р е т и й: Куда вернулся Ленский?

Где он живет? Есть ли у него братья и сестры? О них в романе ни слова. Скорее всего, нет! Точно нет! Прояснение впереди.

В романе четыре главных героя. Первая глава (со многими оговорками и отступлениями) посвящена Онегину. Там про отца (как мы помним, четыре строчки), про двух (!!!) учителей его жизни, про образ жизни Евгения, про «науку страсти нежной». Подробно о вкусах, пристрастиях, языках, которыми владел, балах и спектаклях, которые посещал, и т. д. Про одежду, про сплин (на сегодняшнем языке – депрессия). У Онегина есть дядя («и тем я начал свой роман»). Возможно, это брат отца. Наверное, бездетный. А возможно, и вовсе холостяк, ибо все наследство отписал племяннику.

В отличие от Онегина, про каких-либо родственников Ленского ничего не известно. Никаких корней, родители умерли. Есть у него деревня – Красногорье. Но про дом, в котором он живет, ничего не сказано. Родных нет (кстати, видимо, поэтому позже мы узнаем, что на его могилу никто не приходит. Некому). Только такие случайные прохожие:

И горожанка молодая,

В деревне лето провождая,

Когда стремглав верхом она

Несется по полям одна,

Коня пред ним остановляет,

Ремянный повод натянув,

И, флер от шляпы отвернув,

Глазами беглыми читает

Простую надпись – и слеза

Туманит нежные глаза.

А где похоронен Ленский? Неужели его увезли хоронить в Италию? Где сказано про Италию? Нигде! Но почитайте и проявите воображение.

Но что бы ни было, читатель,

Увы, любовник молодой,

Поэт, задумчивый мечтатель,

Убит приятельской рукой!

Есть место: влево от селенья,

Где жил питомец вдохновенья,

Две сосны корнями срослись;

Под ними струйки извились

Ручья соседственной долины.

Там пахарь любит отдыхать,

И жницы в волны погружать

Приходят звонкие кувшины;

Там у ручья в тени густой

Поставлен памятник простой.

Что-то мало похоже на российский пейзаж, описанный в начале второй главы. Особенно жницы с кувшинами!

А позже… могила Ленского совсем заброшена:

На ветви сосны преклоненной,

Бывало, ранний ветерок

Над этой урною смиренной

Качал таинственный венок.

Бывало, в поздние досуги

Сюда ходили две подруги,

И на могиле при луне,

Обнявшись, плакали оне.

Но ныне… памятник унылый

Забыт. К нему привычный след

Заглох. Венка на ветви нет;

Один, под ним, седой и хилый

Пастух по-прежнему поет

И обувь бедную плетет.

Вот и всё…

Но это близкое будущее поэта. А к моменту приезда из «Германии туманной»?

Ленский к неполным 18 годам «поклонник Канта и поэт». Оказывается, что в раннем детстве покойные родители обручили его с Ольгой, и Ленский приехал теперь в качестве жениха. Все, что у него есть, это Ольга и его любовь к ней. Но возникает еще один вопрос. Где и когда они встречались? В том самом раннем детстве? Когда их обручили? Подросток обручился и… уехал изучать Канта.

«Он был свидетель умиленный / Ее младенческих забав». Потрясающе! Разница в возрасте у них примерно полтора-два года. Вернувшемуся из Германии Ленскому нет 18, а Ольге 16 (она на год моложе Татьяны). «Умиленному свидетелю… младенческих забав» было пять, а Ольге… три. Ленскому шесть, Ольге четыре. Занимательная математика!

Но главное, это, безусловно, Кант. Давайте вместе с подростком Ленским почитаем Канта (правда, Канта ему скорее всего пришлось читать на языке оригинала – немецком):

«Метафизика, выраженная в понятиях, которые мы здесь дадим, – единственная из всех наук, имеющая право рассчитывать за короткое время при незначительных, но объединенных усилиях достигнуть такого успеха, что потомству останется только все согласовать со своими целями на дидактический манер без малейшего расширения содержания. Ведь это есть не что иное, как систематизированный инвентарь всего, чем мы располагаем благодаря чистому разуму. Здесь ничто не может ускользнуть от нас, так как то, что разум всецело создает из самого себя, не может быть скрыто, а обнаруживается самим разумом, как только найден общий принцип того, что им создано. Полное единство такого рода знаний, а именно знаний исключительно из чистых понятий, делает эту безусловную полноту не только возможной, но и необходимой, при этом опыт или хотя бы частное созерцание, которое должно было бы вести к определенному опыту, не в состоянии повлиять на их расширение и умножение».

Вот что читал и изучал бедный подросток Владимир Ленский в Гёттингенском университете!!!

К тому же этот студент пишет стихи. Какие стихи? Пушкин: «Так он писал темно и вяло, / Что романтизмом мы зовем». Или: «Он пел поблеклый жизни цвет / Без малого в осьмнадцать лет». Так Пушкин характеризует его поэзию. И когда Александр Сергеевич приводит примеры поэзии Ленского, то они звучат как чистейшая пародия на ОЧЕНЬ ПЛОХУЮ поэзию. Поэтому (предполагает автор), если бы он не был убит, то, скорее всего, поэта ждала бы вот какая участь:

А может быть, и то: поэта

Обыкновенный ждал удел.

Прошли бы юношества лета:

В нем пыл души бы охладел.

Во многом он бы изменился,

Расстался б с музами, женился,

В деревне, счастлив и рогат,

Носил бы стеганый халат;

Узнал бы жизнь на самом деле,

Подагру б в сорок лет имел,

Пил, ел, скучал, толстел, хирел,

И наконец в своей постеле

Скончался б посреди детей,

Плаксивых баб и лекарей.

Какой страшный приговор: «Расстался б с музами».

В деревне, счастлив и рогат,

Носил бы стеганый халат…

Подагру б в сорок лет имел,

Пил, ел, скучал, толстел, хирел…

Но перед этим ужасным приговором Пушкин загадывает для Ленского иной вариант:

Быть может, он для блага мира

Иль хоть для славы был рожден;

Его умолкнувшая лира

Гремучий, непрерывный звон

В веках поднять могла. Поэта,

Быть может, на ступенях света

Ждала высокая ступень.

Его страдальческая тень,

Быть может, унесла с собою

Святую тайну, и для нас

Погиб животворящий глас,

И за могильною чертою

К ней не домчится гимн времен,

Благословение племен.

Думаю, чуткий читатель уловит в этих помпезно-торжественных словах иронию. Уж больно не вяжется «гимн времен», «благословение племен», «животворящий глас» с «темной и вялой», «поблеклой» поэзией Ленского.

Так что оба варианта, торжественно-«животворящий» и «стеганохалатно-рогатный» в равной степени не вяжутся со странным образом Ленского и его стихов.

2

Но вернемся к началу знакомства – прибытию Ленского в то роковое место:

В свою деревню в ту же пору

Помещик новый прискакал

И столь же строгому разбору

В соседстве повод подавал:

По имени Владимир Ленской…

Ленский приехал и… тут же попал в немилость к местным жителям, как и Онегин. Двое отверженных обществом не могли не встретиться. А что же общество, которое их не принимает? Пока Пушкину достаточно всего нескольких строк, чтобы охарактеризовать уровень мышления и круг обсуждаемых соседями проблем:

Их разговор благоразумный

О сенокосе, о вине,

О псарне, о своей родне,

Конечно, не блистал ни чувством,

Ни поэтическим огнем,

Ни остротою, ни умом,

Ни общежития искусством;

Но разговор их милых жен

Гораздо меньше был умен.

Вот оно, пушкинское, «как бы шаля, глаголом жечь». По сути, перед нами новая эпиграмма на провинциальное общество. Вот вновь – главная тема романа-пародии! Здесь Пушкин точен и безжалостен. Они глупы, а их «милые жены» еще глупее! Какая убийственная характеристика!

Но… как только речь заходит о биографии героев, автор проявляет потрясающую непоследовательность. Онегина не приняли: и говорит не так, и пьет вино, и вообще фармазон (искаженное франкмасон). Масонов боялись как огня. То же случилось и с Ленским, вообще приехавшим из «Германии туманной». Его не приняли, как и Онегина. Но вот странность! Совсем рядом читаем:

Богат, хорош собою, Ленский

Везде был принят как жених;

Таков обычай деревенский;

Все дочек прочили своих

За полурусского соседа;

Взойдет ли он, тотчас беседа

Заводит слово стороной

О скуке жизни холостой;

Зовут соседа к самовару,

А Дуня разливает чай;

Ей шепчут: «Дуня, примечай!»

Потом приносят и гитару:

И запищит она (бог мой!):

Приди в чертог ко мне златой!

Так приняли или не приняли?

Следующая строфа – новое несоответствие:

Но Ленский, не имев, конечно,

Охоты узы брака несть,

С Онегиным желал сердечно

Знакомство покороче свесть.

Они сошлись. Волна и камень,

Стихи и проза, лед и пламень

Не столь различны меж собой.

Сперва взаимной разнотой

Они друг другу были скучны;

Потом понравились; потом

Съезжались каждый день верхом

И скоро стали неразлучны.

Так люди (первый каюсь я)

От делать нечего друзья.

Странные строки, которые противоречат всему, о чем будет вестись речь дальше:

Но Ленский, не имев, конечно,

Охоты узы брака несть…

Как «не имев охоты»?

А Ольга? Он же приехал не к Онегину, а к своей великой любви! Он обручен и собирается жениться. «Они сошлись». Кто? Онегин и Ленский! В общем, полная неразбериха! Но почему? Неужели Пушкина нисколько не волнует логика поступков его героев? Да еще «они сошлись… от делать нечего». То есть поскольку общаться больше не с кем, два изгоя сошлись и стали друзьями.

Ленский не имел «охоты узы брака несть». Вообще не хотел жениться? Или не хотел на какой-нибудь «Дуне», которая «пищит»: «Приди в чертог ко мне златой!» У него и Ольги уже назначен день свадьбы! Да это же опять эпиграмма! Опять пародия!

Но вот очень важная строфа. О «нас», читателях. Или о местном обществе? Во всяком случае, здесь в отличие от странной непоследовательности в описании живых героев – настоящая философия:

Но дружбы нет и той меж нами.

Все предрассудки истребя,

Мы почитаем всех нулями,

А единицами – себя.

Мы все глядим в Наполеоны;

Двуногих тварей миллионы

Для нас орудие одно;

Нам чувство дико и смешно.

Сноснее многих был Евгений;

Хоть он людей, конечно, знал

И вообще их презирал, —

Но (правил нет без исключений)

Иных он очень отличал

И вчуже чувство уважал.

Здесь и философия Просвещения («все предрассудки истребя»). Здесь и МЫ (то есть все остальные, которые ДАЖЕ ТАК не могут дружить). Сюда прекрасно вписывается Евгений Онегин со своей философией.

Но кто здесь размышляет? Конечно, автор! Все стройно, логично и… безысходно жестоко:

Мы почитаем всех нулями,

А единицами – себя.

Мы все глядим в Наполеоны;

Двуногих тварей миллионы

Для нас орудие одно;

Нам чувство дико и смешно.

Но кто это «МЫ»? Общество? Лично Пушкин? Онегин? Еще один повод к размышлению, о ком (или о чем) роман!

Меж ими все рождало споры

И к размышлению влекло.

Содержание их споров и размышлений очень интересно.

Это и Жан-Жак Руссо, его «Общественный договор» («Племен минувших договоры»), и проблемы жизни и смерти, и даже легендарный Оссиан Макферсона, творчество которого привлекало мыслящих людей на протяжении столетий.

Поклонение Оссиану добралось до XX века. Гениальное стихотворение Мандельштама:

Я не слыхал рассказов Оссиана,

Не пробовал старинного вина;

Зачем же мне мерещится поляна,

Шотландии кровавая луна?

И перекличка ворона и арфы

Мне чудится в зловещей тишине,

И ветром развеваемые шарфы

Дружинников мелькают при луне!

Я получил блаженное наследство —

Чужих певцов блуждающие сны;

Свое родство и скучное соседство

Мы презирать заведомо вольны.

И не одно сокровище, быть может,

Минуя внуков, к правнукам уйдет,

И снова скальд чужую песню сложит

И как свою ее произнесет.

(Удивительно! Никогда не думал! Читаю, и словно слышу реминисценцию из «Онегина» Про «свое родство и скучное соседство». – М.К.)

Причем здесь приоритет у Ленского, ибо

Поэт в жару своих суждений

Читал, забывшись, между тем

Отрывки северных поэм,

И снисходительный Евгений,

Хоть их не много понимал,

Прилежно юноше внимал.

(«Отрывки северных поэм» – это и есть Макферсон.)

Обширнейший круг вопросов. Здесь Пушкин увлекся и оказался в своей стихии.

Плоды наук, добро и зло,

И предрассудки вековые,

И гроба тайны роковые,

Судьба и жизнь в свою чреду,

Все подвергалось их суду.

Но главная тема – любовь:

В любви считаясь инвалидом,

(Инвалид означало ветеран. – М. К.)

Онегин слушал с важным видом,

Как, сердца исповедь любя,

Поэт высказывал себя;

Свою доверчивую совесть

Он простодушно обнажал.

Евгений без труда узнал

Его любви младую повесть,

Обильный чувствами рассказ,

Давно не новыми для нас.

Но удивительно! Как только разговор переходит от философских, исторических, литературных рассуждений на личную судьбу, начинается путаница.

Только что Пушкин о Ленском:

Но Ленский, не имев, конечно,

Охоты узы брака несть.

То есть предпочел Ольге общение с Онегиным.

И вдруг!

Ах, он любил, как в наши лета

Уже не любят; как одна

Безумная душа поэта

Еще любить осуждена:

Всегда, везде одно мечтанье,

Одно привычное желанье,

Одна привычная печаль.

Ни охлаждающая даль,

Ни долгие лета разлуки,

Ни музам данные часы,

Ни чужеземные красы,

Ни шум веселий, ни науки

Души не изменили в нем,

Согретой девственным огнем.

И это называется «не имел охоты»?

Вот таких сюрпризов в романе полно. Все, что связано со страной, с пародией (Помните? Роман – одна огромная эпиграмма!), – серьезно, глубоко, последовательно, остроумно. Все, что связано с квартетом, с реальными героями (Онегин, Ленский, Татьяна, Ольга), – сплошное несоответствие.

3

В этом романе два романа. Один гениально глубокий, парадоксальный, критический, заставляющий мыслить, рассуждать, удивляться, смеяться, негодовать. Другой роман – о четырех (а пожалуй, даже больше, чем четырех) судьбах. И здесь преобладает карикатурность, непоследовательность, даже, осмелюсь сказать, неаккуратность.

Идем дальше, чтобы понять, почему я столь категоричен.

Ленский к 17 годам изучил Канта, Макферсона, Руссо, пишет стихи.

А влюблен в Ольгу. Хотя… опять странно. После того как один ребенок «был свидетель умиленный» Ольгиных «младенческих забав» (то есть другого ребенка), а потом уехал в нежном возрасте изучать Канта, то когда он успел влюбиться? И в кого? Вот краткая характеристика Ольги Пушкиным:

Всегда скромна, всегда послушна,

Всегда как утро весела,

Как жизнь поэта простодушна,

Как поцелуй любви мила;

Глаза, как небо, голубые,

Улыбка, локоны льняные,

Движенья, голос, легкий стан,

Всё в Ольге… но любой роман

Возьмите и найдете верно

Ее портрет: он очень мил,

Я прежде сам его любил,

Но надоел он мне безмерно.

Вот это да! Ленский, как и Татьяна, влюбился в банальный литературный образ! У Пушкина в коллекции было немало таких девиц. И он не требовал от них интеллектуального соответствия. Только чувственных отношений. Для Пушкина очень важна любовная игра. Все на полусерьезе. «Через год опять заеду / И влюблюсь до ноября» (!!!). В этом весь Пушкин.

И когда Онегин познакомился с Ольгой, то он дал реальной возлюбленной поэта куда более жесткую характеристику. Помните это? Когда они скачут на лошадях домой после того, как целый день провели в общении с сестрами и их матерью, возникает более чем странный разговор:

«Скажи: которая Татьяна?»

– Да та, которая, грустна

И молчалива, как Светлана,

Вошла и села у окна. —

«Неужто ты влюблен в меньшую?»

– А что? – «Я выбрал бы другую,

Когда б я был, как ты, поэт.

В чертах у Ольги жизни нет.

Точь-в-точь в Вандиковой Мадоне:

Кругла, красна лицом она,

Как эта глупая луна

На этом глупом небосклоне».

Владимир сухо отвечал

И после во весь путь молчал.

Вопрос Онегина к Ленскому кажется более чем нелепым. Во второй главе Ленский без конца рассказывал Онегину о своей любимой Ольге. В третьей главе они целый день провели у Лариных, где Ленский познакомил Онегина со своей любовью – Ольгой и ее сестрой Татьяной. И вдруг по пути домой Онегин задает Ленскому самый странный вопрос: «Скажи, которая Татьяна?» Есть два варианта ответа. Первый немного дикий: между второй и третьей главами у Пушкина прошел год, и он забыл о бесконечных разговорах между Ленским и Онегиным о его, Ленского, любви. Об Ольге. (Кстати, напомним, что рассказа о встрече у Лариных нет в романе, только отточие.) Да уже на обратном пути Онегин касается напитка, которым их поили у Лариных. Весьма анекдотично: «Боюсь, брусничная вода мне не наделала б вреда».

Но мысль о том, что Пушкин забыл и не перечитывал вторую главу, анекдотична. Остается второй вариант: Онегин издевается над выбором Ленского. В его вопросе ирония. Мол, я не перепутал? Давай еще раз уточним: ты влюблен в эту «глупую луну», а не в сестру ее – тонкую, поэтичную мечтательницу Татьяну? Может быть, Татьяна – это Ольга, а та, которую я принял за Ольгу, Татьяна?

Ведь исходя из образования Ленского, его склонности к поэзии, к Оссиану, к Канту, он должен был «выбрать другую». Вот Онегин словно уточняет, не перепутал ли тот сестер. Поэт Ленский должен был выбрать Музу, а он выбрал глупую пустышку.

Глава третья

Татьяна

…письмо женщины, к тому же 17-летней, к тому же влюбленной!

Из письма Пушкина к Вяземскому

1

Следует сразу оговорить несколько важных моментов, без которых мы так и остановимся на школьном понимании образа Татьяны.

Сколько раз я спрашивал в разных аудиториях (от тысячных залов до небольших классных помещений): «Кто из вас писал школьное сочинение под названием “Татьяна русская душою”?» Лес рук! Тогда я: «А где вы это прочитали?» – В «Онегине». И дальше я: «А теперь давайте прочитаем, как это у Пушкина:

Татьяна (скобка открывается) (русская душою, / Сама не зная почему) (скобка закрывается) / С ее холодною красою / Любила русскую зиму».

И я тут же продолжал наступление, к удивлению моих слушателей. Ощутима ли разница между утверждением «Татьяна русская душою» и той Татьяной, которая сама не знает, почему она русская? Еще как! У Пушкина есть все основания ставить эти скобки. Попутно отмечу чисто пушкинское многоголосие (в музыке – полифонию) в этих строчках. «Холодная краса» у Татьяны? Или у зимы? Замечательная игра! Ох, любил поэт эти игры! О них можно написать целую книгу. Но сейчас речь идет о чем-то куда более важном, чем игра. Татьяна сама не знала, ПОЧЕМУ у нее, у Татьяны, русская душа? Может быть, Татьяна Дмитриевна Ларина не русская? Где-то что-то скрыто в генеалогическом древе? Да нет же!

Вопрос куда более серьезный, чем кажется. Каков один из главных признаков принадлежности к национальности? Безусловно, язык. Владение языком, впитанным «с молоком матери». Так вот вам строки, которые ТОЧНО не изучали в школе:

Еще предвижу затрудненья:

Родной земли спасая честь,

Я должен буду, без сомненья,

Письмо Татьяны перевесть.

Она по-русски плохо знала,

Журналов наших не читала

И выражалася с трудом

На языке своем родном,

Итак, писала по-французски…

Что делать! повторяю вновь:

Доныне дамская любовь

Не изъяснялася по-русски,

Доныне гордый наш язык

К почтовой прозе не привык.

Можно было бы и согласиться с мыслью замечательного пушкиниста Лотмана о том, что «Пушкин имеет в виду не бытовую, разговорную речь, а речь письменную, литературную, ибо «любовное письмо требовало слога более книжного, чем устная речь», если бы не одна деталь. Татьяна «не читала журналов наших». Итак, по-русски не писала, русских журналов не читала. В результате ее бытовая, разговорная русская речь могла быть тоже, мягко говоря, не очень яркой и глубокой. Простые, будничные разговоры с няней, иногда с крестьянами… Но ведь язык рождается не только в быту, а прежде всего в литературном обогащении разговорной речи. Ни с Оленькой, ни с маменькой она не разговаривала по-русски. И тем более не писала. И с Онегиным, и с Ленским… по-французски. Такое было время. Ходила во времена, описываемые в романе, известная сентенция: «Вот Франция – культурная страна. Там даже пастухи говорят по-французски». Это, конечно, шутка. Но так или иначе письмо к Онегину Татьяна писала по-французски. И все построение фраз абсолютно французское. Шутник и пародист Пушкин написал совершенно уникальное письмо, в котором показал, как нелепо звучат галлицизмы (т. е. слова и фразы, заимствованные из французского языка).

Шутовство начинается уже с замечательной строчки: «по-русски плохо знала» – это модальность французского, немецкого, английского, скандинавских языков. Приведу пример. По-шведски фраза «ты говоришь по-русски» звучит так: «ты можешь русский». Пушкинское «по-русски плохо знала» звучит как перевод иностранца. Пародийность письма не только в русском переводе, но и в том, что все обороты письма Татьяна взяла из книг, которые, естественно, читала по-французски. Кстати, это тоже была одна из причин, почему Онегин, адресат письма, не воспринял стиль любовного послания Татьяны. Ведь Онегин владел не провинциальным, а петербургским французским, и в искусственности фраз мог усмотреть изрядную долю иронии. Пушкин, показав нелогичность и нелепость письма Татьяны, не воспользовался своим прекрасным изобретением – онегинской строфой. Ну не влезал «перевод с французского» в этот гениальный поэтический прием!

Понимаю, сколько будет рассерженных, расстроенных, ругающих меня за заклание одной из священных коров русской литературы. А кто-то сошлется на пушкинскую характеристику письма и обвинит меня в том, что я иду ПРОТИВ Пушкина и его отношения к письму, которое он якобы перевел с французского на русский. Но я готов привести и еще один очень важный аргумент. Если не путать роман Пушкина с оперой Чайковского, то мы обязаны обратить внимание на то, что свое литературное письмо Татьяна пишет не Онегину как объекту любви с первого взгляда, а воплотившемуся в реальность ЛИТЕРАТУРНОМУ ГЕРОЮ. Не верите? Если бы Пушкин отнесся к чувству Татьяны на полном серьезе, он не написал бы следующего:

Меж тем Онегина явленье

У Лариных произвело

На всех большое впечатленье

И всех соседей развлекло.

Пошла догадка за догадкой.

Все стали толковать украдкой,

Шутить, судить не без греха,

Татьяне прочить жениха;

Иные даже утверждали,

Что свадьба слажена совсем,

Но остановлена затем,

Что модных колец не достали.

О свадьбе Ленского давно

У них уж было решено.

Это не было любовью с первого взгляда, а стало результатом разговоров окружающих.

Разговоры вокруг этой встречи у Лариных породили в Татьяне чувство. Почему оно все-таки появилось? Пушкин и здесь совсем не прямолинеен. Те, кто внимательно, вдумчиво прочитает следующую строфу, вероятно, согласятся со мной:

Татьяна слушала с досадой

Такие сплетни; но тайком

С неизъяснимою отрадой

Невольно думала о том;

И в сердце дума заронилась;

Пора пришла, она влюбилась.

Так в землю падшее зерно

Весны огнем оживлено.

Давно ее воображенье,

Сгорая негой и тоской,

Алкало пищи роковой;

Давно сердечное томленье

Теснило ей младую грудь;

Душа ждала… кого-нибудь…

Согласны с тем, что именно окружение привело Татьяну к мысли: ЭТО ОН?

Более того, к своей безумной любви Татьяна пришла не сразу. Читайте внимательно! Слушала, слушала сплетни… и…

И дождалась… Открылись очи[3];

Она сказала: это он!

Увы! теперь и дни и ночи,

И жаркий одинокий сон,

Всё полно им; всё деве милой

Без умолку волшебной силой

Твердит о нем. Докучны ей

И звуки ласковых речей,

И взор заботливой прислуги.

В уныние погружена,

Гостей не слушает она

И проклинает их досуги,

Их неожиданный приезд

И продолжительный присест.

И вот теперь пушкинская характеристика письма Татьяны:

Письмо Татьяны предо мною;

Его я свято берегу,

Читаю с тайною тоскою

И начитаться не могу.

Кто ей внушал и эту нежность,

И слов любезную небрежность?

Кто ей внушал умильный вздор,

Безумный сердца разговор,

И увлекательный и вредный?

Я не могу понять.

Но вот

Неполный, слабый перевод,

С живой картины список бледный…

(курсив мой. – М. К.)

Эти строки, предваряющие письмо, тоже легкая, добрая ирония. Ведь Пушкин очень любит свою Татьяну, восхищается ее смелостью, характером, серьезностью, умом. Но тем не менее позволяет себе тончайшую литературную пародию (как бы перевод). И еще, предвидя сердитых читателей, хочу добавить, что такие произведения, как гениальный пушкинский роман в стихах, обладают невероятной многозначностью. Их перечитывают всю жизнь, каждый раз открывая для себя новые измерения и значения. И все же обращаю ваше внимание на пушкинское предисловие к письму: «любезная небрежность», «умильный вздор», «безумный разговор», «вредный». И дальше: «Я не могу понять». А потом называет свой «перевод» «неполным, слабым». Разве не вычитывается добрая ирония, предупреждение о том, что это письмо всего лишь пушкинская шалость? А теперь читайте. Но только с шутливым настроением. Иначе появляется ощущение абсолютной серьезности, чего поэт вовсе не хотел вызвать у читателя. В конце вас ждет сюрприз…

Письмо Татьяны к Онегину

Я к вам пишу – чего же боле?

Что я могу еще сказать?

Теперь, я знаю, в вашей воле

Меня презреньем наказать.

Но вы, к моей несчастной доле

Хоть каплю жалости храня,

Вы не оставите меня.

Сначала я молчать хотела;

Поверьте: моего стыда

Вы не узнали б никогда,

Когда б надежду я имела

Хоть редко, хоть в неделю раз

В деревне нашей видеть вас,

Чтоб только слышать ваши речи,

Вам слово молвить, и потом

Всё думать, думать об одном

И день и ночь до новой встречи.

Но, говорят, вы нелюдим;

В глуши, в деревне всё вам скучно,

А мы… ничем мы не блестим,

Хоть вам и рады простодушно.

Зачем вы посетили нас?

В глуши забытого селенья

Я никогда не знала б вас,

Не знала б горького мученья.

Души неопытной волненья

Смирив со временем (как знать?),

По сердцу я нашла бы друга,

Была бы верная супруга

И добродетельная мать.

Другой!.. Нет, никому на свете

Не отдала бы сердца я!

То в вышнем суждено совете…

То воля неба: я твоя;

Вся жизнь моя была залогом

Свиданья верного с тобой;

Я знаю, ты мне послан богом,

До гроба ты хранитель мой…

Ты в сновиденьях мне являлся,

Незримый, ты мне был уж мил,

Твой чудный взгляд меня томил,

В душе твой голос раздавался

Давно… нет, это был не сон!

Ты чуть вошел, я вмиг узнала,

Вся обомлела, запылала

И в мыслях молвила: вот он!

Не правда ль? я тебя слыхала:

Ты говорил со мной в тиши,

Когда я бедным помогала

Или молитвой услаждала

Тоску волнуемой души?

И в это самое мгновенье

Не ты ли, милое виденье,

В прозрачной темноте мелькнул,

Приникнул тихо к изголовью?

Не ты ль, с отрадой и любовью,

Слова надежды мне шепнул?

Кто ты, мой ангел ли хранитель,

Или коварный искуситель:

Мои сомненья разреши.

Быть может, это всё пустое,

Обман неопытной души!

И суждено совсем иное…

Но так и быть! Судьбу мою

Отныне я тебе вручаю,

Перед тобою слезы лью,

Твоей защиты умоляю…

Вообрази: я здесь одна,

Никто меня не понимает,

Рассудок мой изнемогает,

И молча гибнуть я должна.

Я жду тебя: единым взором

Надежды сердца оживи

Иль сон тяжелый перерви,

Увы, заслуженным укором!

Кончаю! Страшно перечесть…

Стыдом и страхом замираю…

Но мне порукой ваша честь,

И смело ей себя вверяю…

То, о чем я сейчас напишу, наверное, частично оправдает меня в глазах бесчисленных поклонников письма Татьяны. Пушкин хорошо знал «Элегию» французской поэтессы Марселины Деборд-Вальмор. Ее тогда в России читали все. Это был образец типичной женской поэзии того времени. Русские дворянские девочки переписывали «Элегию» в свои альбомы и тайные дневники. После установления первоисточника письма Татьяны, которое сделал Владимир Набоков, эту связь с «Элегией» признали самые авторитетные пушкинисты. Здесь я не скажу ничего нового. Разве только обострю ваше восприятие пушкинской красивой и гениальной поэтической шутки. Теперь понимаете подтекст пушкинских строк, предваряющих письмо Татьяны?

Кто ей внушал и эту нежность,

И слов любезную небрежность?

Кто ей внушал умильный вздор,

Безумный сердца разговор,

И увлекательный, и вредный?

А ВОТ КТО! Через Пушкина… Марселина Деборд-Вальмор!!! И «переводчик с французского» Александр Сергеевич это хорошо знал! Подробнее о Марселине поговорим позже.

А теперь… внимание! «Элегия»!

1914 г.

Я, не видав тебя, уже была твоя.

Я родилась тебе обещанной заране.

При имени твоем как содрогнулась я!

Твоя душа меня окликнула в тумане.

Оно раздалось вдруг, и свет в очах погас;

Я долго слушала, и долго я молчала:

Нас в этот миг судьба таинственно венчала;

Как будто нарекли мне имя в первый раз.

Скажи, не чудо ли? Еще тебя не зная,

Я угадала в нем, кому обречена я,

Его узнала я и в голосе твоем,

Когда ты озарить пришел мой юный дом.

Услышав голос твой, я опустила веки;

Один безмолвный взгляд нас обручил навеки;

Тот взгляд с тем именем казались мне слиты,

И, не спросив о нем, я знала: это ты!

И с той поры мой слух им словно околдован,

Он покорен ему, к нему навек прикован.

Я выражала им весь мир моей души;

Связав его с моим, я им клялась в тиши.

Оно мерещилось мне всюду, в дымке грезы,

И я роняла слезы.

Пленительной хвалой всегда окружено,

Светло увенчанным являлось мне оно.

Его писала я… Потом писать не стала

И мысленно его в улыбку превращала.

Оно и по ночам баюкало мой сон;

С зарей я слышала его со всех сторон;

Им полон воздух мой, и, если я вздыхаю,

Я теплоту его всем сердцем ощущаю.

О имя милое! о звук, связавший нас!

Как ты мне нравишься, как слух тобой волнуем!

Ты мне открыло жизнь; и в мой последний час

Ты мне сомкнешь уста прощальным поцелуем!

По возможности перечитайте и то и другое послания еще несколько раз. И что скажете? Увидели совпадения? Тогда пойдем дальше!

Татьяна удивительная девушка. Особенно если учесть, в какой среде она обитала. Ее мать, отец, окружение, их друзья, гости… Разговор об этом впереди. Неслучайно Татьяна в ужасе при одной мысли, что об этом письме узнает кто-то кроме Онегина. Отсюда «Мне порукой ваша честь». Вот как! А ведь только что в письме сплошное «ты»!

«Ты в сновиденьях мне являлся…

Незримый, ты мне был уж мил,

Твой чудный взгляд меня томил,

В душе твой голос раздавался.

Ты чуть вошел, я вмиг узнала…

(И так далее… ТЫ, ТЫ, ТЫ!)

Но… мне порукой ВАША честь».

(Курсив мой. – М. К.)

Ваша честь никому не расскажет, что ВЫ для меня ТЫ!!!

И нужно учесть, какова она, настоящая Татьяна, в жизни. И каким потрясением для нее является это письмо.

Итак, она звалась Татьяной.

Ни красотой сестры своей,

Ни свежестью ее румяной

Не привлекла б она очей.

Дика, печальна, молчалива,

Как лань лесная боязлива,

Она в семье своей родной

Казалась девочкой чужой.

Она ласкаться не умела

К отцу, ни к матери своей;

Дитя сама, в толпе детей

Играть и прыгать не хотела

И часто целый день одна

Сидела молча у окна.

(Нам еще предстоит подробный разбор этого текста.)

А теперь немного о Татьяне и ее родителях:

Ей рано нравились романы;

Они ей заменяли всё;

Она влюблялася в обманы

И Ричардсона и Руссо.

Отец ее был добрый малый,

В прошедшем веке запоздалый;

Но в книгах не видал вреда;

Он, не читая никогда,

Их почитал пустой игрушкой

И не заботился о том,

Какой у дочки тайный том

Дремал до утра под подушкой.

Жена ж его была сама

От Ричардсона без ума.

Начинается пушкинское «как бы шаля, глаголом жечь».

Мои любимые строки про маму Прасковью Ларину:

Она любила Ричардсона

Не потому, чтобы прочла,

Не потому, чтоб Грандисона

Она Ловласу предпочла;

Но в старину княжна Алина,

Ее московская кузина,

Твердила часто ей об них.

В то время был еще жених

Ее супруг, но по неволе;

Она вздыхала по другом,

Который сердцем и умом

Ей нравился гораздо боле:

Сей Грандисон был славный франт,

Игрок и гвардии сержант.

Итак, мама не читала книг, и папа не читал. Судя по всему, Ольга тоже не читала. И никто не понимал, откуда взялась эта странная Татьяна. Несколько пояснений. Грандисон в романе – это чистая добродетель. А Ловлас (отсюда в русском языке «ловелас») – развратник, лжец, циник и негодяй. Так вот, мама настолько не читала, что даже понятия не имела о содержании книги Ричардсона. И еще одна деталь, как бы мимоходом: она любила другого, но… вышла замуж за нелюбимого. Но… привыкла. «Привычка свыше нам дана: / Замена счастию она». К тому же «московская кузина» (Алина) – это пародийный образ. У провинциальной Лариной есть московская кузина, то есть провинциалка, которая поселилась в Москве, но сохранила свою провинциальность. Хотя москвичка! Это как «смесь французского с нижегородским». То же и с первой любовью Прасковьи Лариной – «гвардии сержантом». Фразы «московская кузина» и «гвардии сержант» были идиоматическими шутками того времени. И эту настоящую любовь Прасковьи (уже в который раз) ассоциировали с Грандисоном – героем романа Ричардсона. Московская кузина рассказала Лариной об этом книжном герое. Вот она, Ларина, не читая книги, придумала его как высшую добродетель. Но вышла за простого вояку Дмитрия Ларина. Страдала и… привыкла. Зато дочь ее, Татьяна, компенсировала родительское нечтение сполна. Книги она читала непрерывно и… влюбилась (правда, как и ее мама, в «литературного героя», о котором рассказывала маме «московская кузина»).

Вообще-то эта строфа столь остроумна, столь комедийна, сатирична, саркастична, многогранна, что только по ней можно писать диссертацию о нравах. Некоторые строфы я так люблю, что повторяю их почти подряд:

Она любила Ричардсона

Не потому, чтобы прочла,

Не потому, чтоб Грандисона

Она Ловласу предпочла;

Но в старину княжна Алина,

Ее московская кузина,

Твердила часто ей об них.

В то время был еще жених

Ее супруг, но по неволе;

Она вздыхала по другом,

Который сердцем и умом

Ей нравился гораздо боле:

Сей Грандисон был славный франт,

Игрок и гвардии сержант.

Почему «гвардии сержант» тоже шутка, вы легко догадаетесь и без меня.

Чтобы завершить разговор о старшей Лариной, читаем дальше:

Но, не спросясь ее совета,

Девицу повезли к венцу.

И, чтоб ее рассеять горе,

Разумный муж уехал вскоре

В свою деревню, где она,

Бог знает кем окружена,

Рвалась и плакала сначала,

С супругом чуть не развелась;

Потом хозяйством занялась,

Привыкла и довольна стала.

Привычка свыше нам дана:

Замена счастию она.

Такова жизнь и судьба родителей Татьяны. Можно себе представить, где и какое образование и воспитание получила юная Татьяна Дмитриевна Ларина. А вот любовь к чтению – это словно врожденное. Но… что же читала Татьяна?

Но та, сестры не замечая,

В постеле с книгою лежит,

За листом лист перебирая,

И ничего не говорит.

Хоть не являла книга эта

Ни сладких вымыслов поэта,

Ни мудрых истин, ни картин,

Но ни Виргилий, ни Расин,

Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека,

Ни даже Дамских Мод Журнал

Так никого не занимал:

То был, друзья, Мартын Задека,

Глава халдейских мудрецов,

Гадатель, толкователь снов.

Вот!!! Об этом в школе ни слова! Кто же таков Мартын Задека? Как он попал к Татьяне?

Сие глубокое творенье

Завез кочующий купец

Однажды к ним в уединенье

И для Татьяны наконец

Его с разрозненной «Мальвиной»

Он уступил за три с полтиной,

В придачу взяв еще за них

Собранье басен площадных,

Грамматику, две Петриады

Да Мармонтеля третий том.

Мартын Задека стал потом

Любимец Тани… Он отрады

Во всех печалях ей дарит

И безотлучно с нею спит.

Вот оно что! Никто не формировал вкус девочки-подростка! Нечитающие родители, соседи. Их друзья. Ничего не пишет Пушкин об образовании Татьяны. И опять по одной и той же причине. Во-первых, ничего важного в этой сфере не произошло. Во-вторых, роман не об этом. Как я уже писал выше, наблюдается абсолютная непоследовательность и фрагментарность в описании жизни главных героев. Потому что книга исключительно о России и российском мире, для глубоко и критически мыслящих людей, а фабула и обрывочные детали жизни ее героев – для читателей, которые годами должны следить за похождениями этих самых героев, узнавать об изменениях в их личной жизни. Правда, даже эти детали жизни героев дают весьма важное представление о заботах, мыслях и чувствах жителей страны.

Итак, откуда взялись эти книги?

В те времена по провинциальным усадьбам разъезжали купцы-коробейники. У них можно было купить всё: от пудреницы и румян до тюля и ковров. Были среди них и те, кто развозил книги, приспособленные для вкусов взрослых и детей, стариков и подростков. Это были чаще всего случайные книги. Но иногда и те, которые пользовались спросом невзыскательных читателей и более всего читательниц. Татьяне достался второсортный роман о любви француженки Мари Коттень («Мальвина»), Грамматика, две Петриады (популярные тогда написанные помпезным и вычурным стилем поэмы о Петре Великом), неожиданно третий (!!!) том Мармонтеля. Исследователи литературы того времени пишут о том, что книги Мармонтеля «литературных достоинств не представляют, крайне напыщенны, риторичны и фальшивы». Среди книг купца была и книга, которая пользовалась невероятным спросом у провинциальных дворянских девочек и у купеческих дочерей. Пушкин иронично называет Задеку «главой халдейских мудрецов». Это гадательная книга, ставшая не только настольной, но и постельной книгой Тани.

Мартын Задека стал потом

Любимец Тани… Он отрады

Во всех печалях ей дарит

И безотлучно с нею спит.

Вот такая пушкинская (весьма фривольная) ирония. А Мартын Задека – таинственная полумифическая личность, в том же ряду, где легендарный граф Калиостро. Мистики, гадатели, толкователи снов. Одни утверждают, что он из древних иудеев, другие – что это собирательный образ из мрачноватого Средневековья, полного колдунов, астрологов, алхимиков… В общем, не поймешь. Да уже и неважно. Важно, что строгий и никогда ничего не читавший отец Татьяны позволял ей с ним «спать».

И опять вспоминается «Мы все учились понемногу / Чему-нибудь и как-нибудь».

И все это касается не Татьяны только, а уровня чтения, образования провинциальных девиц. Тем более замечательно, что, влюбившись, пушкинская (!) Татьяна нашла далеко не худший объект для подражания в письме к Онегину.

Теперь несколько подробнее о пушкинском (Татьянином) вдохновителе, француженке Марселине Деборд-Вальмор, о которой восторженно писала Марина Цветаева, которую Виктор Гюго назвал «королевой чувств». «Она пела, как поет птица», – так писал о ней тончайший критик Сент-Бёв. А Поль Верлен отмечал ее «особенный поэтический голос». Марселина стала символом французской романтической эпохи. Но не сразу, а когда лишь она избавилась от своего страшного любовного наваждения – безответной любви к актеру по имени Анри Латуш, вышла замуж за другого актера Вальмона, прославилась как оперная певица, как автор феноменальных рассказов и особенно детских сказок. Но материалом для письма Татьяны Пушкин сделал раннюю элегию Марселины, написанную в период ее болезненной одержимости и любви к ничтожному, не заслуживающему ее внимания Анри. Пушкин так и не узнал о невероятном взлете творчества Марселины, впоследствии матери троих детей, счастливой жены. Ибо пик ее творчества пришелся на 1845–1855 годы. То есть через восемь лет после смерти поэта. Именно в эти годы становится известна ее замечательная проза – новеллы, притчи о том, как чистая и светлая душа преобразует мир вокруг.

Но вернемся к Татьяне. После чтения ужасного Мартына Задеки впечатлительной девушке было очень непросто жить в этом мире. Отсюда страшные сны, мистические чувства, даже некоторые предвидения.

Ее тревожит сновиденье.

Не зная, как его понять,

Мечтанья страшного значенье

Татьяна хочет отыскать.

Татьяна в оглавленье кратком

Находит азбучным порядком

Слова: бор, буря, ведьма, ель,

Еж, мрак, мосток, медведь, метель

И прочая. Ее сомнений

Мартын Задека не решит;

Но сон зловещий ей сулит

Печальных много приключений.

Дней несколько она потом

Все беспокоилась о том.

Круг чтения Татьяны ясен. Теперь познакомимся с кругом друзей семьи Лариных, которые съезжаются на Татьянины именины. Тех, кто окружал Татьяну, среди которых она формировалась. (О том, что спасло Татьяну от этого ужасного окружения, чуть позже. Здесь будет действовать тонкая и умная пословица «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Какое несчастье? Потерпите немного.)

И перед нами вновь главная часть романа в стихах. Пародийно-эпиграммная.

В описании друзей дома, того самого провинциального общества, которое не приняло ни Онегина, ни Ленского, Пушкин безжалостно остроумен:

С своей супругою дородной

Приехал толстый Пустяков;

Гвоздин, хозяин превосходный,

Владелец нищих мужиков;

Скотинины, чета седая,

С детьми всех возрастов, считая

От тридцати до двух годов;

Уездный франтик Петушков,

Мой брат двоюродный, Буянов,

В пуху, в картузе с козырьком

(Как вам, конечно, он знаком),

И отставной советник Флянов,

Тяжелый сплетник, старый плут,

Обжора, взяточник и шут.

Давайте немного порезонируем.

Гость первый: «Толстый Пустяков». Уже замечательно! Толстый и весь Пустяков.

Гость второй – бессмертный экономист, красноречиво свидетельствующий о проблемах экономики пушкинской России. «Гвоздин, хозяин превосходный, / Владелец нищих мужиков». Превосходный хозяин! Правда, мужики у него нищие.

Группа гостей:

Скотинины, чета седая,

С детьми всех возрастов, считая

От тридцати до двух годов…

Думаете, случайная фамилия у целой семьи?

Во-первых, Скотинины – герои комедии Фонвизина «Недоросль». Но главное, что скотинины размножаются как никто. Сколько скотининых приехало на именины Татьяны, Пушкин не говорит. Но, судя по всему, много. Мир скотининых.

На именины Татьяны приехали «толстый Пустяков», «чета Скотининых», «уездный франтик Петушков», «брат двоюродный Буянов», «отставной советник Флянов»

Следующий гость: «Уездный франтик Петушков». Без дополнительной характеристики. Но каждое слово – золото сатиры. Уездный (местный), франтик (не франт, а такой маленький, напомаженный, с гитарой и душещипательными романсами). Все женщины уезда видят в нем образец замечательного мужчины. А фамилия Петушков говорит о многом. В уезде много курочек и один Петушков.

Следующий гость: «Мой брат двоюродный, Буянов».

Мой брат двоюродный, Буянов,

В пуху, в картузе с козырьком

(Как вам, конечно, он знаком)…

Но почему Буянов должен быть нам знаком?

Родной дядя Пушкина Василий Львович написал поэму «Опасный сосед». Герой поэмы – Буянов. Поэтому Пушкин называет этот литературный персонаж двоюродным братом. Цитировать эту абсолютно хулиганскую поэму не буду. Разве что несколько слов из нее: «Буянов, мой сосед. Имение свое проживший в восемь лет». В общем, пропил, прогулял… Вот и еще один гость у Татьяны на именинах.

И, наконец, завершает этот странный перечень гостей…

…отставной советник Флянов,

Тяжелый сплетник, старый плут,

Обжора, взяточник и шут.

Вот так!!! Единственная радость в том, что советник ОТСТАВНОЙ. То есть вся мерзость государственного советника в прошлом. Но представляете, сколько он натворил в период «неустанной деятельности»? (И, конечно, возникает вопрос: кто пришел взяточнику Флянову на смену?)

Вот кто окружал Лариных. Вот кто подходил к ручке Татьяны и поздравлял ее с именинами. Правда, не хватает Ноздрева, Собакевича, Плюшкина, Манилова. Но… это уже другой писатель, на которого Пушкин подействовал неотвратимо. Чувствуете, как? После этого списка гостей так и хочется перечитать «Мертвые души»!

Здесь мы познакомились с элитой провинциального общества. Давайте теперь вместе с Татьяной и ее маменькой переберемся в Москву, на «ярманку невест». Кого встретим там?

Татьяна в Москве. Судя по тексту, Татьяна малышкой какое-то время прожила в Москве. И то был не кратковременный приезд. Пушкин опять не рассказывает подробности. Как и во всем, что касается личной жизни героев. Но… судите сами:

И вот по родственным обедам

Развозят Таню каждый день

Представить бабушкам и дедам

Ее рассеянную лень.

Родне, прибывшей издалеча,

Повсюду ласковая встреча,

И восклицанья, и хлеб-соль.

«Как Таня выросла! Давно ль

Я, кажется, тебя крестила?

А я так на руки брала!

А я так за уши драла!

А я так пряником кормила!»

И хором бабушки твердят:

«Как наши годы-то летят!»

Татьяна на год повзрослела. Ей уже 18 лет. Сколько же лет «бабушкам»? 40–45? В общем, с годами, как и всегда, странность. Хотя в те годы 40 лет – уже бабушка. Но речь сейчас не об этом. А о том, каких замечательных московских родственников встречает Татьяна:

Но в них не видно перемены;

Всё в них на старый образец:

У тетушки княжны Елены

Всё тот же тюлевый чепец;

Всё белится Лукерья Львовна,

Всё то же лжет Любовь Петровна,

Иван Петрович так же глуп,

Семен Петрович так же скуп,

У Пелагеи Николавны

Всё тот же друг мосье Финмуш,

И тот же шпиц, и тот же муж;

А он, все клуба член исправный,

Всё так же смирен, так же глух

И так же ест и пьет за двух.

Вот посудите сами, как жить?

Уехать из провинции от скотининых и… Здесь каждый образ на вес золота. Безжалостно и саркастично. Особенно интересно (хоть и не бросается в глаза) – «член клуба». Имеется в виду привилегированный Английский клуб, куда принимали за особые заслуги. Это элита общества. Ай да Пушкин!

Татьяна в Москве; «по родственным обедам развозят Таню каждый день»

Но наконец Татьяна попадает в высшее общество.

Вот эта строфа не только вершина пушкинской сатиры на высшее общество. Прочитайте ее не раз вслух. И вы поймете, ЧТО я имею в виду. Вокруг Татьяны идут разговоры, сплетни, болтовня. Но Татьяна из другого мира. Мира деревни, природы, которую она так любила. К тому же она столько пережила! И не забудем книги, настоящую литературу, которую она прочла у Онегина! Татьяна не может услышать и понять всю эту болтовню. Как же она слышит всю чепуху, если не может вслушаться, войти в разговор? А вот как. Читайте вслух, и все поймете!!! Гениальные шипящие!

Татьяна вслушаться желает

В беседы, в общий разговор;

Но всех в гостиной занимает

Такой бессвязный, пошлый вздор;

Всё в них так бледно, равнодушно;

Они клевещут даже скучно;

В бесплодной сухости речей,

Расспросов, сплетен и вестей

Не вспыхнет мысли в целы сутки,

Хоть невзначай, хоть наобум;

Не улыбнется томный ум,

Не дрогнет сердце, хоть для шутки.

И даже глупости смешной

В тебе не встретишь, свет пустой.

Хотите ощутить величие Пушкина? Повторяйте вслух, как заклинание, эту гениально переданную аллитерацией согласных музыку пустоты:

Они клевеЩут даЖе СкуЧно…

А это?

В беСплодной СухоСти реЧей,

РаССпроСов, Сплетен и веСтей

Не вСпыхнет мыСли в Целы Сутки…

А здесь?

…И даЖЕ глупоСти СмеШной

…В тебе не вСтретишь, Свет пуСтой.

Вот она – музыка высшего света!

Татьяна не понравилась московскому свету так же, как Онегин и Ленский не понравились миру провинциальному.

Архивны юноши толпою

На Таню чопорно глядят

И про нее между собою

Неблагосклонно говорят.

Архивны юноши – это молодые дворяне, служившие в московском архиве Коллегии иностранных дел, среди них были литераторы.

Или:

Один какой-то шут печальный

Ее находит идеальной

И, прислонившись у дверей,

Элегию готовит ей.

Один лишь светлый миг:

У скучной тетки Таню встретя,

К ней как-то Вяземский подсел

И душу ей занять успел.

Сам Вяземский! Первое подлинное историческое лицо в общении с Татьяной. Да еще какое лицо!!!

И даже дочки родственников не могут вполне оценить Таню. Находят ее жеманной (!!!).

Их дочки Таню обнимают.

Младые грации Москвы

Сначала молча озирают

Татьяну с ног до головы;

Ее находят что-то странной,

Провинциальной и жеманной,

И что-то бледной и худой,

А впрочем очень недурной…

А в Дворянском собрании? Уж куда выше!

Здесь кажут франты записные

Свое нахальство, свой жилет

И невнимательный лорнет.

Сюда гусары отпускные

Спешат явиться, прогреметь,

Блеснуть, пленить и улететь.

В общем, всюду пустота, суета, все поддельное, мертвенное даже в роскоши.

А как описан самый высший свет? Выше некуда – там только Император.

Онегин у Татьяны и ее мужа-генерала. Кто же на самом верху? Вот кто!

Тут был, однако, цвет столицы,

И знать, и моды образцы,

Везде встречаемые лицы,

Необходимые глупцы;

Тут были дамы пожилые

В чепцах и в розах, с виду злые;

Тут было несколько девиц,

Не улыбающихся лиц;

Тут был посланник, говоривший

О государственных делах;

Тут был в душистых сединах

Старик, по-старому шутивший:

Отменно тонко и умно,

Что нынче несколько смешно.

Сколько здесь образов! За каждой строкой! Опять «как бы шаля, глаголом жечь».

«Необходимые глупцы». А как замечателен этот

Старик, по-старому шутивший:

Отменно тонко и умно,

Что нынче несколько смешно.

А дальше!

Тут был на эпиграммы падкий,

На всё сердитый господин:

На чай хозяйский слишком сладкий,

На плоскость дам, на тон мужчин,

На толки про роман туманный…

…На ложь журналов, на войну,

На снег и на свою жену.

Злые, сердитые, не улыбающиеся, глупцы… Так о чем роман?

Но и этого мало!

Тут был Проласов, заслуживший

Известность низостью души,

Во всех альбомах притупивший,

St.-Рriest, твои карандаши;

В дверях другой диктатор бальный

Стоял картинкою журнальной,

Румян, как вербный херувим,

Затянут, нем и недвижим,

И путешественник залетный,

Перекрахмаленный нахал,

В гостях улыбку возбуждал

Своей осанкою заботной,

И молча обмененный взор

Ему был общий приговор.

А «перекрахмаленный нахал» столь ничтожен, что о нем даже не говорят, а только обмениваются многозначительными взглядами:

И молча обмененный взор

Ему был общий приговор.

Кого только нет в этой строфе! И Проласов (Пролазов – придуманная фамилия – символ карьериста, который всюду «пролезает»), и карикатурист Сен-При, который был столь остер в своих карикатурах, что общество (в конце его жизни итальянское), возненавидев его шутки, издевательства, довело его до самоубийства.

В общем, деваться в этом душном мире некуда, нечем дышать.

Вот она – главная линия романа! (Но куда глядели цензоры?!)

Неожиданно появляется Пушкин со своими воспоминаниями:

У ночи много звезд прелестных,

Красавиц много на Москве.

Но ярче всех подруг небесных

Луна в воздушной синеве.

Но та, которую не смею

Тревожить лирою моею,

Как величавая луна,

Средь жен и дев блестит одна.

С какою гордостью небесной

Земли касается она!

Как негой грудь ее полна!

Как томен взор ее чудесный!..

Но полно, полно; перестань:

Ты заплатил безумству дань.

И после всей этой столичной «роскоши» и фальши у Татьяны ностальгия, острейшее желание домой, в прошлое:

Шум, хохот, беготня, поклоны,

Галоп, мазурка, вальс… Меж тем,

Между двух теток у колонны,

Не замечаема никем,

Татьяна смотрит и не видит,

Волненье света ненавидит;

Ей душно здесь… она мечтой

Стремится к жизни полевой,

В деревню, к бедным поселянам,

В уединенный уголок,

Где льется светлый ручеек,

К своим цветам, к своим романам

И в сумрак липовых аллей,

Туда, где он являлся ей.

Вот она вновь, гениальная пушкинская полифония!

Но главное во всем этом: мы видим через призму Татьяны мир страны. От глухой провинции до, как сказали бы сегодня, жизни мегаполиса.

А теперь вернемся немного назад. На те страницы романа, где описывается, как Татьяна с матерью едут в Москву.

Все хорошо знают эти строки о Москве:

Но вот уж близко. Перед ними

Уж белокаменной Москвы

Как жар, крестами золотыми

Горят старинные главы.

Ах, братцы! как я был доволен,

Когда церквей и колоколен,

Садов, чертогов полукруг

Открылся предо мною вдруг!

Как часто в горестной разлуке,

В моей блуждающей судьбе,

Москва, я думал о тебе!

Москва… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нем отозвалось!

Замечательные, гордые, патриотические строки!!!

Но далеко не все помнят, что написано о предыдущем пути. Как добраться до Москвы?

Когда благому просвещенью

Отдвинем более границ,

Со временем (по расчисленью

Философических таблиц,

Лет чрез пятьсот) дороги, верно,

У нас изменятся безмерно:

Шоссе Россию здесь и тут,

Соединив, пересекут.

Мосты чугунные чрез воды

Шагнут широкою дугой,

Раздвинем горы, под водой

Пророем дерзостные своды,

И заведет крещеный мир

На каждой станции трактир.

Это гениальная, абсолютно королевская, расширенная до масштабов онегинской строфы эпиграмма. Она настолько остра, что некоторые особенные патриоты могут сказать, что эту строфу кто-то чужой вставил в пушкинский текст. Скорее всего, враг России! Настолько она современна. И, главное, вечна.

«Дороги, верно, у нас изменятся безмерно: шоссе Россию здесь и тут, соединив, пересекут… И заведет крещеный мир на каждой станции трактир»

Вместе со следующей строфой она образует наиостроумнейший микротекст.

Теперь у нас дороги плохи,

Мосты забытые гниют,

На станциях клопы да блохи

Заснуть минуты не дают;

Трактиров нет. В избе холодной

Высокопарный, но голодный

Для виду прейскурант висит

И тщетный дразнит аппетит,

Меж тем как сельские циклопы

Перед медлительным огнем

Российским лечат молотком

Изделье легкое Европы,

Благословляя колеи

И рвы отеческой земли.

«Теперь у нас дороги плохи, мосты забытые гниют… Трактиров нет»

Вторая строфа из этих двух – крохотная новелла о поездке иностранца в легкой карете по российским дорогам. Перевести строфу на какой-либо иностранный язык – занятие бесполезное. Ну скажите на милость, как будет звучать в переводе это:

ВЫСОКОПАРНЫЙ, НО ГОЛОДНЫЙ

ДЛЯ ВИДУ прейскурант висит.

Богатство русского языка, система его метафор и тропов невероятна!

Когда я пытаюсь перевести эти строки на другой язык, то, с одной стороны, горжусь непереводимостью, а с другой, бессильно прерывая все попытки, говорю иностранцам: «Учите русский язык, господа, окупится!» А впрочем, сколько ни учи…

Высокопарный,

но голодный

Для виду

прейскурант висит

И тщетный

дразнит

аппетит…

Здесь я специально расположил эти строки лесенкой, чтобы вы возгордились и поняли, какое преимущество владеть русским языком как родным. Когда прейскурант превращается в человека и дразнит бедного иностранца. Да еще и привкус лесенки Хлебникова и его последователя Маяковского (!!!).

Причем здесь иностранец? А вот причем. Ехал на своем «изделии легком Европы» по российским дорогам. (Нашел на чем и где ехать!) Карета сломалась. Естественно! Пока «сельские циклопы»… (Опять гениально!!!) Циклопы, как мы знаем, работники в кузнице греческого бога кузнечного дела Гефеста. А вот СЕЛЬСКИЕ циклопы – очередная пушкинская игра.

Почему огонь медлительный? Да потому что иностранец хочет поскорее уехать оттуда. Странный огонь!

Но почему бы ему не отдохнуть на станции, пока циклопы перед медлительным огнем… Не отдохнет.

Потому что «На станции клопы да блохи / Уснуть минуты не дают». Потому что «трактиров нет». Потому что в избе холодно. А вот еще беда!

Греческие циклопы «Российским лечат молотком / Изделье легкое Европы». И каждый удар российского молотка отзывается у владельца «легкого изделия Европы» в самом сердце!

А последняя строчка… написать или нет? Вдруг, пока я пишу эту книгу, в России введут две цензуры: полицейскую и синодальную (церковную, как это было в России прошлых веков). Пушкин, между прочим, боялся больше второй цензуры. Поэтому зашифровал в последних строчках православную молитву: «БлагОслОвляя кОлеи / И рвы ОтеческОй земли-и-и-и».

Теперь, прочитав все, подумайте, можно ли перевести это чудо пушкинского гения на какой-нибудь другой язык?

Вот где Пушкин царствует! Вот главная идея романа в стихах!

А вы? «Энциклопедия русской жизни», «Татьяна русская душою», «Онегин лишний человек».

В который раз повторю: Пародия! Предупреждение! Предсказание на будущее! Люди в провинции и в высшем свете! Не живите так похабно, подло, мелко, мерзко, лживо! Учитесь смеяться над собой! Над своими недостатками. И будьте бдительны! Стройте дороги! Уберите из правительства Фляновых! Взяточников и шутов! Учите и учитесь не «чему-нибудь и как-нибудь».

…У нас еще столько предметов для обсуждения…

Но прежде – строфа, которую Пушкин убрал из последующего издания. И которую либреттист П.И. Чайковского Шиловский достал и подарил мужу Татьяны Лариной князю Гремину. У Пушкина никакого князя с именем Гремин нет. А в опере Чайковского есть. И это совершенно замечательный образ. Когда пушкинская Татьяна отказывает Онегину и говорит: «Но я другому отдана, / Я буду век ему верна», то для большой части российского общества времен Пушкина фраза Татьяны вполне понятна. Она мужняя жена. Перед Богом и людьми. И к тому же девочка из российской провинции. В юности воспитанная на идеальном герое Ричардсона. А вот во времена Чайковского уже была Анна Каренина. И в российском обществе шли дискуссии на тему поведения Карениной. И для того чтобы оправдать ту же фразу Татьяны о верности мужу, необходимо было создать образ не абстрактного мужа Татьяны, безликого и безымянного, а конкретного другого. Дать ему имя, образ и текст. Вот этим гениальным пушкинским текстом я и хочу подытожить впечатления Татьяны от всего, с чем она столкнулась в своей жизни.

Гремин, Онегин и Татьяна на балу

Вот о чем рассказывает Онегину Гремин (супруг Татьяны в опере Чайковского):

Любви все возрасты покорны,

Ее порывы благотворны

И юноше в расцвете лет,

Едва увидевшему свет,

И закаленному судьбой

Бойцу с седою головой!

Онегин, я скрывать не стану,

Безумно я люблю Татьяну!

Тоскливо жизнь моя текла;

Она явилась и зажгла,

Как солнца луч среди ненастья,

Мне жизнь, и молодость, и счастье!

Среди лукавых, малодушных,

Шальных, балованных детей,

Злодеев и смешных и скучных,

Тупых, привязчивых судей,

Среди кокеток богомольных,

Среди холопьев добровольных,

Среди вседневных модных сцен,

Учтивых ласковых измен,

Среди холодных приговоров

Жестокосердой суеты,

Среди досадной пустоты

Расчетов, дум и разговоров,

Она блистает, как звезда

Во мраке ночи, в небе чистом

И мне является всегда

В сиянье ангела лучистом.

Скажите сами, разве это не итог того, что мы обсудили, увидели, услышали в этой главе? О гостях в провинции на именинах Татьяны, о мирах Москвы?

И каким замечательным получился князь Гремин в опере Чайковского. Как он все знает и чувствует, какой он достойный человек. Вот какому ДРУГОМУ ОТДАНА Татьяна! Вот кому она будет ВЕК ВЕРНА!

Глава четвертая

Чайковский и Пушкин

1

А теперь вернемся к бедняге Ленскому.

В моей книге «Парадоксы гениев» есть огромная глава, которая называется так: «Размышления о Ленском. Парадокс: почему Пушкин не осуждает Онегина». Я отсылаю вас к этой главе. А здесь только кратко, хотя в данном случае кратко – это опасно. Ведь то, что я утверждаю в ней, на сто процентов расходится с устоявшимся мнением. Летят представления не только о Ленском, но и о дуэли, о степени вины Онегина. Если вы детально и подробно пройдете со мной все тонкости текстов о Ленском, его поэзии, его выборе возлюбленной, его учебе, месте его захоронения, то придете к неожиданному выводу: Онегин НЕ УБИВАЛ Ленского, поскольку Ленского НЕ СУЩЕСТВУЕТ!!!

– Вот это да! – скажет читатель. – Как не существует?

Да, много странностей. Во всем.

Онегин СУЩЕСТВУЕТ! Хотя… без матери, с описанным всего в четырех строчках отцом, с невероятным распорядком жизни в Петербурге. Онегин изменился в течение этих лет. В конце он полон страданий. Автор либретто лирических сцен Чайковского «Евгений Онегин» даже написал совершенно ужасные слова, которые Онегин, получивший отказ от теперь уже любимой им Татьяны, произносит в завершение оперы: «Позор! Тоска! О, жалкий жребий мой!» Если бы у меня спросили, как закончить оперу, то я бы немедленно выбросил эти заключительные слова. Они НАСТОЛЬКО некстати, что я обычно останавливаю видеозапись оперы после этих фраз:

Онегин

Нет, не можешь ты меня отринуть!

Ты для меня должна покинуть всё, всё!

Постылый дом, и шумный свет, —

Тебе другой дороги нет!

О, не гони меня, молю!

Ты любишь меня!

Ты жизнь свою напрасно сгубишь!

Ты моя, навек моя!

Татьяна

Я удаляюсь!

Онегин

Нет, нет, нет, нет!

Татьяна

Довольно!

Онегин

О, молю: не уходи!

Татьяна

Нет, я тверда останусь!

Онегин

Люблю тебя, люблю тебя!

Татьяна

Оставь меня!

Онегин

Люблю тебя!

Татьяна

Прощай навеки!

Онегин

Ты моя!

(Татьяна уходит.)

Вот на этом останавливаю запись! Не могу!!! А что бы я сделал в подобном контексте? Здесь прозвучал бы… выстрел. Онегин потерял все! Друга, любовь, будущее…

Я бы вообще переделал либретто. Но… во-первых, никто мне этого не позволит, а во-вторых, я не смогу наступить на горло собственной юности, когда опера Чайковского стала моим путеводителем в мир искусства. Тогда я не был столь требователен и подробен. Я упивался сценой письма Татьяны, испытывал потрясение, слушая арию Ленского, был уверен (как и многие), что большей красоты, драматичности, печали и быть не может. Несколько позже я удивился, не найдя у Татьяны Чайковского причин ТАК влюбиться в Онегина, который при первой же встрече с ней и в первом разговоре рассказывает о радости в связи со смертью дядюшки, который был «самых честных правил».

Вот фрагмент из либретто:

(От пруда к дому медленно идут

Татьяна и Онегин, за ними поодаль – няня.)

Онегин (Татьяне)

Мой дядя – самых честных правил.

Когда не в шутку занемог,

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог.

Его пример – другим наука.

(Уже на террасе.)

Но, боже мой, какая скука

С больным сидеть и день и ночь.

Хорошо хотя бы, что Онегин не допел свой монолог до конца (там, где «И думать тихо про себя: “Когда же черт возьмет тебя!”»).

Но и без черта достаточно.

Рассказал бы лучше Татьяне свои впечатления о многочисленных петербургских событиях: балах, спектаклях, балетах, маскарадах. Поговорил бы о латыни, о Байроне, наконец. Татьяна живет в провинции, ничего этого не видела, а вместо Байрона читала Мартына Задеку. Но самое удивительное, что сразу после этой встречи Татьяна пишет Онегину письмо, полное любви, потрясения: «Вот он! Вот он!!!» Кто? Радующийся тому, что он, Онегин, избавлен от необходимости «с больным сидеть и день и ночь». Объяснение такому явлению в романе Пушкина:

И в сердце дума заронилась;

Пора пришла, она влюбилась.

Так в землю падшее зерно

Весны огнем оживлено.

Давно ее воображенье,

Сгорая негой и тоской,

Алкало пищи роковой;

Давно сердечное томленье

Теснило ей младую грудь;

Душа ждала… кого-нибудь…

Вот это пушкинское ироничное «пора пришла, она влюбилась».

И «Душа ждала… кого-нибудь» все объясняет. Неважно, о чем бы говорил «кто-нибудь» Онегин. «Пора пришла»! Но в опере этого, естественно, нет. Там нет пушкинской светлой и легкой иронии. Поэт любит свою героиню и… слегка подтрунивает над ней. Но для Чайковского все более чем серьезно.

А вот Владимир Ленский поет Ольге поэтичнейшее ариозо (слава богу, не пародийный, а реальный пушкинский текст с заменой «он» на «я», «ее» на «вас». Другое дело, что Ольга его признание никак не воспринимает). Помните это?

Ленский (Ольге)

Как счастлив, как счастлив я:

Я снова вижусь с вами!

Ольга

Вчера мы виделись, мне кажется.

Ленский

О да! Но все ж день целый,

Долгий день прошел в разлуке.

Это вечность!

Ольга

Вечность!

Какое слово страшное!

Вечность – день один!

Ленский

Да, слово страшное,

Но не для моей любви!

Ленский и Ольга говорят на разных языках. У Ленского ВЕЧНОСТЬ – это день без любимой. А у Ольги… «Вчера мы виделись, мне кажется».

(Помните у Тютчева? «Кто смеет молвить до свиданья / Чрез бездну двух или трех дней»). Здесь отлично видна разница между поэтическим и обыденным словом.

Но текст ариозо Ленского вполне в духе любовных мадригалов самого Пушкина:

Я люблю вас

Я люблю вас, Ольга,

Как одна безумная душа поэта

Еще любить осуждена:

Всегда, везде одно мечтанье,

Одно привычное желанье,

Одна привычная печаль!

Я отрок был, тобой плененный,

Сердечных мук еще не знав,

Я был свидетель умиленный

Твоих младенческих забав!

В тени хранительной дубравы

Я разделял твои забавы, ах!

Я люблю тебя, я люблю тебя,

Как одна душа поэта только любит:

Ты одна в моих мечтаньях.

Ты одно мое желанье,

Ты мне радость и страданье.

Я люблю тебя, я люблю тебя,

И никогда ничто: ни охлаждающая даль,

Ни час разлуки, ни веселья шум —

Не отрезвят души,

Согретой девственным любви огнем!

Кстати, не могу не отметить еще один замечательный драматургический прием. Это мне нравилось с детства и не разонравилось через много лет. Ариозо начинается со слов «Я люблю вас, / Я люблю вас, Ольга». Семнадцатилетний молодой человек обращается к пятнадцатилетней девушке на «Вы». И это вполне понятно (согласно дворянскому этикету). Замечательно другое. В течение всего последующего признания постоянное «ТЫ».

Ты одна в моих мечтаньях.

Ты одно мое желанье,

Ты мне радость и страданье.

И заканчивается ариозо вновь признанием. Но только:

Я люблю тебя, я люблю тебя…

Прекрасный психологический момент! Ленский ТАК влюблен, так помнит еще раннюю детскую любовь, что в его признании прорывается интимное (!!!) «ТЫ».

Но его не отметили зловещие критики либретто, которое они восприняли как пародию на пушкинский роман. Лев Толстой в переписке с Иваном Тургеневым просто негодовал. Но это хотя бы была частная переписка. А вот гениальный переводчик пушкинского романа в стихах на английский язык, выдающийся Владимир Набоков писал об этом так, словно кричал:

«Бесполезно повторять, что создатели либретто, эти зловещие личности, доверившие «Евгения Онегина» посредственной музыке Чайковского, преступным образом уродуют пушкинский текст… я говорю преступным, потому что это как раз тот случай, когда закон должен был вмешаться; раз он запрещает частному лицу клеветать на своего ближнего, то как же можно оставлять на свободе первого встречного, который бросается на творение гения, чтобы его обокрасть и добавить свое – с такой щедростью, что становится трудно себе представить что-либо более глупое, чем постановку “Евгения Онегина”».

Тончайший поэт и стилист Владислав Ходасевич:

«П.И. Чайковский исказил образы из пушкинского текста, но что хуже всего – это искажение выполнено с талантом и обладает вредной притягательностью».

Но после этих неожиданных цитат хочу сказать, что во мне борются два состояния. С одной стороны, действительно либретто написано, мягко говоря, не очень талантливым человеком. Без пиетета к гению Пушкина. С другой стороны, ГЕНИАЛЬНАЯ музыка Чайковского настолько выше текста Шиловского, что текст либретто не воспринимается бездарным. С одной стороны, в опере с подобным текстом есть немало проблем. С другой стороны, меня, как и многих других, эта опера сформировала и привела к беспредельной любви к музыке. Все мое детство было окрашено радостью и печалью глубокой человечности оперы Чайковского. С одной стороны, действительно имеет место искажение великого пушкинского романа в стихах. Но ведь Чайковский и не претендует на то, чтобы выразить в музыке весь пушкинский космос. И он подчеркнул это в названии. Не роман, даже НЕ ОПЕРА, а ЛИРИЧЕСКИЕ СЦЕНЫ!!! И в результате самое главное: в русской культуре существуют два по сути самостоятельных выдающихся творения искусства – грандиозный роман Пушкина и камерные музыкальные лирические сцены Чайковского.

Роман Пушкина – роман-предупреждение России, безграничный роман-пародия – иронический, сатирический, тонкий, мудрый. Роман пророческий, с четырьмя лирическими судьбами людей во всем драматизме их взаимоотношений. Эти четыре героя необходимы прежде всего для удобства читателей, которые более склонны прослеживать фабулу. Но у Пушкина даже их жизнь и взаимоотношения выявляют серьезнейшие проблемы целой страны. Гениальный поэт знает, что, увлекаясь взаимоотношениями героев, наиболее чуткие читатели постепенно увидят, что роман куда шире интимных чувств. Ведь другая читательская группа – друзья, близкие, пушкинский круг, умнейшие люди России – понимает, что родилось великое критическое произведение русской литературы. Петербург и деревня, московские улочки и одесская опера, мировая литература от античных гениев до Байрона и смешные пародии на плохую поэзию, трактиры с клопами да блохами и блестящие роскошные залы, воспоминания о прошлом и размышления о будущем. Леса и поля, дворцы и замки, исторические события всемирного масштаба и тихая жизнь, патриархальный уклад скромных, честных, добрых простых людей. Философы, драматурги, поэты, гадания, сны, причуды любви светских дам и подневольное замужество крепостной крестьянки, память об Отечественной войне 1812 года и смешной мосье Трике – «француз из-под Тамбова», провинциальные котильоны на Татьяниных именинах и балы светского Петербурга. Кричащие проблемы образования и глубокие вопросы этики.

А у Чайковского – музыкальные исследования любви и одиночества, лирические взаимоотношения и отношения комедийные, песни в народном духе и городской романс, жизнь и смерть, непонимание и раскаяние…

Главное – не путать эти два произведения, ибо, осмелюсь сказать, у них единый корень, но разные стволы.

2

Вообще анализ противостояния двух абсолютно разных типов гения Пушкина и Чайковского достоин огромного исследования. Неслучайно великий русский композитор не написал ни одного романса на стихи великого русского поэта. (Все, что написано, это «Соловей мой, соловейка, / Птица малая, лесная» и «Старый муж»). И этот выбор стихов из грандиозного пушкинского лирического наследия четко свидетельствует о невозможности для Чайковского писать любовные романсы на стихи Пушкина. Но почему же, не написав ни одного романса на пушкинские тексты о любви, Чайковский сочиняет «Лирические сцены» по мотивам главного творения Пушкина? Для Чайковского очень важно то, что у всех героев романа ничего в любви не получается. И не только у Онегина с Татьяной, у Ленского с Ольгой, но и у второстепенных героев. Например, у матери Татьяны Прасковьи (Полины). Ведь и она была влюблена в одного «гвардии сержанта», а вышла замуж за другого, нелюбимого. И привыкла!!!

В то время был еще жених

Ее супруг, но по неволе;

Она вздыхала по другом,

Который сердцем и умом

Ей нравился гораздо боле:

Сей Грандисон был славный франт,

Игрок и гвардии сержант.

На примере этой пары Пушкин показал модель безответной любви. Как бы мимоходом описывает он состоявшийся брак:

Но муж любил ее сердечно,

В ее затеи не входил,

Во всем ей веровал беспечно,

А сам в халате ел и пил;

Покойно жизнь его катилась…

А дальше?

Вот вам и еще одна несостоявшаяся пара у Пушкина.

Как он, она была одета

Всегда по моде и к лицу;

Но, не спросясь ее совета,

Девицу повезли к венцу.

И, чтоб ее рассеять горе,

Разумный муж уехал вскоре

В свою деревню, где она,

Бог знает кем окружена,

Рвалась и плакала сначала,

С супругом чуть не развелась;

Потом хозяйством занялась,

Привыкла и довольна стала.

Привычка свыше нам дана:

Замена счастию она.

Эта линия Чайковскому не понадобилась, но для него, одинокого, это было, безусловно, важно.

Привычка усладила горе,

Не отразимое ничем;

Открытие большое вскоре

Ее утешило совсем:

Она меж делом и досугом

Открыла тайну, как супругом

Самодержавно управлять,

И все тогда пошло на стать.

Она езжала по работам,

Солила на зиму грибы,

Вела расходы, брила лбы,

Ходила в баню по субботам,

Служанок била осердясь —

Все это мужа не спросясь.

.

Вот чем кончается еще одна нереализованная любовь.

Бывало, писывала кровью

Она в альбомы нежных дев,

Звала Полиною Прасковью

И говорила нараспев,

Корсет носила очень узкий,

И русский Н как N французский

Произносить умела в нос;

Но скоро все перевелось:

Корсет, альбом, княжну Алину,

Стишков чувствительных тетрадь

Она забыла: стала звать

Акулькой прежнюю Селину

И обновила наконец

На вате шлафор и чепец.

Ни одной счастливой пары в романе нет.

Разве что

Скотинины, чета седая,

С детьми всех возрастов, считая

От тридцати до двух годов…

Все остальные гости – одиночки.

Важный момент: брак Ленского могла ждать участь Лариных. Вот возможная судьба поэта, женись он на Ольге:

А может быть и то: поэта

Обыкновенный ждал удел.

Прошли бы юношества лета:

В нем пыл души бы охладел.

Во многом он бы изменился,

Расстался б с музами, женился,

В деревне, счастлив и рогат,

Носил бы стеганый халат;

Узнал бы жизнь на самом деле,

Подагру б в сорок лет имел,

Пил, ел, скучал, толстел, хирел,

И наконец в своей постеле

Скончался б посреди детей,

Плаксивых баб и лекарей.

И на все это ответом знаменитая пушкинская фраза:

Привычка свыше нам дана:

Замена счастию она.

А вся донжуанская жизнь самого обожаемого Чайковским Пушкина была крайне далека от его мировоззрения. Чайковскому были бесконечно близки эти строки Алексея Константиновича Толстого:

Средь шумного бала, случайно,

В тревоге мирской суеты,

Тебя я увидел, но тайна

Твои покрывала черты.

Лишь очи печально глядели,

А голос так дивно звучал,

Как звон отдаленной свирели,

Как моря играющий вал.

Мне стан твой понравился тонкий

И весь твой задумчивый вид,

А смех твой, и грустный и звонкий,

С тех пор в моем сердце звучит.

В часы одинокие ночи

Люблю я, усталый, прилечь —

Я вижу печальные очи,

Я слышу веселую речь;

И грустно я так засыпаю,

И в грезах неведомых сплю…

Люблю ли тебя – я не знаю,

Но кажется мне, что люблю!

«Тайна… Звон отдаленной свирели… Люблю ли тебя – я не знаю, / Но кажется мне, что люблю!» Лучше так, чем «привычка свыше», чем бессмысленная жизнь без любви Лариных. Смерть избавляет Ленского от банального пути.

Душно! Чем ближе к концу романа, тем более невыносимо становится жить в этом мире. Но поэт обязан выжить!

Именно об этом говорит Пушкин в потрясающем по силе, по страсти окончании шестой главы:

А ты, младое вдохновенье,

Волнуй мое воображенье,

Дремоту сердца оживляй,

В мой угол чаще прилетай,

Не дай остыть душе поэта,

Ожесточиться, очерстветь,

И наконец окаменеть

В мертвящем упоенье света,

В сем омуте, где с вами я

Купаюсь, милые друзья!

Глава пятая

Что скрыто в образе Татьяны

1

Обратимся вновь к образу Татьяны и вспомним ее сон. Описанное в нем ассоциируется с Вальпургиевой ночью.

XI

И снится чудный сон Татьяне.

Ей снится, будто бы она

Идет по снеговой поляне,

Печальной мглой окружена;

В сугробах снежных перед нею

Шумит, клубит волной своею

Кипучий, темный и седой

Поток, не скованный зимой;

Две жердочки, склеены льдиной,

Дрожащий, гибельный мосток,

Положены через поток;

И пред шумящею пучиной,

Недоумения полна,

Остановилася она.

XII

Как на досадную разлуку,

Татьяна ропщет на ручей;

Не видит никого, кто руку

С той стороны подал бы ей;

Но вдруг сугроб зашевелился.

И кто ж из-под него явился?

Большой, взъерошенный медведь;

Татьяна ах! а он реветь,

И лапу с острыми когтями

Ей протянул; она скрепясь

Дрожащей ручкой оперлась

И боязливыми шагами

Перебралась через ручей;

Пошла – и что ж? медведь за ней!

XIII

Она, взглянуть назад не смея,

Поспешный ускоряет шаг;

Но от косматого лакея

Не может убежать никак;

Кряхтя, валит медведь несносный;

Пред ними лес; недвижны сосны

В своей нахмуренной красе;

Отягчены их ветви все

Клоками снега; сквозь вершины

Осин, берез и лип нагих

Сияет луч светил ночных;

Дороги нет; кусты, стремнины

Метелью все занесены,

Глубоко в снег погружены.

XIV

Татьяна в лес; медведь за нею;

Снег рыхлый по колено ей;

То длинный сук ее за шею

Зацепит вдруг, то из ушей

Златые серьги вырвет силой;

То в хрупком снеге с ножки милой

Увязнет мокрый башмачок;

То выронит она платок;

Поднять ей некогда; боится,

Медведя слышит за собой,

И даже трепетной рукой

Одежды край поднять стыдится;

Она бежит, он всё вослед,

И сил уже бежать ей нет.

XV

Упала в снег; медведь проворно

Ее хватает и несет;

Она бесчувственно-покорна,

Не шевельнется, не дохнет;

Он мчит ее лесной дорогой;

Вдруг меж дерев шалаш убогой;

Кругом все глушь; отвсюду он

Пустынным снегом занесен,

И ярко светится окошко,

И в шалаше и крик и шум;

Медведь промолвил: «Здесь мой кум:

Погрейся у него немножко!»

И в сени прямо он идет

И на порог ее кладет.

XVI

Опомнилась, глядит Татьяна:

Медведя нет; она в сенях;

За дверью крик и звон стакана,

Как на больших похоронах;

Не видя тут ни капли толку,

Глядит она тихонько в щелку,

И что же видит?.. за столом

Сидят чудовища кругом:

Один в рогах с собачьей мордой,

Другой с петушьей головой,

Здесь ведьма с козьей бородой,

Тут остов чопорный и гордый,

Там карла с хвостиком, а вот

Полужуравль и полукот.

XVII

Еще страшней, еще чуднее:

Вот рак верхом на пауке,

Вот череп на гусиной шее

Вертится в красном колпаке,

Вот мельница вприсядку пляшет

И крыльями трещит и машет;

Лай, хохот, пенье, свист и хлоп,

Людская молвь и конский топ!

Но что подумала Татьяна,

Когда узнала меж гостей

Того, кто мил и страшен ей,

Героя нашего романа!

Онегин за столом сидит

И в дверь украдкою глядит.

XVIII

Он знак подаст – и все хлопочут;

Он пьет – все пьют и все кричат;

Он засмеется – все хохочут;

Нахмурит брови – все молчат;

Он там хозяин, это ясно:

И Тане уж не так ужасно,

И, любопытная, теперь

Немного растворила дверь…

Вдруг ветер дунул, загашая

Огонь светильников ночных;

Смутилась шайка домовых;

Онегин, взорами сверкая,

Из-за стола, гремя, встает;

Все встали; он к дверям идет.

XIX

И страшно ей; и торопливо

Татьяна силится бежать:

Нельзя никак; нетерпеливо

Метаясь, хочет закричать:

Не может; дверь толкнул Евгений:

И взорам адских привидений

Явилась дева; ярый смех

Раздался дико; очи всех,

Копыты, хоботы кривые,

Хвосты хохлатые, клыки,

Усы, кровавы языки,

Рога и пальцы костяные,

Всё указует на нее,

И все кричат: мое! мое!

XX

Мое! – сказал Евгений грозно,

И шайка вся сокрылась вдруг;

Осталася во тьме морозной

Младая дева с ним сам-друг;

Онегин тихо увлекает

Татьяну в угол и слагает

Ее на шаткую скамью

И клонит голову свою

К ней на плечо; вдруг Ольга входит,

За нею Ленский; свет блеснул;

Онегин руку замахнул,

И дико он очами бродит,

И незваных гостей бранит;

Татьяна чуть жива лежит.

XXI

Спор громче, громче; вдруг Евгений

Хватает длинный нож, и вмиг

Повержен Ленский; страшно тени

Сгустились; нестерпимый крик

Раздался… хижина шатнулась…

И Таня в ужасе проснулась…

Глядит, уж в комнате светло;

В окне сквозь мерзлое стекло

Зари багряный луч играет;

Дверь отворилась. Ольга к ней,

Авроры северной алей

И легче ласточки, влетает;

«Ну, говорит, скажи ж ты мне,

Кого ты видела во сне?»

Сон Татьяны

Я неслучайно позволил себе единственный раз процитировать такой большой фрагмент романа. Этот сон напоминает мне картины Иеронима Босха с его невероятным сюрреализмом. Совершенно необычно и потрясающе – запустить такой сон в тишайший мир, в мозг одинокой, тихой, скромной провинциальной Татьяны. Текст абсолютно выпадает из общей стилистики романа.

Ни быта, ни пародии, ни философии, ни сарказма – чистейший фильм ужасов. Зачем же это понадобилось автору? Прежде всего это, вне всякого сомнения, Вальпургиева ночь. У Гёте в «Фаусте» их две – в первой и во второй частях. И они играют огромную роль в структуре гениальной трагедии. Это шабаш ведьм, чудовищ, великая память дохристианской эпохи, эпохи язычества. Вальпургиева ночь появилась в конце VIII века. И то она становилась чуть ли не общественным событием, то в страхе перед церковью пряталась в недоступных местах. С одной стороны, появление Вальпургиевой ночи во сне Татьяны вполне объяснимо. Ведь она, по сути, язычница. «Татьяна верила преданьям простонародной старины», занималась ворожбой:

Татьяна верила преданьям

Простонародной старины,

И снам, и карточным гаданьям,

И предсказаниям луны.

Ее тревожили приметы;

Таинственно ей все предметы

Провозглашали что-нибудь,

Предчувствия теснили грудь.

Жеманный кот, на печке сидя,

Мурлыча, лапкой рыльце мыл:

То несомненный знак ей был,

Что едут гости. Вдруг увидя

Младой двурогий лик луны

На небе с левой стороны,

Она дрожала и бледнела.

Когда ж падучая звезда

По небу темному летела

И рассыпалася, – тогда

В смятенье Таня торопилась,

Пока звезда еще катилась,

Желанье сердца ей шепнуть.

Когда случалось где-нибудь

Ей встретить черного монаха

Иль быстрый заяц меж полей

Перебегал дорогу ей,

Не зная, что начать со страха,

Предчувствий горестных полна,

Ждала несчастья уж она.

Что ж? Тайну прелесть находила

И в самом ужасе она:

Так нас природа сотворила,

К противуречию склонна.

Настали святки. То-то радость!

Гадает ветреная младость,

Которой ничего не жаль,

Перед которой жизни даль

Лежит светла, необозрима;

Гадает старость сквозь очки

У гробовой своей доски,

Все потеряв невозвратимо;

И все равно: надежда им

Лжет детским лепетом своим.

Татьяна, по совету няни

Сбираясь ночью ворожить,

Тихонько приказала в бане

На два прибора стол накрыть;

Но стало страшно вдруг Татьяне…

И я – при мысли о Светлане

Мне стало страшно – так и быть…

С Татьяной нам не ворожить.

Татьяна поясок шелковый

Сняла, разделась и в постель

Легла. Над нею вьется Лель,

А под подушкою пуховой

Девичье зеркало лежит.

Утихло всё. Татьяна спит.

И все главные гадания, как и было принято, на суженого.

2

Одиночество Татьяны и неразборчивое чтение девушки, не получившей хоть сколь-нибудь логичного и последовательного образования и мировоззрения, привели к особенностям ее психики. Отсутствие окружения, общения. В результате страхи, сны. Чтение любимой книги – Мартына Задеки. Отказ Онегина в ответ на ее письмо – признание в любви – катализатор ее дискомфорта. Первые и важные изменения произошли тогда, когда она оказалась в опустевшем имении Онегина. Вначале фетишизм. Особый интерес к его дому, вещам. Второй и последующие приходы – чтение книг из ЕГО библиотеки. Когда Татьяна прочитала всё, что читал Онегин, началось преображение. И главное воздействие – Байрона. В результате – просветление. Поняла, что Онегин не Грандисон, а Чайльд-Гарольд! Тот самый, как и Дон-Жуан, главный герой БАЙРОНИЗМА! Чайльд-Гарольд, его образ – один из великих символов европейской и мировой литературы. Образ сложный, мятущийся, многозначный. Пресытившийся праздной жизнью и рвущийся навстречу боли, страданиям, войнам, смерти. В отличие от сладенького образа Грандисона перед Татьяной открылся титанический образ того, кто является одним из величайших воплощений страждущего человечества. Святой и грешный, безумец и философ. По сути, Пушкин подарил своей Татьяне прозрение. Это прозрение не простое, а мучительно-трудное. Выражаясь современным языком, читая, Татьяна испытала стресс. Не сразу, но для нее стали открываться глубины подлинной литературы. Это нелегко! Но Татьяна проходит через это, как совсем недавно прошла через языческие страхи, безумные сны. Теперь Онегин не Грандисон, он романтический герой, безумный, одинокий, отверженный. Неспособный просто и мирно любить, но влюбленный в мир с его непредсказуемыми бурями и крушениями.

И начинает понемногу

Моя Татьяна понимать

Теперь яснее – слава богу —

Того, по ком она вздыхать

Осуждена судьбою властной:

Чудак печальный и опасный,

Созданье ада иль небес,

Сей ангел, сей надменный бес,

Что ж он? Ужели подражанье,

Ничтожный призрак, иль еще

Москвич в Гарольдовом плаще,

Чужих причуд истолкованье,

Слов модных полный лексикон?..

Уж не пародия ли он?

Но ирония строчки «Москвич в Гарольдовом плаще» – это подсказка Пушкина Татьяне, воплощение тех противоречивых чувств, которые она испытывала, не просто читая, а наблюдая и вчитываясь в те места, которые были отмечены Онегиным. А если учесть, сколько Татьяна пережила к этому времени: и отказ Онегина, и его танцы с Ольгой, сестрой-невестой, и убийство Онегиным жениха Ольги, и замужество Ольги, и ее отъезд…

И это многосложное понимание жизни ее спасло. В Москву приехала не запуганная девочка, а осознавшая значительные вещи и обретшая магическую силу постепенно крепнущего воздействия на окружение. Подсевший к ней Вяземский – символ нового уровня общения. Книги, которые Татьяна прочитала в онегинской библиотеке, изменили ее жизнь.

Если бы в Москву приехала маленькая запуганная Задекой провинциалка, то она не стала бы ни женой князя, ни собеседницей Вяземского. И Онегин не влюбился бы в новый образ. Контраст здесь в том, что Онегин никак не смог бы полюбить ту, которой Татьяна была ДО всех драматических событий. Помните, как реагирует на приход младшей сестры Ольги Татьяна?

Дверь отворилась. Ольга к ней,

Авроры северной алей

И легче ласточки, влетает;

«Ну, говорит, скажи ж ты мне,

Кого ты видела во сне?»

И реакция Татьяны:

Но та, сестры не замечая,

В постеле с книгою лежит,

За листом лист перебирая,

И ничего не говорит.

А вот это «сестры не замечая» заставляет нас… заняться психоанализом.

3

Ни красотой сестры своей,

Ни свежестью ее румяной

Не привлекла б она очей.

Дика, печальна, молчалива,

Как лань лесная боязлива,

Она в семье своей родной

Казалась девочкой чужой.

Она ласкаться не умела

К отцу, ни к матери своей;

Дитя сама, в толпе детей

Играть и прыгать не хотела

И часто целый день одна

Сидела молча у окна.

Детские годы Татьяны

Многие находятся в плену предварительной установки. Но если пронаблюдать развитие ребенка с точки зрения современной психологии, то Пушкин (фактически гениальный психолог, как и Онегин в отношении женщин) описал классический тип… ребенка-аутиста (!!!).

Смелый вывод? Но давайте пройдем шаг за шагом.

Но куклы даже в эти годы

Татьяна в руки не брала;

Про вести города, про моды

Беседы с нею не вела.

И были детские проказы

Ей чужды: страшные рассказы

Зимою в темноте ночей

Пленяли больше сердце ей.

Когда же няня собирала

Для Ольги на широкий луг

Всех маленьких ее подруг,

Она в горелки не играла,

Ей скучен был и звонкий смех,

И шум их ветреных утех.

Из наблюдений ученых-психологов: дети с подобным типом аутизма отличаются «отсутствием способностей к невербальной коммуникации, ограниченной эмпатией по отношению к сверстникам».

Не было нормального детства. Общение с окружением (младшая сестра Ольга, мать Прасковья Ларина, отец Дмитрий Ларин, соседи) сводилось к самым элементарным вопросам и разговорам. Развились страхи.

Реальную жизнь заменили книги. И прежде всего случайные. И не было возможности общаться, выйти из мира своего одиночества.

Она влюблялася в обманы

И Ричардсона и Руссо.

А тут еще (в который раз!) Мартын Задека.

Кульминацией состояния ее психики становится СОН, где среди вурдалаков и других уродов предводителем выступает Онегин. И предвидение – убийство Онегиным Ленского.

Помните письмо Татьяны: «Кончаю, страшно перечесть». Отказ Онегина становится причиной психических потрясений. В московском свете она не воспринимает то, о чем говорят вокруг нее, не только потому, что «они клевещут даже скучно». Это пушкинские разборки со светом. А еще и потому, что в ее одинокой, полной страхов жизни и снах ничего этого не было. Онегина и Ленского отвергли в той провинции, в которую они приехали. Там, где мужья невероятно глупы и убоги, а жены… еще глупее. Когда Татьяна встретилась с Онегиным, то, даже если бы очень хотела пообщаться, не смогла бы. Можно даже констатировать форму аутизма Татьяны – синдром Аспергера. Татьяна, как и все аспергеры, сконцентрирована на определенной сфере. Только книги. Мир фантазии и вымысла. А реальный социум она не понимает и не принимает. И письмо к Онегину написано не потому, что она поняла, какой он, Онегин, богатая и глубокая личность, а потому, что он оказался в сфере ее книжных интересов. Появилась ассоциация с героем романа Ричардсона Грандисоном. То есть Онегин стал ожившим героем ее книг.

Перед нами гениально описанная Пушкиным литературная игра. И задолго до изучения аутизма, и уж совсем задолго до открытия синдрома Аспергера – потрясающее открытие психолога Пушкина.

Вот еще одно интуитивно-гениальное описание этой формы аутизма – одиночество, единение с природой, ожидание восхода солнца в темноте:

Она любила на балконе

Предупреждать зари восход,

Когда на бледном небосклоне

Звезд исчезает хоровод,

И тихо край земли светлеет,

И, вестник утра, ветер веет,

И всходит постепенно день.

Зимой, когда ночная тень

Полмиром доле обладает,

И доле в праздной тишине,

При отуманенной луне,

Восток ленивый почивает,

В привычный час пробуждена,

Вставала при свечах она.

Из наблюдений за аутистами:

«детям-аутистам бывает сложнее уснуть, они могут часто просыпаться среди ночи и ранним утром».

Еще раз выделяю:

И были детские проказы

Ей чужды: страшные рассказы

Зимою в темноте ночей

Пленяли больше сердце ей.

И еще раз:

Дика, печальна, молчалива,

Как лань лесная боязлива,

Она в семье своей родной

Казалась девочкой чужой.

Из наблюдения за аутистами:

«ослабление эмоциональной реакции на близких, вплоть до полного их игнорирования».

И еще:

И часто целый день одна

Сидела молча у окна.

Или:

Она ласкаться не умела.

Думаю, многие сейчас возмутятся. Превратить Татьяну в психически больного человека?! Ну есть же пределы!

И тем не менее мы можем наблюдать немало потрясающих моментов, которые Пушкин подсмотрел у Татьяны. Все это НАСТОЛЬКО невероятно, что невольно задумываешься о диктовке Пушкину действий, которые должна произвести Татьяна. Вот реакция Татьяны на приезд Онегина, которого она ТАК ждала после своего письма. Помните? «Бледна, как тень, с утра одета». Значит, понимает, лучше сказать – предчувствует, что вместо ответного письма он приедет собственной персоной!

Вот что пишут исследователи о некоторых моментах реакции аспергеров (в данном случае один из них описывает свое состояние во время стресса):

«Создается впечатление, что все вокруг становится интенсивным и резко выраженным. Я теряю над собой контроль, а моим телом руководит кто-то другой, отключая разумные мысли и доводы. Кровь пульсирует в голове. Я не могу с этим справиться, хотя где-то в глубине небольшая часть меня понимает, что происходит что-то неправильное. Хочет это прекратить, но не может.

В моей голове появляется напряжение, от которого хочется избавиться. Появляется ощущение, что нахожусь в западне. Во мне скапливается слишком много эмоций, от которых нужно бежать. Вокруг все становится слишком четким (курсив мой. – М. К.).

Вот реакция Татьяны на приезд человека, которого она так ждала:

И между тем душа в ней ныла,

И слез был полон томный взор.

Вдруг топот!.. кровь ее застыла.

Вот ближе! скачут… и на двор

Евгений! «Ах!» – и легче тени

Татьяна прыг в другие сени,

С крыльца на двор, и прямо в сад,

Летит, летит; взглянуть назад

Не смеет; мигом обежала

Куртины, мостики, лужок,

Аллею к озеру, лесок,

Кусты сирен переломала,

По цветникам летя к ручью.

И, задыхаясь, на скамью

Упала…

«Здесь он! здесь Евгений!

О боже! что подумал он!»

В ней сердце, полное мучений,

Хранит надежды темный сон;

Она дрожит и жаром пышет,

И ждет: нейдет ли? Но не слышит.

Ждала Татьяна с нетерпеньем,

Чтоб трепет сердца в ней затих,

Чтобы прошло ланит пыланье.

Но в персях то же трепетанье,

И не проходит жар ланит,

Но ярче, ярче лишь горит…

(курсив мой. – М. К.)

Так бы и не встретилась с Онегиным. Но… буквально наткнулась! Этой строфой заканчивается третья глава (!!!). Помните? Мы говорили об окончании очередной серии? Теперь ждите, читатели! Полгода или… год.

Но наконец она вздохнула

И встала со скамьи своей;

Пошла, но только повернула

В аллею, прямо перед ней,

Блистая взорами, Евгений

Стоит подобно грозной тени,

И, как огнем обожжена,

Остановилася она.

Но следствия нежданной встречи

Сегодня, милые друзья,

Пересказать не в силах я;

Мне должно после долгой речи

И погулять и отдохнуть:

Докончу после как-нибудь.

Вот так, «милые друзья»! И даже иронизирует Александр Сергеевич! Чтобы не сказать больше: издевается над чувствами читателей. Сильнейший психологический ход! Вот уж будут ждать!!! Интернета нет, друзья не разболтают, ибо сами не знают. (Знал ли в этот момент сам автор? Как по мне, если бы точно знал, то писал бы сразу дальше. Увлекся бы!) А здесь… каждое слово издевка: «пересказать не в силах я», «должно и погулять и отдохнуть». И совсем уже ни в какие рамки: «Докончу после как-нибудь» (курсив мой. – М. К.).

Но вернемся к нашей чудной аспи (так ласково называют врачи между собой пациентов с синдромом аспергера).

А каково состояние Татьяны сразу после написания письма?

Татьяна то вздохнет, то охнет;

Письмо дрожит в ее руке;

Облатка розовая сохнет

(кружок с клеем, которым запечатывали конверты)

На воспаленном языке.

К плечу головушкой склонилась,

Сорочка легкая спустилась

С ее прелестного плеча…

(курсив мой. – М. К.)

Теперь, дорогие читатели, успокою вас и ваше возмущение.

«У детей с синдромом Аспергера с возрастом симптомы уменьшаются; до 20 % детей, став взрослыми, уже не удовлетворяют критериям синдрома».

Это и произошло с Татьяной, когда она, во-первых, пережила все, что произошло в романе после встречи с Онегиным (отказ Онегина, именины Татьяны, все танцы Онегина с ее сестрой, у которой через две недели должна была состояться свадьба с другим, смерть Ленского, отъезд Онегина, замужество и отъезд Ольги), а во-вторых, стала читать книги в библиотеке в имении Онегина, куда она повадилась приходить постоянно. Поскольку в книгах смысл ее жизни, то переменился и взгляд Татьяны на мир.

Ну и, в-третьих, она переехала в Москву и попала из провинции в светское общество. Теперь наша Татьяна окружена массой людей. Она попадает в высший свет, выходит замуж за выдающегося военного и государственного деятеля, князя-генерала. Их семья приближена ко двору. Помните, Татьяна говорит Онегину: «нас… ласкает двор»?

И самое главное. Синдром Аспергера во многих случаях оказывается не болезнью, а ИНАКОВОСТЬЮ. И совершенно понятно, что случилось с генералом, который в нее – ангела – влюбился. Все, что врачи воспринимают как проблемы, ее будущий муж воспринял как инаковость.

Перечислив ниже имена людей с этим синдромом, полагаю, сниму все негативы по отношению к смелости моих утверждений.

Выдающийся британский клинический психолог, профессор Кембриджского университета, директор Центра по исследованиям аутизма и действительный член Тринити-колледжа сэр Саймон Филипп Барон-Коэн написал:

«В социальном мире нет большой пользы от зоркости к деталям, но в мирах математики, вычислений, каталогизирования, музыки, лингвистики, инженерии и науки такая зоркость к деталям может превратить провал в успех».

В случае с Татьяной Лариной это соответствует описанию на сто процентов. Изменения облика Татьяны, которые описывает Пушкин, невероятны. И это делает роман в стихах не только романом критическим, сатирическим, пародийным, бытовым, романтическим, реалистическим, но и интуитивно-научным.

Вот небольшой и далеко не полный список носителей синдрома Аспергера. Он может быть продолжен до бесконечности.

• Чарльз Дарвин

• Альберт Эйнштейн

• Никола Тесла

• Исаак Ньютон

• Стивен Спилберг

• Вуди Аллен

• Стэнли Кубрик

• Сид Баррет

• Вольфганг Амадей Моцарт

• Людвиг ван Бетховен

• Льюис Кэрролл

• Гленн Гульд

• Микеланджело

• Айзек Азимов

• Эмили Дикинсон

• Авраам Линкольн

Четыре великих ученых.

Три великих кинорежиссера.

Создатель, пожалуй, самой удивительной и всемирно знаменитой музыкальной группы Pink Floyd.

Два величайших композитора.

Гениальный пианист.

Величайший художник и скульптор Ренессанса.

Бесконечно любимый миллионами писатель-фантаст.

Неповторимая американская поэтесса.

Президент Америки, освободитель страны от рабства, национальный герой.

Так что наша Татьяна попала в самую приличную компанию.

Думаю, достаточно убедительно!!!

И самое удивительное (за 150 лет до научного описания аутизма и его разновидности – синдрома Аспергера) – интуитивное чувство гениального Пушкина. Полагаю, что мое рассуждение о героине романа А.С. Пушкина нисколько не принизило образ его и нашей всеобщей героини и любимицы – Татьяны Лариной. И, пожалуй, еще более удивила интуиция гениального создателя образа Татьяны.

Глава шестая

Ольга, или К чему приводит пожатие руки

1

Когда-то Мандельштам в своем «Разговоре о Данте» написал, что для глубокого понимания структуры «Божественной комедии» ему понадобилась особая наука – кристаллография.

Цитирую гениальную мысль Мандельштама:

«Вникая по мере сил в структуру Divina Commedia, я прихожу к выводу, что вся поэма представляет собой одну-единственную, единую и недробимую строфу. Вернее – не строфу, а кристаллографическую фигуру, то есть тело. Поэму насквозь пронзает безостановочная, формообразующая тяга. Она есть строжайшее стереометрическое тело, одно сплошное развитие кристаллографической темы. Немыслимо объять глазом или наглядно себе вообразить этот чудовищный по своей правильности тринадцатитысячегранник. Отсутствие у меня сколько-нибудь ясных сведений по кристаллографии – обычное в моем кругу невежество в этой области, как и во многих других, – лишает меня наслаждения постигнуть истинную структуру Divina Commedia, но такова удивительная стимулирующая сила Данте, что он пробудил во мне конкретный интерес к кристаллографии, и в качестве благодарного читателя – lettore – я постараюсь его удовлетворить…»

И еще:

«Поэзия, завидуй кристаллографии, кусай ногти в гневе и бессилии! Ведь признано же, что математические комбинации, необходимые для кристаллообразования, невыводимы из пространства трех измерений. Тебе же отказывают в элементарном уважении, которым пользуется любой кусок горного хрусталя!»

Мандельштам утверждает, что развитие «Божественной комедии» происходит не в форме ленточного глиста, а в форме наращивания кристаллов. То есть из центра поэмы к ее окраинам. Это непросто понять логически, но можно понять интуитивно. Особенно тем, кто возьмется читать «Божественную комедию» Данте.

Мне эта идея очень помогла при чтении «Евгения Онегина». Если центром композиции и драматической кульминацией, разведшей всех героев романа в разные стороны, считать ситуацию в доме у Лариных (танцы Ольги не с женихом, а с Онегиным, следствием чего явилась дуэль, смерть Ленского, замужество и отъезд Ольги с уланом, отъезд Татьяны в Москву, а Онегина на годы путешествий), то мне пришлось пытаться понять причину такого поведения Ольги. Онегин сам объясняет свое поведение. Цель – позлить Ленского за то, что он привез Онегина в этот бредовый, скучный мир. Легкая, беззлобная шутка (так видит ситуацию не подозревающий о последствиях Онегин). А вот для объяснения поведения Ольги мне пришлось применить метод Мандельштама – отправиться в разные стороны от центра. Туда, где Ленский ухаживает за своей невестой (без пяти минут женой) Ольгой (уже совсем скоро свадьба).

Час от часу плененный боле

Красами Ольги молодой,

Владимир сладостной неволе

Предался полною душой.

Он вечно с ней. В ее покое

Они сидят в потемках двое;

Они в саду, рука с рукой,

Гуляют утренней порой;

И что ж? Любовью упоенный,

В смятенье нежного стыда,

Он только смеет иногда,

Улыбкой Ольги ободренный,

Развитым локоном играть

Иль край одежды целовать.

(Курсив мой. – М. К.)

Ясно? Или не всем и не всё? Ленский ведет себя с невестой не как со своей любимой, чувственной, судя по мгновенному влюблению Ольги в улана, темпераментной девушкой, а как с охраняемым ребенком. Хорошо это или плохо – нам не судить. Но дальше Пушкин пишет о поведении Ленского по отношению к невесте уже совсем иронично:

Он иногда читает Оле

Нравоучительный роман,

В котором автор знает боле

Природу, чем Шатобриан,

А между тем две, три страницы

(Пустые бредни, небылицы,

Опасные для сердца дев)

Он пропускает, покраснев.

Что скажете? Все ясно? Не целует, не только не ведет чувственных разговоров, не предпринимает чувственных прикосновений, но еще и пропускает страницы книги, которую вслух читает невесте, чтобы не задеть ее нравственность. Кого же он формирует из своей невесты?

Поцелуй, обними, нарочно с особым выражением прочти в книге именно места, «опасные для сердца дев». Куда там, он еще и краснеет! Придется Ольге, когда Ленский уедет, прочитать пропущенные страницы. Не знаю, как вы, но я чувствую, что Пушкин ИРОНИЗИРУЕТ над поведением жениха. Да и кому, как не Пушкину, сердцееду, познавшему «науку страсти нежной» на высочайшем уровне (чего греха таить, на САМОМ ВЫСОКОМ, ДОНЖУАНСКОМ!), шутить над поведением жениха с невестой за (тогда еще не две, а, скажем, три недели до свадьбы). Уверен, что Оленьку не могло не раздражать такое поведение любимого («Он что, меня за ребенка считает?» Скучно!!!). А если вспомнить еще одну форму времяпровождения влюбленных:

Уединясь от всех далеко,

Они над шахматной доской,

На стол облокотясь, порой

Сидят, задумавшись глубоко,

И Ленский пешкою ладью

Берет в рассеянье свою.

Уединились… далеко… и… играют в шахматы!!! Чудесная игра! Но… зачем уединяться? Да еще «далеко»?

Ясно, что Александр Сергеевич крайне пародийно показывает поведение Ленского в любви! Представляю, как, когда появляется Ленский, Ольга иронизирует про себя: «Приехал цензор – чтец романов». Или: «Приехал шахматист. Опять уединимся “далеко” и играть будем в шахматы».

Но… подождите! Ведь Ленский поэт! Может быть, в стихах? Стихи-то созданы для выражения ЛЮБВИ?

Не мадригалы Ленский пишет

В альбоме Ольги молодой;

Его перо любовью дышит,

Не хладно блещет остротой;

Что ни заметит, ни услышит

Об Ольге, он про то и пишет.

Не мадригалы. То есть не признания в любви.

Так и хочется пошутить! Увидел Ольгу около елочки, пишет: «В лесу родилась елочка».

А ведь Онегину Ленский хвалится роскошными формами Ольги. Помните? Онегин спрашивает за бутылкой вина, а Ленский отвечает:

«Ну, что соседки? Что Татьяна?

Что Ольга резвая твоя?»

– Налей еще мне полстакана…

Довольно, милый… Вся семья

Здорова; кланяться велели.

Ах, милый, как похорошели

У Ольги плечи, что за грудь!

(Курсив мой. – М. К.)

Ай да Пушкин! Величайший шутник и забавник! Все-то Ленский видит! Сам виноват! Исходя из фраз Ленского в беседе с Онегиным (налей еще полстакана, а затем – про Ольгины плечи и Ольгину грудь), подаренных ему Пушкиным, Ленский здесь вполне реальный молодой человек. Причем – очень неожиданно!!! Ни до, ни после подобного не было и не будет. А зачем это Пушкину? Ведь вполне мог пропустить такое приземление Ленского! Нет! Он и здесь хотел подчеркнуть неестественность поведения живого и чувственного молодого человека с невестой. Прямо первое в русской литературе поклонение «прекрасной даме» (у которой, правда, неожиданно появляются все признаки плоти).

А вот как подходит к концу четвертая глава романа.

Он весел был. Чрез две недели

Назначен был счастливый срок.

И тайна брачныя постели,

И сладостной любви венок

Его восторгов ожидали.

Гимена хлопоты, печали,

(Гимен, Гименей – бог брака)

Зевоты хладная чреда

Ему не снились никогда.

Меж тем как мы, враги Гимена,

В домашней жизни зрим один

Ряд утомительных картин,

Роман во вкусе Лафонтена…

Мой бедный Ленский, сердцем он

Для оной жизни был рожден.

А вот и ответ на вопрос. Поэзия, «темная и вялая», с «нечто и туманна даль», – это только образ, своего рода поэтическое притворство. Подобное в истории гениев русской литературы произойдет с Александром Блоком в его обожествлении невесты, а потом жены Любови Дмитриевны Менделеевой. Но это другая история. Вернемся к Ленскому и Ольге и продолжим наше исследование.

2

Необольщенная, нецелованная, неразбуженная Ольга попадает в «лапы» опытного донжуана Онегина, который обладает всеми знаниями, методами, тонкостями «науки страсти нежной».

Следим за текстом очень внимательно! Пушкин, кажется, предельно сдержан. Но… внимание! По методу Мандельштама читаем, что сделал, танцуя первый танец с Ольгой, Онегин:

Онегин с Ольгою пошел;

Ведет ее, скользя небрежно,

И, наклонясь, ей шепчет нежно

Какой-то пошлый мадригал,

И руку жмет – и запылал

В ее лице самолюбивом

Румянец ярче.

Не просто мадригал – признание в любви, а ПОШЛЫЙ МАДРИГАЛ!

Все! Вся воспитательная работа Ленского насмарку. Но если бы только это! РУКУ ЖМЕТ! Теперь конец!

Вспомним другой эпизод. Из «Графа Нулина».

Муж уезжает на охоту:

Вот мужу подвели коня;

Он холку хвать и в стремя ногу,

Кричит жене: не жди меня!

И выезжает на дорогу.

Жена остается одна.

А что же делает супруга

Одна в отсутствии супруга?

Скучает! Виной полученное образование.

(Ах! Я забыл ей имя дать.

Муж просто звал ее: Наташа,

Но мы – мы будем называть:

Наталья Павловна) к несчастью,

Наталья Павловна совсем

Своей хозяйственною частью

Не занималася; затем,

Что не в отеческом законе

Она воспитана была,

А в благородном пансионе

У эмигрантки Фальбала.

Так что же делать? Чем заняться? Скука!

Да нет!

Она сидит перед окном.

Пред ней открыт четвертый том

Сентиментального романа:

Любовь Элизы и Армана,

Иль переписка двух семей.

Роман классической, старинный,

Отменно длинный, длинный, длинный,

Нравоучительный и чинный,

Без романтических затей.

Наталья Павловна сначала

Его внимательно читала,

Но скоро как-то развлеклась

Перед окном возникшей дракой

Козла с дворовою собакой

И ею тихо занялась.

Ох, какая чудесная связь между Татьяной и Натальей Павловной.

Только Татьяна своими книгами ЖИВЕТ, а Наталья Павловна с ними мучается. И вот занятие: драка «козла с дворовою собакой».

И среди этого мрака и тоски… «вдруг колокольчик зазвенел».

Подробности опускаю. Это чудо стоит не только читать, но и знать наизусть. Вдруг тоска нападет, а «Графа Нулина» под рукой нет. И компьютера нет. Ни айпада, ни айфона! Бывает? Но предположим!

Граф Нулин из чужих краев,

Где промотал он в вихре моды

Свои грядущие доходы.

Себя казать, как чудный зверь,

В Петрополь едет он теперь

С запасом фраков и жилетов,

Шляп, вееров, плащей, корсетов,

Булавок, запонок, лорнетов,

Цветных платков, чулков а jour,

С ужасной книжкою Гизота,

С тетрадью злых карикатур,

С романом новым Вальтер Скотта,

С bon-mots парижского двора,

С последней песней Беранжера,

С мотивами Россини, Пера,

Et cetera, et cetera.

Вот это везение для скучающей Натальи Павловны!!!

Идут за стол. Вот он садится,

К ней подвигает свой прибор

И начинает разговор,

Святую Русь бранит, дивится,

Как можно жить в ее снегах,

Жалеет о Париже страх…

«А что театр?» – О! сиротеет,

C’est bien mauvais, ca fait pitie.

Тальма совсем оглох, слабеет,

И мамзель Марс – увы! стареет…

Зато Потье, le grand Potier!

Он славу прежнюю в народе

Доныне поддержал один.

«Какой писатель нынче в моде?»

– Все d’Arlincourt и Ламартин. —

«У нас им также подражают».

– Нет? право? так у нас умы

Уж развиваться начинают?

Дай бог, чтоб просветились мы! —

«Как тальи носят?» – Очень низко,

Почти до… вот по этих пор.

Позвольте видеть ваш убор…

Так: рюши, банты…. здесь узор…

Всё это к моде очень близко. —

«Мы получаем Телеграф».

– Ага! Хотите ли послушать

Прелестный водевиль? – И граф

Поет. «Да, граф, извольте ж кушать».

– Я сыт и так…

Изо стола

Встают. Хозяйка молодая

Черезвычайно весела.

Граф, о Париже забывая,

Дивится: как она мила!

Проходит вечер неприметно;

Граф сам не свой. Хозяйки взор

То выражается приветно,

То вдруг потуплен безответно…

Глядишь – и полночь вдруг на двор.

Давно храпит слуга в передней,

Давно поет петух соседний,

В чугунну доску сторож бьет;

В гостиной свечки догорели.

Наталья Павловна встает:

«Пора, прощайте: ждут постели.

Приятный сон»… С досадой встав,

Полувлюбленный, нежный граф

Целует руку ей – и что же?

Куда кокетство не ведет?

Проказница – прости ей, боже! —

Тихонько графу руку жмет.

(курсив мой. – М. К.)

Вот оно!!! Проказница… жмет руку! Представляете? Ужас!

Расходятся по комнатам. По разным. Пора спать! Ничего не поделаешь! МОРАЛЬ!!!

Но… руку-то… жмет…

Граф у себя в спальне.

Его тревожит; мыслит он:

«Неужто вправду я влюблен?

Что, если можно?.. вот забавно!

Однако ж это было б славно.

Я, кажется, хозяйке мил» —

И Нулин свечку погасил.

Несносный жар его объемлет,

Не спится графу. Бес не дремлет

И дразнит грешною мечтой

В нем чувства. Пылкой наш герой

Воображает очень живо

Хозяйки взор красноречивый,

Довольно круглый, полный стан,

Приятный голос, прямо женской,

Лица румянец деревенской —

Здоровье краше всех румян.

Он помнит кончик ножки нежной,

Он помнит: точно, точно так!

Она ему рукой небрежной

Пожала руку; он дурак,

Он должен бы остаться с нею —

Ловить минутную затею.

Но время не ушло. Теперь

Отворена конечно дверь…

И тотчас, на плеча накинув

Свой пестрый шелковый халат

И стул в потемках опрокинув,

В надежде сладостных наград,

К Лукреции Тарквиний новый

Отправился на все готовый.

(курсив мой. – М. К.)

Дальше не обсуждаем. Только… тем, кто не читал или забыл (потому что давно читал), горячо рекомендую!!! Все дальнейшее не так просто!!!

И такую параллель я провел только из-за жеста сжатой руки! Но зато теперь ясно, что сделал Онегин с Ольгой.

А использовал он только два вида оружия из своего богатейшего арсенала!

И, наклонясь, ей шепчет нежно

Какой-то пошлый мадригал,

И руку жмет…

Достаточно! Все полетело! Это вам не игра в шахматы! И не локон, которого «развратник» Ленский касался! И теперь… какой там Ленский! Вот мужчина, который видит во мне взрослую женщину (каковой хотели и по сей день хотят выглядеть все девушки-подростки). Ну или почти все! Но Ольга точно хочет! Без пяти минут жена. Как она вообще выдержала такие ухаживания!

Вот вам и ответ на вопрос, на что способна девушка, в которой признали взрослую. Месть тому, кто не признавал, кто постоянно обижал. Все танцы с Онегиным! Онегин мстит Ленскому шутя, а Ольга мстит Ленскому серьезно.

Такая вышла история. И кто бы мог подумать, во что это выльется!

3

Вы скажете теперь, что я совсем несерьезен. Правильно!!! К этому выводу я и хотел вас привести. Все взаимоотношения четырех героев чаще всего нелогичны и несерьезны. Почему? Да потому что роман не совсем о них! Он о России! И даже через них о России! О нравах! О дорогах, по которым они едут, о людях, с которыми они сталкиваются!

Смерть Ленского

Роман-предупреждение. Нельзя так жить!

Стоп, скажете вы. Дуэль, смерть Ленского. Это тоже несерьезно?

Да, и дуэль ТОЖЕ несерьезно. Онегин никого не убивал. Потому что никого не было. Кроме фантомного образа того, кто в 17 лет приехал из «тумана», из Гёттингена, пел «и нечто, и туманну даль» с Кантом в голове, кто полюбил глупую пустышку, кто вызвал на дуэль и… похоронен непонятно в какой стране (только не в России).

Зачем Онегин выстрелил и убил Ленского?

Онегин убил не Ленского. Он убил плохую поэзию. Которая была самым большим врагом создателя романа. «Темную и вялую» (что романтизмом мы зовем). «Паду ли я, стрелой пронзенный». Какой стрелой? Стрелялись-то из пистолетов! Умру ли я или не умру, «стрелой пронзенный». «Всё благо» (???). Романтический штамп! Все штампы! Ненавистные Пушкину больше, чем царь – «всемирный щеголь, враг труда» и поп – «толоконный лоб».

Он, Пушкин, пел «тайную свободу»! А мы «вослед»:

Пушкин! Тайную свободу

Пели мы вослед тебе!

Дай нам руку в непогоду,

Помоги в немой борьбе!

(А. Блок «Пушкинскому дому»)

И во имя этой свободы он готов был на всё! И даже на символическое убийство своего внешне безобидного героя!!! Символическое! Ибо все четверо в той или иной степени – символы.

Друзья!

Если вы будете ТАК любить и писать ТАКИЕ стихи, как Ленский, вас убьют!

Если вы будете вовремя читать не глубокие и умные книги, а лишь подсунутые вам пронырливыми купцами подделки, то в будущем выйдете замуж за нелюбимого, немолодого. И будете ему верны, ибо «отданы навеки»! Как Татьяна.

Если вы не распознаете вовремя своей любви, вы останетесь без нее, как Онегин.

Если вы не будете читать глубокие и умные книги и будете «кругла, красна лицом», «как эта глупая луна», не будете читать вообще, ни стихи, ни прозу, то потеряете поэта, которого вы так и не поняли, и выйдете замуж за улана. Как Ольга. А впрочем, лучше всех устроилась именно Ольга! Теперь будет военной женой. И стихов ей никто читать не будет! Про «нечто и туманну даль». И про ЖИТЬ ИЛИ УМЕРЕТЬ, «всё благо».

Но подумайте о стране! Дальше рассуждать не стану! Сами!

Перечитывайте «Онегина»! Постоянно! Воспримите роман в стихах на глубоком и серьезном уровне! С хорошим чувством юмора! И построите другую страну. Без Скотининых и Фляновых, Петушковых и Буяновых, Гвоздиных и нищих мужиков, убогих учителей, которые учат «чему-нибудь и как-нибудь», без «кокеток богомольных», без «холопов добровольных», без «московских кузин» и «гвардии сержантов»! Иначе будете строить плохие дороги и вами овладеет губительная бессонница из-за «клопов и блох».

Вот какая великая книга. И если ее не будут читать, то никто не напишет другой такой современнейшей и крайне важной книги. А если не скоро напишут, то, возможно, будет уже поздно!

Приложение

Этюды

Этюд первый

Осенний

Проверьте себя! Читаем!

Это 40-я строфа четвертой главы:

Но наше северное лето,

Карикатура южных зим,

Мелькнет и нет: известно это,

Хоть мы признаться не хотим…

Я поставил многоточие. Кто может продолжить? Не помните?

Весь парадокс в том, что прекрасно помните. Удивитесь.

Но наше северное лето,

Карикатура южных зим,

Мелькнет и нет: известно это,

Хоть мы признаться не хотим.

Уж небо осенью дышало,

Уж реже солнышко блистало,

Короче становился день,

Лесов таинственная сень

С печальным шумом обнажалась,

Ложился на поля туман,

Гусей крикливых караван

Тянулся к югу: приближалась

Довольно скучная пора;

Стоял ноябрь уж у двора.

Просто эта строфа была обязательной для чтения в классе наизусть. На оценку.

Но… одна деталь. Строфа начиналась не сначала. Дело в том, что эта строфа имеет куда более глубокий смысл, чем разговор об осенней печали. Часто осенью Пушкин провожал своих друзей за границу. Он сопровождал их до Кронштадта. А потом возвращался домой. Многие уезжали осенью для того, чтобы продлить лето. Пушкин сделать этого не мог. Он был… невыездной. Высочайшим повелением поэту было запрещено покидать Россию. Поэт любил золотую осень. «Пышное природы увяданье, / В багрец и золото одетые леса».

Но это сентябрь и пол-октября. Потом краски жухнут, наступает депрессивная пора. Представьте себе: друзья в теплых странах, на юге Франции, в «тепловом кусте» Германии (Баден-Баден), в не раз воспетой Пушкиным Испании, в его любимой вечнозеленой Италии.

А Пушкин был, как его впоследствии называли, «узник России». Вот так мы читаем у него строфу с описанием осеннего пейзажа, не зная о том, что в ней скрыта предноябрьская тоска поэта. Прочитайте строфу целиком и поймете, о чем я. И почувствуете не просто описание поздней осени, но и серьезную депрессию человека, лишенного элементарных прав и свобод.

Этюд второй

Об одном эпизодическом герое

Удивительный роман. О родителях главных героев или немного, или полное молчание. А о таких эпизодических участниках, как няня или Зарецкий, порой бесконечно много. Зарецкий, который появляется в романе в качестве секунданта на дуэли, удостоился целых пяти строф:

Вперед, вперед, моя исторья!

Лицо нас новое зовет.

В пяти верстах от Красногорья,

Деревни Ленского, живет

И здравствует еще доныне

В философической пустыне

Зарецкий, некогда буян,

Картежной шайки атаман,

Глава повес, трибун трактирный,

Теперь же добрый и простой

Отец семейства холостой,

Надежный друг, помещик мирный

И даже честный человек:

Так исправляется наш век!

Бывало, льстивый голос света

В нем злую храбрость выхвалял:

Он, правда, в туз из пистолета

В пяти саженях попадал,

И то сказать, что и в сраженье

Раз в настоящем упоенье

Он отличился, смело в грязь

С коня калмыцкого свалясь,

Как зюзя пьяный, и французам

Достался в плен: драгой залог!

Новейший Регул, чести бог,

Готовый вновь предаться узам,

Чтоб каждым утром у Вери

В долг осушать бутылки три.

Бывало, он трунил забавно,

Умел морочить дурака

И умного дурачить славно,

Иль явно, иль исподтишка,

Хоть и ему иные штуки

Не проходили без науки,

Хоть иногда и сам впросак

Он попадался, как простак.

Умел он весело поспорить,

Остро и тупо отвечать,

Порой расчетливо смолчать,

Порой расчетливо повздорить,

Друзей поссорить молодых

И на барьер поставить их,

Иль помириться их заставить

Дабы позавтракать втроем,

И после тайно обесславить

Веселой шуткою, враньем.

Sed alia tempora! Удалость

(Как сон любви, другая шалость)

Проходит с юностью живой.

Как я сказал, Зарецкий мой,

Под сень черемух и акаций

От бурь укрывшись наконец,

Живет, как истинный мудрец,

Капусту садит, как Гораций,

Разводит уток и гусей

И учит азбуке детей.

Он был не глуп; и мой Евгений,

Не уважая сердца в нем,

Любил и дух его суждений,

И здравый толк о том о сем.

Он с удовольствием, бывало,

Видался с ним, и так нимало

Поутру не был удивлен,

Когда его увидел он.

Тот после первого привета,

Прервав начатый разговор,

Онегину, осклабя взор,

Вручил записку от поэта.

К окну Онегин подошел

И про себя ее прочел.

И далее…

То был приятный, благородный,

Короткий вызов, иль картель:

Учтиво, с ясностью холодной

Звал друга Ленский на дуэль.

Онегин с первого движенья,

К послу такого порученья

Оборотясь, без лишних слов

Сказал, что он всегда готов.

Зарецкий встал без объяснений;

Остаться доле не хотел,

Имея дома много дел,

И тотчас вышел; но Евгений

Наедине с своей душой

Был недоволен сам собой.

И вот, наконец, место эпизода в романе! Он, Зарецкий, представитель неписаного кодекса, его участие определило тот факт, что Онегин не отказался от дуэли. По крайней мере, объяснение Онегина логически выглядит так:

К тому ж – он мыслит – в это дело

Вмешался старый дуэлист;

Он зол, он сплетник, он речист…

Конечно, быть должно презренье

Ценой его забавных слов,

Но шепот, хохотня глупцов…»

И вот общественное мненье!

Пружина чести, наш кумир!

И вот на чем вертится мир!

Зарецкому Пушкин уделяет столько внимания, во-первых, потому, что его существование в романе объясняет причину СОСТОЯВШЕЙСЯ дуэли больше, чем поведение ее участников – Онегина и Ленского. Дуэль между друзьями не должна была состояться, если бы не Зарецкий! Опять зловещая тень страны, которая главный герой романа. И ее, страны, герои попадают в те обстоятельства, которые диктуются со стороны, свыше. Всей системой света, нравов и заблуждений.

Во-вторых, Зарецкий более историчен, чем главные герои. Он не из «Германии туманной», не из патриархально-провинциальной семьи, не питерский денди.

Он плоть от плоти и кровь от крови российской истории. И также символ общественного мнения. Вот вам и эпизод!!!

Этюд третий

Дуэльный

Ясно, кто и что заставило Онегина не отменить дуэль. Существование Зарецкого.

Но почему Ленский не отказывается от дуэли с другом? Ведь он приехал к своей Ольге за день перед дуэлью и увидел, что Ольга его любит, что не придала никакого значения событию на именинах. И теперь Ленский: «он весел, он почти здоров». Вот это пушкинское «почти здоров» предельно глубоко и примечательно-остроумно. Почему? Читаем:

Он мыслит: «Буду ей спаситель.

Не потерплю, чтоб развратитель

Огнем и вздохов и похвал

Младое сердце искушал;

Чтоб червь презренный, ядовитый

Точил лилеи стебелек;

Чтобы двухутренний цветок

Увял еще полураскрытый».

Все это значило, друзья:

С приятелем стреляюсь я.

Восемь строчек – опять больная поэзия Ленского, а две последние возвращают нас к Ленскому, который совсем недавно, выпивая «еще полстакана» дома у Онегина, рассказывает: «ах, что за плечи» у Ольги, «что за грудь». Так все же «лилеи стебелек» или развитая, чувственная девушка, все прелести которой видит и ценит Ленский?

Эти и многие другие пушкинские тонкости можно изучать и замечать всю жизнь.

И, конечно, описание смерти Ленского в четырех ипостасях.

Первая ипостась. Авторское описание, романтическое.

Пробили

Часы урочные: поэт

Роняет молча пистолет,

На грудь кладет тихонько руку

И падает. Туманный взор

Изображает смерть, не муку.

Так медленно по скату гор,

На солнце искрами блистая,

Спадает глыба снеговая.

Вторая ипостась. Как Ленский описал бы свою смерть в собственных стихах, ироническая.

Дохнула буря, цвет прекрасный

Увял на утренней заре,

Потух огонь на алтаре!..

Третья ипостась. Пушкинская, жестокий реализм. Гениальная!

Недвижим он лежал, и странен

Был томный мир его чела.

Под грудь он был навылет ранен;

Дымясь, из раны кровь текла.

Тому назад одно мгновенье

В сем сердце билось вдохновенье,

Вражда, надежда и любовь,

Играла жизнь, кипела кровь, —

Теперь, как в доме опустелом,

Все в нем и тихо и темно;

Замолкло навсегда оно.

Закрыты ставни, окны мелом

Забелены. Хозяйки нет.

А где, бог весть. Пропал и след…

Четвертая ипостась. Все красоты вдруг падут. Все образы долой. Все краски блекнут. Не до поэзии. Документальная проза.

Зарецкий бережно кладет

На сани труп оледенелый;

Домой везет он страшный клад.

Почуя мертвого, храпят

И бьются кони, пеной белой

Стальные мочат удила,

И полетели, как стрела.

И даже такая, на первый взгляд, незаметная деталь, которая с точки зрения дуэльного кодекса делает дуэль недействительной и преступной.

Онегин унизил соперника и секунданта Ленского тем, что пригласил со своей стороны своего слугу. А «малый честный» – оскорбление секунданта своего противника.

«Мой секундант? – сказал Евгений, —

Вот он: мой друг, monsieur Guillot.

Я не предвижу возражений

На представление мое:

Хоть человек он неизвестный,

Но уж конечно малый честный».

Зарецкий губу закусил.

В описании дуэли тоже два начала. Казалось бы, что может быть страшнее!

Два друга, один из них умирает. Но гениальный Пушкин и в этом случае минимум двузначен. С точки зрения жизни его героев смерть Ленского, да еще от руки друга, ужасна. А с другой – Пушкин иронизирует и издевается над самим уродливым смыслом дуэли.

Онегин не хочет дуэли:

Он обвинял себя во многом:

Во-первых, он уж был неправ,

Что над любовью робкой, нежной

Так подшутил вечор небрежно.

А во-вторых: пускай поэт

Дурачится; в осьмнадцать лет

Оно простительно. Евгений,

Всем сердцем юношу любя,

Был должен оказать себя

Не мячиком предрассуждений.

Не пылким мальчиком, бойцом,

Но мужем с честью и с умом.

Кажется, и Ленский, встретившись с Ольгой, не очень-то понимает необходимость дуэли:

Все чувства в Ленском помутились,

И молча он повесил нос.

Исчезла ревность и досада

Пред этой ясностию взгляда.

Вроде и Ленский не очень осознаёт.

Но…

«светская вражда / Боится ложного стыда». Отсюда гениальная полифония в описании дуэли и в размышлении Пушкина над смыслом и логикой дуэли. Трагикомедия!

Пушкин иронизирует над Зарецким:

В дуэлях классик и педант,

Любил методу он из чувства,

И человека растянуть

Он позволял не как-нибудь,

Но в строгих правилах искусства,

По всем преданьям старины

(Что похвалить мы в нем должны).

А вот потрясающее иронично-гуманистическое отрицание дуэли:

Приятно дерзкой эпиграммой

Взбесить оплошного врага;

Приятно зреть, как он, упрямо

Склонив бодливые рога,

Невольно в зеркало глядится

И узнавать себя стыдится;

Приятней, если он, друзья,

Завоет сдуру: это я!

Еще приятнее в молчанье

Ему готовить честный гроб

И тихо целить в бледный лоб

На благородном расстоянье;

Но отослать его к отцам

Едва ль приятно будет вам.

Что ж, если вашим пистолетом

Сражен приятель молодой,

Нескромным взглядом, иль ответом,

Или безделицей иной

Вас оскорбивший за бутылкой,

Иль даже сам в досаде пылкой

Вас гордо вызвавший на бой,

Скажите: вашею душой

Какое чувство овладеет,

Когда недвижим, на земле

Пред вами с смертью на челе,

Он постепенно костенеет,

Когда он глух и молчалив

На ваш отчаянный призыв?

Этими двумя строфами (да и в целом описанием нелепой, бессмысленной дуэли) Пушкин внес свой вклад в последующий отказ российской общественности от поединков. Его собственная смерть на дуэли была настоящим шоком для думающего русского офицерства. Они читали дуэльные строфы после смерти поэта и замирали от мистического ужаса. После гибели Пушкина, а затем и Лермонтова дуэли были запрещены. Запрет держался почти до конца века!

И когда Александр III вернул дуэли, но только для офицерского состава, то (вот до чего доводит человеческая глупость!!!) это было воспринято как величайшая оценка и придание особенного статуса военным, для которых честь дороже жизни.

Этюд четвертый

О шипящих

Татьяна Ларина из провинции имени «толстого Пустякова и его дородной супруги» – в невероятной Москве. Татьяна довольно быстро покидает «Воронью слободку» XIX века – своих московских родственников – и буквально по мановению пушкинской волшебной палочки попадает в высшие круги императорской России – город богатейшей страны. Итак, Татьяна в высшем свете.

И здесь я в очередной раз радуюсь гениальной пушкинской звукописи. И если иногда музыка звучания – просто для красоты, для подлинного поэтического моцартианства, иногда для поэтического хулиганства (гениальная считалочка для описания московских родственников из «слободки»):

Но в них не видно перемены;

Всё в них на старый образец:

У тетушки княжны Елены

Всё тот же тюлевый чепец;

Всё белится Лукерья Львовна,

Всё то же лжет Любовь Петровна,

Иван Петрович так же глуп,

Семен Петрович так же скуп,

У Пелагеи Николавны

Всё тот же друг мосье Финмуш,

И тот же шпиц, и тот же муж;

А он, всё клуба член исправный,

Всё так же смирен, так же глух

И так же ест и пьет за двух.

Прочитайте это вслух, и обязательно улыбнетесь!!!

Но если в описании круга родственников у поэта гениальное предвосхищение героев Чехова, Зощенко, Ильфа и Петрова, то ВЫСШИЙ СВЕТ (!!!) – это другое. Татьяна «вслушаться желает». Во-первых, из вежливости, во-вторых, чтобы поддержать разговор, а в-третьих, в этой среде Татьяне предстоит жить и общаться. Желать-то она желает! Но… пока это невозможно. Ее голова занята другим – воспоминаниями о печальном прошлом, о любимом одиночестве. И как их, говорящих, услышать, если они «клевещут даже скучно», как поддержать «бессвязный пошлый вздор».

И Пушкин прибегает к гениальной звукописи «торжества шипящих». Что слышит Татьяна, не вслушиваясь?

Пушкин сверхгений!!!

Вот он, мой любимый «шипящий» шедевр:

Татьяна вслушаться желает

В беседы, в общий разговор;

Но всех в гостиной занимает

Такой бессвязный, пошлый вздор;

Все в них так бледно, равнодушно;

Они клевещут даже скучно;

В бесплодной сухости речей,

Расспросов, сплетен и вестей

Не вспыхнет мысли в целы сутки,

Хоть невзначай, хоть наобум

Не улыбнется томный ум,

Не дрогнет сердце, хоть для шутки.

И даже глупости смешной

В тебе не встретишь, свет пустой.

Прочтите вслух! Порадуйтесь величию Пушкина и языка, которым он владеет!

Боже! Какое счастье всю жизнь читать Александра Сергеевича!!!

Онегинская «иллюзия» под волшебной лампой великого Маэстро

Книга шокирует – в самом потрясающем смысле слова! Весь подход – смесь эрудиции, безупречной логики и любви необыкновенного читателя к необыкновенному произведению. Не представляю, что хоть с одним из утверждений Автора можно не согласиться – для этого нет ни аргументов, ни оснований.

«Гениальные шипящие» – фееричное наблюдение!

«Торжественно отсутствовали» – о строках в учебнике литературы!

«Толстый и весь Пустяков!» – фраза-бриллиант!

«Ваша честь никому не расскажет, что ВЫ для меня ТЫ»! – ну не сокровищница?

В книге столько нового, что за раз не охватить.

Татьяна практически не владела русским языком – это несусветное обстоятельство уже без малого два столетия проходит мимо внимания большинства читателей. Все противоречия, которые «создают впечатление жизненного карнавала», затушеванная ирония в серьезных проникновенных местах, «занимательная математика» отношений Ленского с Ольгой и его учебы в Германии, «Ленского не существует» – это шок!

Александр Сергеевич, написав, казалось бы, не слишком замысловатую историю, неслабо над публикой подшутил, потому как на самом деле выстроил многоэтажный лабиринт с потайными дверьми, скрытыми порогами, неожиданными окнами-сюрпризами и лестницами-обманками. Пройти по этой территории без проводника невозможно, и, к счастью, Проводник появился. Пришел, засветил свою волшебную лампу и превратил лабиринт в сияющий дворец.

Говорить об этом исследовании можно много и взахлеб.

Но главное, данная книга – откровение.

Автор и сам гениален, поэтому сумел «услышать» то, о чем рассказал Пушкин. И, услышав, осуществил сногсшибательное высветление основ – это как достать из-под земли золотой слиток, смахнуть с него засохшие листья, очистить от налипшей за столетия глины, умыть, подставить под свет, и он заблестит.

Книга написана в жанре «Просветительное Наслаждение».

Редкий жанр: я его только что выдумала.

Те, кому повезет заполучить эту вещь, – вы счастливы особым счастьем! Читайте, господа, – это здорово!

Юлиана Эгер,

писатель, художник

Примечания

1

Хорошие люди редки: едва ли их наберется столько же, сколько ворот в Фивах (то есть семь. – М. К.)… Ювенал.

2

О деревня! Гораций (лат.).

3

В этой и следующей строфах выделения текста курсивом мои.

Content

Михаил Казиник
Ев – гений О! Не – гин: роман-иллюзия

От автора

В качестве предисловия

«Как бы шаля, глаголом жечь»

Глава первая Онегин

1

2

3

4

Глава вторая Ленский

1

2

3

Глава третья Татьяна

1

Письмо Татьяны к Онегину

Глава четвертая Чайковский и Пушкин

1

Я люблю вас

2

Глава пятая Что скрыто в образе Татьяны

1

2

3

Глава шестая Ольга, или К чему приводит пожатие руки

1

2

3

Приложение Этюды

Этюд первый Осенний

Этюд второй Об одном эпизодическом герое

Этюд третий Дуэльный

Этюд четвертый О шипящих

Онегинская «иллюзия» под волшебной лампой великого Маэстро

Примечания