Батья Мескита

Между нами

Как культуры создают эмоции

© Batja Mesquita, 2022

© Е. Фоменко, перевод на русский язык, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО “Издательство Аст”, 2025

Издательство CORPUS ®

Предисловие

Я стала психологом, потому что меня всегда интересовало, что чувствуют люди. Я хотела изучить их внутренний мир и понять, что ими движет. Мне сложно сказать, почему я заинтересовалась эмоциями, но есть вероятность, что виной тому мое воспитание. Я родилась в голландской еврейской семье, и мои родители пережили холокост, постоянно скрываясь[1]. Я была “психологически ориентированным” ребенком и всегда пыталась разобраться в родительских чувствах. Многие их эмоции были связаны не с обстоятельствами, которые были у меня перед глазами, а скорее с событиями далекого (а возможно, и не столь далекого) прошлого. Совсем рядом с ними стояло отчаяние, а чуть глубже притаилась боль отверженных и ущемленных людей. Мои небольшие проступки ранили их, вызывали обиду и опустошенность, а мой подростковый бунт против культуры и религии отец считал неуважением или – хуже того – отсутствием любви.

Я занялась эмоциями, поняв, что глубоко внутри люди скрывают чувства, которые могут прорваться наружу. Мне было проще рассматривать эмоции как свойства личности, поскольку многие из тех, что я наблюдала, были сильнее, чем требовалось в текущей ситуации и отношениях. С самого детства я хотела стать психиатром или клиническим психологом, чтобы помогать людям, эмоции которых заставляют их страдать. Мне казалось, что я могу изменить эти эмоции, изменив человека изнутри.

Мое представление об эмоциях как части нашей внутренней жизни подкреплялось более широким культурным акцентом на чувствах[2]. В культурах WEIRD[3] – Western, Educated, Industrialized, Rich, and Democratic (западных, образованных, индустриализированных, богатых и демократических обществ) – в 1960‐е и 1970‐е произошла эмансипация чувств. В тот период правили естественность и свобода выбора, поэтому очень важно было знать, что ты действительно чувствуешь и чего на самом деле хочешь. Жить полагалось в соответствии с тем, что тебя вдохновляет. Огромное внимание уделялось самоанализу и анализу эмоций, поскольку это помогало людям совершать правильный выбор. Акцент ставился на внутреннем. Мое поколение в культурах WEIRD подвергало сомнению институциональные правила и выводило на первый план личные чувства и предпочтения. Я и сама немало времени посвящала самокопанию, а когда была моложе, направляла внимание внутрь, чтобы найти свои эмоции.

За тридцать лет, которые я посвятила исследованию эмоций, я сталкивалась с разными культурами и пришла к выводу, что ответы на многие вопросы об эмоциях следует искать не столько в душах, сколько – что немаловажно – в социальных контекстах. Я пришла учиться в Амстердамский университет у профессора Нико Фрейды, который примерно тогда же, когда и состоялось наше знакомство, заканчивал работу над книгой “Эмоции”, впоследствии принесшей ему мировое признание. Эта книга стала важной вехой в психологии эмоций и охватила все сферы, от нейробиологии до философии. Но о культуре в ней говорилось мало. Этот пробел должна была заполнить моя научная работа, которая с 1987 года проходила под руководством Фрейды. Изучив психологические, антропологические, социологические и философские исследования культуры и эмоций, в 1992 году я опубликовала (в соавторстве с Нико Фрейдой) обобщенную работу, которая стала одним из поворотных моментов в сфере изучения культуры и эмоций в психологии[4]. Она способствовала тому, что психологи сместили акцент исследований с почти исключительной ориентации на универсальность эмоций в пользу модели культурных различий. С этой работы началась моя карьера специалиста по культурной психологии эмоций: я заинтересовалась тем, как культура и эмоции “творят друг друга”[5].

Обратить внимание на внешнее меня сподвигли мои исследования, но также и личный опыт странника и иммигранта. В начале 1990‐х годов я вышла из собственной зоны комфорта и стала жить и работать за пределами Нидерландов. Два года я провела в Италии, шесть месяцев проработала психологом-консультантом ЮНИСЕФ в разоренной войной Боснии, а затем переехала в США. В постдокторантуре я присоединилась к программе “Культура и познание” – центру зарождающегося интердисциплинарного поля культурной психологии в Мичиганском университете, а позже заняла должность доцента в Университете Уэйк-Форест в Северной Каролине. Спустя около двадцати лет, в 2007 году, я перебралась в Бельгию, которая с другого берега Атлантики кажется довольно близкой к Нидерландам, но в культурном отношении весьма сильно от них отличается. Променяв знакомый Амстердам на другие места, я на своем опыте поняла, что эмоции действительно связаны с культурой. Всякий раз, когда я чувствовала, что не вписываюсь в окружающую среду, я сознавала, что вопреки тому, что я (имплицитно) полагала раньше, мои эмоции не универсальны по умолчанию. Они были созданы моей культурой. Они прекрасно подходили для взаимодействий в моем родном контексте, шли на пользу всем типам отношений, которые ценились в его рамках, и хорошо позиционировали меня в родной для меня голландской культуре, но были не столь полезны в других средах, где я оказывалась. Этот опыт тоже подтолкнул меня переключиться с внутреннего на внешнее и последовать за своими эмоциями наружу – к ценностям, стремлениям и практикам моей социальной и культурной среды.

Кроме того, я начала искать ответы на вопросы об эмоциях во внешнем, поскольку это лучше соотносится с тем, как думают об эмоциях представители множества других культур. Я проводила исследования в Японии, Корее, Турции и Мексике, а также изучала иммигрантов из этих стран в США, Нидерландах и Бельгии. Многие из них говорят об эмоциональных моментах как чем‐то, что происходит между людьми, и тем самым снимают акцент с внутреннего характера чувств – и это еще одна причина следовать за эмоциями во внешний мир.

В этой книге я познакомлю вас с этим радикально новым подходом к осмыслению эмоций – с подходом, который привязывает эмоции к тому, какое положение мы занимаем в мире, в каких отношениях состоим с окружающими, а также в каких социокультурных контекстах мы существуем. Я покажу, как эмоции позволяют вам вступать во взаимодействие с сообществами, в которых вы живете, и делают вас их частью. Я объясню, что эмоции в той же степени внешние (OURS), в какой и внутренние (MINE).

Приняв эту точку зрения, вы обогатите свою эмоциональную жизнь и станете лучше понимать и собственные эмоции, и эмоции других людей. Вам станет очевидно, что наши чувства множеством способов делают нас социальными и связывают нас с окружающими. При этом модель OURS не столько заменяет, сколько дополняет модель MINE.

Пожалуй, важнее всего, что модель OURS предоставляет нам инструменты, которые помогают разобраться в различиях эмоций разных культур, гендеров, поколений, этнических и расовых групп, социоэкономических прослоек и даже индивидов с разным прошлым (как у меня и моих родителей) и научиться работать с этими различиями. Возможно, никогда прежде это не было столь важно, как сейчас. По мере того как наши общества становятся все более мультикультурными, наши коммерческие предприятия, школы, суды и институты здравоохранения превращаются в точки пересечения разных групп и культур. Эмоции – это валюта, которая используется во многих межкультурных взаимодействиях, но валюта у нас не одна. Если мы разберемся, как эмоции каждого из нас связаны с соответствующими социальным и культурным контекстами, мы научимся тактично говорить о разнице в эмоциях и даже относиться к ней с пониманием.

Эта книга помогает разрешать противоречия – и даже конфликты, – возникающие между людьми из разных социальных групп и культур. Бесспорно, не в последнюю очередь я решила написать ее из‐за национализма, ксенофобии, белого шовинизма, расизма и религиозной нетерпимости, которые сегодня нарастают в США, Западной Европе и других регионах. Но еще в большей степени я руководствовалась желанием опровергнуть распространенную среди благонамеренных людей – людей, которые хотят поддерживать мультикультурность, – идею о том, что предположить, будто представители других культур и социальных групп имеют другие эмоции, равносильно тому, чтобы отказать им в человечности. Если вы считаете так же, я надеюсь, что сумею вас переубедить.

На этих страницах я проведу вас по маршруту, которым сама продвигалась в ходе своих исследований. Я позволю вам поучаствовать в открытиях, которые я сделала, изучая эмоции представителей разных культур, и поделюсь с вами тем, что я узнала и чему удивилась, но также расскажу о своих “слепых пятнах”. В первой главе я опишу свой путь исследователя и иммигранта и объясню, какое положение моя работа занимает в сфере исследований эмоций. Во второй главе я проанализирую различия между моделями MINE и OURS, сравнив современные западные конструкты эмоций с более распространенной в мире моделью эмоций OURS. Я покажу, что конструкты MINE и OURS “реальны” – что это не просто способы говорить об эмоциях, а способы “испытывать эмоции” (или, если угодно, “практиковать” их).

В следующих четырех главах я пойду вслед за эмоциями наружу, в их социальный и культурный контекст. В третьей главе я покажу, как эмоциональная социализация превращает детей в представителей конкретных культур. Родители и воспитатели, а также более широкая социальная среда с самого раннего возраста учат детей испытывать эмоции правильно – в рамках общих ценностей и способов целеполагания. В четвертой и пятой главах я на примерах рассмотрю, как эмоции проходят совершенно разными путями в зависимости от специфики взаимодействий, отношений и культур, в которых они проявляются. Вопреки расхожему мнению такие эмоции, как гнев, стыд, любовь и счастье, не имеют универсальных характеристик. Напротив, их переживание и выражение, связанные с ними паттерны физиологических и нейронных реакций, а также их моральные коннотации и социальные последствия различаются в зависимости от конкретных моментов, людей, взаимодействий, отношений и, разумеется, культур. В шестой главе я рассмотрю слова, которыми описываются эмоции. Эти слова позволяют нам говорить о реальности, разделяемой другими представителями нашей группы, сообщества и культуры, но могут быть не столь удобны при общении между представителями разных социальных групп. Используя слово, обозначающее эмоцию, мы связываем конкретный случай ее возникновения с коллективным опытом носителей нашего языка. И это – еще один способ, посредством которого эмоции делают вас частью вашей культуры.

Когда мы понимаем, как наши эмоции связывают нас с нашими сообществами, становится очевидно, почему эмоции становятся препятствием для взаимодействия людей, выросших в разных средах. Чтобы разобраться в чужих реалиях, недостаточно просто перевести слова. В седьмой главе я познакомлю вас с исследованиями того, как люди осваивают эмоции других культур. Хорошая новость: это возможно. Не очень хорошая новость: неотличимыми от неиммигрантов иммигрантские группы становятся лишь более чем через поколение. В последней главе я покажу, как переход к модели OURS может стать первым шагом к налаживанию трансграничной коммуникации и выявлению точек соприкосновения между разными группами. Хотя эмоции могут быть помехой при взаимодействии между культурами (и между позициями, классами, религиями и т. д.), модель OURS позволяет изучить их различия и понять, в чем заключаются ценности и приоритеты других культур. Обсуждение разных способов понимания мира и существования в нем – то есть наших эмоций – сделает каждого из нас более человечным и покажет нам, что мы все неотделимы от своих социальных связей.

Глава 1

Трудности перевода

Все ли люди испытывают эмоции, подобно тому как абсолютно все имеют руки и носы? Носы бывают разных размеров и форм, но в конечном счете они позволяют нам дышать и ощущать ароматы окружающего мира. Руки бывают большими и маленькими, сильными и слабыми, но все равно позволяют нам трогать, хватать, держать и носить всевозможные вещи. Так ли дело обстоит с эмоциями? Правда ли, что эмоции могут казаться разными, но быть на самом деле одинаковыми для всех – что глубоко внутри все вокруг такие же, как вы сами? Если бы это было так, тогда, узнав кого‐то, вы стали бы узнавать и понимать чувства людей, которые имеют разное прошлое, говорят на разных языках и происходят из разных сообществ и культур. Но правда ли, что другие злятся, радуются и пугаются ровно так же, как и вы? И что ваши чувства такие же, как у них? Я так не думаю.

Впервые я заметила, что мои эмоции отличаются от эмоций людей, принадлежащих к другой культуре, когда переехала в США. Я выросла в Нидерландах и, не считая коротких визитов в другие европейские страны, жила там до тридцати лет. Во многих отношениях переезд дался мне легко. Когда я приехала в США, я хорошо владела английским языком, поскольку использовала его в работе. Мои американские коллеги из Мичиганского университета были преисполнены доброты. В день приезда они устроили для меня совместный ужин с преподавателями факультета. Один из них пригласил меня на семейный ужин в Рождество, а другие в конце года вручили мне небольшие подарки. И все же мне помнится, что первый год в США стал для меня довольно сложным. Я часто чувствовала себя не в своей тарелке.

В родной стране я привыкла быть хорошо социально адаптированным и эмоционально искушенным человеком. Но в ноябре 1993 года, приехав в Мичиганский университет, я испытала эмоциональную рассинхронизацию. Мои новые коллеги были добры, веселы и открыты. Они обменивались любезностями друг с другом и со мной. Мне нравилось общаться с ними и нравилось, как меня принимают. И все же мне было непросто, поскольку я не могла ответить им тем же: я ощущала свои эмоциональные недостатки. В разговорах мне приходилось заставлять себя быть открытой и восприимчивой, делать комплименты и хвалить людей за усилия и намерения. Я была недостаточно счастлива и благодарна: мне явно казалось, что я должна быть гораздо счастливее – с учетом ситуации и поведения всех остальных.

Меня беспокоило, что я уступаю окружающим в эмоциональном плане, и это не просто казалось мне, а было на самом деле так. Я просто была недостаточно приветлива. Однажды коллега спросила меня, не хочу ли я на следующий день пообедать вместе. Я ответила ей честно: “Завтра я не могу”. Этот разговор случайно услышала моя новая подруга Мишель Акер, которая, когда мы остались наедине, сказала, что я могла бы ответить и повежливее: “Я с удовольствием с тобой пообедаю, но, может, в другой день? На завтра у меня уже есть планы…” Мои же слова, отметила она, прозвучали грубо. Грубо? Я вовсе этого не хотела: мне казалось, что я просто сообщила факты.

Кроме того, мне сложно было понимать эмоции других людей. Когда мы с Мишель зашли в аптеку и она поприветствовала фармацевта радостным “Как у вас дела?”, я спросила, знакома ли она с этой женщиной (как выяснилось, она ее совсем не знала). Мне показалось, что ее интерес к жизни фармацевта не соответствует ситуации. Но фармацевт, ничуть не удивившись, любезно ответила: “Прекрасно, а как у вас?” Мне оставалось только гадать, что я упускаю в этом радостном диалоге двух незнакомцев.

Нелегко мне было и оценивать статус своих отношений: нравлюсь ли я людям? можно ли назвать наши взаимодействия дружбой? Я не была уверена, что именно значат ежедневные любезности, и не знала точно, правда ли людям есть до меня дело. Вставал ли вообще такой вопрос? Однажды я пригласила новых друзей на ужин. Еда была вкусной, а разговор оживленным, и порой мы даже говорили о личном. Нам было хорошо вместе. Мне казалось, что в итоге этот вечер может вылиться в настоящую дружбу. Но потом мои гости ушли, поблагодарив меня за ужин. Меня это ужасно огорчило, поскольку в этот момент я поняла, что между нами так и не возникло истинной связи. Я была воспитана в культуре, где считается, что благодарности (то есть необходимости говорить спасибо за ужин) в дружбе просто не место. Слова “спасибо за ужин” казались мне попыткой отдалиться, а не выражением признательности. Мне бы хотелось, чтобы мои гости сказали, что им хочется чаще встречаться со мной, что им понравился проведенный вместе вечер или что их очень радует, что между нами наметилась связь.

Были ли это просто различия в традициях? Или же мои эмоции действительно отличались от эмоций американцев, с которыми я встречалась? В последующие годы, когда меня навещали друзья и близкие из Нидерландов, я наблюдала, что и они подобным образом не вписываются в социальные и эмоциональные нормы. Принимая весьма великодушное приглашение на ужин от своего американского друга, мой отец сказал, что будет “неплохо” поужинать вместе в пятницу, – и не только не использовал в своем ответе превосходную степень, но и не оценил по достоинству гостеприимство хозяина. В тот момент мне стало за него неловко. Мои голландские друзья дружелюбно и добродушно общались с официантами и продавцами, но при этом не хвалили их и не благодарили за труды. Их шутки и веселый настрой подчеркивали связи между всеми присутствующими, но вместе с тем не отмечали работу человека, который их обслуживал.

Дальше – больше: с глазу на глаз голландские друзья и родственники сообщали мне, что американские эмоции, с которыми они сталкиваются, кажутся им “фальшивыми” и “преувеличенными”. Встретив мою маму, которая прилетела в гости, учительница моего сына Джилл радостно воскликнула, как здорово, что мама сможет повозиться с внуками. После этого она спросила, хорошо ли она проводит время. Позже мама призналась мне, что восторг учительницы показался ей “фальшивым”. В другой раз мои американские коллеги похвалили презентацию европейского исследователя, который приехал к нам с визитом, и назвали ее блестящей. Тот пожал плечами и позже сказал мне, что их похвала “ничего не значит”, ведь она, скорее всего, “фальшивая” или “преувеличенная”. Как иначе европейцу было объяснить неизменные великодушие, интерес, одобрение и энтузиазм, которые, по его мнению, многие американцы демонстрируют в ситуациях, где подобные чувства в голландском представлении не возникают “естественным образом”?

Мы – выходцы из двух западных, образованных, индустриализированных, богатых и демократических стран (WEIRD), Нидерландов и США, – испытывали эмоции, которые различались в достаточной степени, чтобы каждая из сторон оценивала чужие эмоции негативно, считая их либо “грубыми”, либо “фальшивыми”. Вероятно, они не вызвали бы осуждения у других представителей тех же национальных культур. Сначала такие эмоциональные различия казались мне случайными, но постепенно они обрели смысл.

Я пришла к выводу, что разные эмоции служат разным идеалам отношений. Приятные эмоции, уместные в голландском контексте, выводят на первый план близость равных друг другу людей. После ужина (или даже в ходе него) близость собравшихся принято подчеркивать голландским словом gezellig, которое стало образцом культурно-специфических эмоциональных понятий[6]. Оно образовано от слова gezel, “друг”, и описывает как физические обстоятельства – уют теплого дома, где собрались хорошие друзья (ощутить гезеллиг в одиночку невозможно), так и эмоциональное состояние “комфорта” и “поддержки”. Подчеркнуть эту близость важнее, чем оценить гостеприимство хозяина. В американском контексте, напротив, уместные позитивные эмоции часто отдают приоритет оценке трудов, талантов и поступков другого человека. Друзья и знакомые повышают друг другу самооценку и подпитывают друг в друге чувство собственного достоинства[7]. Сказав моей маме, что ее ценят как бабушку, учительница подчеркнула особое положение, которое мама занимала в жизни внуков, – и она имела все основания сделать этот вывод, ведь она постоянно взаимодействовала с моим сыном. В этом нет ничего фальшивого: это просто чувство, которое проистекает из сосредоточенности на характеристиках и достижениях, дающих другому человеку повод гордиться собой. “Вы – чудесная бабушка!” Или, как в случае с моим коллегой, “в вашей презентации содержался целый ряд новых идей” (“она была блестяща”).

Американцы хвалят друг друга при любой возможности. Это идет вразрез с голландской культурой, в которой никому не позволяется ставить себя выше окружающих[8]. Ни один человек не хуже и не лучше другого. Мама раньше говорила мне, что “вести себя нормально – уже безумие”, – обычно когда я, как ей казалось, привлекала к себе излишнее внимание. Никто не должен выделяться. Когда подростком я спросила у мамы, считает ли она, что я хорошенькая (наверное, надеясь услышать положительный ответ), она сказала: “Я считаю, что ты довольно заурядна”. Она говорила правду, одновременно и спуская меня с небес на землю, и устанавливая между нами “настоящую связь”.

Различия также проявляются в неприятных эмоциях[9]. В Нидерландах один из способов наладить контакт – это говорить откровенно. Неудивительно, что голландцы славятся своей прямотой. Способность осознавать и выражать свои истинные чувства (и мнения) считается положительным качеством и показателем зрелости. Вместо того чтобы превозносить тебя, настоящий друг скажет, что на самом деле (о тебе) думает – хоть хорошее, хоть плохое. Он скажет: “В этом ты неправ”. Или: “Это тебе не идет”. Люди говорят друг другу правду, даже когда она колет глаза[10]. И услышать от друга всегда лучше правду, ведь это подчеркивает, что между вами действительно есть связь. Ложь во благо голландцы обычно осуждают: в отличие от некоторых моих американских друзей, они не видят в ней попытки защитить своих близких. В их представлении это скорее отстранение, разрыв дружеской связи. Настоящие друзья делятся самыми сокровенными чувствами, даже если они представляют их самих или их дружбу в невыгодном свете[11]. Готовность человека сказать своим близким, что он испытывает ревность или злость или даже что своими поступками они делают ему больно, показывает, что он искренен, человечен и готов к близости. В меня настолько въелась ценимая голландцами “предельная искренность”, что я неоднократно (вежливо) высказывала свои взгляды и описывала свои эмоции в разговорах со своими американскими коллегами, школьными учителями и друзьями и ловила себя на мысли, что веду себя “по‐голландски”. Кто спрашивал моего мнения? Кто хотел узнать, что я чувствую? (Никто!) Я часто понимала, что в американском контексте не стоит делиться своими мыслями и чувствами лишь после того, как изливала кому‐нибудь душу. Прожив в США не один десяток лет, я по‐прежнему временами одергиваю себя. Мои американские друзья отмечают мою откровенность – так, однажды моя подруга Энн Кринг вежливо заметила: “Спасибо, что поделилась”, – после того как я во всех подробностях описала, что ощутила в определенный момент (как я почувствовала себя отвергнутой, когда мне показалось, что меня не позвали на какой‐то завтрак, а потом обнаружила, что вообще‐то меня пытались туда позвать, просто я сама ввела себя в заблуждение). Энн по‐голландски оказала мне услугу, намекнув, что такие излияния неуместны, и тем самым поспособствовала моей социализации.

Все эмоции имеют культурную подоплеку

Приехав в Америку, я впервые обратила внимание, что эмоции, которые испытываю я, отличаются от эмоций людей, принадлежащих к другой культуре. Поскольку я никогда прежде не жила за пределами Европы, в этом наблюдении не было бы ничего примечательного, если бы не одна маленькая, но важная деталь: шесть предыдущих лет я посвятила изучению культурных вариаций в эмоциях. Учитывая, что я специализировалась на роли культуры в эмоциях, но при этом совершенно не замечала культурной подоплеки тех эмоций, которые испытывала сама, можно понять, насколько сложно людям не считать свои эмоции в полной мере органичными. Даже я – специалист по культурной психологии, который профессионально занимается изучением эмоций, – не признавала собственные эмоции продуктом культуры, пока не испытала на собственном опыте, каково жить в другой культуре, то есть пока не иммигрировала в США.

Многие этнографы тоже сталкивались с “болезненными напоминаниями о [собственной] неспособности разделять эмоциональные установки и обязательства” народов, в среде которых им приходилось жить[12]. В своей знаменитой этнографической книге “Без гнева”[13] антрополог Джин Бриггс рассказывает, что лишь после того, как ее подвергли остракизму, она в полной мере поняла, насколько ее эмоции отличаются от эмоций инуитов утку, живущих на канадских Северо-Западных территориях (и насколько неуместными они им кажутся). В результате Бриггс осознала, что ее эмоции имеют культурную подоплеку и не подходят к социальным взаимодействиям утку.

Утку ценили невозмутимость и великодушие, а гнев считали опасным. “Дьявол… легко подбирается к людям, которые злятся, и отправляет их в огонь… Мы здесь не испытываем гнева”, – сообщил Бриггс инуит, который стал ее названым отцом. Проявления гнева казались утку оскорбительными, даже аморальными. Бриггс же сложно было изо дня в день сдерживать раздражение. “Я прекрасно понимала, что утку ценят высокий уровень самоконтроля и во многом достигают его, – пишет она, – и, втайне испытывая дискомфорт, я сравнивала этот самоконтроль с собственными темпераментными вспышками при пустяковых неприятностях. Хотя мои реакции не выходили за рамки, установленные моей собственной культурой, в контексте утку они казались не такими уж безобидными”. Бриггс явно пыталась вписаться в сообщество, но получалось у нее плохо: “Контроль [утку над эмоциями] был гораздо более силен, чем дисциплина, к которой привыкла я… Обескураживающе часто после долгих часов и даже целых дней спокойствия, когда я поздравляла себя с тем, что наконец достигла некого подобия истинной невозмутимости, меня предавала внезапность или глубина моих чувств”. Последней каплей для Бриггс стал эпизод, когда несколько каплунов (белых мужчин, зашедших на земли инуитов) сломали одну из двух лодок утку и попросили взять на время другую. Бриггс описывает это в книге: “Я вышла из себя. Без тени улыбки я холодным голосом сказала главному каплуну несколько вещей, которые, как я думала, ему следует знать: что если они возьмут второе каноэ, то лишат нас рыболовецкого судна; что, если это каноэ тоже получит повреждения, нам придется нелегко…” Перечислив еще целый ряд проблем, она заявила, что владелец лодки не хочет никому ее одалживать. Пока она говорила, инуит, которому принадлежала лодка, пребывал в смятении, а когда Бриггс попросила его подтвердить ее слова, он ответил “необычно громким голосом”: “Пусть он делает как знает!” Этот инцидент привел к серьезным последствиям: на втором году полевого исследования Бриггс на три месяца исключили из сообщества. Хотя несколько дней никто не заходил к ней в иглу, Бриггс не поняла, что ее изгнали, пока не прочитала письмо одного из своих хозяев к знакомому утку с большой земли. В нем говорилось: “[Джин] – обманщица. Она обманула каплуна. Она очень легко выходит из себя. Ей вообще не стоит изучать эскимосов. Она очень вредная, потому что всех ругает, и ее тоже хочется ругать. Из-за ее вредности мы всё больше хотим, чтобы она уехала”. Сначала Бриггс не заметила изменений в поведении своих хозяев, но в книге прекрасно описывается ее жизнь среди утку и находит подтверждение мысль, что “часто, чтобы понять эмоциональный мир другого, нужно пройти по болезненному пути познания себя”[14].

Хотя меня и не подвергали остракизму, мой опыт эмоционального несоответствия среде помог мне увидеть, что эмоции, которые испытываю я, не являются ни универсальными, ни более логичными, ни более самобытными, чем эмоции, которые я наблюдаю в других культурах. Перестав считать свои эмоции универсальными, я сделала первый шаг к тому, чтобы лучше разобраться в различиях между эмоциями разных людей. И это помогает мне сохранять непредубежденность.

Мой научный путь

Мой путь к пониманию культурных различий в эмоциях начался в конце 1980‐х годов. Я училась в магистратуре Амстердамского университета в Нидерландах, и моим научным руководителем был Нико Фрейда – специалист по психологии эмоций с мировым именем. Тогда мы гадали: различаются ли эмоции разных культур?

В то время психологические исследования были направлены на поиски небольшого набора “запрограммированных” эмоций[15]. Считалось, что такие эмоции появились в процессе эволюции, поскольку повышали шансы наших предков на выживание, и могут по‐прежнему приносить людям пользу. Высказывались предположения, что гнев возник потому, что он помогает людям защищаться от конкурентов, страх – потому, что помогал нашим предкам (а может, помогает и нам) спасаться от опасностей, а радость – потому, что помогает нам искать вещи, которые делают нас счастливыми, и держаться к ним как можно ближе. В связи с этим психология искала именно такие универсальные эмоции.

Особое положение в рамках этого стремления к универсальности занимали исследования лица. В 1975 году Пол Экман и Уоллес Фризен популяризировали их в своей книге “Снимая маску”. В ней авторы заявили, что шесть эмоций – гнев, страх, отвращение, удивление, радость и грусть – можно прочитать по лицу (см. рис. 1.1)[16]. “Правильный ли вывод делают люди, которые смотрят на чье‐нибудь лицо и понимают, что человек испуган?” – спрашивали Экман и Фризен[17]. И отвечали, что в среднем люди трактуют эмоцию правильно: они способны считывать эмоции с лиц. Стоит отметить, что выражение лица считалось при этом лишь проявлением эмоции, а не собственно эмоцией.

Чтобы доказать, что эмоции биологически заложены в человека, а не культурно приобретены, Экман и Фризен расширили рамки своего исследования и включили в него другие культуры, в том числе далекие от собственной. Они предположили, что, если человек, который никогда прежде не видел западных лиц, сможет распознать на них такие же эмоции, его навык нельзя будет считать результатом приобретенных знаний. “Если человек злится, – спросили они, – одинаково ли выражение его лица вне зависимости от его расы, культуры и языка?” Их ответ был четок и ясен: “…научные исследования однозначно разрешили этот вопрос, показав, что по крайней мере некоторые эмоции отражаются на лицах… универсально, хотя и наблюдается целый ряд культурных различий в том, когда демонстрируются соответствующие выражения лиц”. В итоге они пришли к выводу: “Универсальная характеристика – особое выражение лица, которое соотносится с каждой из базовых эмоций. Но люди, принадлежащие к разным культурам, различаются в том, как их научили контролировать отражение эмоций на лице”. Экман и Фризен допустили, что различаться могут социальные и культурные нормы для выражения эмоций, а иногда и конкретные ситуации, в которых возникают эмоции. Они признали, что эмоциональная жизнь людей из разных стран выглядит по‐разному, но объяснили эти различия процессами, которые занимают второстепенное положение по отношению к эмоциям как таковым. Эмоции же в их представлении были универсальны, а лица они считали “окнами души”, поскольку универсальные эмоции скрывались именно в душе – или в ее современном варианте, в мозге[18]. Изначально в их исследование вошло шесть выражений лиц, но впоследствии на базе тех же методов было выделено еще несколько так называемых базовых эмоций, включая стыд, смущение и гордость[19].

Рис. 1.1. Выражения лица по Экману (изображение предоставлено Paul Ekman Group, LLC)

Сегодня многое говорит о том, что выводы об универсальности “распознавания эмоций”[20] были обусловлены теми методами, которые применялись в исследовании[21], и в последующих главах я опишу более современные подходы к анализу восприятия лиц. Пока хочу отметить лишь приводящую в недоумение особенность парадигмы распознавания эмоций: она никогда не изучала ни эмоции, ни эмоциональный опыт[22]. Участники исследования соотносили фотографию лица с эмоцией, которую они выбирали из списка. Названия эмоций были переведены на разные языки, но смысл используемых слов в разных языках и культурах в исследованиях не анализировался. В связи с этим, даже если люди, принадлежащие к разным культурам, соотносили одни и те же лица с одними и теми же переводами названий эмоций, было совершенно непонятно, что значит “испытывать эту эмоцию” – и одинаково ли это воспринимается в разных культурах.

В тот период, когда я приступила к исследованию эмоций, психологи подходили к вопросу об универсальности с другой стороны: они анализировали слова, обозначающие эмоции[23]. Зачем их изучать? Предполагалось, что, если слова для гнева, страха, грусти и радости найдутся везде, это покажет, что язык “разделяет природу на части”[24].

Психологи решили выяснить, какие эмоции приходят на ум людям, которых просят привести пример “эмоции”. В американских исследованиях[25] чаще всего (и раньше всего) упоминались радость, гнев, грусть, страх и любовь. Это были лучшие образчики эмоций. Обратите внимание на пересечение с базовыми эмоциями по Экману и Фризену: все перечисленные эмоции, кроме любви, соотносились с уникальным выражением лица.

Другой вопрос состоял в том, какие эмоции занимают центральное место в эмоциональной сфере. Если одни “образчики” лучше или хуже других, то какие из них лучше – и “центральнее”? В одном исследовании участников попросили рассортировать слова, обозначающие эмоции, на группы, выделив какое угодно количество групп. Изучив содержимое этих групп, ученые обнаружили, что общие знаменатели пересекались с “лучшими образчиками” категории эмоций из более ранних исследований: испытуемые из США рассортировали сто тридцать пять слов, обозначающих эмоции, на группы, соответствующие радости, гневу, грусти, страху и любви. Например, в группе гнева оказались такие слова, как “досада”, “раздражение”, “недовольство”, “угрюмость”, “разочарование”, “гнев”, “ярость”, “презрение” и “злость”, – всего их было двадцать девять. В группу любви вошли шестнадцать слов, включая “обожание”, “страсть”, “любовь” и “вожделение”.

В другом исследовании такую же задачу поставили перед испытуемыми из Китая[26]. Они рассортировали на группы сто десять слов, которые были признаны хорошими примерами эмоций в более раннем исследовании с китайскими участниками. Четыре китайские группы слов пересекались с американскими: их можно трактовать как радость, гнев, грусть и страх. Эти группы не были идентичны американским, но были достаточно схожи по значению. Например, в китайской группе гнева содержались слова “неприязнь” и “гнев”, но также и некоторые уникальные слова, включая “ярость от стыда” и “грусть / обида”. Иногда слова для обозначения эмоций из разных культур оказывались в разных группах: в Китае “неприятие” входило в группу гнева, но в США – в группу грусти. Более того, испытуемые в Китае выделили и некоторые уникальные группы. Например, у китайцев не было отдельной группы для позитивной любви (она входила в группу радости), но было целых две негативных категории, которые не выделялись американцами: стыд и печальная любовь. И все же кросс-культурные пересечения между группами были очевидны, а группы, выделяемые представителями обеих культур, соответствовали выражениям лиц, которые, как считалось, распознавались всеми. Это укрепило убежденность психологов в том, что на глубинном уровне эмоции у всех одинаковые.

Именно на фоне впечатляющей работы Экмана по анализу выражений лиц и работы по изучению слов, обозначающих эмоции, я приступила к своему анализу культурных различий. Первым делом я задалась вопросом, можно ли считать радость, гнев, грусть, страх и, возможно, любовь и стыд важнейшими концептами эмоций во всех культурных контекстах. Я начала свое исследование неподалеку от дома. Амстердам уже в то время был мультикультурным городом. Мы занялись изучением эмоций трех его крупнейших культурных групп: голландских мужчин и женщин, принадлежащих к национальному большинству, и мужчин и женщин из двух главных меньшинств – иммигрантов из Суринама и Турции и их родственников. Суринам в прошлом был колонией Нидерландов, и суринамские участники моего исследования имели африканское происхождение (они родились в семьях бывших рабов). Турецкие участники моего исследования происходили из семей приглашенных рабочих, приехавших в Нидерланды в 1960‐е и 1970‐е годы.

Я взяла на вооружение метод изучения важнейших эмоциональных концептов, предложенный ранее другими учеными[27]. Мои испытуемые голландского, суринамского и турецкого происхождения за пятнадцать минут перечисляли как можно больше эмоций. После этого я подсчитывала, как часто упоминаются определенные категории эмоций в каждой из культурных групп. Были ли среди них гнев, страх, радость и грусть? В конце концов, если эти эмоции и правда в нас запрограммированы, можно было ожидать, что их постоянно будут называть первыми. А отвращение и удивление? А любовь? Я обнаружила, что участники суринамского и турецкого происхождения, на мой взгляд, справлялись с задачей не “так хорошо”, как голландцы. Они перечисляли множество слов, которые, хотя и были связаны с эмоциями, не обозначали собственно эмоции (под этим я тогда имела в виду, что упоминаемые ими слова не описывали феномен, происходящий “внутри” человека). Суринамские и турецкие испытуемые чаще упоминали “смех” (лафу / гульмек), а не “радость / счастье” (брети, пресири / мутлулук), и “плач” (кре / агламак), а не “грусть” (сари / узюнтю). Многие из моих турецких респондентов включали в число слов для обозначения эмоций такие термины, как “крик” (байирмак) и “помощь” (ярдым). Я считала, что этими словами обозначается скорее эмоциональное поведение, чем собственно эмоции, и, как поистине скрупулезный ученый, исключала из исследования слова, которые не относились к “настоящим” эмоциям. Любопытно, что даже некоторые мои респонденты из голландского большинства не всегда понимали, чем “на самом деле являются” эмоции. Многие из них упоминали и гезеллиг (этим уникальным голландским словом обозначается и социальная ситуация, и возникающее в ходе нее чувство), и аггресcиф (“агрессивный”).

Обосновала ли я отказ от включения в исследование тех эмоциональных проявлений (например, смеха или плача), которые мои респонденты во всех культурных группах считали важными эмоциями? По сути, нет. Оглядываясь назад, я понимаю, что меня ослепляли мои собственные представления об эмоциях, сложившиеся под влиянием моей культуры, а также научный консенсус, сформировавшийся в той же культуре. Я решила, что сосредоточусь на эмоциях как феноменах, наблюдаемых “внутри” человека[28], и из‐за этого направила свое внимание исключительно на эмоциональные категории, во многом совпадающие с академическими определениями эмоций, принятыми в западной (преимущественно американской) науке[29]. Теперь я понимаю, что могла бы узнать гораздо больше, если бы лучше понимала собственные культурные установки.

Я упустила не только это. Многие турецкие участники моего исследования все же включили в свои списки настоящие эмоции – феномены, происходящие внутри человека, – но верхние строчки при этом заняли эмоции, которые плохо соотносились с базовыми эмоциями, известными психологии. Большинство турецких респондентов упоминали “любовь” (севги / севмек) и “ненависть” (нефрет), также в их ответах встречались – по мере уменьшения частотности – “жалость” (асимак), “желание / томление” (хасрет), “сексуальная любовь” (ашк) и “грусть” (узюнтю). Получается, что чаще всего в их списки попадали описывающие эмоции слова, которые вообще не соотносились с эмоциями, распознаваемыми на лице: гневом, страхом, отвращением, удивлением, радостью и грустью. Пересечений с эмоциями, которые были признаны базовыми в исследованиях эмоциональных концептов (например, любовью), было лишь немногим больше.

Несмотря на различия в том, что турецкие, а также в некоторой степени голландские и суринамские респонденты считали эмоциями, на следующих этапах своего исследования я сосредоточилась на пяти эмоциональных концептах, которые имели перевод в каждой из культур, в наибольшей степени пересекались с базовыми эмоциями по Экману и Фризену и считались лучшими образчиками эмоций: гневе, грусти, радости и любви. Я добавила к ним стыд, который был одной из базовых категорий (или групп) эмоций в Китае. Тогда я объяснила отсутствие стыда в списках других языков его табуированным статусом. Гнев, грусть, радость, любовь и стыд стали главными объектами моих последующих исследований[30]. У меня были веские причины сосредоточиться именно на этих эмоциях. Во-первых, предположение о том, что перечисленные категории обладают универсальной важностью, казалось вполне справедливым: они были близки к тем группам, которые испытуемые из США и даже из Китая выделяли, когда их просили привести хороший пример эмоции. Во-вторых, включив эти концепты, я смогла привязать свое исследование к существующей литературе об эмоциях, а это позволило мне проводить прямые сравнения с более ранними выводами, что дало мне большое преимущество.

И все же, оглядываясь назад, я понимаю, что могла бы узнать о турецких эмоциях больше, если бы решила изучить и эмоциональные концепты, чаще всего упоминаемые турецкими респондентами: ненависть, плач, желание и сексуальную любовь. В ходе своей исследовательской карьеры я узнала, что культурные различия в эмоциях стоит принимать серьезно: данные не врут. Не стоит ставить свои выводы под сомнение просто потому, что они отличаются от того, что вы считаете верным в рамках собственной культуры. Сегодня я бы посоветовала себе в прошлом копнуть обнаруженные различия глубже.

Примерно тогда же, когда я приступила к исследованию культурных различий в эмоциях, всплеск интереса к этой теме возник и среди антропологов. В отличие от антропологов старой школы, которые описывали эмоциональные события через призму представлений об эмоциях, характерных для их собственных культур, ученые нового поколения заинтересовались тем, как изучаемые ими народы сами говорили об эмоциях[31]. Эти антропологи более не отталкивались от представления о существовании универсальных, предкультурных и естественных эмоций и не опирались “на эмпатию как метод и на безоговорочное использование американско-английских эмоциональных концептов для описания эмоциональных паттернов других культур”[32]. Этнографы нового поколения не писали о гневе, как Джин Бриггс, а вместо этого внимательно прислушивались к разговорам коренных народов об эмоциях. Они хотели знать: как люди, принадлежащие к другим культурам, говорят о собственных и чужих эмоциях?

Как выяснилось, представление об эмоциях как внутреннем опыте встречается в мире не так уж часто. Многие культуры говорят об эмоциях как о чем‐то более “публичном, социальном и связанным со взаимодействием с другими людьми”[33], чем их воспринимают люди из современных западных культурных контекстов. В культурах, далеко отстоящих от нашей собственной во времени или пространстве, эмоции часто считаются действиями в социальном и нравственном мирах. В качестве примера можно взять эмоции группы египетских бедуинов, описанные в конце 1980‐х годов американским антропологом палестинского происхождения Лилой Абу-Лугод. Эмоции этих бедуинов представляют собой социальные и нравственные инструменты в их культуре чести. Бедуинская честь тесно связана с “силой”, а потому любое проявление слабости считается уязвимостью. В жизни бедуинов возникает множество ситуаций, в которых человек становится уязвим, – например, при встрече с людьми, стоящими выше него в общественной иерархии. Поскольку мужчины в иерархии стоят выше женщин, всякий раз, когда женщина встречает мужчину, подчеркивается ее (социальная) слабость – она становится уязвимой для унижения. С бедуинским кодексом чести связана чрезвычайно важная эмоция хашам: она возникает при “осознании уязвимости для унижения”[34] и выражается в проявлениях скромности, подобающих ситуации. Эмоция хашам определяется своей функцией в социальном и нравственном порядке, а не своим субъективным ощущением. Естественно, хашам может сопровождаться внутренними чувствами (например, человек может испытывать неловкость, стеснение и стыд), но внутреннее чувство не главный ее атрибут.

В конце 1980‐х я прочла немало подобных этнографических исследований и поняла, что представители разных культур говорят об эмоциях по‐разному. Я обобщила выводы многих этнографических работ об эмоциях, включая исследование Абу-Лугод о хашам, в обзорной статье о культуре и эмоциях, которую написала в соавторстве со своим научным руководителем Нико Фрейдой[35]. Этот обзор удостоился похвалы от Кэтрин Лутц – одной из ведущих антропологов, занимавшихся в то время изучением эмоций, – которая сказала, что основные тенденции в нем изложены верно. И все же лишь позже я поняла, в чем состоит главное следствие культурных различий в описании эмоций: в зависимости от того, как люди говорят об эмоциях, они их и испытывают. У меня сохранились некоторые экземпляры статей 1980‐х и 1990‐х годов, где на полях видны мои изумленные комментарии: “Это разговоры об эмоциях, а не сами эмоции”; “Если они не говорят об этой эмоции, это не значит, что таких эмоций не существует”. Эти пометки свидетельствуют о том, как сложно мне было поначалу поверить, что, говоря об эмоциях, представители других культур, отличных от моей, говорят правду, просто правда у них своя. Я считала, что на глубинном уровне эмоции у всех людей одинаковые – такие же, как у меня. Но больше я так не считаю.

Примерно через десять лет после того, как я начала читать антропологические работы об эмоциях, мне выпал шанс провести подобное исследование в сотрудничестве с психологом Маюми Карасавой. К тому времени я уже жила в США, а психология начала открывать для себя силу культуры[36]. Ухватившись за возможность, которая им представилась, многие психологи в тот период начали проверять, воспроизводимы ли “фундаментальные” психологические процессы в культурах Восточной Азии: большинство исследований проводилось в Японии, но авторы некоторых сравнительных работ обращались также к Китаю и Корее. Своим возникновением эта возможность обязана ученым из Восточной Азии, которые получили образование в США и вместе со своими американскими коллегами и научными руководителями принялись ставить под сомнение традиционную психологию, поскольку не узнавали в ней себя.

Карасава не входила в их число – она училась в Японии. Мы познакомились на конференции и начали сотрудничать. Тогда она занимала должность доцента в Японии, а я была доцентом Университета Уэйк-Форест в Северной Каролине. От вопросов Карасавы мне часто становилось не по себе, поскольку из‐за них я начинала сомневаться, имею ли я вообще право считаться специалистом по эмоциям. Как я могла согласовать ее вопросы с тем, что мы как специалисты по психологии эмоций “знали вне всякого сомнения”?

Наше сотрудничество началось с организации интервью об эмоциях. Мы попросили участников исследования описать эмоциональные события из прошлого и рассказать, что именно они чувствовали в тот момент, насколько интенсивными были их эмоции, какое значение имели для них эти события, каким образом они сами и другие присутствующие вели себя в соответствующей ситуации, как события и их чувства развивались со временем и как описанные события впоследствии меняли их установки, отношения и мировоззрение. Подобные интервью оказались весьма информативными в ходе моего исследования эмоций различных культурных групп в Амстердаме (подробнее об этом в главе 2), и для интервью в Японии и Северной Каролине мы решили использовать разработанный мною ранее опросник, в который внесли незначительные изменения. Для начала мы опросили трех респондентов в каждом из культурных контекстов.

Эти пилотные интервью в Японии дали настолько неожиданный результат, что я было заподозрила, что вопросы перевели на японский некорректно (но перевод был точным!). В пилотном исследовании респондентам из Японии оказалось сложно ответить на простой вопрос об “интенсивности” их эмоций. Карасава утверждала, что японцы не могут ответить на этот вопрос, поскольку в Японии он просто не имеет смысла. Сначала мы решили использовать другой перевод: “Насколько важным было это эмоциональное событие?” Эта формулировка устраивала респондентов из Японии и позволяла мне упредить возможные неудобства, возникающие из‐за недопонимания вопроса об интенсивности. Впрочем, трудности у японцев вызвал не только этот вопрос: их столь же озадачили вопросы о последствиях эмоций, включая “Изменили ли ваши эмоции ваши представления о другом человеке?” И снова мы скорректировали перевод и спросили у них: “Изменилось ли ваше отношение к человеку под влиянием этой ситуации?” Мы получили ответы на эти вопросы от наших японских респондентов, и это временно решило возникшую “проблему”.

Если бы меня попросили сформулировать свои взгляды на тот момент, я бы сказала, что сами феномены – интенсивность эмоционального ответа и каузальные последствия эмоций – были универсальны, а трудности возникали при их описании на японском языке. Я бы сказала, что эмоции, несомненно, влияют на установки человека и меняют их, но японский язык просто не позволяет перевести соответствующий вопрос буквально. Я полагала, что скорректированные переводы альтернативным образом выражали все то, что я хотела выяснить, формулируя изначальные вопросы. Иными словами, я сказала бы, что указанные аспекты эмоций были естественными, или предкультурными, но мой язык, которым тогда был английский, позволяет описать их лучше, чем японский. Сегодня я не согласилась бы с этой оценкой. Культурные различия не ограничиваются семантикой.

Сотрудничество с Маюми Карасавой позволило мне не только составить представление о японской культуре, но и по‐новому взглянуть на эмоции в западной культуре, в которой я жила и была воспитана. Я поняла, что эмоции не стоит даже считать внутренними чувствами людей. Именно тогда я осознала, что психология эмоций – это в первую очередь наука, изучающая культуры WEIRD и работающая на них. Она определяет эмоции как внутренние состояния – сущности, которые обусловливают поведение и познание. Вопросы, которые я пыталась задавать своим респондентам из Японии, родились из западного представления об эмоциях. Язык “интенсивности” применим к внутренним состояниям, как и идея о том, что внутренние чувства вызывают изменения (других) мыслей и чувств. Мое сотрудничество с Карасавой – с ее тонким восприятием – помогло мне разобраться в антропологических работах конца 1980‐х годов, в которых говорилось, что эмоции, возможно, занимают место “между” людьми, а не “внутри” них. Когда эмоции помещаются между людьми, когда в них главным образом видятся системы социального взаимодействия, вопросы об интенсивности и последствиях эмоций теряют смысл. По сути, я просила респондентов из Японии описывать свои эмоции, используя терминологию, которая имела смысл лишь в концептуальном поле моей культуры.

Рабочее определение эмоций

Я написала эту книгу, чтобы показать, какую пользу может принести внимательный анализ культурных различий в эмоциях. Эмоции – неотъемлемая часть нашей социальной и культурной жизни, и они формируются под влиянием наших культур и сообществ. Различия в эмоциях не ограничиваются лишь поверхностными различиями в их проявлении – эмоции не просто выглядят по‐разному: различия между ними проникают в сами процессы, лежащие в их основе, и даже в их протекание.

Постойте‐ка. Возможно ли, что у людей из разных культур эмоции разные? Разве человеческое тело не обусловливает наши эмоции? И да, и нет. Наш мозг и организм не “прошиты” под конкретные эмоции[37], но подготавливают каждого из нас к тому, чтобы испытывать эмоции, наиболее полезные в нашей социальной и материальной жизни, – эмоции, приспособленные для наших сообществ и культур[38]. В современной науке природа уже не противопоставляется воспитанию: она подстраивается воспитанием. Наш мозг динамически “прошивается” в ходе нашей жизни в конкретных социальных и культурных контекстах, и эта пластичность мозга позволяет нам жить в конкретных сообществах. Мы по природе своей социальны – мы осмысливаем мир и взаимодействуем с другими в социальной среде. Эмоции усваиваются через обучение и опыт[39]. Разный опыт приводит к формированию разных эмоций, поэтому дать строгое определение эмоций, охватывающее все их вариации, пока невозможно. И все же в общих чертах оно понятно.

Эмоции предполагают перебои, происходящие в обычной жизни: они сопряжены с событиями, которые угрожают ожиданиям, планам и целям человека или ставят их под удар. Хашам у египетских бедуинов – осознание угрозы их достоинству, например при встрече женщины с мужчиной. Хашам также подталкивает человека сделать что‐нибудь, чтобы вернуть утраченное достоинство, – допустим, спрятаться или опустить взгляд. Кроме того, дела у людей могут идти и исключительно хорошо – в полном соответствии с их ожиданиями, планами и целями. Например, так происходит, когда я оказываюсь в полной гармонии с окружающими. Гезеллиг – это вечер с друзьями, когда все настроены на один лад; в такой ситуации мне хочется и дальше общаться с близкими людьми, не покидая своего места. Эмоции, которые мы называем приятными, обычно связаны с новым, экстраординарным, вожделенным, почти идеальным[40]. Эмоции возникают в ответ на важные и значимые в личном отношении события, которые выходят за рамки обыденности, и состоят из осмысления ситуации, а также переориентации, подготовки к действию или перенастройки в соответствии с этими экстраординарными событиями.

Где в этом определении тело? Все психические процессы сопровождаются телесными изменениями. Более того, эмоциональные события по определению требуют адаптации, переориентации, подготовки к действию и перенастройки в соответствии с незаурядными и важными событиями, и они задействуют множество телесных процессов, порой весьма активно[41]. Когда я готовлюсь дать отпор или вступить в драку, как иногда в моменты гнева, мои мышцы напрягаются, а челюсти сжимаются. Эти телесные изменения могут и сами становиться частью нашего сознательного опыта в эмоциональной ситуации[42]. Иногда их участие в эмоциональном опыте зависит от культуры человека. Например, когда кто‐то вклинивается передо мной в очередь, мои мышцы напрягаются, и это может быть как проявлением того, каким образом я испытываю гнев, так и свидетельством того, что сознательный опыт в этом случае выдвигает на передний план социальные последствия события. Я могу решить, что меня притесняют, и не захочу давать себя в обиду – в таком случае на первом плане у меня, возможно, окажутся вовсе не телесные изменения (подробнее об этом в главе 2). Этот пример показывает, что определение эмоций как осмысления, переориентации, подготовки к действию и перенастройки не оставляет тело за скобками, а подразумевает его участие. И все же телесные изменения не всегда играют главную роль в эмоциях, которые возникают в ходе наших повседневных взаимодействий.

Важно отметить, что эмоции всегда наделяются смыслом в наших отношениях с другими людьми[43]. Когда я чувствую (или практикую!) хашам как бедуинка, я ожидаю благосклонной реакции. Я предвижу, что верну себе свои достоинство и честь, поскольку хашам показывает, что я принимаю стандартный для бедуинов способ интерпретации ситуации и реакции на потенциальную потерю достоинства. Когда я чувствую (или практикую) гезеллиг в своей голландской среде, я полагаю, что возникающее чувство должно быть общим и взаимным. Более того, если это не так, ситуация может резко перестать соответствовать характеристикам гезеллиг. Когда я люблю кого‐то, по крайней мере в американском контексте, я хочу проводить с этим человеком свое время и обретать совместный опыт, говорить “я тебя люблю”, обнимать и прижимать его к себе. Если же любовь не взаимна, этот опыт становится совершенно иным. Во всех случаях эмоции сопряжены с социально (а не только лично) значимыми и важными событиями и предполагают взаимную сонастройку участвующих в этих событиях людей.

Любое сообщество, которое предоставляет людям набор накопленных знаний, представлений о мире, практик в сфере межличностных отношений, моральных установок, а также ценностей и целей, может оказывать влияние на наши личные эмоции. Разные когорты, разные социально-экономические группы, разные религии, разные гендерные культуры и даже разные семейные культуры могут наделять эмоции собственным смыслом. Я подчеркнула, как на мои эмоции повлияло воспитание в голландской среде, и сравнила его с моим опытом в нескольких североамериканских контекстах. Несомненно, мое эмоциональное становление происходило под воздействием множества других факторов. Я могла бы выбрать иную перспективу – как женщины, как выходца из среднего класса, как представительницы поколения беби-бумеров, как дочери (нерелигиозных) евреев, выживших в холокосте, как матери, как жены, как друга и как профессора. Что бы я ни выбрала – все перечисленное оказывало влияние на смысл и контекст действия.

Одинаковы ли эмоции на глубинном уровне?

Что же насчет идеи о том, что, хорошо узнав человека из другой культуры и преодолев поверхностные различия, можно увидеть в нем знакомые чувства и постичь его эмоции? Правда ли чувства у всех одинаковые? Нет. И при взаимодействии мы вовсе не всегда обнаруживаем друг в друге сходства. Когда люди приходят к заключению, что у других людей такие же чувства, как у них, этот вывод порой проистекает из создаваемых ими проекций. Ученые проецируют субъективные идеи не меньше обычных людей. Многие психологические и антропологические объяснения культурных различий в эмоциях сводятся к утверждению, что люди из других культур ошибочно классифицируют или ошибочно приписывают свои чувства либо вовсе скрывают их; при этом предполагается, что их “настоящие” чувства больше похожи на наши. Как станет очевидно из последующих глав, сама озабоченность реальными, глубокими, настоящими чувствами индивида, возможно, характерна исключительно для культур WEIRD.

Когда мы взаимодействуем с другими людьми, нам следует ожидать, что в них найдутся не только сходства с нами, но и отличия от нас. Нам также следует ожидать, что порой нам придется объяснять собственные эмоции, поскольку их нельзя считать ни естественными, ни универсальными. Когда несколько лет назад я впервые представила эту идею группе ученых, некоторых это встревожило. Как надеяться на взаимопонимание, когда у нас не совпадают даже эмоции? Их реакция привлекла мое внимание к идеализму, который часто скрывается за предположением об универсальности эмоций. Проецировать наши эмоции на эмоции представителей других культур нас подталкивает не только эмоциональный империализм. В глобализированном мире не меньшую роль играет и желание использовать эмоции для формирования общего представления о человечности.

Но отчаиваться не стоит: человечность можно найти даже в отсутствие универсальных чувств. Эмоции людей, принадлежащих к другим культурам, можно изучить. Культурные различия в эмоциях подчиняются логике: они становятся понятны, когда мы узнаем, что важно для людей в соответствующих контекстах, то есть когда мы выясняем, каковы их нормы, ценности и цели. Но главное, что, поняв эмоции людей из других культурных групп, вы увидите, что ваши собственные эмоции не универсальны по умолчанию. Эмоции – в том числе и наши – определяются нашей культурой в той же степени, что и наш стиль одежды, наш язык и пища, которой мы кормим своих детей.

Мозаика эмоциональной жизни слишком сложна, чтобы создать полноценное руководство, и поэтому я не ставлю перед собой такую задачу в этой книге. Я хочу лишь показать, что культурные различия в эмоциях подчиняются определенной логике. Мы можем научиться ожидать различий в эмоциях и относиться к ним непредвзято. Принимая существование эмоциональных различий, мы прокладываем дорогу к тому, чтобы наводить мосты между культурами и находить общий язык с другими людьми.

Глава 2

Эмоции: MINE или OURS?

В мультфильме “Головоломка” (2015) студии Pixar в голове у маленькой девочки Райли Андерсон живут пять эмоций – Радость, Печаль, Страх, Гнев и Брезгливость, – которые состязаются друг с другом за право руководить ее действиями. Это прекрасный мультфильм, который дает нам несколько мудрых уроков. Здесь я хочу обсудить, как в нем изображены сами эмоции[44]. В голове каждого человека прячутся такие же эмоции, которые ждут возможности проявить себя типичным для себя образом. Каждая эмоция представлена маленькой фигуркой, соответствующей ее образу и имеющей набор фиксированных характеристик[45]. Например, гнев – красный. Вне зависимости от ситуации, в которой он возникает, и вне зависимости от человека, который его испытывает, гнев всегда “одинаков”. Всякий раз, когда Райли спорит с родителями, внутри каждого из них активируется красная фигурка гнева. Гнев – это платоновская сущность, которая реализуется одинаковым образом у разных индивидов в разных ситуациях.

“Головоломка” показывает эмоции в том виде, в котором они испытываются и понимаются во многих западных культурных контекстах: это эмоции MINE[46] – психические, внутренние для человека и сущностные (последнее значит, что их характеристики неизменны). После того как мы всей семьей посмотрели мультфильм, я указала на это своим детям-подросткам. Я предположила, что если бы режиссером был человек из незападной среды или если бы Райли была не белой девочкой из американской семьи среднего класса, то эмоции, возможно, выглядели бы совершенно иначе. Меня обвинили в занудстве. “Вот и ходи после этого в кино с психологом”, – сказали мне дети.

Рис. 2.1. Модели эмоций MINE и OURS

В этой главе, узнав о замечательном мультфильме “Головоломка”, мы отправимся в интеллектуальное путешествие, чтобы открыть другой тип восприятия и испытания эмоций: модель OURS[47], которая считает эмоции социальными, внешними для человека и ситуативными (последнее значит, что эмоции принимают разные формы в зависимости от ситуации, в которой они возникают). Модель OURS господствует почти во всех культурах, которые не относятся к группе WEIRD. Сегодня такой подход к эмоциям характерен для культур, не входящих в WEIRD, но в прошлом он был распространен повсеместно. Воспринимая эмоции в соответствии с моделью OURS, мы смотрим наружу, а не внутрь. Это не просто способ говорить об эмоциях, это способ их испытывать.

Внутри или снаружи человека?

Я впервые столкнулась с эмоциями OURS в сообществах, не входящих в группу WEIRD, когда продолжила описанное в первой главе нидерландское исследование, в котором участвовали представители суринамского и турецкого национальных меньшинств и голландского большинства. С новыми респондентами из трех указанных культурных групп мы побеседовали о нескольких эмоциональных событиях: о моментах, когда они получали комплименты или становились объектами восхищения, когда какое‐то достижение приносило им успех, когда их обижали или с ними обходились неуважительно и когда они несправедливо или неподобающе обращались с кем‐то или испытывали такое обращение на себе. В более ранних исследованиях ситуации такого типа были признаны эмоционально значимыми во всех трех культурных группах, и мы хотели проанализировать и сравнить связанные с ними эмоциональные эпизоды[48].

Меня особенно поразило, что эмоции возникали между людьми. Молодой турок Левент вспомнил, как получал комплименты и был объектом восхищения, когда получил высший балл на государственном вступительном экзамене и поступил в лучший университет Турции. Связанную с этим гордость в полной мере разделяли его родители.

[Моя победа над конкурентами] была важна для моей матери. Мать гордилась, что может использовать мой успех, чтобы утереть нос множеству людей. Ее просили показать мой студенческий билет, и она показывала его без моего ведома. Мои родители пригласили в гости всех родственников и соседей, чтобы отпраздновать этот успех.

Этот эмоциональный опыт занимает место между людьми, поскольку привязывает Левента к его родителям, наделяет их респектабельностью и достоинством и вместе с тем ставит под вопрос достоинство их далеких родственников. Эмоции Левента “живут” в социальном мире:

Мои [далекие] родственники не хотели, чтобы я сдавал экзамен… ведь из‐за этого шансы их детей поступить в хорошие университеты становились ниже. [Но я сдал его] и тем самым вызвал недовольство, что стало ударом по моему достоинству… Мне пришлось соревноваться с детьми моих же родственников… Родственники задавали мне вопросы, чтобы меня унизить: “На этот раз ты дойдешь до конца?” Они целовали меня и желали мне успехов, но я знал, что у них одна мысль: “Вот черт, ты снова победил…” После того как я обошел [конкурентов], многие семьи готовы были предложить мне в жены своих дочерей. Конечно, моя самооценка стала выше.

Главная сила эмоционального опыта Левента явно связана с социальным миром – с изменением отношений между людьми, а не с субъективным внутренним чувством. Аналогичная картина возникала во многих турецких и суринамских интервью: эмоции описывались как изменения относительного статуса, достоинства и влияния либо как пересмотр статуса, достоинства и влияния[49]. Они были – по крайней мере, в первую очередь – не личными чувствами индивида, а способами взаимодействия людей.

Совсем другую картину рисует рассказ Мартина о том, как он получал комплименты, будучи объектом восхищения. Мартин – молодой человек из голландского национального большинства, который защитил магистерскую работу по гражданскому строительству. В тот момент у него и возникла эмоция, о которой он решил рассказать:

Чувство было такое, что ты действительно сделал это. Да, [ты гадаешь], как вообще с этим справился… Я испытал огромное облегчение… Не столько обрадовался, сколько подумал: “Наконец‐то это позади!” <…> Я сам установил себе этот дедлайн и обрадовался, что уложился в срок… После этого я пошел отпраздновать с друзьями и родственниками, нас было семеро. Мы вообще не говорили о моей защите. Да, конечно, они мои друзья, поэтому они знают, что это для меня важно… Разумеется, они пришли послушать мой доклад и сказали, что я молодец. Еще они сказали: “Теперь всё, ты с этим разделался”, – и тому подобные вещи… Не считая этого, мы просто говорили о другом… Несколько месяцев, встречаясь с людьми, я сообщал им, [что защитился]. Мне было от этого приятно. Каждый раз словно заново осознаешь, что дело сделано.

Эмоция Мартина находится главным образом внутри: его опыт определяют чувства облегчения и радости (как ее ни назови). Разумеется, он делится своим достижением с другими и отмечает его. Но акцент в эмоции стоит на его внутренних чувствах.

Критически настроенный читатель может возразить, что Левент и Мартин не столько имеют разные эмоции, сколько по‐разному о них говорят. Разве не может быть, что Левент испытывает такие же чувства, как Мартин (например, огромное облегчение, радость), но просто выражает их иначе? Может, Левент говорит о своей семье, потому что туркам полагается именно так говорить о своих эмоциях? Насколько отличается от участия социальной среды Левента роль друзей Мартина и людей, с которыми он встречался в недели и месяцы после своего достижения? Как вы помните из первой главы, в конце 1980‐х годов я тоже могла бы войти в число таких критиков, поскольку оставляла на полях статей своих коллег пометки: “Это разговоры об эмоциях, а не сами эмоции”.

Многие эмоциональные события действительно имеют как черты MINE, так и черты OURS[50]. Интервью Левента и Мартина показывают, что эмоциональные события часто включают в себя и психический, и социальный компоненты, а следовательно, происходят и внутри, и вне человека. И все же существует заметное культурное различие в локализации эмоций либо внутри – в чувствах, внутренних ощущениях и телесных проявлениях, – либо снаружи – в действиях, ситуации, отношениях с другими людьми.

Если для вашей культуры характерна модель эмоций MINE, это значит, что эмоцией считаются внутренние чувства и телесные ощущения, которые играют в событии главную роль, замечаются и запоминаются. Если же для вашей культуры характерна модель OURS, эмоциями могут считаться социальные действия и ситуативные нормы и требования, которые замечаются, запоминаются и становятся основаниями для действий. В культурной модели MINE эмоции испытываются совершенно иначе, чем в культурной модели OURS[51]. Любой, кто применяет модель MINE, поймет, что гордость Левента отличается от той, к которой он привык. Почему же у нас рождается предположение, что Левент просто говорит об эмоциях определенным образом в силу устоявшейся социальной традиции? Можем ли мы с той же легкостью представить, что Мартин на самом деле испытывает такие же эмоции, как Левент, но описывает их иначе в силу культурной традиции, характерной для голландского национального большинства? Вероятно, нет.

Вот другой пример эмоций OURS от одного из моих голландских респондентов суринамского происхождения, художника Ромео. Ромео рассказал, как один из близких для него людей, тоже художник, обошелся с ним нетактично. Суть истории в том, что второй художник попытался обрести положение и ресурсы, ограничив в них Ромео. Собственные чувства Ромео назвал “плохими, очень неприятными”, но, в сущности, этот эмоциональный эпизод произошел между людьми – как борьба за положение и доступ к ресурсам:

Один парень приезжает из американского университета. Приезжает в Нидерланды… Этот парень слышал обо мне… прежде чем прийти ко мне, он обращается к моему другу. Он видел книгу, каталог моих работ, и она ему очень понравилась. [Он говорит: ] “Я хочу его, хочу с ним встретиться”. И мой друг знает мой номер телефона, но так его и не дает. Только после того, как этот парень возвращается в США, купив кое‐какие работы моего друга, чтобы увезти с собой в университет, мой друг говорит мне: “Я дал этому парню твой телефон, только ты ему не ответил. Ни разу не ответил”. Но тот парень не смог со мной связаться, потому что мой друг не дал ему мой номер.

Этот друг, который, по мнению Ромео, позавидовал тому, что творчество Ромео получило признание, укрепил свое положение, одновременно подорвав положение Ромео. Он умышленно попытался получить внимание, признание и возможности за счет Ромео.

История Ромео не уникальна. Суринамские респонденты моих исследований часто рассказывали о том, как завистливые друзья и родственники подрывали их положение и лишали их различных возможностей[52]. Их сообщения перекликаются с исследованиями Гленна Адамса о вражде в Гане, и стоит отметить, что суринамцы, с которыми я беседовала, тоже происходят из Западной Африки. Описывая Гану, Адамс отмечает, что на автобусах, автомобилях и рекламных щитах там часто размещают знаки с предостережениями “о врагах в ближайшем окружении”[53]. В известном стихотворении говорится: “Ваши ближайшие друзья могут оказаться предателями… они могут привести вас к краху… Нет на свете человека без врага”[54]. Эта вражда возникает из‐за зависти благополучию ближнего, из‐за ненависти, несогласия и простой злобы – и все перечисленное следует рассматривать с учетом местных реалий, где люди живут в тесноте и неизбежно зависят друг от друга. В таких обстоятельствах человеку может быть выгодно дискредитировать другого, ведь так он может получить либо ресурсы, либо репутацию, которыми в ином случае владел бы этот другой. Это игра с нулевой суммой.

В итоге подозрения Ромео подтвердились: его коллега не сообщил коллекционеру, как с ним связаться. Вызвал ли Ромео его на разговор? Выразил ли свой гнев или обиду? Сделал ли еще что‐нибудь? Нет. Ромео говорит, что давно потерял доверие к “своему другу”, но при этом так и не сообщил ему о своем недовольстве, поскольку баланс сил в их отношениях впоследствии восстановился. Ромео одержал верх над вторым художником, когда именно он (а не его друг) вступил в тесный контакт с коллекционером. Поскольку теперь Ромео стоит выше своего друга, ему не нужно ничего делать. Его действия – или, в данном случае, бездействие – определяются состоянием их отношений.

Вероятно, настала пора упомянуть о том, что антропологи называют азами стереотипизации. Когда я говорю о суринамских респондентах западноафриканского происхождения или о ганцах, я не имею в виду, что абсолютно все выходцы из Западной Африки похожи друг на друга, и не рассматриваю их культуру как гомогенную, неизменную и неизменяемую сущность. Моя подруга, антрополог Кейт Залум, отметила, что психологи вроде меня рассуждают о культурах в эссенциалистском ключе. Но я не пытаюсь показать, “какие суринамцы, турки и ганцы на самом деле”, как если бы их культуры были гомогенны и неизменны, а объясняю, что в культурной вселенной существует широкий спектр различных эмоциональных опытов. Именно контраст с “другими культурами” – какими бы упрощенными они ни представали – сообщил мне о существовании модели OURS[55]. Этот контраст позволяет мне правдиво отражать эмоции MINE и говорит, что модель MINE в культурах WEIRD – лишь один из культурных вариантов. (Я вернусь к вопросу о культурном эссенциализме в последующих главах.)

Модель OURS логически вытекает из восприятия эмоции у себя и других людей. В одном классическом исследовании было показано, что представители народа минангкабау, живущего на западе Суматры в Индонезии, считают эмоциональный опыт внешним по отношению к человеку, а точнее, происходящим “между людьми”[56]. В 1986 году известный антрополог Карл Хайдер привез своих коллег-психологов Пола Экмана и Боба Левенсона в отдаленное место, где проводил полевое исследование. Левенсон и Экман намеревались проверить свою теорию о том, что несколько базовых эмоций заложены в человека изначально и появились в процессе эволюции путем естественного отбора (как описывалось в первой главе). В их число входили радость, грусть, отвращение, страх и гнев. По гипотезе ученых, каждая из базовых эмоций характеризовалась особыми сценариями работы мозга, уникальным субъективным чувством, специфической активностью вегетативной нервной системы (например, частотой сердцебиения, электропроводностью кожи, частотой дыхания), а также уникальным выражением лица. Считалось, что эмоциональные модальности тесно связаны друг с другом – предполагалось, что их связь настолько тесна, что если активировать одну из них, скажем выражение лица, то автоматически проявятся и другие[57]. Левенсон и его коллеги решили, что лучше всего проверить эту теорию, попытавшись воспроизвести более раннее исследование в культурном пространстве, которое разительно отличается от западного контекста: минангкабау матрилинейны, исповедуют ислам и занимаются сельским хозяйством[58].

Не упоминая слов для описания эмоций, исследователи объяснили респондентам, как сформировать на лицах выражения, увидев которые западный человек распознал бы гнев, отвращение (или любую другую “базовую” эмоцию). Для отвращения инструкции были такими: “а) наморщите нос и раздуйте ноздри, б) опустите нижнюю губу, в) выдвиньте язык вперед, не высовывая его”[59]. Левенсон и его коллеги хотели узнать, испытывает ли человек, который выглядит так, словно что‐то ему отвратительно, связанное с раздражением возбуждение вегетативной нервной системы и чувствует ли он отвращение[60]. В США оба вопроса получили положительный ответ: когда профессиональные актеры и студенты бакалавриата выглядели так, словно испытывают отвращение, они действительно испытывали отвращение, и их нервная система возбуждалась характерным образом, не похожим на сценарии, связанные с другими выражениями лица.

Подтвердилась ли гипотеза ученых? Нет. Даже если оставить за скобками низкое качество лицевых конфигураций и физиологических данных, полученных при исследовании минангкабау, мужчины из этой группы не сообщили о появлении каких‐либо эмоций, когда их спросили, “возникли ли [у них] какие‐либо эмоции, воспоминания или физические ощущения при изменении выражения лица”. Команда Левенсона признала, что важная причина этого, возможно, заключалась в том, что “в задаче не был задействован принципиальный элемент эмоционального опыта в представлении культуры [минангкабау], а именно – значимое участие другого человека”. В свою очередь, Хайдер в ходе своего исследования заметил, что “в сравнении с американцами, для которых очень важен внутренний опыт эмоции, минангкабау чаще подчеркивают ее внешние аспекты, делая акцент на последствиях эмоции для межличностных взаимодействий и отношений”[61]. Минангкабау ставили акцент на эмоциях OURS – эмоциях как взаимодействиях людей. Поаспектная проверка, которая прекрасно сработала в американской среде, не привела к возникновению эмоций у минангкабау[62]. Возможно, физиологические и телесные сигналы все же играют некоторую роль в эмоциональном опыте минангкабау, но только в случае их социальной констектуализации или совместного переживания[63].

Вероятно, японские эмоции тоже разделяются с людьми. Когда профессор психологии Киотского университета Юкико Утида посмотрела японские и американские репортажи с Олимпийских игр 2004 года в Афинах, ее поразило, насколько по‐разному японские и американские атлеты говорят о своих эмоциях. Когда об эмоциях говорили американцы, они помещали эмоции внутрь себя, но когда о них говорили японцы, они часто помещали их в отношения с другими. Один интервьюер спросил у футболистки, которая вернулась с Олимпиады после проигрыша своей сборной:

Вы вернулись в Японию. Какую реакцию вы наблюдали?

И она ответила:

Мы вернулись без медалей. Но когда мы приземлились в аэропорту Нарита, многие сказали нам, что мы “молодцы”! Я была очень благодарна за такую поддержку, но вместе с тем мне было очень грустно, что мы проиграли… Мне хотелось бы оправдать их ожидания.

Утида решила изучить этот феномен систематически[64]. Она начала с анализа тех самых интервью, которые пробудили ее интерес, и посчитала, как часто и когда именно японцы и американцы упоминали в них эмоции. Эти интервью брали у атлетов в прямом эфире прямо после соревнований, поэтому обстоятельства, в которых пребывали японские и американские спортсмены, были сравнимы. Когда интервьюеры прямо спрашивали у атлетов, что они чувствуют, японские и американские атлеты называли одинаковое количество эмоций. Но когда интервьюер спрашивал о других людях (родственниках, тренерах, друзьях) – что японские репортеры делали чаще американских, – об эмоциях говорили только японские спортсмены. Например, на вопрос “Как вас поддерживали близкие?” японский атлет ответил: “Мои близкие всегда меня поддерживали, они часто звонили мне. Я очень рад оправдать ожидания своих родственников”. Американский спортсмен ответил иначе: “Моя семья всегда меня поддерживала. Меня всегда подбадривала мама”. Хотя спортсмены из обеих культур были способны рассуждать о своих эмоциях, японцы гораздо чаще говорили о них в контексте отношений. Может, это свидетельствовало лишь о разнице в традициях? Может, японцы просто с детства учатся говорить об эмоциях, когда их спрашивают об отношениях с другими людьми?

В другом исследовании Утида и ее коллеги показывали японским и американским студентам фотографии спортсменов-победителей – либо японцев, либо американцев. На снимках атлеты были одни или в компании трех товарищей по команде.

В каком случае спортсмен, по мнению студентов, испытывал больше эмоций? Японские студенты видели “больше эмоций” на групповых снимках, но для американских студентов все было наоборот. Японцы воспринимали эмоции в соответствии с моделью OURS, а американцы – в соответствии с моделью MINE[65].

Стоит признать, что диапазон эмоций у спортсменов-победителей невелик (они вряд ли будут грустить!), но в другом исследовании мы обнаружили, что студенты из Японии видят и другие эмоции как OURS, а студенты из США – как MINE. В начале 2000‐х годов Фиби Эллсуорт, которая входила в число моих наставников в Мичиганском университете, попросила меня составить список культурных тем, которые, на мой взгляд, полезно изучить специалистам по психологии эмоций. Меня заинтересовало наблюдение, что японцы воспринимают эмоции как нечто происходящее между людьми, а не внутри человека. В то время в аспирантуре у Эллсуорт учился изобретательный Така Масуда, который теперь преподает в Университете Альберты. Масуда был выходцем из Японии, и моя идея пришлась ему по душе. Мы стали работать вместе.

Рис. 2.2. Японские и американские спортсмены (Copyright © 2008, Американская психологическая ассоциация)

Масуда разработал и нарисовал задачу, основанную на классической парадигме задач на эмоциональное восприятие, о которой я упоминала в первой главе. В раздаточном материале было несколько картинок: на одних был изображен мальчик-европеоид, которого мы назвали Джон, а на других – мальчик-азиат, которого мы назвали Таро. На каждой из картинок Джон и Таро испытывали одну из трех эмоций: радость, гнев или грусть. Рядом с Джоном / Таро стояли другие люди, которые также испытывали некоторую эмоцию. На части картинок их эмоция совпадала с эмоцией Джона / Таро, но во многих случаях отличалась от нее. Мы просили участников нашего исследования, студентов из США и Японии, сказать, что чувствует главный герой (Джон или Таро).

Рис. 2.3. Радостные Джон и Таро в окружении разгневанных людей

В отличие от более раннего исследования с фотографиями атлетов, в нашем исследовании анализировалось, какие эмоции воспринимают участники, а не только как много эмоций они видят[66]. Когда мы задавали вопрос о том, что чувствуют Джон и Таро, американские студенты оценивали только выражения лиц самих Джона и Таро. Если Джон / Таро выглядел радостным, они отвечали, что он рад. Если Джон / Таро выглядел разгневанным, они отвечали, что он разгневан, и так далее. Американские студенты воспринимали эмоции MINE: их оценка основывалась на выражении лица главного героя. Японские студенты, напротив, видели эмоции OURS. Они учитывали выражение лица главного героя, но, в отличие от американцев, также смотрели на выражения лиц остальных изображенных на картинке: японские респонденты считали, что Таро / Джон радостнее всего, когда остальные люди тоже выглядели радостными[67]. Они считали, что Таро / Джон менее радостен, когда остальные люди выглядели разгневанными, – более того, в таком случае они считали, что Таро / Джон сильнее разгневан. Японцы воспринимали эмоцию по всем изображенным на картинке людям: эмоция была не внутри одного человека – Таро / Джона, – но также в людях, окружающих его. Аппарат для отслеживания взгляда, который наблюдал, как двигались глаза участников исследования, когда они оценивали, что чувствует Джон / Таро, показал, что японцы переводят взгляд с Джона / Таро на окружающих его людей, но американцы не сводят глаз с главного героя.

Впоследствии Така Масуда повторил это исследование, использовав вместо рисунков фотографии настоящих лиц[68]. Как и раньше, североамериканцы (на этот раз в исследовании приняли участие канадские студенты) воспринимали эмоции MINE – они оценивали только выражение лица человека, стоящего в центре снимка, – но японцы воспринимали эмоции OURS, учитывая и выражение главного героя, и выражения четырех окружающих его людей. Хотя и североамериканских, и японских респондентов просили оценить эмоции главного героя – Джона или Таро, – североамериканцы считали его эмоции внутренними, отдельными от эмоций окружающих, а японцы рассматривали их как нечто происходящее между разными людьми.

Психические или социальные: чувства или действия?

Идея о том, что эмоции – это в первую очередь психические состояния, не столь универсальна, как я думала ранее. На самом деле эмоции воспринимаются как чувства довольно редко – как исторически, так и географически. Описывая эмоции, представители многих культур рассматривают их как (социальные) действия. Есть основания полагать, что исторически это было стандартом[69]. Гомер описывал, как Пенелопа ворочалась, не в силах заснуть, а не ссылался на психическое состояние, в котором она пребывала (нерешительность? напряженность?). Как отмечают специалисты по Древней Греции, в гомеровский период греки, как правило, предпочитали представлять эмоции в виде конкретных наблюдаемых действий, а не внутренних психических состояний[70].

Впрочем, нет никакой необходимости взывать к столь далеким от нас древним грекам, чтобы понять, что эмоции заключены не только в чувствах, но также в действиях и что четкого различия между этими двумя типами не существует. Даже в раннее Новое время (до XIX века) люди в США не считали гнев и любовь глубокими чувствами, а определяли их через действия – например, “холодный взгляд” или “теплые объятия”[71]. Эмоции были ближе к социальным действиям, чем к психическим состояниям.

Культуры, отдаленные от нашей в пространстве (а не во времени), тоже описывают эмоции как социальные действия, а не чувства. Антрополог Эдвард Шиффелин называет представителей народа калули, обитающего в Папуа – Новой Гвинее, “чрезвычайно страстными”, но отмечает, что калули редко приписывают чувства, мотивы и намерения другим людям[72]. Мужчины калули устраивают настоящие истерики, когда другие обижают их или просто им докучают. Они кричат друг на друга и бросаются взаимными обвинениями и угрозами. Экспрессивные проявления эмоций рассчитаны на сочувствие и поддержку со стороны окружающих. И все же, несмотря на открытость этих аффективных проявлений, информанты не отвечают на вопросы о том, что чувствует другой человек. Они говорят: “Я не знаю”. Они не судят о чувствах по тому, что видят[73].

Подобным образом самоанцы, эмоциональный мир которых описан антропологом Элеанор Охс, называют “любовью” (алофа) проявления щедрости: когда люди делятся друг с другом пищей, деньгами и работой. И снова здесь не делается никаких отсылок к субъективному чувству[74]. Антрополог Суламифь Хейнс Поттер предполагает, что члены деревенского китайского сообщества подтверждают свое заботливое отношение друг к другу через труд. Усердный труд – и неизменно связанные с ним тяготы – служит символом любви и подтверждает статус отношений с другим человеком. Здесь важен не столько внутренний опыт самопожертвования и тяжелого труда, сколько “внешние результаты, особенно измеряемые”. Когда Поттер спрашивала своих информантов об эмоциональном опыте, они часто отвечали: “Неважно, что я чувствую”. Она поясняет: “Говоря так, они имеют в виду, что их чувства не имеют значения для понимания тех аспектов опыта, которые они сами считают важными для понимания”[75]. Китайцы, с которыми Поттер работала в ходе своего полевого исследования, несомненно, признавали существование таких психических состояний, как любовь, но гораздо бóльшую важность в их представлении имела готовность человека жертвовать собой через труд.

Скептически настроенный читатель может задуматься, не идет ли здесь речь лишь о разговорах об эмоциях: разве настоящие эмоции – психические состояния – не прячутся, даже не являясь центральным элементом культурного дискурса? Разве люди не распознают психические состояния по лицу, голосу и телу даже в тех культурах, где психические состояния не обсуждаются и не называются? Доцент Йельского университета Мария Гендрон изучила, как воспринимают эмоции других людей представители народа химба[76]. Полукочевые скотоводы химба, обитающие в горах на северо-западе Намибии, практически лишены контактов с Западом и имеют дописьменную культуру. В исследовании Гендрон и ее коллег, как и во многих других исследованиях выражений лиц, испытуемым показывали изображения лиц, на которых отражались радость, грусть, гнев, страх, отвращение и отсутствие эмоций. В отличие от других подобных исследований, респондентов просили на свое усмотрение распределить тридцать шесть картинок (по шесть для каждой из “базовых эмоций”) на группы, чтобы “каждый человек из группы испытывал одинаковую эмоцию”[77]. После этого Гендрон просила респондентов назвать каждую из выделенных ими групп, просто спрашивая: “Что в этой группе?” Описывая группы, химба упоминали некоторые слова, связанные с эмоциями, но чаще называли действия. Они говорили: “Здесь все смеются” или “Здесь все на что‐то смотрят”, – вместо того чтобы сказать: “Здесь все радостны” или “Здесь все испуганы”.

Гендрон и ее коллеги обратились с той же просьбой к респондентам из США – посетителям одного из бостонских музеев. Американцы описывали выделяемые группы, называя психические состояния. В среднем американские респонденты в сравнении с респондентами химба использовали более чем вдвое больше слов, связанных с чувствами (например, “радость”), а респонденты химба в сравнении с американскими респондентами использовали более чем вдвое больше слов, связанных с действиями (например, “смеются”). Гендрон и ее коллеги рассудили, что, если бы связи между лицами и чувствами действительно были прочными и возникли в ходе естественного развития, химба считывали бы гнев и отвращение с изображений лиц, на которых отражались соответствующие эмоции. Но этого не происходило: химба делали акцент на действиях, вместо того чтобы указывать на психические состояния. Почему?

Любопытно, что Гендрон и ее коллеги развернули вопрос и спросили: почему американцы видят на этих лицах психические состояния, если изображается явно только мимика? Гендрон пришла к выводу (к которому пришла бы и я), что современные американцы научились считывать “психические состояния” с изображений мимики[78]. Их снова и снова просили сосредоточиться на своих и чужих чувствах. Это научило их считывать психические состояния с лиц. Стоит отметить, что индивиды из культур, где господствует модель MINE, могут считывать с лиц действия[79], а индивиды из культур, где господствует модель OURS, могут считывать с действий психические состояния[80], но делать это ни те ни другие не спешат. Да, различия в акцентах на аспектах MINE и OURS имеют последствия: в этом случае для считывания происходящего с чужого лица.

Вместо того чтобы пытаться объяснить, почему представители многих других культур говорят о чувствах более скупо, я переформулирую вопрос таким образом: почему представители современных западных культур делают такой большой акцент на чувственном аспекте эмоций? Короткий ответ: мы этому научились.

С раннего детства детей в западных контекстах учат направлять внимание внутрь. Психолог Ци Ван описывает разговор трехлетки, которого я назову Джорджем, с матерью[81]. Мать и сын обсуждали, как Джордж разозлился, когда они пошли покупать подарки на Рождество. “Ты хотел там быть?” – спросила у Джорджа его мама. “Нет”, – ответил Джордж. “И что ты начал делать?” – спросила мама. “Драться”, – сказал он. Когда мама попросила его описать свое поведение подробнее, он добавил: “Царапаться”. После этого мама Джорджа перевела разговор на источник его чувств: “Ты помнишь, почему ты так разозлился?” Ответить на этот вопрос Джорджу оказалось непросто. Он и дальше перечислял свои действия. “[Я] кричал, – сказал он, а затем: – Плакал”. Мама Джорджа снова заговорила о его психическом состоянии: “Почему ты так разозлился?” – спросила она снова. Теперь Джордж понял ее вопрос. “Потому что я хочу делать только то, что хочу”, – сказал он. Этот ответ, похоже, удовлетворил его маму. “Понятно. Ты хочешь делать только то, что хочешь”. Мама подтолкнула Джорджа сосредоточиться на его чувствах, а затем помогла ему разобраться в них. Ван часто наблюдает такое поведение у американских матерей, которые являются объектами ее исследований: эти матери помогают своим детям понять, как их эмоции соотносятся с тем, что они хотят или думают. Они помогают им обращать внимание внутрь себя и описывать свои чувства.

Китайские матери из исследований Ван так не делают: вместо того чтобы помогать своим детям находить причину их чувств, они в гораздо большей степени, чем американские матери, акцентируют внимание на социальных последствиях поведения детей. Например, мама Цзяна напомнила своему сыну, как он разозлился накануне вечером, когда заплакал, потому что мама и бабушка не разрешили ему посмотреть телевизор. Не заостряя внимания на его чувствах, мама спросила у Цзяна: “Ты понимаешь, почему мы не разрешили тебе посмотреть телевизор?” Цзян тотчас ответил: “Вы боитесь, что у меня заболят глаза. Я хотел посмотреть Chao-Tian-Men. Я разозлился. Я настаивал, что должен его посмотреть”. В ответ мама не стала выяснять у Цзяна, что именно он почувствовал и какие у него были предпочтения, а напомнила ему о социальных последствиях его протеста. “И тебя отшлепали, так ведь?” – спросила она. Цзян кивнул.

Многие китайские матери из исследования Ци Ван используют эмоциональный опыт, чтобы учить детей, как себя вести, но американские матери из того же исследования этого не делают. Мама Цзяна отмечает, что Цзян поступил неправильно, когда попытался опротестовать запрет смотреть телевизор, и напоминает ему о негативных социальных последствиях его действий. Некоторые матери также используют эмоциональный опыт, чтобы указать на его позитивные социальные последствия. Например, мама Сюэсюэ в разговоре подчеркнула, что эмоциональная реакция ее трехгодовалой дочери – в данном случае грусть – весьма эффективна. “Сюэсюэ – хорошая девочка. Ты понимаешь, что совершила ошибку”, – сказала она, после того как Сюэсюэ признала, что ей стало “очень грустно”, когда она поругалась с сестрами, потому что они не разрешили ей рвать траву (что было запрещено). Если американские матери помогали детям замечать и понимать собственные чувства, то китайские учили детей воспринимать свои эмоции как действия, имеющие социальные последствия. Американское воспитание толкает людей смотреть внутрь, на эмоции MINE, а китайское направляет внимание наружу, на эмоции OURS.

Практически исключительный фокус на эмоциональных действиях и их социальных последствиях, несомненно, характерен не только для китайских матерей. Антрополог Эндрю Битти описывает, как взрослые на индонезийском острове Ява используют слова, связанные с эмоциями, чтобы объяснять детям, как вести себя в конкретных обстоятельствах, но при этом не применяют их при упоминании чувств и психических состояний[82]. Например, они используют слово исин, “стыд”, чтобы объяснить маленькому ребенку, что в присутствии незнакомцев и старших нужно проявлять сдержанность и вежливость. Словом исин описываются не чувства и даже не эмоциональные проявления, а норма поведения в определенных обстоятельствах. Взрослые учат детей соотносить свои эмоциональные проявления с социальными нормами – и внимание здесь снова направлено наружу, на эмоции OURS, а не внутрь, на личные чувства.

Можно сделать вывод, что даже по завершении социализации в раннем детстве другие люди в зависимости от культуры продолжают играть роль в направлении внимания индивида либо внутрь, на его чувства, либо наружу, на последствия его действий. В исследовании, которое я много лет назад провела в сотрудничестве с бельгийским психологом Бернаром Риме, мы обнаружили, что представители совершенно разных культур делятся большинством своих эмоциональных эпизодов с другими людьми[83]. Но голландцы и турки делятся эмоциями по‐разному – и это прекрасно показывают приведенные ранее примеры Мартина и Левента. Мартин обсудил свои эмоции с друзьями и близкими, и они, в свою очередь, помогли ему подтвердить, обосновать и более полно описать свои чувства. Левент разделил эмоции с родителями, которые помогли ему более громко заявить о своем успехе и отпраздновать его, чтобы больше людей узнало о его достижении и отметило его заслуги. Социальное взаимодействие помогает сосредоточивать эмоцию либо внутри, как MINE, либо снаружи, как OURS.

Исследования здоровья и благополучия показывают, что акцент на внутреннем, на чувствах, или на внешнем, на действиях, в долгосрочной перспективе может становиться вопросом жизни и смерти. В культурных контекстах, где господствует модель MINE, здоровье, как правило, лучше у людей, которые чувствуют радость[84]. Но так ли это в культурах, где господствует модель OURS? Группа ученых из США и Японии задала этот вопрос в масштабном исследовании репрезентативных выборок американцев и японцев среднего возраста (в среднем от 55 до 60 лет)[85]. Результаты этого исследования кратко описаны в его заголовке: “Радостное возбуждение или прием ванны”. Лучшим индикатором физического здоровья американцев оказались позитивные чувства, а для японцев лучшим индикатором стали позитивные действия. Об этих результатах стоит рассказать подробнее, поскольку они показывают еще одно различие между эмоциями, хорошо знакомое культурной психологии: в американском и восточноазиатском контекстах ценятся разные типы позитивных эмоций[86]. Радостное возбуждение в США важнее, чем в Восточной Азии, а спокойные эмоции в Восточной Азии важнее, чем в США. С учетом этого результаты исследования вполне логичны. В США наилучшим здоровьем отличались люди, которые испытывали больше позитивных чувств, особенно сопряженных с радостным возбуждением (например, воодушевление): они крепче спали, у них было меньше физических ограничений, а ключевые показатели здоровья, включая склонность к воспалениям и индекс массы тела, у них были лучше[87]. В Японии наилучшим здоровьем отличались люди, которые занимались позитивными делами, особенно спокойного характера (например, принимали ванну). Спокойные чувства в Японии оказывали на здоровье гораздо меньшее влияние, чем спокойные действия. Характерный для американцев акцент на внутреннем делал чувства мерилом всех благ, а характерный для японцев акцент на внешнем делал мерилом действия. Чувства в США и действия в Японии превратились в индикаторы здоровья. В зависимости от того, каким эмоциям уделялось больше внимания – MINE или OURS, – в культурах складывались разные траектории поддержания здоровья, способствующие долголетию[88].

Сущностные или ситуативные: изнутри наружу или снаружи внутрь?

Держать чувства в себе опасно для здоровья. Эта идея настолько укоренена в обществе, что одному из моих друзей пришлось убеждать социального работника голландского агентства по усыновлению, что им с женой можно доверить ребенка, несмотря на то что у них не бывает ссор. Социальному работнику сложно было вообразить здоровый брак, в котором супруги не злятся друг на друга – а если же они все‐таки злятся, то каких усилий им стоит сдерживать свой гнев? (В конце концов они убедили агентство, что у них бывают мелкие разногласия, и после этого им позволили усыновить ребенка.) Если вам грустно, то вам, конечно же, положено плакать. Когда одна из моих подруг не могла унять слезы, обнаружив, что ей изменяет муж, ей советовали “просто выпустить все наружу, так станет лучше”. Наш язык полон напоминаний: “вскипев от гнева”, нужно “спустить пар”, иначе наши чувства окажутся “под замком”[89].

Понятие “работа горя”, введенное в начале XX века Зигмундом Фрейдом, основано на подобной идее о том, что внутренние чувства должны выходить наружу и исчерпывать себя естественным путем[90]. “Работа горя” считалась неотъемлемой частью восстановления после травмы или утраты и состояла в выражении таких негативных чувств, как гнев и грусть. Оставаясь невыраженными, эти чувства мешали благополучию человека: они напоминали о себе в самый неподходящий момент и отягощали повседневную жизнь, периодически и вовсе парализуя ее. Работа Фрейда стала катализатором идеи о том, что подавление эмоций мешает их естественному проявлению и причиняет человеку вред.

Сформулированная Фрейдом мысль о необходимости естественного выражения эмоций получила некоторую поддержку в современных психологических исследованиях. Так, в исследовании 2004 года, в котором приняло участие около тысячи американцев, было обнаружено, что люди, подавляющие эмоции (и не дающие им выхода), корят себя за неискренность и реже чувствуют близость с окружающими, чем люди, выражающие эмоции открыто[91]. В силу этого социальные сети у “подавителей” становятся беднее. Ученые – психологи Оливер Джон и Джеймс Гросс – пришли к выводу, что внешние проявления у “подавителей” расходятся с чувствами, и поэтому у людей возникает ощущение неискренности. Стыдясь этой неискренности, люди отдаляются от своего социального круга, что негативно сказывается на близких отношениях.

Социолог Арли Хохшильд впервые привлекла внимание к подобной проблеме, возникающей у работников сферы услуг, в своей знаковой книге “Управляемое сердце”[92]. Хохшильд проанализировала противоположные концы континуума “эмоционального труда”. С одной стороны стояли бортпроводники, которые должны были проявлять радушие и заботиться о пассажирах. “Наши улыбки не нарисованы”, – заявляла одна авиакомпания, пытаясь продать не только улыбки бортпроводников, но и их истинные чувства. Другая компания отмечала: “Улыбки наших бортпроводников более человечны, чем набившая у вас оскомину фальшивая радость на лицах людей, которым платят за то, чтобы они улыбались”[93]. С другой стороны находились коллекторы, которые заставляли людей платить по счетам, прибегая к гневу. В коллекторских конторах “открытая агрессия была официальной тактикой выколачивания денег из должников”[94].

В обеих сферах компании всячески культивировали эмоции, необходимые для работы. Поразительно, что в обеих отраслях внимание было направлено на чувства, а не просто на проявления эмоций. Бортпроводников учили “видеть в пассажире потенциального друга… и относиться к нему с таким же пониманием, как к хорошему другу”[95]. Коллекторов учили считать своих клиентов “паразитами” и “жуликами”. Компании полагали, что лучших результатов сотрудники добиваются, когда эмоции идут изнутри наружу. Впрочем, несмотря на усилия компаний, многие бортпроводники не могли “заставить себя считать салон самолета своей гостиной, полной пришедших к ним гостей, [поскольку] он гораздо больше напоминал салон, где сидело 300 требовательных незнакомцев”[96]. Некоторые коллекторы испытывали к должникам сочувствие, а не презрение. Выполняя требования работы на поверхностном уровне, они “чувствовали себя фальшивыми или неискренними” и рано или поздно становились жертвами выгорания[97].

Все логично? Это потому, что в западных контекстах господствует модель эмоций MINE. Испытывать эмоции по требованию других или по воле обстоятельств в контекстах MINE неестественно. При этом в контекстах, где господствует модель OURS, это в порядке вещей. Возьмем, например, буддистское сообщество на севере Таиланда. В ходе полевого исследования в 2005 году антрополог Джулия Кассанити записала эмоции родственников 33‐летнего алкоголика Сена. После долгой болезни Сена наконец положили в больницу, где врачи обнаружили у него запущенный цирроз печени в неизлечимой стадии. Родственники Сена собрались у его постели, “расстроенные сложившейся ситуацией: большинство из них полагали, что в конце концов ему помогут и он снова станет здоров”. Несмотря на подавленное настроение, родственники Сена “подготавливали свои эмоции, чтобы принять случившееся… Отец и сестра Сена каждый день ходили в храм и делали подношения. По большей части его сестра, брат, родственники и друзья – по крайней мере вначале – имели непроницаемые лица: лица, на которых вообще не отражалось никаких эмоций”[98]. Кассанити заверяет нас, что непроницаемые лица друзей и близких Сена не свидетельствуют ни о безразличии, ни о том, что люди притворяются безразличными ради других. Она утверждает, что люди из окружения Сена специально входят в состояние, которое кажется им подобающим: им необходимо принять случившееся (там джай) и сохранять спокойствие (джай йен).

Принятие противоположно “работе горя”. Если работа горя предполагает выражение внутренних чувств, то принятие наступает, когда человек отстраняется от этих внутренних чувств. Джулия Кассанити отмечает, что друзьям и близким, которые не скрывали расстройства после госпитализации Сена (включая и саму Кассанити), мягко напоминали “не думать об этом” и “не говорить об этом”. В тайском буддистском сообществе считается, что, говоря и думая о негативных чувствах, человек усугубляет их, а этого необходимо любой ценой избегать. В подобных ситуациях важно принимать случившееся, сохранять спокойствие и отстраняться, а не давать своему горю выход.

Подход к горю в тайском буддистском сообществе напоминает о подходе инуитов утку к гневу: гнев в среде инуитов неприемлем, а ценится у них хладнокровие. Бриггс не могла приказывать своим чувствам – по крайней мере, так ей казалось. Ее внутренние чувства требовали выхода. Инуиты, у которых она жила, напротив, демонстрировали завидное хладнокровие, даже когда рушились их планы.

Подобным образом, когда мы с Маюми Карасавой проводили интервью с японскими респондентами, живущий в Токио японец Хирото, которому было немного за пятьдесят, рассказал нам, как работал в организационном комитете встречи выпускников. Он отвечал за приглашение людей на встречу. На заседании комитета одна из его членов сказала Хирото, что он плохо справляется с вверенной ему работой, которая заключалась в том, чтобы звонить выпускникам и лично приглашать каждого на мероприятие. Хирото почувствовал “обиду и раздражение”. Но когда в ходе интервью он рассказал об этом инциденте подробнее, стало ясно, что он никак не выразил свои чувства. Вместо этого он попытался понять, из чего исходила его коллега по организационному комитету:

Она из тех людей, что сделают все необходимое для организации [мероприятия]. Когда я звонил выпускникам, часто выяснялось, что она уже с ними связывалась… Она беспокоилась из‐за меня и, вероятно, считала меня ненадежным. Она очень сильная личность. Возможно, я не настолько силен: я переживаю, что позвоню человеку в неудобное время, поэтому мне очень сложно решить, когда звонить этим выпускникам… Должно быть, она решила, что лучше обзвонит всех сама, чем попросит об этом меня.

Хирото обнаружил, что не просто подвергся критике, но и что человек, который его критиковал, делал его работу за него. Хирото сообщил нам, что почувствовал раздражение, но сохранил гармонию в организационном комитете: гармония в отношениях высоко ценится в японских культурных контекстах. Возможно, он даже подавил свои изначальные чувства гнева и раздражения – об этом он нам не сказал. Но в любом случае он сделал то, чего требовала ситуация: как член организационного комитета он выполнил свое социальное обязательство ладить с коллегами и поддерживать гармонию.

В минуту гнева Хирото поступил так же, как и большинство наших японских респондентов: в интервью они рассказывали, что пытались понять точку зрения другого человека (например, коллеги по организационному комитету) и просто подстраивались под ситуацию. По собственным свидетельствам, они не делали ничего больше, даже если чувство было сильным. В ситуациях “гнева” японские респонденты гораздо чаще “не делали ничего”, чем выражали агрессию, проявляли упорство и даже уходили от конфликта. Хотя в интервью Хирото и не называл это принятием, его реакция напоминает реакцию родственников Сена из сообщества тайских буддистов и инуитов утку, у которых жила антрополог Джин Бриггс, поскольку все перечисленные в соответствующих ситуациях делали то, что нужно было делать, и их чувства по большей части подстраивались под заданный вектор. Их эмоции проявлялись снаружи внутрь.

Хорошей иллюстрацией эмоций, идущих снаружи внутрь, служит еще один пример из наших интервью. Двадцатилетняя японская студентка Тиеми, живущая с дедушкой и бабушкой, сказала нам, что старается всегда приходить домой к ужину. Но в последнее время у нее появилось новое хобби, из‐за которого пару дней в неделю она возвращается домой позже обычного. Всякий раз, когда она говорит бабушке и дедушке, что будет поздно, они жалуются, что Тиеми “никогда не приходит вовремя”. Это преувеличение раздражает Тиеми, но она пытается понять бабушку и дедушку: наверняка они беспокоятся за нее, они точно желают ей добра, они заботятся о ней. Когда интервьюер спросила у Тиеми, что она делает в таких случаях и что говорит бабушке и дедушке, она ответила, что никогда не дает им понять, что ее раздражают их ремарки:

Как я могу сказать… Мне хочется сказать: “Я хочу больше развлекаться, я хочу развлекаться до позднего вечера”. Но вместе с тем, понимаете, я ведь знаю, как сильно они беспокоятся обо мне. И поэтому я стараюсь ничего такого не говорить. Я просто перевожу это в шутку или отвечаю улыбкой.

Учитывая пожелания бабушки и дедушки, Тиеми начинает еще внимательнее следить за тем, чтобы как можно чаще приходить домой пораньше. Она играет свою роль.

Родственники Сена, инуиты утку, Хирото и Тиеми сосредоточены на внешнем и не делают акцента на внутреннем. Когда господствует модель эмоций OURS, эмоциональные проявления ситуативны: индивиды подстраиваются под социальные нормы, оправдывают ожидания и играют отведенные им роли в конкретном социальном контексте. Здесь важно, соответствуют ли ваши эмоции нуждам и ожиданиям окружающих, вписываетесь ли вы в нормы и справляетесь ли со своей ролью[99]. В масштабном международном анкетном исследовании психолог Дэвид Мацумото и его коллеги обнаружили, что сильнее всего эмоции подавляются в тех национальных культурах, где акцент стоит на социальном порядке, властной иерархии, нормах и традициях, а слабее всего – в тех национальных культурах, которые выводят на первое место индивида и его чувства[100].

Значит ли это, что родственники Сена, инуиты утку, Хирото, Тиеми и все иностранные студенты в странах, где господствуют порядок и иерархия, испытывают отчуждение от собственных чувств? Когда родственники Сена не показывали эмоций, возникало ли у них ощущение неестественности? Когда утку сохраняли спокойствие при крушении своих планов, возникало ли у них ощущение отчужденности? Когда Хирото кивал на заседании организационного комитета, а Тиеми улыбалась бабушке и дедушке, возникало ли у них ощущение, что их чувства фальшивы? Досадно ли им не выражать свои эмоции? Не возвращаются ли их гнев или горе в другой, неподходящий момент?

Очевидно, нет. Во многих культурах люди считают, что их эмоции должны “согласоваться” с социальной средой, а не жить своей жизнью внутри них[101]. В ходе эмоциональных эпизодов представители этих культур сначала проявляют отсутствие эмоций и постепенно приходят к принятию, сначала ничего не делают и постепенно взращивают в себе эмпатию, сначала подстраиваются к обстоятельствам и учитывают нужды других и постепенно находят способы поддерживать гармонию в отношениях. Если бы в мультфильме “Головоломка” речь шла об эмоциях OURS, изменить пришлось бы даже его оригинальное название: вместо Inside Out (“Изнутри – наружу”) он назывался бы Outside In (“Снаружи – внутрь”). Если в западных культурах искренность – выражение внутренних чувств человека – считается добродетелью, то многие незападные культуры, включая Японию, видят в ней признак личной незрелости[102].

Смотря на эмоции снаружи внутрь, можно объяснить и то, почему китайским работникам сферы услуг легче культивировать необходимые для работы эмоции, чем их американским коллегам[103]. В кросс-культурном исследовании китайские и американские работники сферы услуг сообщали, что “вживаются в роль, чтобы должным образом взаимодействовать с клиентами”: в этом случае позитивного подхода требовала сама природа сферы услуг. Американцам казалось, что, играя роль, они притворяются, будто у них хорошее настроение, но китайцы считали, что в этом нет никакого притворства[104]. Очевидно, для китайских работников сферы услуг подстройка эмоций под требования ситуации не выходила за рамки нормы. Эмоциональная настройка на нужды окружающих и требования ситуации предполагает фокус на эмоциях OURS, а вовсе не притворство.

Эту трактовку подтверждает и ряд других выводов. Во-первых, подобно Хирото и Тиеми, китайские работники сферы услуг, похоже, не просто подавляли свои чувства и управляли их проявлением, но и действительно чувствовали то, что требовалось для работы. Американские работники во многих случаях просто управляли проявлениями своих чувств, но китайцы, угождавшие своим клиентам, умудрялись по‐настоящему испытывать эмоции, которые проявляли[105]. Во-вторых, управление эмоциями на работе давалось китайцам гораздо проще, чем американцам. Американские работники сферы услуг, большинство из которых просто контролировали свои эмоциональные проявления, страдали от выгорания: они чувствовали отчуждение и изнеможение и плохо справлялись с поддержанием межличностных отношений[106]. Американцам, которые пытались изменить свои чувства, было очевидно легче, но и они не демонстрировали эффективности в межличностных коммуникациях. Совершенно другая картина наблюдалась в среде китайских работников: управление проявлениями своих чувств (“поверхностная игра”) требовало приложения некоторых усилий, но работники, которые надевали маску, чтобы подобающим образом общаться с клиентами, были не менее эффективны в межличностных коммуникациях, чем работники, которые не вживались в роль. Кроме того, глубокая игра шла китайским работникам на пользу: она заряжала их энергией и повышала их эффективность в межличностных взаимодействиях. Эмоции, идущие снаружи внутрь, дорого обходятся в контекстах, где господствует модель MINE, но при этом не всегда считаются некорректными или неестественными в контекстах, где господствует модель OURS: напротив, они приносят пользу в культурных контекстах, где эмоции рассматриваются как нечто подлежащее социальному согласованию.

Эмоции, идущие изнутри наружу, считаются здоровыми в модели MINE, но нездоровыми – в модели OURS. В изящном исследовании психологи Айрис Маусс и Эмили Батлер в лабораторных условиях подталкивали американских студентов бакалавриата к проявлению гнева[107]. В среднем студенты азиатского происхождения ценили эмоциональный контроль выше, чем студенты европейского происхождения, и демонстрировали более высокую степень согласия с утверждением “Неправильно, когда люди постоянно показывают, что чувствуют”[108]. Студенты европейского происхождения, напротив, ценили эмоциональный контроль меньше, чем студенты азиатского происхождения, и демонстрировали более высокую степень согласия с утверждением “Лучше, когда люди дают выход накопившимся эмоциям”. В ходе эксперимента студенты, которые (высоко) ценили эмоциональный контроль, в целом вели себя менее разгневанно (по оценке судей, которые не знали о гипотезе исследования)[109]. Если посмотреть на этот вывод с другого ракурса, можно сказать, что наибольший гнев проявляли индивиды, которые поддерживали фрейдовскую установку, гласящую, что лучше давать выход накопившимся эмоциям. Большинство из них были американцами европейского происхождения.

Еще любопытнее, что в ходе того же эксперимента Маусс и Батлер наблюдали за проявлениями гнева и сердечными выбросами. Низкий сердечный выброс часто свидетельствует о том, что индивиду сложно справляться с ситуацией (ситуация представляет для него “угрозу”), а высокий – говорит, что индивид чувствует себя подготовленным к тому, чтобы справиться с ситуацией, и считает, что контролирует ее (ситуация представляет для него “испытание”). Судя по показателям сердечного выброса, гнев воздействовал на культурные группы, анализируемые в исследовании, по‐разному. Американцы европейского происхождения, которые практически не проявляли гнев, чувствовали гнев острее американцев европейского происхождения, которые его проявляли, и чаще видели в ситуации “угрозу”. Напротив, американцы азиатского происхождения, которые практически не проявляли гнев, чувствовали гнев менее остро, чем американцы азиатского происхождения, которые его проявляли, и были лучше подготовлены к тому, чтобы справиться с ситуацией. Это позволяет предположить, что эмоциональный контроль требовал усилий, но позволял американцам азиатского происхождения входить в желаемое эмоциональное состояние. Кроме того, подстройка эмоций по принципу “снаружи внутрь” давала им ощущение контроля над ситуацией.

Эмоции, идущие снаружи внутрь, не всегда становятся из сильных слабыми. Временами социальные нормы, нужды и ожидания других людей и беспокойства об отношениях требуют выражения, а не подавления чувств: либо проявления эмоций, которых изначально не было, либо усиления существующих эмоций. У народа ифалик, живущего на одноименном маленьком острове в Микронезии на юге Тихого океана, нужды другого человека требуют фаго – готовности заботиться о других. В фаго воплощаются сострадание, любовь и грусть. Сестра, которая испытывает фаго по отношению к своему брату, приходит к нему на помощь. Когда десятилетний сын Тамалекара с Ифалика опозорил отца, кидаясь камнями в островитянина, страдавшего от психоза, сестры Тамалекара испытали фаго. Они “поспешили к нему с подарками и тканями, которые можно было в качестве извинения преподнести семье «сумасшедшего»”[110].

Моя коллега Альба Ясини говорит[111], что в ее родной Албании родственники умерших нанимают “профессиональных плакальщиков”, чтобы оплакивать потерю вместе с семьей, повышая уровень проявления скорби до приемлемых культурных стандартов. Эмоции, идущие снаружи внутрь, порой предполагают возбуждение, а не подавление. Вероятно, многие ритуалы имеют сходную функцию – они коллективно предоставляют людям соответствующие ситуации варианты поведения в эмоциональные моменты[112].

От представителей индонезийского народа минангкабау ожидают проявления эмоции малу (примерно соответствующей стыду) при нарушении любых социальных норм. При необходимости воспитатели усиливают ее проявление, подчеркивая норму[113]. Малу испытал 13-летний Энди, которого подстригли перед всем классом. Он описывает ситуацию так: “Два дня назад учительница велела мне подстричься. Сегодня она вызвала меня к доске и достала из ящика стола ножницы. Она подстригла меня на глазах у [одноклассников]. Мне пришлось подмести волосы и пойти домой. Теперь я могу ходить только в бейсболке, но в классе нельзя сидеть в кепке”[114]. Когда ситуация того требует, ожидается, что люди сами проявят малу. В ином случае им помогут распознать, что ситуация предполагает демонстрацию малу. Эмоция здесь идет снаружи внутрь.

Наконец, стоит отметить, что сами понятия “эмоциональное выражение” и “эмоциональное подавление” относятся к модели MINE[115]. Они подразумевают, что действительно существует глубокое внутреннее чувство, которое хочет вырваться наружу или которое необходимо активно подавлять. Понятия “выражение” и “подавление” предполагают, что эмоции находятся внутри человека и по природе своей стремятся выйти наружу. Если же рассматривать эмоции как действия между людьми, а не как внутренние чувства, ни одно из эмоциональных “выражений” не может считаться более состоятельным, чем другое. Сути, которую необходимо выражать, просто не существует. Нет оснований полагать, что одно эмоциональное действие более искреннее, чем другое (или наоборот – менее искреннее). Также нет основания полагать, что соответствовать ожиданиям общества – неестественно. Если эмоции живут между людьми, то почему кричать в гневе более естественно, чем подстраиваться под ожидания среды, как Хирото и Тиеми? Почему тихая одинокая скорбь более естественна, чем стенания профессиональных плакальщиков? Почему управление эмоциями с учетом ожидания социальной среды более фальшиво, чем открытое заявление о своих обидах?

Эмоции: MINE и OURS?

Эмоции – это не просто чувства, сидящие глубоко внутри нас. В мультфильме “Головоломка” студии Pixar они изображаются как эмоции MINE. Во многих культурах, однако, господствует модель OURS, которая понимает эмоции в первую очередь как действия, происходящие между людьми: действия, которые подстраиваются под текущую ситуацию. Эмоции в культурах MINE и OURS выглядят по‐разному.

Представители культур, где акцент ставится на модели MINE, распознают свои эмоции по собственным телесным изменениям, но представители культур, которые используют модель OURS, распознают эмоции по происходящему между людьми. Там, где господствует модель MINE, индивиды более склонны оценивать эмоции по выражению лица одного человека, а там, где господствует модель OURS, они скорее оценивают их с учетом выражений лиц всех присутствующих. В культурах OURS индивиды чаще оценивают поведение по выражению лиц, в то время как в культурах MINE это случается реже. В культурах MINE для здоровья человеку необходимо чувствовать себя хорошо, в то время как культуры OURS полагают, что здоровье поддерживают позитивные действия. В культурах MINE считается, что эмоции требуют выражения и руководят ситуацией, но в культурах OURS принято думать, что эмоциональные действия должны соответствовать конкретной ситуации. В связи с этим в культурах MINE эмоциональное подавление происходит реже и сказывается на психологическом и социальном благополучии человека негативнее, чем в культурах OURS. Эмоции в культуре, внимание которой направлено внутрь, отличаются от эмоций в культуре, внимание которой направлено наружу.

Модель OURS полезна и при описании и анализе эмоций западных культур. Она помогает нам понять, что наши собственные эмоции имеют социальный и культурный характер, хотя в модели MINE эти аспекты эмоций часто остаются за скобками как нечто лишенное важности. Описывая эмоциональные эпизоды, студенты из США сообщают о страхе общественного неприятия, грусти из‐за смерти близкого или разрыва с любимым, гневе из‐за перераспределения сил, радости при обретении почета, уважения и одобрения и любви к другому человеку, который любит их или нуждается в них. Когда американцы говорят об эмоциях, они также говорят о глубоко социальных, межличностных событиях[116].

Рис. 2.4. Схематичное представление моделей эмоций MINE и OURS

Рассмотрим, почему авиакомпании хотят, чтобы бортпроводники улыбались. Это объясняется тем, что эмоции играют важную роль в отношениях между людьми: улыбка позволяет установить связь с пассажиром, а также, возможно, его подбодрить[117]. Когда авиакомпании хотят привязать к себе своих клиентов и показать им, что летать здорово (а вовсе не страшно), улыбки бортпроводников становятся самыми эффективными инструментами именно потому, что эмоции происходят между людьми.

Снаружи внутрь: эмоциональные действия подстраиваются под социальные нормы; подавление помогает культивировать нужное чувство

Подобным образом коллекторы злятся, поскольку гнев – довольно эффективный межличностный инструмент, который заставляет людей сдавать позиции и делать так, как говорите вы (рассерженный человек). Голландский психолог Гербен ван Клеф показал, что за столом переговоров гнев позволяет людям заключать более выгодные сделки – и что он работает гораздо эффективнее, чем радость[118]. Не поймите меня неправильно: люди не всегда осознают, что их гнев имеет такой эффект, – возможно, они на него и не рассчитывают, – но особенно часто мы злимся в ситуациях, когда считаем, что должны получить больше, чем предлагается, и нередко гнев заставляет других с нами согласиться или, по крайней мере, уступить нашим желаниям и требованиям. (Признаюсь: когда мой муж надавил на банковскую служащую, которая оформляла нам ипотеку, наука была на его стороне; я же действовала вопреки нашим финансовым интересам, ободряюще ей улыбаясь.) Мысль о том, что эмоции существуют между людьми, не так нелепа, как может показаться на первый взгляд, – более того, она может помочь каждому из нас понять, как эмоции влияют на наши отношения (и чего они пытаются достичь). Какой эффект они оказывают на других людей и какого эффекта мы от них ожидаем?

Вспомним о Мартине, пример которого рассматривался в начале этой главы. Он только что сделал последний шаг к получению магистерской степени по гражданскому строительству: защитил свою дипломную работу. Описывая свою эмоцию, он сосредоточивается на удивлении, облегчении и “приятном чувстве”, которое испытывал, когда рассказывал другим о своем достижении. Но разве эта эмоция не живет и между людьми? Разумеется, он упоминает о друзьях и близких, которые присутствовали на защите. Он рассказал о том, что сдал важный экзамен, семи людям. Хотя никто из них не заявил об изменении своей репутации благодаря успеху Мартина, они отметили его социальный переход своим присутствием и словами одобрения. Возможно ли, что эти люди испытали гордость за него? Конечно. Возможно ли, что статус Мартина изменился и успех открыл ему новые возможности? Несомненно. Возможно ли, что внутренние чувства Мартина тесно связаны с изменением его положения в мире? Это не просто возможно, но и весьма вероятно. В таком случае вполне очевидно, что в модели MINE социальные аспекты эмоций недооцениваются, а их значимость занижается.

Важность модели OURS состоит в том, что в ней эмоции помещаются прямо в наши социальные взаимодействия и отношения с людьми. Безусловно, чувства в модели MINE имеют важность, но нам не стоит упускать из виду первичную функцию эмоций: эмоции предназначены для действий, в частности для действий в социальном мире. Да, мы можем что‐то чувствовать – и, конечно, чувствуем, – но главным образом эмоции нужны нам, чтобы приспосабливаться к изменениям в наших отношениях с (социальным) миром. Даже в тех культурных средах, где господствует модель MINE, гордость стремится извлечь пользу из нашего продвижения выше в иерархии, а стыд – устранить последствия в ситуациях, когда мы скатываемся в иерархии ниже; радость сближает нас с окружающими, а гнев рождает враждебность, радостное возбуждение втягивает нас в общественные мероприятия, а грусть отстраняет нас от окружающих. Анализируя свои эмоции по образцу модели OURS, мы задаем очень важный вопрос: как наши эмоции меняют наши отношения с миром?[119] Или, как выразился один из моих студентов, который впоследствии стал психотерапевтом, чего конкретная эмоция хочет достичь в социальном мире?[120]

Что насчет эмоций, идущих снаружи внутрь? Как нам быть “искренними”, если мы ведем себя в соответствии с нормами и ожиданиями, а не внутренними чувствами? Возможно, мы делаем это чаще, чем думаем. Как и многие родители, я считаю, что полюбить моих детей было легче легкого: любовь пришла ко мне сама. Если другие отношения полны неопределенностей, то с детьми меня связывает чистейшая любовь. Но возможно ли, что любовь к детям для меня столь естественна, поскольку совершенно ясно, что именно мать должна чувствовать по отношению к своим детям? И поскольку это невозможно оспорить? Ваш ребенок просто нуждается в вашей любви и принятии. Желательный для культуры эмоциональный букет в отношениях родителей и детей всегда понятен. Об этом говорит Арли Хохшильд[121]. Если это действительно так, не стоит ли считать самую естественную из всех эмоций – родительскую любовь – идущей снаружи внутрь? Всегда ли мы подгоняем свои эмоции под социальные нормы? Наши эмоции могут соответствовать модели OURS в большей степени, чем мы привыкли считать.

Несколько поразительных примеров из исследований, проведенных в Западной Европе и США, показывают, что эмоции, которые поощряются, становятся привычными. Истерики чаще случаются у детей, родители которых им потакают[122]. Дети, родители которых реагируют только на негативные эмоции, выражают такие эмоции чаще, чем дети, родители которых проявляют к ним внимание и при менее ярком выражении эмоций (это ненадежно и надежно привязанные дети)[123]. Подобным образом гендерные различия в выражении гнева могут объясняться разной отдачей от одной и той же эмоции для мужчин и женщин. Есть свидетельства, что выражение гнева приносит мужчинам бóльшую отдачу, чем женщинам[124]. В одном психологическом эксперименте закономерность распределения поощрений была изменена на обратную, и женщины стали выражать гнев сильнее, а мужчины – слабее[125]. Участники эксперимента играли в интерактивную игру, где женщины получали очки за агрессивность, а мужчины – за дружелюбие. Получая награду, женщины начинали злиться сильнее, даже в ходе одного этого эксперимента.

Эмоции различаются в зависимости от того, куда направлен культурный фокус – наружу или внутрь. Модели MINE и OURS – это не просто способы говорить об эмоциях. И все же, даже когда культура полностью сосредоточена на аспектах OURS, в ней неизменно находится место для некоторых чувств и некоторых эмоциональных воплощений[126]. Напротив, даже когда культура считает эмоции маленькими персонажами, живущими в голове, – по модели MINE, – в ней находится место и для аспектов OURS. Помимо прочего эмоции придают значение событиям в отношениях с другими людьми и согласуются с этими событиями в соответствии с социальными нормами и ожиданиями. Эмоции – это социальные практики, во многом разделяемые с окружающими. В связи с этим анализ эмоций по модели OURS позволяет вам по‐новому взглянуть на свои эмоции: он направляет внимание на такие аспекты эмоций, которые модель MINE, господствующая в западных странах, недооценивает и сбрасывает со счетов. Кроме того, модель OURS помогает нам понять, как каждая из наших эмоций связана с нашими культурными контекстами, а понимание – первый шаг к наведению мостов между разными эмоциями, с которыми мы сталкиваемся в мультикультурном обществе и глобализированном мире.

Глава 3

Воспитание ребенка

Когда моему сыну Оливеру было от силы месяцев десять, он умел держать книгу правильной стороной вверх. Всякий раз, когда к нам приходили друзья или бабушки и дедушки Оливера, мы с его отцом давали ему перевернутую вверх ногами книгу и ждали, когда он перевернет ее как положено. Наши гости неизменно восхищались Оливером и хвалили его, а он сиял от гордости. Правда ли он чувствовал гордость? Возможно, не во взрослом смысле (психологи обнаружили, что первичные формы гордости по‐прежнему лишены многих взрослых черт)[127]. И все же мы, его родители, а также наши гости создавали возможности для гордости. Мы культивировали эмоцию, имеющую культурную ценность.

Антрополог Хайди Фун обнаружила, что тайваньские матери подобным образом культивируют в своих детях стыд[128]. Они создают для этого необходимые возможности. Мать тайваньского трехлетки Диди отчитала его, когда он подошел к видеокамере исследователя: “Эй-эй, Диди! Что мама тебе говорила? Ты никогда [не слушаешься] … Это делать нельзя! Я тебя отшлепаю. Что за ребенок? Никаких правил не соблюдает”. Она пригрозила, что перестанет с ним разговаривать, и отвела его в сторону. “Ты нам не нужен, стой здесь”. Потом она велела ему держать себя в руках: “Только подумай, как жутко ты будешь плакать на видеозаписи”. Тут к ней присоединилась сестра Диди, которая назвала брата “гадким чудищем” и добавила: “Позор!” Фун уверяет, что, пристыжая ребенка, мать вовсе не пыталась причинить ему вред или подвергнуть его остракизму, а просто “передавала культурные ценности сознательного стыда… уча детей, как быть частью общества, чтобы в итоге включить их в него, а не отлучить от него”.

Мы с отцом Оливера создавали возможности, чтобы сын испытывал правильные эмоции в правильное время, и так же поступали и мать и сестра Диди. Каждый по‐своему, мы, родители Оливера, и мать и сестра Диди подталкивали своих детей чувствовать и выражать желательные в наших культурах эмоции. Эмоции были разными, поскольку разными были и цели социализации. Наша семья жила в США, и мы хотели, чтобы наш ребенок был высокого мнения о себе, занимал свое уникальное место в мире и выделялся на фоне остальных. Мать Диди хотела научить своего сына приличиям, которые ценились в тайваньских контекстах: Диди должен был знать свое место, испытывая стыд. Каждый из нас культивировал эмоции, которые превращали наших детей в уважаемых членов наших культур. Следовательно, эмоции помогают нам вливаться в свою культуру.

Воспитание ребенка, который доволен собой

Антрополог Наоми Куинн отмечает, что “маленькие дети упиваются похвалой своих родителей, часто у всех на виду, еще задолго до того, как начинают сознавать, чего необходимо достигать, чтобы и дальше получать одобрение от окружающих и быть довольными собой”[129]. Она пишет об американских семьях среднего класса, которые привлекают внимание ко всему, что служит поводом для гордости, включая умение держать книгу верной стороной вверх. В одном исследовании, где белые американские матери и дети, принадлежащие к среднему классу и живущие в окрестностях Чикаго, сравнивались с тайваньскими матерями и детьми[130] (также принадлежащими к среднему классу), американские матери сами упоминали о самооценке, когда в интервью их спрашивали о целях, стоящих перед ними как перед родителями: “Я хочу, чтобы [мой ребенок] был доволен собой”; “Я хочу, чтобы [мой ребенок] верил в себя”. Эти матери были уверены, что самооценка служит фундаментом здорового развития, поскольку, имея высокую самооценку, дети становятся счастливыми, выносливыми, успешными и достаточно сильными, чтобы пробовать новое. В культуре, ориентированной на счастье, успех и радость, человеку очень важно быть довольным собой[131].

В связи с этим неудивительно, что в исследовании Миллер американские матери, принадлежащие к среднему классу, отметили, что считают важным активно “утверждать, культивировать и защищать самооценку своих детей”[132]. Они полагали, что лучше всего для этого “любить, уважать и активно поддерживать” детей здесь и сейчас, поскольку впоследствии это благотворно скажется на психике ребенка. Именно этим и занимались мы с отцом Оливера: мы любили, уважали и активно поддерживали своего десятимесячного сына. И мы были не единственными, кто хвалил Оливера за его особенное достижение.

Родительская похвала не ограничивается событиями, которые происходят здесь и сейчас. Многие матери в исследовании Миллер вместе с детьми или вместе с исследователем вспоминали моменты, когда их детям удавалось блеснуть. Одна чикагская мама рассказала о своей дочери Молли, которой было два с половиной года:

О, это вам понравится! Был пятничный вечер, мы просто сидели все вместе… Мы с Джимом сидели на земле… Она дотронулась до меня рукой и сказала: “Мне счастливо”. Я ответила: “Это хорошо, Молли. Тебе счастливо”. [Исследователь: “Мне нравится, это очень мило”.] Я сказала: “Кажется, я никогда раньше не слышала, чтобы кто‐то так говорил”, – и Джим ответил: “Я уверен, что никогда не слышал, чтобы кто‐то решил сказать [ «мне счастливо»]”.[133]

В этой истории, как говорят нам Миллер и ее коллеги, мама Молли в присутствии дочери заостряет внимание на неожиданном местоимении, которое она использовала в речи. Тем самым она показывает и Молли, и исследователю, каким очаровательным и удивительным показалось ей выражение Молли, и дополнительно подчеркивает новизну (и уникальность) такого выбора слов, цитируя их с мужем реакцию на ремарку дочери. Кроме того, она использует эту ситуацию, чтобы повлиять на аудиторию, ведь исследователь, будучи прекрасно социализированной аудиторией, соглашается с тем, как мама оценивает поведение Молли: “Мне нравится, это очень мило”. В этой истории Молли выделяется как особенный ребенок, что создает возможность для гордости и для матери, и для дочери. В чикагских домах этих маленьких американцев европейского происхождения, принадлежащих к среднему классу, таких историй было много.

Детей хвалят не только дома. Когда мы жили в Северной Каролине, и Оливер, и его сестра Зои, которая на два года его младше, часто приносили из начальной школы награды “лучшему ученику”. Как “новая” американская мама, я хотела бы верить, что мои дети были “лучшими”, но награды говорили не об этом. В один месяц они лучше всех усвоили первые двадцать французских слов, в другой – активнее всех участвовали в спортивном дне: хорошо показали себя в спорте, не имея при этом шансов победить. Ни одна из этих грамот не отмечала значительные достижения, но в школе детей – я полагаю, многих – публично хвалили, чтобы они чувствовали, что их замечают и ценят или даже что они в чем‐то уникальны. Связанное с этим чувство можно назвать “гордостью”.

Похвала заложена в культуру, ориентированную на ребенка, где мнение ребенка с самых ранних лет воспринимается всерьез. Матери белых американских и европейских малышей лицом к лицу взаимодействуют с младенцами и разговаривают с ними, в то время как во многих других культурах матери носят детей на себе, не глядя им в лицо[134].

О том, в какой степени американские семьи среднего класса вовлекают детей в разговоры, хорошо говорит история из жизни моей собственной семьи. Один из моих студентов в Университете Уэйк-Форест – назовем его Джон – был чрезвычайно умен, но совершенно не организован. В магистратуре он попросил меня оказать ему услугу: ему нужно было срочно записать разговор, который происходит за ужином у семьи с маленькими детьми. Я согласилась ему помочь, но перед ужином поняла, что полученные данные будут для него бесполезны. Я говорила с детьми по‐голландски, а их отец – по‐английски, поэтому Джон (не владевший голландским) просто не мог понять наш разговор. Но сроки у Джона поджимали, поэтому мне не оставалось ничего другого, кроме как сделать запись. К моему удивлению, она оказалась для Джона весьма полезной: ему было интересно, как в разговоре происходит передача очереди. Моей дочери Зои тогда не исполнилось и года, и она пока не умела говорить и все же участвовала в нашей беседе. Мы задавали ей вопросы (на любом из двух языков) и давали ей время ответить, хотя ответить она пока не могла. Мы готовили ее к роли индивида, которого ценят.

Американские семьи среднего класса множеством способов дают своим детям понять, что их ценят, но похвала приводит к особенному всплеску эмоций. Хваля детей за ранние успехи – например, за умение держать книгу верной стороной вверх или за первые реплики (“мне счастливо”), – американские родители из среднего класса не только показывают детям, как важны именно эти достижения, “но и надеются внушить им общую самодостаточность, которая, как считается, сослужит им добрую службу в последующей погоне за успехом и счастьем”[135]. Одна из матерей в исследовании Миллер сказала о детях: “[Очень важно] любить и хвалить их в достаточной степени, чтобы они были довольны собой, [поскольку] это позволит им завоевать весь мир”. Отмечая небольшие достижения детей, родители и другие агенты социализации формируют фундамент для того, чтобы дети по большей части были довольны собой, и тем самым прокладывают им дорогу к радости, гордости и высокой самооценке[136].

Сегодня на американских сайтах о воспитании детей родителям советуют не хвалить детей за что попало и формировать у них реалистичное представление о себе. Вероятно, это попытка немного сбалансировать ситуацию. Несмотря на этот новый нюанс, американские родители из среднего класса по‐прежнему хотят, чтобы их дети были уверены, что они могут занять в этом мире место, которого явно заслуживают, чувствовали себя защищенными и любимыми, а также, возможно, особенными и уникальными. На одном сайте написано: “Давайте своему ребенку позитивный опыт. Он научится испытывать позитивные эмоции и будет предлагать их другим. [Если вы] будете давать ребенку негативный опыт, он будет лишен возможности развиваться так, чтобы в итоге преуспеть в жизни”[137]. Мудрость здесь в том, что позитивные чувства нужно подпитывать.

Когда я растила своих детей, мне сложно было представить, как делать акцент на том, чтобы стыдить их или провоцировать у них страх. Как и чикагские матери в исследовании Миллер, я полагала, что “стыдить детей, слишком строго их наказывать и делать оскорбительные сравнения не стоит, поскольку это вредит их самооценке”[138]. Многие психологические исследования подтверждают, что стыд связан с низкой самооценкой и склонностью к депрессии. Практики пристыжения связываются с развитием агрессивных и антисоциальных тенденций и недостатком эмпатии у детей[139]. Белым американским родителям из среднего класса сложно осознать, что пристыжение – публичное осмеяние или унижение ребенка – может быть “дежурным” инструментом социализации.

Еще худшую, чем стыд, репутацию в качестве стратегии социализации в контекстах WEIRD имеют телесные наказания. “Никакой порки, ни в коем случае”, – советуют сплошь и рядом[140]. Сегодня консенсус состоит в том, что телесные наказания приводят к сиюминутному послушанию, поскольку вызывают страх, однако не способствуют долговременным изменениям в поведении: они не учат ребенка отличать хорошее от плохого[141]. Кроме того, телесные наказания и страх, который они вызывают в ребенке, ставят под удар близость ребенка с родителями и его психическое здоровье[142]. Телесные наказания учат детей агрессии и повышают вероятность того, что со временем у них возникнет предрасположенность к жестокости и антисоциальности. В культурах WEIRD консенсус состоит в том, что ни стыд, ни страх не оказывают желаемого эффекта: они не превращают наших детей в людей, которых мы хотим видеть в своей культуре.

И все же существуют сообщества, где эти эмоции считаются желательными, – сообщества, где ребенка неизменно заставляют испытывать стыд или страх всякий раз, когда он делает что‐то не так. За счет страха или стыда дети вырастают в людей, которые ценятся в этих культурах. Далее я расскажу о них.

Воспитание ребенка, который знает стыд

Одним из самых ярких примеров других социализирующих эмоций может служить центральная роль малу (стыда) в социализации детей минангкабау, описанная антропологом Биргит Рёттгер-Рёсслер и специалистом по психологии развития Манфредом Холодински[143]. Эти дети живут в маленькой крестьянской деревне на западе Суматры в Индонезии (там, где Левенсон и Экман проверяли свою теорию MINE). Главная цель социализации у минангкабау состоит в том, чтобы научить детей уважать родителей и всех старших – хоть связанных, хоть не связанных с ними родством.

Для минангкабау “проявлять уважение” значит быть скромным и послушным, и дети учатся этому, усваивая малу (точнее всего перевести это слово как “стыд”). С самого раннего детства родители минангкабау учат детей стесняться и называют это малу-малу (“детским малу”). Привлекая внимание к такому поведению, родители также выставляют детей на всеобщее обозрение, что само по себе может вызвать в них малу. Когда дети становятся немного старше, начинается публичное осмеяние. Пятилетние Хаифа и ее двоюродный брат Ис подверглись публичному осмеянию со стороны одноклассников, когда их застали за купанием голышом в местном пруду. Дети смеялись и перешептывались, а затем один из них крикнул: “Они совсем бесстыжие!” Его поддержали, и смех продолжился. Этот эпизод завершился лишь тогда, когда Хаифа и Ис полностью оделись. Наказание со стороны опекунов и других родственников тоже не прекращается, пока ребенок не перестает нарушать правила. Непослушного ребенка игнорируют, пока его поведение не придет в норму, и участвующие в ситуации взрослые демонстрируют опосредованный, или “коллективный”, стыд из‐за поведения их ребенка.

Когда дети минангкабау становятся еще старше, в первые годы отрочества, их порой активно унижают. Примером здесь может служить 13-летний Энди, учительница которого подстригла его на глазах у всего класса (см. главу 2). Техники маргинализации со временем становятся все серьезнее, благодаря чему дети минангкабау испытывают и “узнают” стыд. Внушение стыда не только отмечает нарушение норм, которого следует избегать, но и воспитывает в человеке желанные для минангкабау сдержанность и скромность: такой человек всегда помнит о социальных последствиях своих действий.

Тайваньская мама Диди, слова которой я процитировала в начале этой главы, тоже использовала стыд, чтобы учить своего сына приличиям[144]. Она привлекала внимание Диди к нарушению норм: живи она в окрестностях Чикаго, ее, вероятно, назвали бы чересчур “критичной”. Если американские матери старались не стыдить и не критиковать своих детей, опасаясь навредить их хрупкой самооценке, то мама Диди специально пыталась вырастить ребенка, склонного к стыду. Она была уверена, что Диди “положено” чувствовать стыд. В тайваньской культуре стыд показывает, что ты знаешь свое место и готов проявлять почтение. Он показывает, что ты стараешься предотвратить потенциальные негативные последствия нарушения норм. В таком культурном контексте мама Диди считала, что тревогу вызывает скорее бесстыдство, чем стыд.

Неправильно будет сказать, что тайваньские матери из исследования Миллер и Фун вообще не заботились о самооценке: многие из них просто не знали, что такое “самооценка”, о которой говорят ученые. В китайском языке нет точного перевода для этого слова[145], а довольство собой не считается значимой целью социализации. Несколько матерей сами упоминали о необходимости защищать неприкосновенность ребенка, но всегда в контексте телесных наказаний, которых следовало избегать. Кроме того, когда тайваньских матерей спрашивали о самооценке их детей, они сходились во мнении, что дети “с самооценкой” будут сильнее расстраиваться из‐за неудач, проявлять больше упрямства и демонстрировать непослушание, не желая, чтобы их исправляли, – а эти качества в их представлении были отрицательными.

Но разве дети минангкабау и тайваньские дети не переживают из‐за постоянных пристыжений? Неужели они обречены жить с низкой самооценкой, склонностью к депрессии, слабо развитой эмпатией и тенденцией к агрессивным проявлениям? Очевидно, нет. Одна из причин этого состоит в том, что стыд испытывается в другом типе отношений между ребенком и его родителями и родственниками: в этих отношениях родители и близкие разделяют стыд ребенка и даже испытывают стыд опосредованно[146]. В обществах тайваньцев и минангкабау стыд подчеркивает связь с другими людьми, включая родителей, и отчасти из‐за этого воспринимается менее болезненно. Стыд показывает, где место человека в неотчуждаемой социальной среде, а не грозит ему отвержением и изоляцией. Он напоминает человеку, как вести себя в среде, не прогоняя его из нее.

Среди прочего мама Диди ругает его на глазах у исследователя потому, что поведение Диди отбрасывает тень и на нее. Именно мать обязана обеспечить, чтобы у Диди “был стыд”. Если же Диди знает стыд, это хорошо говорит о его матери. Стыд укрепляет связи между людьми, а не указывает на потенциальную угрозу этим связям.

В другом исследовании Фун и ее коллега Ева Чиань-Хуэй Чэнь наблюдали за семью тайваньскими семьями среднего класса[147]. Исследование начиналось, когда ребенку, который был в его фокусе, исполнялось два с половиной года, и завершалось по достижении им четырех лет. Исследователь навещал семьи раз в шесть месяцев и систематически снимал на видео спонтанные взаимодействия ребенка и его семьи. Проанализировав более ста часов записанных на видео взаимодействий, исследователи выявили, что стыд в них возникал более трех раз в час. В подавляющем большинстве случаев родитель отмечал проступок ребенка, пытаясь пробудить в нем стыд. Тайваньские матери в исследовании Фун и Чэнь часто подчеркивали коллективный характер стыда, примером чему может служить описанная ниже история, в которой четырехгодовалый Аксин и его двухгодовалый брат отказываются ложиться спать даже после того, как мама сказала им, что пора:

Мать говорит: “Директор школы сказала, что мы должны следовать графику работы и отдыха, иначе директор сделает нам выговор”. [Оба ребенка] интересуются, ругает ли директор ее. Мать отвечает: “Разве директор не ругала меня вчера?” Оба ребенка спрашивают почему. Мать отвечает: “Она сказала, что я плохо вас воспитываю и не укладываю вас спать, когда положено, понимаете?”

Если чьи‐то дети ведут себя плохо, обвиняют в этом их мать, которая недостаточно хорошо их воспитала. В этом кроется коллективный стыд: постыдное поведение ребенка отбрасывает тень на его родителей и родственников. Многие родители подчеркивают наличие коллективного стыда, говоря: “Маме пришлось из‐за тебя краснеть”; “Ужасно непослушный ребенок”. Но важнее, пожалуй, то, что участие авторитетного лица – директора школы в случае с матерью Аксина – позволяет сохранить связь родителя и ребенка. Не мать отвергает своего ребенка, а ребенок и мать должны вместе выполнять предъявляемые к ним требования. Между ребенком и его родителями (или родственниками) существует базовый альянс. Его наличие приводит к тому, что нарушение правил оказывает более широкое воздействие, но вместе с тем благодаря нему стыд оказывается вовсе не таким пугающим, как в западных культурах. В среде минангкабау и тайваньцев стыд требует исправить ошибку, но при этом не ставит под сомнение близость ребенка с его основными воспитателями.

Испытывать стыд в этих контекстах – хорошо: стыд показывает, что человек понимает социальные нормы, и не позволяет ему их нарушать. Зная стыд, человек внимательно относится к тому, каким он предстает в глазах окружающих, и вместе с тем не совершает проступков, которые привели бы к социальной изоляции. Взрослые минангкабау называют малу источником нормативного поведения и говорят: “Малу заставляет нас вести себя осторожно, чтобы мы не сделали ничего плохого или неправильного”[148]. Подобным образом тайваньские матери учат своих детей причилиям, помогая им почувствовать стыд. Во всех культурах родители и воспитатели желают своим детям добра, и минангкабау и тайваньцы понимают, что “познание стыда” лучше всего помогает детям становиться уважаемыми членами общества, в котором они живут.

Воспитание ребенка, который знает страх

Главная цель социализации у народа бара, живущего в южной части Мадагаскара, – воспитание покорности. Общество бара сегментировано и иерархично: основная ячейка социальной организации в нем состоит из трех-четырех поколений живых потомков одного духа-предка. В идеале дети бара должны проявлять покорность и смирение и делать все, что велят им взрослые: их учат без пререканий следовать указаниям старших. Для этого они должны “знать тахотси, то есть всегда бояться своих старших родственников”[149]. Как утверждают антрополог Биргит Рёттгер-Рёсслер и специалист по психологии развития Манфред Холодински, страх – социализирующая эмоция.

Первый год жизни младенцы бара проводят в непосредственной близости к своей матери: с ними постоянно вступают в телесный контакт, а их физические нужды удовлетворяются и часто предвосхищаются. Когда на втором году жизни мать отнимает ребенка от груди, начинают практиковаться легкие телесные наказания. Матери физически отстраняются от детей и наказывают их мягко: например, мать может ущипнуть ребенка, когда он ведет себя неподобающе. В этот период повышается значимость старших братьев и сестер, а также сверстников. Считается, что примерно к четырем годам дети усваивают социальные нормы и санкции, которые применяются при нарушении этих норм. После этого бара начинают практиковать серьезные телесные наказания и внушать детям сильный страх (тахотси). Чаще всего детей наказывают побоями, но практикуется и ограничение в еде (в этом контексте оно внушает страх голода). Бьет ребенка всегда один человек, обычно отец. Бара считают, что пристыжение и публичное унижение приносят детям вред, поэтому побои производятся не на виду. Чтобы убедиться, что ребенок после битья не чувствует себя отверженным, бара всячески стараются его успокоить. Этим часто занимается мать: “Ребенка окружают лаской, наставляют, как избежать побоев в будущем, и заверяют, что он подвергся битью исключительно из‐за своего плохого поведения”. Бара наказывают детей, чтобы внушить им сильный страх перед вышестоящими, однако в отличие от тайваньских матерей и минангкабау они не позволяют детям почувствовать себя обесцененными и никогда не грозят детям изгнанием из общества.

Бара избегают не только пристыжения, но и похвалы. Когда родителей бара спрашивали, как поступают взрослые, когда ребенок ведет себя хорошо, они отвечали, что детей у них не хвалят. Они бы точно решили, что мы с отцом Оливера чрезмерно балуем ребенка, из которого ничего хорошего не выйдет. Что же делали бара? Большинство родителей, с которыми беседовали исследователи, говорили, что не стали бы злиться на послушных детей и не стали бы их бить (и только некоторые добавляли, что, возможно, дали бы ребенку награду – что‐нибудь съедобное или даже что‐нибудь из одежды).

Как телесные наказания влияют на детей бара? Внушают ли они им сильный страх? Как детям бара стать хорошими взрослыми, если они не усваивают социальные нормы, а просто соответствуют им в присутствии того, кто может их наказать? Разве широкое применение телесных наказаний в качестве инструмента социализации не вредит психике детей? И снова правда, очевидно, в том, что наказания и страх могут служить эффективными инструментами при воспитании детей у бара, даже если они лишены эффективности при воспитании тех детей, которых хотят растить современные белые (американские) родители (принадлежащие к среднему классу). Чтобы понять это, нам нужно больше узнать об обществе, для жизни в котором воспитывают маленьких бара.

Телесные наказания внушают детям бара страх: стоит бара только подумать о том, чтобы пойти против нормы, как им становится очень страшно из‐за того, к чему это может привести. Детей бара учат избегать этих последствий, вместо того чтобы усваивать социальные нормы: в этом отношении западные исследования, вероятно, верны. И все же, учитывая, что дети бара живут под пристальным наблюдением множества вездесущих взрослых, у них не возникает нужды усваивать нормы. Страх работает даже во взрослом возрасте. К тому моменту, когда дети становятся достаточно сильными, чтобы давать отпор, и уже не боятся телесных наказаний от старших, у них возникает коллективный страх духов предков, которые, очевидно, со временем замещают в иерархии взрослых. Бара уверены, что нарушение нормы “так сильно гневает духов предков, что те насылают болезни и другие невзгоды и на самого нарушителя, и на его потомков. Считается, что ярость духов может и вовсе погубить человека, если не сдержать ее жертвенными дарами”. Духи предков вездесущи, и это делает тахотси (страх) добродетелью: индивиды, знающие тахотси, помнят, что нужно соблюдать социальные нормы[150].

Тахотси сопутствует склонность к агрессии, и это тоже соотносится с выводами западного исследования. Дети бара часто сообщают, что сразу после битья испытывают не только тахотси, но и секи (“гнев”). Кроме того, есть основания полагать, что побои учат детей агрессии: родительская агрессия порой становится образцом поведения[151]. Если ребенок направит эту агрессию на старшего, который его дисциплинирует, его ждет строгое наказание, поскольку этот выпад приравняют к нарушению норм. Но есть и другие отдушины для гнева: в обществе бара обострено соперничество между родами, и дети, которые подверглись побоям, вымещают свой гнев на ровесниках, не связанных с ними родством. В связи с этим вполне возможно, что сильный страх связан со склонностью к агрессии даже среди бара. Но бара отличаются тем, что склонность к агрессии не считается у них антисоциальной: ее можно транслировать в общественно приемлемое поведение, сначала колотя своих сверстников из соперничающих родов, а затем социализируя новые поколения детей, которым необходимо внушить тахотси.

Наконец, даже у бара страх может негативно сказываться на близости ребенка с родителями. Но кто сказал, что отношения ребенка и родителей должны быть близкими? Родители бара удовлетворяют физические потребности своих детей, пока последние не достигают возраста, когда оказываются в состоянии сами позаботиться о себе. После этого родители следят, чтобы их дети отвечали социальным требованиям иерархического общества, и оберегают их от гнева духов предков. Что еще нужно ребенку бара?

Чтобы найти такой тип эмоциональной социализации, нам необходимо обратить внимание на культуры, далекие от нашей. Очень похожий подход применялся в США до того, как в моду вошли викторианские нормы XIX века. Гнев и наказания использовались “для защиты иерархии и религиозного догматизма”[152] и для внушения детям уважения к старшим (включая родителей), страха вечных мук и страха перед Богом. Примерно так же к воспитанию детей в тот период подходили и по другую сторону Атлантики. Подобным образом растили французского короля Людовика XIII, жившего в XVII веке: “Ребенка постоянно пороли, чтобы в некоторой степени подавить его чувство автономии и подготовить его к подчиненной роли”[153]. Вне зависимости от класса цель воспитания состояла в том, чтобы побороть гордыню и внушить ребенку покорность. Даже король должен был проявлять смирение и угождать божеству, которое могло и разгневаться.

Лишь в XIX веке в американском среднем классе начали раздаваться голоса против дисциплинарного использования гнева. Историк Питер Стернз выразительно описывает их в своей книге “Американское спокойствие”, вышедшей в 1994 году:

Когда богобоязненность вышла из числа главных религиозных добродетелей традиционного американского протестантизма, боязливый индивид перестал считаться образцом благочестия. В нем начали видеть эмоционального калеку, неспособного проявлять инициативу и действовать с уверенностью, необходимой в жизни, типичной для представителей среднего класса. Весьма очевидно, что если страх становился эмоциональной связью между родителем и ребенком, то долгосрочная симпатия оказывалась исключена, хотя в краткосрочной перспективе он и исполнял свою дисциплинирующую функцию. Проще говоря, страх превратился в элемент эмоционального насилия со стороны родительской власти[154].

Примерно тогда же симпатия стала цениться выше покорности, а отношения родителей с детьми начали рассматриваться в первую очередь как “любящие”[155]. Центральная роль в этой новой модели воспитания досталась материнской любви, поскольку она помогала растить добродетельного ребенка. “Бог заложил в материнское сердце эту глубокую, эту неисчерпаемую любовь к своему потомству”, – писал один священник в журнале The Mother’s Magazine в 1839 году[156]. Считалось, что детские симпатии проистекают из этой материнской любви: “Дети любящей матери не могут не желать вписаться в соответствующие модели”. Любовь стала важной социализирующей эмоцией в викторианской Америке и не сдает своих позиций до сих пор[157].

Воспитание ребенка, который умеет сопереживать

В западном представлении японские родители и воспитатели совершенно не умеют ограничивать поведение детей. Например, в одном кросс-культурном исследовании специалисты по психологии развития Гизела Троммсдорфф и Ханс-Йоахим Корнадт наблюдали за тем, как японские и немецкие матери реагируют на непослушание своих детей-пятилеток[158]. Японские матери сопереживали ребенку и подчеркивали, что “ребенок есть ребенок, он просто заигрался, он просто устал”. Если ребенок продолжал вести себя непослушно, они дружелюбно повторяли свои требования, опять же проявляя эмпатию по отношению к нему. Лишь через некоторое время они начинали взывать к ребенку и просить его задуматься о том, что чувствует мама, но все равно никогда его не поправляли. Любопытно, что японский подход к непослушным детсадовцам часто приводил ситуацию к гармоничному компромиссу и способствовал поддержанию близости в отношениях. Он также соответствовал долгосрочным целям социализации японских детей: через девять лет после первых наблюдений Троммсдорфф и Корнадт обнаружили, что японские дети стали более эмпатичными, чем немецкие[159].

В Японии считается, что ребенок изначально чувствует амаэ – полную зависимость от воспитательной снисходительности своего опекуна, которым обычно выступает его мать[160]. Японцы считают амаэ эмоцией. Матери принимают амаэ своего ребенка и проявляют омоияри, или эмпатию, в ответ. Они потакают своему ребенку, уступая всем его желаниям, что западным родителям кажется верным способом его избаловать. Таким образом они показывают ему эмоцию, которую хотят в нем воспитать: омоияри, то есть “способность и готовность чувствовать то, что чувствуют другие, опосредованно испытывать их удовольствие и боль и помогать им удовлетворять свои желания”[161]. Эта эмоция – основа гармоничной близости, которая высоко ценится в японской культуре[162].

Японские матери внушают своим детям омоияри, воплощая эту эмоцию. Хотя сначала от детей не ожидают проявлений омоияри, со временем мать начинает подталкивать ребенка к тому, чтобы он ставил себя на ее место, и помогает ему внимательнее относиться к ее чувствам. Вместо того чтобы говорить ребенку, что делать, японские матери ждут, пока ребенок сам не захочет выполнить социальные нормы, чтобы оправдать материнские ожидания. Проявление и внушение омоияри требует от матери терпения, но считается единственным способом подготовить ребенка ко взрослой жизни, в которой он должен будет ставить себя на место других, соответствовать ожиданиям окружающих и не причинять никому неудобств. Умение ставить себя на место других заставляет человека задумываться о том, как стать лучше, чтобы в большей степени соответствовать ожиданиям окружающих, проявлять настойчивость в стремлении к своим целям и преодолевать препятствия, возникающие у него на пути[163].

В воспитании японских дошкольников господствует идея о том, что омоияри нужно прививать, а не насаждать, пока дети к этому не готовы[164]. Воспитатели проявляют к детям огромное терпение, даже когда дошкольники вступают в конфликт или проявляют агрессию. Вот ситуация, в которой участвует Нао, новенькая в детском саду, и несколько девочек из той же группы:

Нао отбирает игрушечного медвежонка у другой девочки, Рэйко… [Воспитательница] Морита говорит им “скинуться” (сыграть в “камень, ножницы, бумага”), чтобы разрешить спор. “Ножницы” Рэйко побеждают “бумагу” Нао. Морита говорит Нао: “Сегодня мы позволим Рэйко взять медвежонка”. Нао непокорно заявляет: “Нет!” Морита твердо отвечает: “Мы «скинулись»”. Нао садится на пол и дуется. Рэйко и ее сестра-близнец и постоянная спутница Сэйко подходят к Нао и говорят ей, что она зря попыталась отобрать у них медвежонка. Нао отвечает: “Сэйко-тян и Рэйко-тян глупые”. Сэйко говорит: “Ты сама виновата. Ты бросила медвежонка. Поэтому мы его и взяли”.

После перерыва на коллективные занятия история с медвежонком получила продолжение. Нао и девочки отбирали игрушку друг у друга. В конце концов девочки снова объяснили Нао, что ее черед закончился, когда она бросила медвежонка.

Сэйко ведет нахмурившуюся Нао на другой конец комнаты и говорит: “Так делать нельзя. Ты понимаешь? Обещаешь?” Девочки переплетают мизинцы с Нао и, качая руками, поют: “Сдержи свое обещание – или проглоти тысячу иголок”.

Воспитательница Морита наблюдала за происходящим, но вмешиваться не спешила. Она просто смотрела, как развивается ситуация. В ее представлении Нао плаксиво и агрессивно выразила амаэ, а другие девочки проявили к ней внимание и приняли ее в свой круг, продемонстрировав омоияри. Любопытно, что в Японии амаэ и омоияри, а также одиночество считаются ценными эмоциями, поскольку “подпитывают тягу к общению”. Одиночество подталкивает человека тянуться к людям, а обращение к другим через амаэ вызывает у людей сопереживание, и они приглашают человека присоединиться к группе.

Большинство японских учителей согласится с позицией Мориты и не станет вмешиваться в ситуацию, поскольку она учит детей понимать амаэ и проявлять омоияри. Американские учителя, которым этот эпизод показали на видео, напротив, сказали, что воспитательница должна была вмешаться[165]. Они считают ее невмешательство опасным, поскольку дети могли навредить друг другу, и подозревают, что воспитательница была невнимательна (иначе она бы вмешалась!). Однако Морита внимательна: ее цель – которая отличается от цели, стоящей перед ее американскими коллегами, – состоит в том, чтобы создавать условия для развития омоияри, а не чтобы опекать весь детский сад.

Если цель (белых) американцев (среднего класса) заключается в том, чтобы вырастить ребенка, который достаточно уверен в себе, чтобы стать независимым, то цель японцев сводится к тому, чтобы вырастить ребенка, который достаточно чувствителен, чтобы ставить себя на место других[166]. Если во многих американских и европейских контекстах на первом плане при социализации стоят гордость и радость, то в Японии социализирующими эмоциями являются амаэ и омоияри.

Воспитание спокойного (или эмоционального) ребенка

Матери из народа нсо, который живет в земледельческих общинах в Камеруне, сообщили психологу Хайди Келлер и ее коллегам, что “хороший ребенок – это ребенок, который всегда спокоен”[167]. У всех матерей были очень маленькие дети в возрасте от трех до девятнадцати месяцев. Эти младенцы должны были быть спокойными и сдержанными, чтобы их матери могли заниматься своими делами и чтобы другие люди заботились о них, когда матерей нет рядом. “Мы в Мба [их деревне] не плачем”, – говорили матери в беседах с Келлер. И они действительно всеми способами успокаивали своих младенцев. Одной из стратегий было кормление грудью. Одна мать сказала Келлер:

Если ребенок плачет, его надо покормить грудью, и он перестанет плакать. А когда ребенок не плачет, можно заниматься своими делами… Я дала ему грудь, и он перестал плакать и заснул.

Матери нсо кормили плачущих детей грудью, чтобы их успокоить. Если кормление не помогало, нсо показывали детям, что недовольны ими. Они говорили: “Плохой ребенок”, или восклицали: “Ужас!” Они велели детям перестать плакать. Хороший и здоровый ребенок – это тихий ребенок, ребенок, который “не капризничает”[168]. В процессе воспитания детей нсо готовили к тому, чтобы подстраиваться под обстоятельства[169].

Совсем иначе вели себя немецкие матери из исследования Келлер. Они принадлежали к городским семьям среднего класса и растили детей такого же возраста, как и матери нсо. Они подпитывали и поддерживали в детях позитивные эмоции. Одна немецкая мать разговаривала со своим трехмесячным младенцем:

Улыбайся, малыш! Да, ты должен улыбаться. Ай-ай-ай. Ну же! Уа! Вот так, молодчина! Давай еще раз. Да, ты молодчина[170].

Как и матери нсо, немецкие матери действовали с целью добиться для своего ребенка своего культурного идеала. Одна из матерей так объяснила этот идеал Келлер и ее коллегам:

Когда ребенок много улыбается в присутствии матери, он начинает испытывать большее доверие к своей среде; ребенку нужны забота и внимание, и я читала, что больше всего младенцы смеются в первый год жизни… Мы с ней очень часто смеемся. Я считаю, что смеяться – хорошо.

Келлер отмечает, что взаимодействие немецких младенцев и их матерей из среднего класса на 80–90 % происходит лицом к лицу[171]. Во многих ситуациях матери устанавливают с ними зрительный контакт, улыбаются и издают позитивные звуки. Разумеется, как бы немецкие матери ни подпитывали позитивную эмоциональность, их дети тоже время от времени плачут, но даже тогда матери позволяют малышам выражать свои эмоции. Они пытаются понять, почему ребенок плачет, пытаются выяснить, как изменить ситуацию, чтобы ребенку стало лучше. “Тебе надоело лежать? Хочешь соску?” – спрашивала одна мать у своего плачущего младенца. На этом этапе развития ребенок еще не способен самостоятельно менять свою среду, но мать может помочь ему перейти из нежелательных условий в желательные: например, она может взять его на руки или дать ему соску. В процессе этого немецкие дети готовятся к тому, чтобы во взрослой жизни задавать тон.

Очевидно, нсо не единственные приспособленцы, а немцы не единственные инициаторы. Когда стэнфордский психолог Жанна Цай спросила у белых американских дошкольников, какая картинка нравится им больше – с лицом с “большой улыбкой” или с лицом с “маленькой улыбкой”, – почти все выбрали лицо с большой улыбкой[172]. При этом их тайваньские сверстники не демонстрировали такого же предпочтения к широким улыбкам: их голоса за картинки распределились примерно поровну. Иными словами, тайваньские дети трех-пяти лет считали спокойствие гораздо более важным чувством, чем американские. Эта большая склонность к спокойствию проявлялась вне зависимости от формулировки вопроса. Например, при плавании большинство тайваньских дошкольников предпочитали сидеть и качаться на надувном круге, чем прыгать и брызгаться, в то время как у их американских ровесников европейского происхождения все было наоборот. Тайваньские дети предпочитали спокойствие активности, а американские – нет. Наконец, почти все американские дети европейского происхождения считали широкую улыбку более “радостной”, чем спокойную, но с ними соглашалось лишь около половины тайваньских детей, другая же половина считала более “радостной” спокойную улыбку.

Наблюдая за взаимодействием тайваньских матерей и детей, Фун и Чэнь заметили, что многих детей стыдили за слезы. Диди расплакался, когда упал, поскользнувшись на мокром полу в ванной, и на следующий день мать пожурила его за это. “Диди – невыносимый ребенок, он обожает плакать!” Ей вторила и сестра Диди. “Плачущий бесенок”, – сказала она и жестом пристыдила брата. Другая девочка, Вэнь-Вэнь (трех с половиной лет), села и заплакала, когда ее младший брат испортил ее поделку. Мама сказала ей, что ей следовало убрать свои вещи, пока ее брат до них не добрался. В комнату вошел отец Вэнь-Вэнь, который тоже велел ей успокоиться. Он вывел из комнаты ее брата, но Вэнь-Вэнь не унималась, и тогда ее мама сказала: “Я не буду тебя любить, если ты не перестанешь плакать”[173]. Здесь тоже нормой считается спокойствие, а не эмоциональность.

Но зачем человеку всегда быть спокойным? На этот вопрос прекрасно ответили матери нсо из исследования Хайди Келлер: спокойный ребенок позволяет матери работать, а присмотреть за ним могут и другие. Иными словами, спокойный ребенок без проблем приспосабливается к условиям среды. Такова и теория Жанны Цай: спокойствию отдают предпочтение культуры, где коллективные нужды ставятся выше индивидуальных[174]. Оно позволяет учитывать желания, поступки и слова окружающих. Оно в целом позволяет наблюдать за происходящим и действовать соответствующе. Возбуждение (и движение), напротив, желательно в культурах, где считается, что человек должен контролировать свою среду. Оно позволяет людям проявлять инициативу и оказывать влияние на других.

Как хороший психолог-экспериментатор, Цай решила проверить свои гипотезы в лаборатории. Если создать условия, в которых один участник исследования будет оказывать влияние на другого, станет ли этот инициатор наращивать свое возбуждение? А если поместить участника в условия, в которых он окажется ведомым по отношению к другому, захочет ли этот приспособленец почувствовать себя спокойнее? Короткий ответ: да. Цай по двое приглашала в лабораторию студентов, которые вместе выполняли задачу на сортировку. Каждый из них получал по перемешанной колоде карт с уникальными рисунками. Одному студенту поручали быть инициатором и по очереди описывать карты, чтобы его партнер раскладывал свою колоду в таком же порядке. Второго студента, приспособленца, просили “принять логику” его партнера и сортировать свои карты точно так же. Как и ожидала Цай, в ходе выполнения задачи инициаторы действительно становились более возбужденными, а приспособленцы – более спокойными[175].

Немецкие матери хотели привить своим детям эмоциональность, поскольку надеялись, что во взрослом возрасте это позволит им уверенно выражать свои предпочтения и развивать свои таланты, а матери нсо хотели научить своих детей спокойствию, поскольку стремились сделать их них людей, которые уважают старших, слушаются родителей и поддерживают гармонию в обществе[176]. Подобным образом тайваньские родители наставляли детей сидеть тихо, а не плакать и подстраиваться под нежелательные события (или предотвращать их). В каждом из контекстов эмоции детей подвергались социализации, чтобы дети вырастали во взрослых, которые ценились в их культурах: независимых инициаторов или зависимых приспособленцев.

Можно взглянуть на эти различия иначе: вероятно, тайваньские дети и дети нсо социализируются, чтобы испытывать эмоции снаружи внутрь, а немецкие и белые американские дети из среднего класса социализируются, чтобы испытывать эмоции изнутри наружу. Эмоции, идущие снаружи внутрь, культивируются так, чтобы в первую очередь удовлетворять нуждам среды, включая отношения с окружающими. Эмоции, идущие изнутри наружу, следуют за чувствами. К тому времени, когда матери заводят со своими трехлетками разговор об эмоциональных событиях недавнего прошлого, подчеркивая либо их социальные последствия, либо чувства как таковые, фундамент для этого уже подготовлен. Внимание китайского трехлетки Цзяна, с которым мы встречались во второй главе, вероятно, все три года было направлено наружу, в то время как внимание американского трехлетки Джорджа, о котором тоже говорилось во второй главе, в эти же три года было направлено внутрь. И так было еще до того, как матери стали говорить с ними об эмоциях, подкрепляя их сосредоточенность на внешнем или внутреннем.

Воспитание ребенка, который знает гнев

Не существует ни одной культуры, представители которой хотели бы, чтобы их дети постоянно злились, но совершенно очевидно, что в одних культурах гнев ценится, в то время как другие видят его только в черном цвете. Белые американские родители из среднего класса считают, что их детям не избежать гнева, и подпитывают лежащие в его основе характеристики. В “ужасные два года” дети играют с чувством независимости и проходят через стадию “нет”, на которой становятся “напористыми и несговорчивыми”[177]. В подростковом возрасте, который начинается еще в десять лет, конфликт с родителями нарастает, и дети периодически вспыхивают от гнева. На обоих этапах – а также в промежутке между ними – гнев не вызывает симпатии, но свидетельствует о здоровой независимости. В статье о подростковом возрасте в журнале Psychology Today автор книги “Кто украл моего ребенка?” пишет, что “гнев возникает часто, причем не только у подростка, но и у его родителей. Да и как иначе?”[178] Что, по мнению автора, служит этому причиной? “Родители злятся в своей тщетной борьбе за влияние, а подростки злятся в своей тщетной борьбе за свободу”. На различных этапах развития гнев оказывается неотъемлемой частью борьбы за влияние, которая возникает между американскими родителями из среднего класса и их все более самостоятельными детьми.

Никто не хочет оказаться на месте родителя, которому приходится успокаивать маленького ребенка, закатившего истерику в супермаркете, никто не хочет вести спор с непослушным детсадовцем, и никто не хочет слышать, как подросток выражает свое негодование и хлопает дверьми. И все же европейские и белые американские родители из среднего класса воспитывают своих детей так, чтобы они чувствовали и выражали гнев, показывая его своим примером и культивируя в детях независимость.

Сравнив чувства и проявления гнева у детей предподросткового и раннего подросткового возраста (9–11 лет) из США и Непала (из народа таманги), психолог Памела Коул и ее коллеги пришли к подобному выводу: в схожих обстоятельствах американские дети из фермерского сообщества на северо-востоке США проявляли больше гнева, чем дети таманги из непальского буддистского сообщества[179]. Все участники исследования читали описания “сложных ситуаций” и смотрели на графические изображения этих ситуаций. Одна из ситуаций была описана так:

Ты делаешь домашнее задание. Твой отец сидит рядом с тобой. Тебе нужен ластик, и ты видишь, что он лежит у руки твоего отца. Ты берешь его, но отец бьет тебя по руке и говорит: “Не хватай без спроса – я еще не закончил!”

История с ластиком была одной из нескольких, где фигурировали либо отец, либо друг. Прочитав ее и увидев картинку, дети отвечали на вопросы о своих эмоциях. Американские дети сообщили, что почувствовали бы гнев (а не радость, стыд или безразличие) более чем в половине “сложных” ситуаций и обязательно выразили бы его. О готовности показывать гнев чаще говорили американские дети постарше, и это позволяет предположить, что в полной мере сформированный гнев должен находить выражение. Американские дети полагали, что демонстрация гнева поможет им справиться с проблемой и повлиять на ситуацию. Как правило, американский ребенок считал, что нужно показать отцу свой гнев, “чтобы он понял, что произошла ошибка”, и сказать ему: “Забирай ластик, но бить меня не надо”. Коул и ее коллеги предполагают, что в обществе, где на первом плане стоят самостоятельность и самоутверждение, дети усваивают, что чувствовать и выражать гнев приемлемо и эффективно.

Как же сильно отличались эмоции детей таманги, в обществе которых предпочтение отдается равноправию, толерантности и минимизации психологического беспокойства! В соответствии с этими ценностями дети таманги часто винили в произошедшем себя. “Я стащил ластик”, – говорили они[180]. Если американские дети чувствовали и проявляли гнев и винили своего отца или друга, чтобы переломить ситуацию в свою пользу, то дети таманги винили себя, чтобы поддержать гармонию в отношениях.

Родители и другие опекуны, возможно, играют в социализации гнева более важную роль, чем им кажется. Результаты наблюдательного исследования немецких и японских матерей и их непослушных пятилетних детей (о котором уже говорилось выше) позволяют предположить, что матери играют значительную роль в социализации гнева ребенка[181]. Немецкие матери в этом исследовании были гораздо менее терпимы к своим непослушным детям, чем японские. Вместо того чтобы принимать поведение детей как незрелость, как делали японские матери, немки быстро приходили к выводу, что ребенок не слушается нарочно. Они нередко говорили, что ребенок “хочет [их] разозлить”, и многие из них в ответ на непослушание проявляли гнев. Это приводило к непредвиденному побочному эффекту: немецкие ссоры усугублялись, поскольку злиться начинали и мать, и ребенок. На мой взгляд, немецкие матери считали непослушание детей конфликтом за власть между двумя индивидами с разными интересами (в то время как японские полагали, что несут ответственность за своих детей и за отношения с ними). Любопытно, что гнев, который немецкие пятилетки проявляли в ходе этих взаимодействий с матерью, служил индикатором уровня их агрессии девять лет спустя (и также объяснял, почему через девять лет эти же немецкие дети стали более агрессивны, чем японские дети, которые участвовали в исследовании). Вероятно, немецкие матери и не хотели, чтобы их ребенок злился, но, считая, что ребенок проявляет свою индивидуальность и действует намеренно, и выражая собственный гнев, они создавали обстоятельства для гнева.

Психологи Пегги Миллер и Линда Сперри пронаблюдали за тремя матерями из рабочего класса с юга Балтимора[182]. Каждая воспитывала дочь, которой на тот момент было два с половиной года. Эти матери тоже поощряли гнев, но несколько иначе, чем немецкие. Балтиморские матери хотели научить своих дочерей “быть сильными, подавлять чувство обиды и уметь постоять за себя, когда с ними поступают несправедливо”.

Рассказывая о собственной жизни, балтиморские матери описывали ситуации, когда сами чувствовали сильный гнев и проявляли агрессию. Их дочерям не запрещали слушать эти рассказы. Очевидно, матери хотели, чтобы их дети знали, как реагировать на суровую реальность жизни, в которой они могут однажды оказаться (как их матери). Вот один из рассказов:

И он начал эту хрень, стал стыдиться ходить со мной по улице, потому что у меня живот начал расти и все такое. Я сказала: “Тогда пошел к черту”.

Мораль этой истории такова: если хочешь отстоять свои позиции, выражай гнев. Именно это балтиморские матери и пытались внушить своим дочерям: “Не будь рохлей!” Когда их ребенка обижали, когда с ним обращались несправедливо, они подпитывали в нем гнев и помогали ему “не быть рохлей”. Одна мать помогала дочери, объясняя своему старшему ребенку: “У нее просто нет… одеяла. Поэтому она и ревет”. Иногда матери также учили детей не быть рохлями, дразня их и провоцируя их гнев. Одна мать бросила вызов своей двухгодовалой дочери: “Хочешь поспорить? [Провоцирующим тоном: ] Что ж, давай, трусиха!” Потом она сказала исследовательнице: “Я пытаюсь сделать так, чтобы она на меня разозлилась”. А после стычки спросила у дочери: “Злишься, потому что проиграла?” В этом контексте матери поощряли гнев своих маленьких дочерей.

Но были и другие контексты, в которых балтиморские матери, напротив, не одобряли детский гнев: например, когда их дочери злились на них, гнев считался “капризом”. Двухгодовалая Венди устроила истерику, после того как мама забрала у нее соску (“нинни”): “Венди плюхнулась на стул, посмотрела на свою мать огромными злыми глазами и закричала: «Хочу нинни! Хочу нинни!»” Мать Венди ответила строгим “Эй!” и сделала ей предупреждение (“Ты сейчас стул перевернешь…”). В таких ситуациях матери использовали множество техник, чтобы прекратить выражение гнева: они предупреждали детей, как в случае с Венди, грозили им наказанием (“Хочешь, чтобы я тебя поколотила?”) и объясняли свое поведение (“Мне нужно было избавиться от этого”). Кроме того, матери не одобряли гнева детей по отношению к сверстникам, которые не сделали ничего плохого. Здесь посыл был иным: “Не капризничай”. Балтиморские матери считали идеальным того ребенка, который не давал себя в обиду, но при этом знал свое место[183].

Если многие западные родители и воспитатели считают гнев неотъемлемым компонентом развития ребенка и превращения его в человека со своими потребностями и целями или необходимой реакцией на несправедливость, во многих других культурах воспитатели полагают, что гнев – это проявление незрелости, а потому они должны помогать своим детям перерастать и побеждать свой гнев. В культуре утку воспитатели потакают эмоциональности маленьких детей, у которых “нет ихумы: нет сознания, ума, логики и понимания”[184]. Антрополог Джин Бриггс описывает, как трехгодовалая Саарак – младшая дочь семьи, в которой Бриггс жила во время своего полевого исследования, – “кричала от гнева и обиды”. Семья потакала ей, пытаясь удовлетворить все ее потребности и успокоить, если выполнить ее требования не получалось. Все знали, что маленькие дети часто злятся и пугаются и много плачут. Вместе с тем всем было очевидно, что не стоит учить детей ихуме, пока они сами не покажут, что ее обрели (обычно это происходило в возрасте пяти-шести лет). К старшей сестре Саарак – Раигили, которой на момент прибытия Бриггс было шесть, относились по‐другому, поскольку считалось, что у нее ихума уже была. Большую часть времени Раигили поступала как человек, наделенный ихумой: она вела себя прилично и неприметно, стараясь никого не обижать и никому не докучать. По достижении зрелости человек должен был вносить свой вклад в невозмутимость группы, а значит, не проявлять гнев.

Разумеется, дети постарше еще плохо себя контролировали. Раигили время от времени проявляла обиду и гнев, хотя ее “враждебность выражалась не в агрессии, а в угрюмости – в пассивном, но полном сопротивлении любым попыткам установить с ней контакт”. Окружающие ее взрослые никогда не считали ее чувства обоснованными, и родители просто не обращали внимания на подобное поведение. Взрослые полагали, что рано или поздно ребенок образумится и поймет свои ошибки, хотя сначала они и были ему непонятны. Когда взрослые не одобряли поведение детей, это было вполне очевидно, но при этом не приводило ни к каким санкциям. Если ребенок не обращал внимания на неодобрение, его не наказывали. Родители утку воспитывали в детях спокойные и рациональные реакции, которые ценились в их обществе. Они ожидали, что со временем их дети тоже обретут спокойствие. Подобно японским матерям из описанного выше исследования, утку социализировали своих детей таким образом, чтобы они жили “без гнева”, и для этого они сначала демонстрировали понимание, не теряя хладнокровия, а затем осуждали любые проявления гнева со стороны своих детей.

Вероятно, поверить в то, что родители в американских и европейских культурных контекстах учат детей злиться, сложнее, чем в стремление родителей научить ребенка испытывать гордость, радость и уважение к себе, и потому и возникает идея о неизбежности гнева, но исследования показывают, что многие американские и европейские родители действительно воспитывают в своих детях гнев. Гнев воплощает самостоятельность и напористость, которые ценятся в этих культурах, и многие родители подают своим детям примеры гнева, позволяют им ощущать это чувство и даже обучают детей злиться, даже если им и не нравится испытывать их гнев на себе.

Эмоции – OURS, а не только MINE

Мы растим детей так, чтобы они стали хорошими взрослыми для наших сообществ – взрослыми, которые живут в соответствии с культурными нормами, ценностями и ожиданиями[185]. Чтобы быть хорошим взрослым, важно иметь правильные эмоции. В каждой культуре воспитатели прививают детям эмоции, которые соответствуют принятым в ней социальным нормам и ценностям[186]. Имея эти эмоции, вы становитесь частью своей культуры. Воспитание эмоций носит моральный характер. В одних сообществах консенсус гласит, что ребенка необходимо растить уверенным в себе, в других же считается, что ребенку важно знать стыд, испытывать страх или сохранять спокойствие.

Родители и другие агенты социализации прививают детям соответствующие эмоции, создавая возможности для их возникновения, как мы с отцом Оливера создавали для сына возможность испытывать гордость, а мама и сестра Диди помогали ему почувствовать стыд. Часто эти возможности создаются посредством стимулирующих эмоции практик, таких как похвала, битье, запугивание и пристыжение. Моральную окраску имеют даже методы стимулирования эмоциональных реакций: в принадлежащих к среднему классу семьях американцев европейского происхождения считается, что хвалить ребенка – хорошо, а без нужды критиковать – плохо, в то время как тайваньские матери полагают, что ребенка правильно стыдить, а хвалить не стоит[187].

Дети понимают, какие из эмоций “правильны”, когда проявление этих эмоций встречает одобрение у родителей и других членов общества или когда их непроявление встречает неодобрение[188]. Вспомните о матерях из Южного Балтимора, которые учили своих маленьких дочерей сердиться, когда с ними поступают несправедливо, и дразнили их, чтобы вызвать гнев. Дети также учатся не испытывать или не показывать некоторые эмоции, когда их проявление встречает неодобрение или когда при выражении этих эмоций на них вообще не обращают внимания. Дети инуитов утку, тайваньские малыши и младенцы нсо понимали, что расстраиваться плохо, когда их эмоции встречали неодобрение или когда их просто игнорировали. Кроме того, дети выясняют, какие из эмоций правильны, наблюдая за эмоциями своих родителей. Родительские любовь, гнев и стыд дают детям пример, на основе которого у них формируются собственные эмоции.

Быть частью культуры – значит иметь определенные эмоции. То, какие эмоции ценятся в обществе, зависит от того, какие в нем ценятся взрослые. В сообществах, где на первом месте стоят индивидуальные достижения, дети должны быть уверены в себе (чувствовать гордость). В сообществах, которые отдают предпочтение покорности или считают мир опасным местом, в детях воспитывается страх. В сообществах, где акцент ставится на приличиях, стимулируется стыд. В широком смысле провоцирование конкретной эмоции нельзя считать ни хорошим, ни плохим, но в конкретном культурном контексте или в конкретном сообществе его ценность зависит от целей социализации. Битье и внушение страха не плохи сами по себе, но плохи в культуре, которая ценит уверенных в себе и самодостаточных детей. (Один из таких контекстов – семьи белых американцев, принадлежащих к среднему классу.)

Мы испытываем такие эмоции, как гордость, стыд, страх, любовь, амаэ, омоияри, спокойствие и возбуждение, потому что их закладывают в нас наши родители и другие агенты социализации. Эти эмоции не поднимаются из глубин нашей души, а формируются в соответствии с повторяющимся опытом наших культур. На ранних этапах жизни эмоции скорее представляют собой социальные действия между людьми, а не психические состояния внутри индивида. В этом смысле все эмоции в той же степени внешние, в какой и внутренние. Это верно как в случае с гордостью Оливера и радостью немецких малышей, так и со стыдом у Диди, малу – у детей минангкабау, тахотси – у детей бара, спокойствием – у детей нсо, а также со стремлением матерей XIX века вложить в детей любовь, а японских матерей – внушить детям омоияри. Чтобы стать частью культуры – любой культуры, – человек должен испытывать эмоции OURS, а не только эмоции MINE.

Мы испытываем эмоции OURS и во взрослом возрасте. Ткань наших эмоций сплетена из взаимодействий с окружающими. Эти взаимодействия определяют, как мы чувствуем себя и как мы себя ведем. В следующих нескольких главах станет очевидно, что эмоции развиваются по‐разному в зависимости от конкретной ситуации или взаимодействия, от отношений, а также от культуры, к которой они принадлежат.

Глава 4

“Правильные” и “неправильные” эмоции

Когда в конце 1980‐х годов я только начинала изучать эмоции, свидетельства о существовании культурных различий между ними казались совершенно несистематическими. Культурные различия (и сходства) наблюдались в каждом аспекте эмоций, но как мы могли надеяться сложить эту мозаику различий?[189] Теперь я понимаю логику, которая за ними стоит: культурные различия в эмоциях связаны с типами изменений в отношениях, которые либо желательны и моральны, либо нежелательны и предосудительны[190]. Эта логика более очевидна, если рассматривать эмоции по модели OURS, ставя акцент на том, что эмоции делают между людьми, а не по модели MINE, где больше внимания уделяется тому, какие чувства они вызывают. Эмоции меняют отношения.

Мы рассмотрели несколько примеров этого в предыдущей главе. Гордый ребенок занимает в отношениях сильную и независимую позицию. Следовательно, гордость поощряется и считается “правильной” в культуре, которая ценит социальную автономию. Она “неправильна” в культурах, которые отдают предпочтение гармонии: гордый ребенок не проявляет ни эмпатии, ни почтения. Стыд, напротив, считается “правильным” в контексте крепкой и сплоченной социальной сети, куда ребенку следует вписываться. В этом контексте, испытывая стыд, ребенок понимает, что своим поведением нарушает нормы, и так проявляет почтение и занимает свое место. При этом в культуре, которая делает акцент на формировании у ребенка самостоятельности и уверенности в себе, стыд считается “неправильным”, поскольку он подчеркивает зависимость ребенка от мнения окружающих и несоблюдение им определенных норм. Подобным образом страх считается “правильным” там, где в основе отношений лежит авторитет, но “неправильным” там, где главное в отношениях – любовь. Познавший страх ребенок сдержан и избегает наказаний (или опасностей вообще), но вместе с тем страх ограничивает индивидуальную ответственность и инициативу, которые ценятся во многих культурах WEIRD. Ребенок, испытывающий амаэ, жаждет заботы со стороны окружающих. Это “правильно” в культуре, где ценятся близкие взаимозависимые связи, но “незрело” в культуре, где цель социализации состоит в том, чтобы научиться не зависеть от других[191]. Наконец, рассерженный ребенок винит окружающих, не получая того, что ему полагается. Гнев считается “правильным” (или, по крайней мере, оправдывается) в культурах (и ситуациях), где детей учат, как постоять за себя, но “неправильным” в культурах, которые воспитывают в детях умение подстраиваться под желания и функции их общества. В последних культурах гнев признается самой “незрелой” эмоцией из всех.

В каждой культуре одни эмоции считаются правильными, а другие – неправильными[192]. “Правильные” эмоции помогают выстраивать отношения, которые ценятся в культуре, а “неправильные” – поддерживают отношения, которые в культуре осуждаются. “Правильные” эмоции культура подпитывает и поощряет, а “неправильные” – избегает и наказывает. В предельно упрощенном виде в этом и состоит логика, лежащая в основе культурных различий между эмоциями. И этой логикой культурные различия обязаны модели OURS – тому, что эмоции делают в социальном и культурном мирах.

В этой главе речь пойдет о двух эмоциях: гневе и стыде. Обе считаются “правильными” в одних культурах (или положениях) и “неправильными” – в других. Эти эмоции, первая из которых связана с доминированием, а вторая – с недопущением исключения из общества, позволяют нам понять, как эмоции сплетают социальную ткань наших отношений, как они сами становятся частью отношений, в которых возникают, и как отношения влияют на них. К концу этой главы вы поймете, что гнев и стыд могут развиваться по‐разному в зависимости от того, считаются ли они правильными или неправильными в вашей культуре (и вашем положении), то есть в зависимости от того, как на них реагируют окружающие. Вы спросите: что же это значит для универсальности гнева и стыда? Разве не один и тот же стыд и не один и тот же гнев скрываются за различными сценариями развития эмоций? Об этом читайте далее.

Гнев

Эмоция – это не просто внутренняя сила, которая направляет индивида. Эмоция занимает определенное место в отношениях. За примером далеко ходить не нужно. Допустим, я рассержена на мужа, который опаздывает к ужину: я приготовила особенное блюдо, которое он точно любит, а он даже не потрудился сообщить мне, что задержится. Возможно, меня сердит, что ужин остывает, но более вероятно, что я недовольна, потому что мои усилия никто не оценил. Когда муж наконец приходит домой, я высказываю ему свое недовольство. Несложно понять, как такое может изменить наши отношения, по крайней мере на время. Но я хочу сказать, что гнев не просто сопровождается поведением, которое влияет на ваши отношения. Гнев сам занимает позицию в ваших отношениях[193]: рассердившись, я заняла позицию, решив, что муж повел себя плохо, когда проявил неуважение ко мне и не оценил мои труды. Я требую и ожидаю лучшего отношения к себе.

Большинство эмоций возникает в ходе социальных взаимодействий. Развитие моего гнева – той позиции, которую я заняла изначально, – зависит от того, какую реакцию он вызовет[194]. Сожалеет ли муж о случившемся? Обещает ли изменить свое поведение? Обращается ли он со мной более осторожно, чем обычно, надеясь тем самым задобрить меня? Или же, напротив, он оспаривает мою версию событий и заменяет ее собственной? Если муж оправдает мой гнев, приняв его, сначала гнев, возможно, разгорится. Но как только я почувствую, что меня услышали, а мои цели оказались достигнуты – по крайней мере, с прицелом на будущее, – мой гнев пройдет. Если же муж решит оспорить мой гнев, тоже повысив голос и сказав, что вообще‐то злиться следует ему, потому что в таком настроении встречать мужа с работы не следует, ведь мое нытье не просто сердит его, но еще и действует ему на нервы, то я, возможно, займу другую позицию: проглочу свой гнев и извинюсь. Через некоторое время по реакции мужа на мой гнев можно будет предсказывать, стану ли я злиться в подобных ситуациях в будущем.

В моем культурном контексте гнев в этих обстоятельствах приемлем. Возможно, выражение гнева в адрес мужа в этот эмоциональный момент и неприятно, но оно говорит ему, что меня следует уважать, а это в итоге может привести к формированию у нас более честных и глубоких отношений, в которых удовлетворяются нужды нас обоих. Акт неприятия “правилен”, когда цель отношений состоит в том, чтобы оба партнера заявляли о своих потребностях и каждый обеспечивал реализацию своих личных целей.

Гнев считается полезной и нормальной, хотя и неприятной эмоцией во многих западноевропейских и американских контекстах. В подростковом возрасте гнев и конфликт часто принимаются как необходимые шаги к важной цели развития – независимости (см. главу 3). Даже по завершении подросткового периода гнев играет важную роль в целом ряде отношений, личных и социальных: он устанавливает и там и там четкие границы. Это “нормальный” ответ на невозможность достичь своей цели и на досаду: сообщается, что репрезентативная выборка американцев среднего возраста выражала гнев тем чаще, чем чаще испытуемые сталкивались с досадой[195].

Впрочем, гнев не всегда был приемлемой эмоцией даже в США. В викторианскую эпоху XIX века краеугольным камнем брака считалась женская беззаветная любовь[196]. Будь я викторианской женщиной, я бы смирилась с неудобством, когда муж опоздал к ужину, и даже не рассердилась на него. Мое достоинство состояло бы в том, чтобы выполнять все свои обязанности и самозабвенно служить мужу. У меня не было бы ни причины, ни основания для гнева. А любой намек на гнев вызывал бы осуждение.

До конца XVII века западные авторы дневников редко писали о своей злобе: у них не было претензий, которые ложатся в основу гнева[197]. Помощник лавочника Роджер Лоу, который вел дневник в XVII веке, описывал множество ситуаций, которые можно счесть неприятными и вызывающими гнев, но никогда не говорил, что сердится. В число самых сложных для него входили отношения с хозяином лавки, который практически не учил его искусству торговли: “Мне печально, что я работаю 9 лет… продаю товары хозяина… и ничему не учусь”. Когда хозяин пообещал, а затем отказался купить ему новую одежду, он тоже назвал свои чувства печалью: “Ничто мне не светит, и меня одолевает печаль”. Печаль он испытывает и при взаимодействиях с равными: одна женщина пустила о нем мерзкий слух, и это “несколько опечалило” его. Лоу не считает себя рассерженным, потому что гнев в то время не был “правильным”. Гневаться мог Бог, но не обычный человек. В отношениях были неприемлемы претензии и неприятие. Роджер Лоу и его современники молились, чтобы Бог помогал им “вести себя смиренно”.

Во многих современных культурах, далеких от нашей, – и особенно в тесно сплоченных группах и обществах – гнев тоже считается “неправильным”. Практически невозможно сыграть на гневе в среде инуитов утку, тибетцев-буддистов, ифалик и даже японцев. В этих культурах общественная гармония и гармония в отношениях превалируют над целями и правами индивида. Претензии и неприятие противоречат главным целям поддержания мира в отношениях с окружающими. Гнев в этих культурах проявляется редко, и сообщают о нем тоже гораздо реже. Инуиты утку – тот самый народ, который жил “без гнева”, – ценили хладнокровие и великодушие, а отклонения от этих идеалов считали опасным ребячеством (см. главу 3). Подобным образом тибетцы-буддисты видят в лун-лан (что примерно переводится как “быть рассерженным”) чрезвычайно деструктивную эмоцию, которая причиняет вред и самому человеку, и тем, кто его окружает[198]. В основе гнева лежит желание навредить другому разумному существу, противоречащее буддийскому приоритету сострадания и моральному кодексу, который предписывает людям говорить, действовать и жить так, чтобы никому не вредить. Полинезийский народ ифалик, который принимал у себя антрополога Кэтрин Лутц, тоже осуждает гнев в повседневной жизни[199]. Раздражительность, которая сопровождает болезнь, досада, которая накапливается, когда человек сталкивается с чередой мелких неприятностей, и недовольство родственниками, которые не исполняют своих обязательств, признаются у ифалик неэтичными и недостойными. Когда гармония в отношениях ставится выше автономии индивида, претензии и неприятие становятся неправильными. В результате гнев в межличностных взаимодействиях возникает редко.

Философ Оуэн Фланаган противопоставляет принятие многих типов гнева в западных традициях совершенному неприятию гнева, например, у буддистов и стоиков[200]. В буддистской психологии считается, что гнев (когда я не получаю желаемого) отравляет человека: он столь же гадок, как и иллюзия, что я претендую на получение желаемого и мир должен дать мне то, чего я хочу (эта иллюзия и ложится в основу гнева). В этом представлении гнев вредит окружающим, но в той же степени вредит и самому человеку, поскольку привязывает его к мирским вещам и идеям, которые вызывают страдания.

Когда гнев “правилен”, он чаще возникает в повседневной жизни, а когда “неправилен” – реже. Исследования показывают, что американские студенты день ото дня злятся чаще[201], чем японские, а американские мужчины и женщины среднего возраста – чаще, чем их ровесники из Японии[202]. Попадая в пробку на шоссе, закапываясь в домашних заданиях и конфликтуя с родственниками, американцы злятся с большей вероятностью, чем японцы, оказавшиеся в таких же ситуациях[203]. Когда обстоятельства нарушают идеал, американцы находят, кого в этом обвинить, и считают случившееся несправедливым, в то время как японцы чаще размышляют о собственных недостатках и пытаются справиться с трудностями. Гнев как неприятие вплетен в общее представление людей о жизни[204].

Гнев и законность власти

Если рассматривать гнев как социальный акт неприятия, остальные должны либо уступать рассерженному человеку, либо противостоять ему. В случае с гневом многое зависит от вопроса законности. В одном исследовании мы с Лариссой Тиденс и Фиби Эллсуорт попросили американских студентов, изучающих основы предпринимательства, прочитать историю, в которой начальник и его подчиненный сформировали команду продаж, но она не справилась с поставленной перед ней задачей[205]. По описанию было не ясно, кто в этом виноват, но студенты предположили, что начальник рассердился, а подчиненный либо расстроился, либо почувствовал себя виноватым. Выводы об эмоциях делались лишь на основании иерархии власти: гнев ассоциировался с более высоким положением, а грусть и вина – с более низким. По меньшей мере это говорит нам, что студенты из нашей выборки чаще встречались с разгневанными начальниками, чем с разгневанными подчиненными. Власть и влияние ассоциируются с гневом.

Даже в ряде культур, которые в целом осуждают гневные эмоции, существует законный гнев, который позволено испытывать лишь индивидам, занимающим влиятельное положение. У ифалик такой гнев, не подвергающийся осуждению, обозначается специальным словом сонг (“оправданный гнев”)[206]. Сонг, как правило, дозволен лишь влиятельным членам общества ифалик и возникает в ответ на нарушение правил и попрание ценностей. Подобным образом в повседневной жизни японцев гнев обычно считается показателем “незрелости”, но индивиды, занимающие более высокое положение в образовательном и профессиональном плане, сообщают о том, что проявляют гнев[207]. Когда гнев является привилегией влиятельных людей, он имеет несколько другое значение, поскольку устанавливает и охраняет нормы поведения в группе, а не просто выражает досаду индивида. Есть указания на то, что гнев влиятельных людей в Японии считается здоровым, а гнев обычных людей в США (который связан с досадой) – нездоровым[208].

В серии прекрасно разработанных исследований Ларисса Тиденс показала, что гнев может быть весьма эффективным инструментом влияния[209]. Она заинтересовалась этой темой после слушаний по делу об импичменте президента США Билла Клинтона, в ходе которых она наблюдала, как президент то нарочито злился, то нарочито печалился. Она задумалась, был ли гнев в его случае полезнее грусти. В своем эксперименте Тиденс показывала студентам короткие фрагменты слушаний, которые она выбрала в качестве примеров гнева и грусти президента. Вне зависимости от своих политических воззрений респонденты исследования активнее поддерживали импичмент, когда видели Клинтона грустным, чем когда видели его рассерженным. Очевидно, студентам казалось, что президент убедителен в своих претензиях и неприятии.

Начав с этого живого, но специфического примера, Тиденс стала снова и снова обнаруживать, что гнев в американском контексте вознаграждается. В исследовании с неизвестным политиком (роль которого исполнил актер) американские студенты признали рассерженного (а не грустного) политика более компетентным и достойным их голосов. В другом исследовании Тиденс пришла к выводу, что в одной технической компании у сотрудников, которые проявляли гнев, шансов на повышение было больше. Еще в одном исследовании сердитых кандидатов (роли которых опять же играли актеры) нанимали на работу чаще, чем грустных, предлагая им более хорошие позиции и более высокую зарплату, даже если их компетенции не различались. А кто, как помните, заключает более выгодные сделки? Сердитые люди, которые не соглашаются на сделку, если не получают то, что считают справедливым. Очевидно, избиратели, начальники, члены комиссий по найму и участники деловых переговоров с уважением относятся к проявлениям гнева (на выборах, при выстраивании иерархии в компаниях, за переговорным столом).

Но есть и важная оговорка. Гнев работает лишь в тех случаях, когда другие уступают вашим требованиям, – если же гнев оспаривается, вы теряете контроль над изменениями, которые в результате происходят в отношениях. Гнев может выйти человеку боком. Выше я упомянула о женщинах в викторианскую эпоху. От них ожидали беззаветной любви к детям и супругам, что прямо противоречило претензиям и неприятию. Хорошая жена держала себя в руках, даже когда муж выходил из себя, а хорошая мать любила своих детей и пребывала в спокойном приподнятом настроении. Гнев, напротив, “свидетельствовал о дурном характере, только и всего”[210]. Подобным образом во многих культурах гнев столь демонизирован, что осуждению подвергается любой намек на него.

Однако во многих других случаях гнев удается преодолеть, но не всегда успешно. Начнем с современных примеров. Ларисса Тиденс в своих исследованиях изучала мужчин, которые занимаются политикой, и мужчин, которые устраиваются на работу. Но около десяти лет спустя двое ее коллег – Виктория Бресколл и Эрик Ульманн – с удивлением наблюдали за тем, как складывается судьба другого политика по фамилии Клинтон[211]. Хиллари Клинтон пребывала в затруднительном положении. Как отметил один влиятельный человек, стоило ей показаться рассерженной, как ее называли “ведьмой и мегерой”, а если же она не проявляла гнев, в ней видели “робкую девочку”.

Это наблюдение подстегнуло целый ряд исследований, в которых сравнивались проявления гнева и мужчин и женщин. В одном из них Бресколл и Ульманн в буквальном смысле воссоздали исследование Тиденс с кандидатами на работу, на этот раз включив в него и мужчин, и женщин. В случае с мужчинами выводы остались неизменными: лучших результатов добивались те, кто проявлял гнев. Но с женщинами все было иначе: гнев вообще не давал им преимуществ. Гнев у женщин не был эффективным инструментом для заявления о своих претензиях: они наталкивались на эмоциональный стеклянный потолок[212].

Такова же, если не хуже, судьба чернокожих американцев. Законность их гнева нередко оспаривается, и любые проявления гнева используются против них. В 2020 году политолог Дэвин Финикс написал об этом в авторской колонке в The New York Times:

…представления о том, кто в Америке обладает привилегией выражать гнев и непокорность, не боясь тяжелых последствий, сильно различаются. Разгневанные белые агитаторы могут считаться хорошими людьми, патриотами и революционерами, а разгневанные черные агитаторы – экстремистами идентичности, головорезами и жестокими оппортунистами.

Гнев рождается из претензий, а если другие лишают человека права на что‐либо претендовать, его гнев может обернуться против него[213].

Если гнев ассоциируется с влиянием, то проявление гнева предполагает необходимость идти на риск. Примут ли другие ваши претензии на влияние? В классическом этнографическом исследовании антрополог Эдвард Шиффелин описывает гнев как инструмент влияния у народа калули в Папуа – Новой Гвинее: “Мужчина, ожидания которого не оправдываются или с которым несправедливо поступают другие, не всегда подавляет свое раздражение[214]. Напротив, он с большой вероятностью выражает свой гнев в ослепительной вспышке ярости…” Таким образом, проявление гнева становится требованием компенсации. Человек, который разгневанно сообщает о своих претензиях, показывает, что ожидает от других поддержки и компенсации за свои страдания. И все же калули часто предотвращают гневные претензии, не дожидаясь, пока они обретут риторическую силу. Для этого они ставят под сомнение их законность. В повседневных контекстах гнев парируют пристыжением. Например, вместо того чтобы дать ребенку пищу, которой тот сердито требует, и при этом ему не отказать, родитель спрашивает: “Это твое?” Разумеется, пристыжать более влиятельного противника рискованно, поскольку он пересилит стыд и займет главенствующую позицию во взаимодействии путем запугивания. Он просто повторит и усилит изначальный социальный акт гнева.

Существуют также культуры и ситуации, в которых гнев считается заявлением о законности, не делая которого человек лишается своего положения в хрупкой иерархии. Такое наблюдается в так называемых культурах чести[215]. В этих культурах честь считается не только добродетелью, но и заявкой на превосходство. Как заявка на превосходство, честь – дефицитный ресурс в социальном мире, который надо защищать с помощью гнева[216].

В 1990‐е годы специалисты по культурной психологии Дов Коэн и Ричард Нисбетт изучали честь в южных штатах США[217]. “Ключевым аспектом культуры чести является акцент на оскорблении и необходимости на него отвечать. Оскорбление предполагает, что цель достаточно слаба, чтобы ее задирать”, – пишут они. В эксперименте, который ученые стали называть “экспериментом с козлами” (the asshole experiment), студентов мужского пола оскорбляли, когда лаборант заставлял их потесниться, открывая ящики комода, стоящего в узком коридоре. В ответ на это оскорбление студенты из южной части США сердились с большей вероятностью, чем студенты с севера. Им важно было проявлять гнев, чтобы не терять честь, поскольку гнев останавливает подрыв социального положения человека.

Развитие гнева в социальных взаимодействиях по крайней мере частично зависит от его легитимности, в основе которой лежат общие моральные установки, социальное положение, возраст и гендерная принадлежность человека, выражающего гнев, а также, вероятно, пространство для маневра, доступное тому, кто готов поставить легитимность гнева под сомнение. Если гнев оспорить, он может угаснуть, но, если его поддержать, он разовьется до конца. В эмоцию гнева вплетены этические вопросы: правилен гнев или неправилен? кому позволено его испытывать, а кому нет? кто может быть его мишенью? Ответы на них контекстуализированы и различаются от культуры к культуре.

Развитие гнева

Если рассматривать гнев как действие, происходящее между людьми, становится очевидно, что выражать его можно множеством способов. Я сержусь на ребенка, который не доел свой ужин, совсем не так, как сержусь на отдел кадров, принявший недальновидное решение, и не так, как на администрацию Трампа, разлучающую детей и родителей на мексиканской границе[218]. Вариантов гнева не перечесть.

Однако, несмотря на различия в проявлениях гнева у одного индивида и внутри одной культуры, очевидно, что типичные выражения гнева в разных культурах (и разных положениях людей в ее рамках) различаются в зависимости от того, какое значение имеет гнев. Когда претензии, обвинения и неприятие считаются законными и даже обоснованными, гнев развивается иначе, чем когда проявления гнева воспринимаются как “эгоизм” или “ребячество”. Исследование на базе интервью, которое мы с моей коллегой Маюми Карасавой провели с американскими и японскими студентами и взрослыми из разных слоев населения (см. главу 2), показало, что гнев в этих двух культурных контекстах развивается совершенно по‐разному. Мы попросили наших респондентов рассказать нам о ситуации, в которой они почувствовали, что “другой человек обидел их или не воспринял всерьез”, поскольку это – важнейший повод для гнева[219].

Американских респондентов мы привлекли к исследованию через церкви и общественные центры Северной Каролины, где я тогда жила. Джим рассказал нам, как коллега обвинила его в том, что он отпускает грубые сексуальные намеки, и пояснил, что “юная дама” “пыталась привлечь к себе внимание”, потому что “ей всегда хотелось внимания”. Он также обвинил ее в жульничестве и лжи: “Оказалось, она много врет. Она пыталась стянуть из магазина деньги”. Рассказывая о подобных ситуациях, американские респонденты делали акцент на плохих качествах своего обидчика. Обратите внимание, что, обвинив “юную леди”, Джим сам остался не запятнан, а его самооценка не пострадала. “Она узнала, что ее и еще одного парня собираются уволить. Думаю, поэтому она так и поступила. Она выместила все на мне”. Джим не единственный рассказывал нам о дурном характере своего обидчика и несправедливости его действий.

Эндрю, который руководил электротехническим управлением в правительстве штата, рассказал, как однажды его вызвали, чтобы решить проблему, возникшую в общественном здании. Вопреки протоколу охранник этого здания потребовал, чтобы Эндрю обосновал свое вторжение сообщением о пожаре. Эндрю отказался, но охранник не отступил и спросил, какая у него квалификация, и Эндрю счел, что он “перешел все границы”.

Я очень разозлился… Чтобы кто‐то… сомневался в моих способностях? И… по отношению ко мне [он] был подчиненным… и хуже всего было то, что он стоял ниже меня, но задавал мне вопросы. Думаю, он пытался выслужиться и считал, что такой подход ему поможет.

Эндрю огрызнулся, но затем замолчал. За него вступился его друг и коллега Боб, который попросил охранника предъявить удостоверение. Эндрю рассказывает, что в результате

[охранника] из‐за этого уволили… Он из‐за этого лишился работы… он был очень агрессивен, да.

Как и Джим выше, Эндрю приписывает охраннику неподобающие мотивы (“он пытался выслужиться”) и говорит, что своим поведением он нарушал принятые в обществе нормы (“он был очень агрессивен”). Этим он обосновывает свой гнев, не причиняя ущерба своей самооценке. Наши американские респонденты часто отмечали, что не думают о своих обидчиках ничего хорошего, и, естественно, старались дистанцироваться от них (как Джим) или им противостоять (как Эндрю).

У японцев гнев выглядел совершенно иначе. Как помните, гнев в Японии считается показателем “незрелости”. В японских интервью описывались другие ситуации, поэтому провести прямое сравнение эмоциональных эпизодов в одинаковых обстоятельствах невозможно. И все же гештальт японских “гневных” эпизодов сильно отличался. Японка Эмико, которой на момент интервью было за тридцать, сидела дома и ждала, когда сестра ей позвонит, чтобы подготовиться к ужину с их отцом, но сестра позвонила лишь на следующее утро. Это явно доставило Эмико неудобства, и она оказалась задета:

Я думала, она придет, и поэтому сидела дома, не строя никаких планов, но целый день от нее не было ни слуху ни духу… Мой отец должен был приехать в Токио, и мы втроем собирались вместе поужинать. Она могла бы хотя бы сообщить нам, что не придет, но даже этого не сделала… В конце концов я пошла на встречу одна. Если бы ждала одна я, было бы еще ничего – я бы просто подумала: ничего необычного, – но у нас ведь была договоренность с отцом, поэтому…

Ее сестра в итоге принесла извинения, но Эмико усомнилась в их искренности, поскольку сестра постоянно ею пренебрегала. И все же Эмико решила, что сильно жаловаться из‐за этого не стоит: она понимала, что у них с сестрой разные точки зрения.

Даже если бы я сказала ей: “Я тебя ждала и не могла планировать свой день, не зная, какие у тебя планы”, – она бы точно ответила: “Почему ты просто не пошла, не дожидаясь меня?” Но я сидела дома, потому что так она могла со мной связаться, ведь ни у одной из нас не было мобильного телефона и связаться друг с другом было непросто, но… (смех) … (молчание).

Эмико не попыталась дистанцироваться от сестры и не стала очернять ее, как делали многие американские респонденты, а нашла способ решить проблему: “Я подумала, что хочу, чтобы у моей сестры появился мобильный телефон”, – ответила она, когда ее спросили, что ей захотелось сделать. В большинстве своем японские респонденты анализировали поведение человека, на которого был направлен их гнев, не выставляя его злодеем. Они пытались понять, почему обидчик поступил именно так, и даже оправдать его действия. Рассуждения Эмико о том, что ее сестре свойственна расхлябанность, можно рассматривать как попытку объяснить или проанализировать ее поведение. Порой наши японские респонденты находили оправдание своим обидчикам: Эмико признала, что сестре было сложно ей позвонить, потому что у нее не было мобильного телефона. Это не отменяет того, что поведение сестры ее задело, но позволило взглянуть на ситуацию с другой стороны. Кроме того, большинство японских респондентов отмечали, что “вообще ничего не делали”, испытывая гнев, поскольку любые их действия были бы бесполезными или контрпродуктивными: Эмико сочла, что сестра не станет внимать ее жалобам.

В рассказах японских респондентов наблюдалась закономерность: они пытались приспособиться к ситуации и справиться с ней. Эмико поговорила с сестрой, но пришла к выводу, что проблему решит мобильный телефон. Подобным образом японец Хирото, о котором я писала во второй главе, попытался разобраться в мотивах коллеги, критиковавшей его работу в организационном комитете. Он почувствовал “обиду и раздражение”, когда эта женщина начала отбирать у него задачи. Он решил, что коллега поступает неправильно, и стал держать дистанцию, но при этом продолжил сотрудничать с ней в рамках комитета. Студентка Тиеми, бабушка и дедушка которой упрекнули ее, сказав, что очень часто она приходит домой поздно, хотя обычно она приходила рано, тоже сосредоточилась на отношениях. Хотя ей и хотелось “развлекаться до позднего вечера”, она улыбнулась в ответ на упрек и постаралась после этого приходить домой раньше.

Меня спрашивали, уверена ли я, что японцы испытывали именно гнев, и можно ли считать, что он был “столь же силен”, как гнев американских участников нашего исследования. Как вы, возможно, помните, японцам оказалось сложно ответить на вопрос об интенсивности эмоций, но они считали эти обиды “значимыми” и называли эмоцию, которую испытывали в тот момент, икари, что в японской культуре соответствует гневу. Может ли быть так, что разница между эпизодами, связанными с “гневом” и “икари”, отчасти объясняется различиями в жизни в США и Японии?

Возможно, сам вопрос о том, считать ли это “одной эмоцией”, проистекает из модели MINE, то есть идеи о том, что настоящая эмоция – это психическое состояние, лежащее в основе эпизода гнева. Что, если гнев и есть тот способ, к которому Джим, Эмико, Хирото и Тиеми прибегают, чтобы занять позицию в отношениях?[220] Что, если рассматривать эмоцию в соответствии с моделью OURS, считая ее происходящим между людьми? Если задуматься, в японском и американском контекстах между людьми происходит разное. В типичном японском сценарии гнева я чувствую обиду на другого человека и пытаюсь защититься от его поведения, но при этом сохранить наши отношения и не проявить ни эгоизма, ни незрелости. Я могу попробовать понять точку зрения своего обидчика и извиниться за свой вклад в случившееся, а могу вообще ничего не делать. В типичном американском сценарии в подобной ситуации я тоже почувствую обиду, сочту, что не заслуживаю столь плохого отношения и что моему обидчику не стоило поступать со мной несправедливо, и не стану сносить оскорбления. Я дам своему гневу выход. Либо же я задумаюсь, что не так с моим обидчиком, если он так поступает со мной, когда это очевидно неправильно? Возможно, он руководствуется неподобающими мотивами, а возможно, такова его натура. В последнем случае я могу решить, что лучше мне и вовсе дистанцироваться от обидчика. Считать ли это одинаковыми эмоциями? Если отталкиваться от модели OURS, одинаковыми не будут никакие два случая гнева. Важно, что эпизоды гнева в Японии и США совпадали в том, что начинались с обиды и назывались гневом или – в переводе на японский – икари. Вопрос о том, одинаковые ли это эмоции, теряет актуальность, когда эмоции перестают рассматриваться как стабильные психические состояния. И разве можно вообще считать психическое состояние неизменным, если каждый эпизод гнева немного отличается от другого?

Стыд

В культурах WEIRD стыд считается “неправильным”[221]. Стыд возникает тогда, когда человеку кажется, что окружающие считают его плохим или ущербным. Он описывается как ощущение никчемности, подавленности, униженности, бессилия, беззащитности и осуждения со стороны других людей. Испытывающий стыд человек чувствует, что окружающие его осуждают: они оценивают его и приходят к выводу, что он несостоятелен[222]. Людям в культурах WEIRD не нравится думать, будто они зависят от мнения других, и тем более не нравится ощущать чужое неодобрение: они должны быть довольны собой и не должны ни от кого зависеть. В силу этого стыд для них чрезвычайно неприятен.

Проводя в США исследование на базе интервью – такое же, как в Японии, – я обнаружила, что американским респондентам разговоры о стыде даются тяжелее всего. Довольно многие, особенно не из числа студентов, говорили мне, что им вообще не приходилось его испытывать[223]. Когда же нам рассказывали о стыде, истории были ужасны: часто это были ситуации из далекого прошлого, которые респонденты не могли забыть.

Например, Райан (женатый мужчина двадцати восьми лет) вспомнил, как подростком попал в автомобильную аварию, после которой у него оказались парализованы ноги, и полностью зависел от родителей, пока ему не сделали успешную операцию:

Когда я попал в аварию… это было в некотором роде унизительно, потому что кому‐то приходилось помогать мне ходить в туалет и одеваться… [Я чувствовал себя] никчемным. Кому я такой нужен? Особенно если женщина хочет детей. Я винил Бога и всех остальных, но только не единственного человека, который был в этом виноват, – себя самого… [До аварии] я был очень спортивным, а теперь не мог ни ходить, ни что‐либо делать… Мне казалось, что я уже не смогу никому понравиться…

Шестидесятипятилетняя Дороти вспомнила, как их с первым мужем не взяли вожатыми в церковный лагерь, потому что ее муж был геем (и “считалось, что воспитание молодежи ему лучше не доверять”):

Мы должны были стать наставниками одной церковной группы… и все, кроме нас, получили назначения… Помню, я сидела тем вечером дома у пастора, который работал с молодежью, и чувствовала, что меня признали неугодной, хотя я сама не сделала ничего плохого… [Пастор и его жена] знали… что я почувствую… но так было нужно. [Я испытала] глубокое чувство утраты… почувствовала себя беззащитной. В такой ситуации хочется забраться куда‐нибудь, закрыть крышку и никогда не вылезать… [Я хотела] перестать ходить в церковь, но все равно ходила…

Райан говорит, что никогда больше не испытывал столь сильных чувств, а Дороти отмечает, что если бы она подумывала о самоубийстве, то в тот момент наверняка покончила бы с жизнью. Стыд предполагает, что человека критикуют и отвергают в культуре, где он должен быть доволен собой и чувствовать себя любимым. Райан в буквальном смысле не отвечает культурному идеалу независимости, а Дороти становится “беззащитной” из‐за аморальных в ее представлении сексуальных предпочтений мужа. Оба при этом не соответствуют позитивному образу, который ценят. Обоих отвергают (Дороти не берут в вожатые, а Райан считает себя отвергнутым заранее: “Кому я такой нужен? Особенно если женщина хочет детей”) по причинам, с которыми они согласны и которые имеют ценность в коллективе. Райан считает себя “никчемным”, а Дороти полагает, что их с мужем “нужно было” отстранить от работы в молодежном лагере. Стыд “неправилен”, потому что он показывает, что человек никчемен или плох, но также он “неправилен”, потому что олицетворяет уход из социальной жизни. Райан “лежал в постели” и думал, что лучше ему “просто исчезнуть”, а Дороти не хотела ходить в церковь. В обоих случаях стыд препятствовал их участию в социальной жизни.

Социальный ущерб, причиняемый стыдом, прекрасно иллюстрируется в исследовании, в котором приняли участие специалисты по продажам из финансового сектора в Нидерландах[224]. Профессора маркетинга Ричард Багоцци, Уиллем Вербеке и Ясинто Гавино подготовили истории о стыде, в которых фигурировали клиенты[225]. Например, в одной из них клиент указывал, что специалист по продажам не выполнил обещание, которое дал клиенту ранее; в другой – специалист по продажам обнаруживал ошибку в собственной презентации. Менеджеров попросили рассказать о чувстве стыда, которое возникало у них в подобных ситуациях. Голландские респонденты чувствовали то, что Дороти назвала “беззащитностью”. Они представляли, как клиенты изучают всю их подноготную и видят их насквозь. Они также чувствовали “никчемность”, о которой говорил Райан: им казалось, что клиент теперь считает их “несовершенными и некомпетентными людьми”, “настоящими неудачниками”. Наконец, они испытывали острое чувство стыда, о котором не упоминали ни Райан, ни Дороти, потому что их истории происходили в далеком прошлом. Специалисты по продажам полагали, что им захочется “забиться в нору” и “резко сжаться”, что их настигнет “физическая слабость” и они “лишатся дара речи”[226]. В представлении голландских менеджеров испытывать стыд – значит чувствовать себя беззащитным неудачником, униженным и слабым.

Багоцци и его коллег особенно интересовало, как стыд будет сказываться на отношениях с клиентами. Они полагали, что голландские специалисты по продажам, воспитанные в индивидуалистической культуре (похожей на американскую), будут “стремиться быть уникальными, продвигать собственные цели, чувствовать уверенность в себе и сравнивать себя с другими, чтобы превосходить их и добиваться большего”[227]. Сталкиваясь со стыдом, голландские менеджеры, по мнению исследователей, должны были осознавать, что их действия или достижения получают отрицательную оценку, и из‐за этого чувствовать себя не так, как им хотелось. Багоцци и его коллеги полагали, что, почувствовав себя “униженными и осмеянными”, голландские менеджеры поспешат встать на защиту своей самооценки – и это поглотит их настолько, что у них не останется ресурсов для обслуживания клиентов. Вот выводы исследования: испытывая стыд, голландские специалисты по продажам старались свести риск в отношениях к минимуму – они не задавали вопросов, не поддерживали светские разговоры и не делали никаких деловых предложений. Они вели коммуникацию менее эффективно и не могли надлежащим образом обслуживать клиентов[228]. Под тяжестью стыда они дистанцировались от своих социальных взаимодействий, как и испытавшие стыд Райан и Дороти.

Возможно ли, что стыд настолько неприятен, что мы коллективно пытаемся его избежать? Когда вы в последний раз слышали, чтобы человек рассказывал о том, как ему стало стыдно? В нашем совместном исследовании Майкл Бойгер попросил американских и японских студентов оценить ситуации, которые вызывали стыд у американских и японских групп, которые участвовали в наших исследованиях ранее[229]. В представлении американцев наиболее постыдными были ситуации, которые они также считали редкими. Об одной из них рассказала американская студентка Элизабет, мать которой прямо в день вручения дипломов заявила, что разочарована оценками дочери.

Стыд настолько губителен, что у нас есть надежные способы защиты от него[230]. Наибольшее внимание привлекает стремление отрицать собственную несостоятельность и перекладывать вину на других. Стыд часто ассоциируется с гневом и враждебностью. Пожалуй, Райан копнул глубже множества людей, испытывающих стыд, когда вспомнил, что “винил Бога и всех остальных, но только не единственного человека, который был в этом виноват, – себя самого…”. Психоаналитики называют стыд, который превращается в гнев, “яростью униженного”[231]. Испытывая ее, человек пропускает болезненный этап отвержения и превращает гнев в агрессию по отношению к окружающим[232]. Ярость униженного позволяет пристыженному человеку обратиться к гневу, чтобы преодолеть болезненный и парализующий стыд и вернуть себе контроль над ситуацией, хотя порой самому человеку и окружающим его людям и приходится дорого за это заплатить. Цена ярости показана в уникальном исследовании стыда у американских заключенных, за которыми ученые наблюдали с момента их помещения за решетку до момента освобождения из тюрьмы. Заключенные, которые испытывали стыд из‐за совершенного преступления, часто (хотя и не всегда) сталкивались с яростью униженного, и именно она служила индикатором того, ожидать ли от них рецидивизма в будущем[233]. После освобождения новые преступления с большей вероятностью совершали те, кто сообщал, что стыд у них со временем перерос в гнев, чем те, кто сообщал о стыде без гнева.

Плохая репутация стыда подтверждается и вниманием, которое ему уделяют клинические психологи, главным образом психоаналитики[234]. Если нормально развивающийся ребенок понимает, что находится в безопасности, если он счастлив и уверен в себе, то невротичный ребенок боится неодобрения, а потому подвержен стыду. Неврозы ребенка проистекают из того, что родители сторонятся его либо относятся к нему чересчур критично. Такие родители идут вразрез с культурными ценностями: они понижают самооценку своего ребенка (вместо того чтобы ее повышать). Неудивительно, что индивиды, которые склонны испытывать стыд, чаще сталкиваются с депрессией, тревожностью и соматическими симптомами, поскольку мысленно они остаются под влиянием критически настроенного родителя и считают, что окружающие тоже всегда относятся к ним критически[235]. В связи с этим их стыд порой перерастает в гнев: критически настроенный другой легко превращается в козла отпущения, и “очень просто винить в возникновении болезненного чувства стыда людей, от которых [человек] ожидает неодобрения”[236]. Если стыд и сам по себе негативно сказывается на культурных идеалах уверенности в себе и ощущения того, что человека любят, то ярость униженного не исправляет ситуацию. Скорее враждебность, которая возникает в качестве защиты от стыда, укрепляет идею о том, что человек, испытывающий стыд, становится антисоциальным. Но может ли стыд не быть “неправильным”?

Во многих культурах стыд – хотя бы в мягкой форме – вездесущ и “правилен”. Как помните, тайваньских детей и детей минангкабау воспитывают так, чтобы они знали стыд, поскольку это позволяет им занимать отведенное им место в социальных структурах. Проявление стыда – добродетель, а не признак слабости. Когда главная культурная цель состоит в том, чтобы играть свою роль в соответствии с ожиданиями общества, человеку полезно показывать, что он понимает свою неправоту. Стыд говорит окружающим, что вы знаете свое место и готовы сделать все необходимое, чтобы заслужить их одобрение. Кроме того, стыд свидетельствует о том, что вы смотрите на происходящее с позиции других людей: как вы ведете себя с их точки зрения? соответствуют ли ваши действия их ожиданиям? Иными словам, стыд показывает, что вы цените связи с окружающими[237].

В авторском материале, вышедшем под заголовком “Превосходная культура стыда”[238] в The New York Times, Нассрин Азими, которая тогда занимала должность старшего советника в Учебном и научно-исследовательском институте ООН (ЮНИТАР), предложила своим американским читателям взглянуть в зеркало, описав именно такой “правильный” стыд Акио Тойоды, президента японской компании Toyota:

Когда в феврале этого года Акио Тойода… выступил на заседании Конгресса США и взял на себя ответственность за ошибки своей компании, это посчитали само собой разумеющимся. Но можно ли вообразить, чтобы американский предприниматель с Уолл-стрит стал извиняться перед парламентом другой страны? Почему для американца пойти на такой шаг и принести извинения немыслимо, в то время как извинения со стороны японца не вызывают удивления?

Чтобы понять, почему президент Toyota, как и следовало ожидать, извинился перед Конгрессом США, нужно знать, что люди в Японии привыкли считать себя несовершенными, а самокритика у них поощряется. Стыд вписывается в культуру, которая делает акцент на критическом отношении к себе и усердной работе с целью компенсировать несовершенства, неизбежно присущие каждому из людей[239]. Стыд в японских контекстах не только признается менее неприятным, чем в американских, но и позволяет японцам достигать ключевой культурной цели – поддерживать гармоничные социальные отношения и вносить достаточный вклад в общее дело[240].

Японская эмоция хадзи (стыд, смущение) вписывается в общий японский этос, в котором ценится умение ставить себя на чужое место, и воплощает в себе свойственное японцам стремление никого не обременять[241]. Многие письма от моих японских друзей и коллег начинаются со слов: “Прошу прощения за беспокойство”. Извинения составляют ядро практик стыда, поскольку, извиняясь, человек признает, что обременяет другого, и показывает, что хотел бы этого не делать.

Когда мы проводили свои исследования, из тех же интервью, которые сообщили нам, что японские респонденты не понимают, что мы имеем в виду, говоря об интенсивности эмоций, мы узнали и еще кое‐что неожиданное: легче всего японцам было рассказывать о ситуациях, в которых они испытывали стыд. В других культурах мы оставляли разговор о стыде напоследок, а начинали с позитивной эмоции, например с гордости. Но во многих японских контекстах говорить об успехе – о моменте, когда человеку удалось отличиться, – значит ставить под удар свои отношения с окружающими, поэтому это не помогало нам растопить лед в интервью с японцами[242]. Рассказывая об эпизодах гордости и радости, они были немногословны. По настоятельной рекомендации Маюми Карасавы мы изменили порядок эмоций для японских респондентов. Вопреки моим предположениям в беседах с японскими участниками исследования лед растапливали рассказы о стыде. Когда стыд считается шагом к тому, чтобы загладить вину и наладить испорченные отношения, говорить о нем – хорошо[243]. Стыд для японцев был “правильным”, и японские респонденты наших опросных исследований сообщали, что испытывают стыд чаще, чем американцы[244].

Если в культурах WEIRD стыд пускает человека по наклонной, то в культурах, где стыд считается “правильным”, все происходит наоборот. Во многих из них он подталкивает человека вкладываться в отношения, которые стоят на кону, и это укрепляет его репутацию полезной для общества эмоции. В своем исследовании стыда Багоцци и его коллеги сравнили голландских специалистов по продажам с филиппинскими. Как и голландцы, филиппинцы считали, что пристыженный человек чувствует себя никчемным и беззащитным, слабым и уязвимым[245]. Однако, испытывая стыд, филиппинские менеджеры не отстранялись от окружающих и не теряли компетентности. Напротив, стыд говорил им, что им следует вложиться в расстроившиеся отношения с клиентом. Стыд не вызывал у них желания спрятаться – наоборот, он подталкивал их к людям. В индивидуальном порядке филиппинские специалисты по продажам, которые испытывали стыд, сообщали о том, что отношения с клиентами у них складываются лучше, а продажи идут быстрее, – и это показывает, что их инвестиции во взаимодействие с клиентами не пропадают даром.

Есть и другие культуры, где проявление стыда встречает одобрение. Например, у минангкабау и тайваньцев стыдливый ребенок – это хороший ребенок, который не позорит своих родителей. Стыд разделяется членами сплоченной семейной сети и встречает одобрение всего общества. У японцев друг или супруг, который проявляет стыд или самокритику, оправдывает культурные ожидания и может рассчитывать на одобрение и поддержку со стороны своего друга или супруга[246]. Японские студенты, которые участвовали в нашем исследовании, отметили, что сталкивались со множеством ситуаций, вызывающих сильный стыд, но у американцев дело обстояло иначе. Очевидно, японские студенты специально ищут ситуации для проявления стыда, в то время как американские студенты их избегают. Стыд предполагает, что человек знает свое место и свои недостатки, и поэтому ценится в культурах, где на отношениях это никак не сказывается.

Вместе с тем в других культурах, где человек занимает не такое устойчивое положение в обществе, а его репутация подвергается постоянному пересмотру, стыд сообщает об утрате позиций. Так происходит в культурах чести, где оскорбления ставят под удар самое важное – положительный образ человека в глазах окружающих. Стыд в таких обстоятельствах считается “правильным”, поскольку заставляет человека сосредоточиться на своем положении в обществе, но социальная динамика при этом сильно отличается от культур, где положение человека в обществе стабильно.

В ходе интервью в Нидерландах (см. главу 2) я заметила, что многие турецкие респонденты сообщают о разрыве отношений с человеком, который нанес им оскорбление. Сорокасемилетний турок Омер, имеющий высшее образование, рассказал нам, как однажды его друг Мехмет ложно обвинил его в присвоении ценностей, принадлежавших их недавно умершему общему другу[247]. На самом деле, добавил Омер, вещи забрал Мехмет. Обвинения Мехмета не прошли для Омера бесследно: на некоторое время другие люди перестали ему доверять. Когда Омер только узнал об обвинениях Мехмета, он “расстроился”, а его “уверенность в друге пошатнулась”. Это случилось еще в Турции, но в последующие годы он продолжал “злиться” и никогда больше не общался с Мехметом.

Подобным образом пятидесятилетняя турчанка Эмина, имеющая среднее образование, перестала общаться со своей сводной сестрой Пелин, когда Пелин, притворяясь спящей, подслушала конфиденциальный разговор Эмины с ее подругой Дуйгу. После этого мир Эмины рухнул: настолько она разозлилась. Если бы сегодня Пелин вдруг умерла, Эмину бы это не тронуло: в ее глазах Пелин стала “пустым местом”.

Почти все турецкие респонденты, которые рассказывали об оскорблениях, нанесенных близкими людьми, сообщали нам, что разорвали отношения с обидчиками, но даже те, кто говорил об оскорблениях со стороны соседей и коллег, отмечали, что испытывали огромную злобу и часто прекращали с ними все контакты[248]. Двадцатидевятилетний турок Аслан, который переехал в Нидерланды, когда ему было девятнадцать, сообщил, что “сильнее всего разозлился”, когда его голландский сосед пригрозил ударить его сына. В ответ Аслан ударил соседа и разбил ему окно кулаком. Это происходило на глазах у жены и друга Аслана, которые тщетно пытались его успокоить. В конце концов его жена вызвала полицию, которая прекратила драку. Аслан отметил, что полицейские “прекрасно поняли, почему он так сильно разозлился на соседа”, хотя и потребовали, чтобы он компенсировал стоимость починки окна, – что он и сделал. Ему претило, что он должен пойти к соседу, чтобы отдать ему деньги, однако во второй раз он сумел сдержаться и не стал его бить. Больше он никогда с ним не общался. Все друзья Аслана согласны, что поведение соседа не вписывалось ни в какие рамки.

Турецкие респонденты сами говорили о том, что испытывали “гнев”, но о “стыде” и не упоминали. И все же есть основания полагать, что турецкие участники исследования разрывали отношения с обидчиками именно из‐за стыда. Мы не спрашивали у них прямо, испытывали ли они стыд, но они сами сообщали, что их очень беспокоило, как случившееся повлияет на репутацию их самих, их семьи и их социальной группы[249], а такие опасения в других культурах чести часто связаны со стыдом[250]. Голландских респондентов в подобных ситуациях их репутация не заботила. Они тоже сообщали о гневе, но описывали совсем другие исходы ситуаций. В большинстве голландских эпизодов гнев сходил на нет: респонденты мирились с обидчиком, забывали о нанесенном оскорблении и т. д.

Стыд в культуре чести сообщает, что репутация человека под угрозой. Однако, поскольку его репутация взаимосвязана с честью его семьи и социальной группы, в ситуациях, подрывающих честь, участвуют и близкие ему люди. Стыд имеет волновой эффект: ваш стыд также влияет на стыд ваших родственников и друзей, честь которых также оказывается под ударом[251]. Изучая семейную честь, психолог Патрисия Родригес Москера и ее коллеги сравнили студентов из Пакистана с американскими студентами с Восточного побережья США[252]. Они попросили студентов вспомнить “ситуацию, в которой член [их] семьи сделал или сказал что‐либо, что обесценило [их] семью”. Если семейная честь разделяется всеми членами семьи, утверждает Москера, то каждый из них должен стараться не проявлять неуважения по отношению к семье, нести ответственность за поведение всех остальных ее членов и не допускать, чтобы кто‐либо из них проявлял неуважение к семье или обесценивал ее, а также защищать семью от оскорблений и других нападок со стороны чужаков. Неисполнение любого из этих обязательств подставляет человека под удар и вызывает в нем чувство стыда.

Пакистанские студенты действительно считали ситуацию, в которой один из родственников опорочил семью, весьма постыдной, в то время как американские студенты видели в ней меньше оснований для стыда. Кроме того, среди пакистанских (однако не американских) студентов наибольший стыд она вызывала у тех, кто видел в ней наиболее серьезную угрозу семейной чести[253]. Стыд был настолько силен, что пакистанские студенты часто сообщали, что перестали общаться с родственником, – как и мои турецкие респонденты в Нидерландах. Когда близкий человек порочит вашу общую честь, у вас не остается иного выбора, кроме как разорвать с ним отношения. Оскорбление, особенно нанесенное тем, кто должен разделять с вами бремя общей чести, глубоко постыдно, поскольку оно показывает, что ваше социальное положение подорвано. Турецкие респонденты в моем исследовании продемонстрировали, что этот подрыв вполне реален: друзья Омера перестали ему доверять, после того как Мехмет оклеветал его, сказав, что он присвоил себе чужие ценности, а сосед Аслана у всех на виду проявил неуважение, пригрозив ударить его сына, причем в присутствии Аслана. Омер и Аслан разорвали отношения со своими обидчиками не из‐за гнева как такового, а из‐за гнева, проистекающего из стыда: их гнев был способом уладить постыдную ситуацию, избавиться от любых связей с человеком, с которым невозможно разделить свою честь.

Помните, в какое отчаяние пришла Эмина, узнав, что ее сводная сестра Пелин выведала ее тайны? Она разорвала их отношения – в той степени, в которой это было возможно в рамках семьи. И все же интервьюер стал единственным человеком, которому она рассказала о случившемся. Она не поделилась этим даже со своей подругой Дуйгу, потому что не хотела повредить репутации Пелин: она “спасла Пелин от критики”. Не пыталась ли она защитить честь семьи, а тем самым и ее собственную? Вполне возможно.

Разрыв отношений с обидчиком был не единственным способом, к которому наши респонденты прибегали в стремлении защитить свою репутацию. При любой возможности они пытались убедить окружающих, что именно они были правы, порой доказывая, что обидчик был неправ. Аслан убедил полицейских, что у него была причина ударить соседа, и убедил друзей, что ни один человек в здравом уме не повел бы себя так, как этот сосед. Психолог Айше Ускюль приходит к выводу, что если честь в культурах чести легко потерять, то индивиды социализируются так, чтобы избегать болезненных последствий. Для этого людям можно, например, убеждать окружающих, что их обидчик – недостойный человек, особенно если у них есть возможность от него дистанцироваться.

Если в культурах WEIRD стыд считается “неправильным”, поскольку свидетельствует о несостоятельности человека, явно заметной окружающим, то в культурах чести стыд представляет собой “правильную”, хоть и чрезвычайно неприятную эмоцию. Его правильность объясняется тем, что он указывает на угрозы репутации человека и всей его семьи (или группы), а это свидетельствует о том, что человек разделяет главный культурный идеал чести. В культурах чести стыд вездесущ[254]. Осознавая стыд, человек принимает меры, чтобы защитить свою честь и честь своей семьи. Часто для этого он демонстрирует силу: гнев – хороший, но все‐таки не единственный способ вернуть себе честь, а по мнению некоторых психологов, даже не самый важный[255]. В любом случае действовать нужно так, чтобы восстановить свою честь, иначе человек лишится своего положения в обществе – и без того довольно шаткого[256].

Отличается ли стыд, переросший в гнев, в культурах чести от ярости униженного? Я бы сказала, что да, и причин этому две. Во-первых, как мы увидели выше, стыд в культурах чести считается “правильным” ответом на чрезвычайно нежелательные события, а культуры WEIRD признают его “неправильным”. Важно, что в культурах чести стыд помогает людям выполнять важную задачу по защите чести, но в культурах WEIRD он никак не способствует выполнению культурных задач, хотя и сообщает, что на кону стоит одобрение окружающих. Во-вторых, стыд, переросший в гнев, имеет место в социальном мире, где помогает пересматривать позиции (это в первую очередь эмоция OURS), а ярость униженного выливается в стремление индивида переложить негативные последствия с себя на другого (это в первую очередь эмоция MINE).

В некоторых обстоятельствах стыд в культурах чести может также включать в себя осведомленность о потенциальных угрозах чести и действия, направленные на предотвращение этих угроз. В этом смысле стыд защищает женскую честь – (сексуальную) скромность родственниц, от которой зависит честь всей семьи[257]. У египетских бедуинов хашам (что в примерном переводе значит “стыд”) – достойный способ для женщин, которые считаются слабыми и зависимыми, получать уважение и честь[258]. Хашам – это часть кодекса скромности, который индивиды соблюдают из уважения к себе и гордости, а не по принуждению. В этом контексте стыд, а также связанные с ним проявления почтения (например, ношение паранджи, избегание контакта) считаются этичными. Они смягчают любые негативные последствия, которые для менее влиятельных людей может повлечь за собой нескромность. Вероятно, этот стыд ближе к стыду, наблюдаемому в культурах с фиксированной иерархией положений в обществе, и вполне возможно, что в культурах чести иерархия мужчин и женщин фиксирована.

Развитие стыда

Всякий раз, когда я рассказываю о культурных различиях в стыде, коллеги спрашивают меня, правда ли “экзотические” примеры стыда можно считать той же эмоцией. Правда ли президент Toyota Акио Тойода испытывал стыд, как Дороти? Может, его извинения были выражением смущения, а может, он просто проявил вежливость? Не была ли агрессия Аслана “проявлением” гнева, возникшего после стыда, а не стыдом “как таковым”? И испытывали ли египетские бедуинки какую‐то эмоцию или же просто следовали правилам? Не может ли быть так, что люди из других культур неправильно называют свои эмоции? Об одном ли стыде мы говорим во всех этих случаях?

Стыд, как и гнев, – часть отношений. В зависимости от (предполагаемой) реакции окружающих стыд развивается совершенно по‐разному. “Правильный” стыд успешно справляется с реинтеграцией человека в общество, а “неправильный” усугубляет его отчуждение. “Правильный” стыд может выливаться в социальный акт, направленный на соблюдение приличий или демонстрацию скромности, а может, что довольно любопытно, сообщать о том, что положение человека в обществе под угрозой и его необходимо укрепить. “Неправильный” стыд может проявляться в “желании раствориться в воздухе” или же в безвозвратной потере чести[259]. “Правильный” стыд позволяет человеку взглянуть на ситуацию чужими глазами, а “неправильный” говорит ему о его несостоятельности. Например, рассказывая о стыде, японские студенты в среднем чаще упоминали об осуждении со стороны окружающих (“Я думал о том, что другой(-ие) думает(-ют) обо мне”), а американские – о несоответствии нормам (“Я винил себя за такой исход дела”)[260]. Испанские студенты (принадлежащие к культуре чести) в большей степени связывали стыд с “оценкой общества”, а голландские – с “личными неудачами”[261]. Вероятно, в эпизодах стыда проявляются и некоторые универсальные темы, например стремление получить одобрение окружающих, но нет оснований полагать, что стыд всегда характеризуется неизменным чувством или развивается по одному и тому же сценарию.

Как и ранее в случае с гневом, вопрос о том, “один ли это стыд”, проистекает из модели MINE. Она не только делает акцент на чувстве стыда, но и считает стыд неизменной сущностью. Если же отталкиваться от модели OURS, вопрос об “истинной” природе стыда попросту теряет смысл. Стыд – это набор эпизодов, в которых социальный акт можно распознать как стремление к социальной интеграции. Каждый эпизод стыда развивается по‐разному в зависимости от его культурной значимости, от предполагаемой или фактической реакции окружающих, от типа отношений, в которых возникает эмоция, а также от коллективных идеалов отношений и личности.

Такие эмоции, как гнев и стыд, делают нечто в отношениях с другими. Гнев – это претензия на доминирование, которая “правильна” в тех культурах, где акцент ставится на индивидуальных правах и автономии, а также в тех культурах, где люди соперничают друг с другом при распределении дефицитного ресурса чести, но “неправильна” в тех культурах, где особенно ценятся доброта ко всем живым существам и гармония в отношениях. Стыд – это стремление к интеграции, как правило (хотя и не всегда) через подчинение. Он “правилен” в тех культурах, которые ценят взаимозависимость людей, но “неправилен” в тех культурах, где важны независимость и уверенность в себе. “Правильный” стыд может принимать форму соблюдения приличий или сопровождаться притязаниями на уважение и превосходство, а “неправильный” нередко характеризуется стремлением человека спрятаться в надежде, что окружающие не будут обращать на него внимания. “Правильные” эмоции возникают часто, а “неправильные” – редко.

Можно ли считать гнев здоровым элементом любых отношений? Можно ли считать стыд саморазрушительной эмоцией? Ответ: не всегда. Если эмоция в вашей культуре считается правильной, она здорова, а если неправильной – часто нет. В связи с этим неудивительно, что, когда психологи изучают, какие эмоции помогают людям чувствовать себя хорошо и быть здоровыми, между культурами наблюдаются различия. Эмоции, которые помогают людям достигать социокультурных целей, ассоциируются с более высоким уровнем субъективного благосостояния и более крепким здоровьем. О более высоком уровне субъективного благосостояния сообщают и люди, испытывающие типичные для своей культуры эмоции. Испытывая эмоции, которые поддерживают наши культурные ценности, мы чувствуем себя лучше и даже лучше живем.

Распространенность гнева и стыда различается, их последствия тоже различаются, но можно ли заключить, что гнев и стыд существуют во всех культурах? Можно, если рассматривать их в самом общем смысле: философ Оуэн Фланаган назвал эти эмоции, связанные с утверждением своей позиции и избеганием исключения из общества, “протогневом” и “протостыдом”. Испытывая гнев, мы ощущаем и ведем себя по‐разному в зависимости от того, к какой культуре принадлежим: к той, которая защищает нашу самооценку, к той, которая оберегает отношения между людьми, или же к той, где люди конкурируют за честь, – и оправданный гнев отличается от неоправданного. Подобным образом самоуничижительный стыд отличается от стыда, направленного на восстановление отношений. Даже если мы и можем распознать в эмоциях некоторые прообразы, некоторые ключевые социальные темы (стремление к доминированию, избегание исключения из общества), гнев и стыд в разных культурах, ситуациях и положениях развиваются совершенно по‐разному. В связи с этим правильнее было бы говорить о гневе и стыде во множественном числе, а не в единственном. Но ведь это характерно только для “неприятных” эмоций? Стоит ли сомневаться, что “приятные” эмоции, такие как любовь и радость, желанны для всех? Далее мы поговорим о них.

Глава 5

Социальные связи и приятные чувства

Кому не захочется жить в любви и радости? Можно подумать, что эти эмоции “правильны” во всех культурах, но желание любить и быть счастливым не столь универсально, как кажется на первый взгляд. Жизнь во многих культурах не ориентирована на максимизацию любви и радости – по крайней мере, если пользоваться определениями этих эмоций, принятыми в американском среднем классе и других контекстах WEIRD. Любовь и радость порой считаются неважными и даже неправильными. Несмотря на прогресс “позитивной психологии” в изучении процветания, она упустила из вида культуру, сосредоточившись только на странах WEIRD[262].

Теперь психологи задаются вопросом: как позитивные эмоции работают там, где традиционно считается, что ничего особенного они не делают? Психолог Барбара Фредриксон утверждает, что их роль сводится к “расширению и строительству”[263]. Под “расширением” понимается энергия, которую дает людям радость, вселяющая в них желание “играть и принимать участие”, или же “стремление исследовать, изучать, погружаться в… новизну”, неразрывно связанное с интересом. “Строительством” же занимаются такие эмоции, как благодарность и любовь, которые играют роль в создании самого важного для человека ресурса – социальных связей с другими людьми[264].

В этой главе мы проанализируем значение двух позитивных эмоций – любви и радости. Мы увидим, что “социальные связи” и “хорошее самочувствие” универсально важны для процветания, но, подобно тому как разные виды гнева и стыда существуют в рамках отношений, в которых они возникают, разные виды любви и радости соответствуют взаимодействиям и отношениям в конкретных культурных контекстах[265].

Любовь

Любовь – основа западных культур[266]. В американском исследовании конца 1980‐х годов студенты назвали любовь “лучшим образчиком” эмоции[267]. В проведенном примерно тогда же канадском исследовании студенты отметили, что любовь – “одна из важнейших человеческих эмоций” и что “в нашей культуре мы познаем любовь с детства”[268]. Канадские студенты выделили по меньшей мере 123 типа любви, но лучшими образчиками признали материнскую, отцовскую, дружескую, братскую и романтическую любовь.

Что делает любовь? Человек, который любит кого‐то, полностью вовлекается в близкие отношения с объектом своей симпатии или пытается их построить[269]. По большей части мы испытываем любовь к людям, которые могут дать нам то, чего мы хотим, в чем нуждаемся и что находим приятным, которые привлекают нас психологически или физически и которые нуждаются в нас, ценят нас и любят нас в ответ. Иными словами, мы считаем своих возлюбленных особенными, а они считают особенными нас – причем в такой степени, что мы проводим с ними очень много времени и разделяем важные моменты. Мы чувствуем любовь, когда отношения крепки и доверительны, а взаимодействие – открыто. Любить – значит проявлять внимание к любимому, порой даже не уделяя внимания другим вещам; это значит хотеть близости с ним, выражать в его отношении свои позитивные чувства, обнимать и касаться его, ласкать его и гладить (если это животное), целовать и, если это романтическая любовь, заниматься с ним сексом. Любовь, особенно взаимная, вселяет в человека уверенность в себе и позитивный взгляд на вещи. Испытывая любовь, человек чувствует себя в безопасности и расслабляется. В западной культуре любовь лежит в основе значимых отношений и является их стержнем.

Любовь прекрасно вписывается в культуру, которая делает акцент на автономии индивидов. Как отметила в интервью одна американка, любовь – “это огромная жертва, огромный труд, огромное желание отдавать, но она должна быть совершенно свободной, чтобы отдавать ее лишь добровольно, а не по принуждению”[270]. Любовь учитывает, что индивиды вольны не вступать друг с другом в связь, но при этом по доброй воле выстраивают отношения с конкретными людьми. Подразумевается, что к формированию любовных связей нас подталкивают уникальные качества людей, которых мы любим.

В культурах WEIRD любовь считается “правильной”, поскольку она выделяет и возвышает того, кого любят. Наиболее очевидно это проявляется в романтической любви, но характерно и для материнской. Помню, я любила своего первенца так сильно, что, сидя в приемной педиатра, жалела остальных матерей, которым не так повезло с малышами. В моих глазах мой маленький Оливер был самым смышленым и самым красивым ребенком. Лишь несколько лет спустя я допустила, что такое восприятие объяснялось огромной любовью, которую я испытывала к нему. Любовь выделяет и возвышает конкретного человека[271]. В культуре, которая так сильно ценит индивидуализм, любовь позволяет индивидам достичь главной цели – объединиться во взаимном восхищении, притяжении или томлении[272]. В этом смысле привычная нам любовь соответствует культурному этосу индивидуализма, который господствует во многих западных контекстах.

Нежность, сопереживание и близость существовали всегда. Но любовь как частное чувство к уникальному человеку, любовь как выбор быть вместе, любовь как источник уверенности в себе – такая любовь, возможно, родилась недавно и именно на Западе.

Если культуры WEIRD ценят и выдвигают на первый план индивидуальную автономию, ставя личные цели выше общественных, то многие другие культуры отдают предпочтение отношениям и целям группы, а не индивида[273]. Там, где браки заключаются по договоренности, любовь между партнерами если и существует (что бывает часто), то возникает уже после вступления в брак, а не ранее. Она не столько оказывается вопросом выбора, сколько рождается из растущей симпатии друг к другу. Но как же, спросите вы, по‐настоящему любить человека, которого вы сами не выбирали?

Чтобы поместить это в контекст и показать, что любовь по выбору – в значительной степени культурный продукт, достаточно вспомнить, что браки по любви, то есть по выбору индивида, точно так же высмеиваются людьми, которые выросли в культуре договорных браков. В одной новостной программе женщину из Индии рассмешила мысль о том, что молодые люди могут сами выбирать себе супругов, опираясь на “любовь”: “Физическое влечение? Это не так уж важно”, – сказала она[274]. В той же программе молодой человек из Индии пояснил: “Лучше моих родителей меня не знает никто. Они прекрасно понимают, что для меня лучше всего. Думаю, у нее дело обстоит так же”. Во многих сообществах по всему миру – в деревнях Афганистана, Пакистана, Ирана, Ирака и Китая, а также в некоторых еврейских общинах, строго соблюдающих все предписания Торы, – считается, что супругов должны выбирать родители или родственники. Брак воспринимается не только как союз двух людей, но и как объединение двух больших семей. Женихов и невест выбирают из сыновей и дочерей других знакомых семей либо из семей сходного этнического, религиозного и социально-экономического статуса.

Когда любовь возникает вне брака, она может быть пропитана грустью. В 1980‐е годы китайские респонденты, которые сортировали связанные с эмоциями слова на группы, считали любовь “грустной” и отправляли ее в семейство негативных, а не позитивных эмоций[275]. В стране сыновней почтительности любовь могла подорвать уважение и почтение, которые детям полагалось испытывать к родителям[276]. Это может быть одной из причин обесценивания романтической любви. Интересно, что в сравнении с американскими респондентами китайцы описывают любовь, используя более негативные характеристики, включая боль, грусть, самопожертвование и одиночество[277].

На лекциях о культурных различиях в эмоциях моим студентам часто кажется, что любовь должна быть более выраженной в коллективистских контекстах. Если в коллективистских контекстах между людьми налажены крепкие связи, то не потому ли это, что индивиды чувствуют большую любовь по отношению друг к другу? Разве взаимозависимость между людьми достигается не благодаря индивидам, которые постоянно ищут близости? Ответом на оба вопроса служит категорическое “нет”: оба предположения максимально далеки от правды. В поистине коллективных культурах отношения либо даются, либо выбираются при активном участии группы (последнее происходит при договорных браках). В этих культурах отношения строятся не столько вокруг обожания или влечения (любви), сколько вокруг нужд других людей (сопереживания / сострадания). “Правильные” эмоции во многих культурах связаны не с идеализацией и выбором, но с необходимостью и неизбежностью связей между людьми.

Возьмем японскую эмоцию амаэ. Как и любовь, она делает акцент на заботе и зависимости, но при этом сильно отличается от любви[278]. Прототип отношений амаэ – отношения матери и ребенка[279]. Как мы узнали из третьей главы, японские матери принимают незрелость своих малышей и детсадовцев и потакают им. Они не пресекают их капризы, а проявляют сопереживание и понимание. В случае с дошкольницами Нао и Маки Нао схватилась за ногу матери и, сделав это, повела себя слишком по‐детски для своего возраста. Она не взяла на себя контроль над ситуацией и ждала, пока кто‐нибудь вмешается в происходящее. Маки проявила по отношению к ней заботу и тем самым приняла отношения амаэ. Она подошла к Нао и уговорила ее вместе поиграть. Таким образом, Маки приняла неподобающее поведение Нао и предложила Нао то, что ей было нужно. Проявление амаэ не только предопределило возникновение взаимозависимых отношений между девочками, но и – что особенно важно – сформировало их[280]. Следовательно, амаэ – как центральная эмоция в близких отношениях в Японии – приводит к взаимозависимости, а не к взаимному восхищению, влечению и томлению. Амаэ, несомненно, возникает не только в детстве. Человек дает своим близким друзьям и романтическим партнерам то, что им необходимо, даже – или особенно – если их требования не обоснованы. Эмоция амаэ основана скорее на нуждах и потакании, чем на идеализации или возвышении партнера.

В своей книге “Неестественные эмоции” антрополог Кэтрин Лутц описывает центральную эмоцию близости и зависимости у народа ифалик – фаго[281]. Один из переводов этого слова – “любовь”. Однако в отличие от американской любви, которая имеет общие характеристики с радостью, фаго ближе к грусти и состраданию. Фаго у ифалик считается “правильной” эмоцией. Это реакция зрелого человека на чужие страдания – готовность позаботиться о людях в беде. Как правило, фаго испытывают по отношению к тому, кто болен, умирает или не имеет семьи, но порой эта эмоция возникает в более приятном контексте, что становится очевидно из примера с Тамалекаром. Молодой человек с другого острова приплыл к нему в гости на лодке. Его визит был обоснован, поскольку они с Тамалекаром принадлежали к одному клану.

Они и остальные члены семьи Тамалекара весь вечер спокойно разговаривали, и […] мужчина говорил уважительно и вежливо. Гость отличился тем, что принес подарок – блок сигарет. Беседы затянулись дольше того времени, когда вся семья обычно укладывалась спать, и когда молодой человек на минуту отлучился […] Тамалекар сказал своей семье: “Мы его фаго, потому что он спокойный. Хотя нам и хочется спать, мы еще посидим и поговорим с ним”.

Позже Тамалекар подарил гостю одну из своих ценных вещей. Здесь эмоция фаго тоже проявилась в форме заботы, но спровоцировал ее возникновение мужчина, который своими спокойствием и добротой (а вовсе не своими нуждами) показал, что и сам не лишен сострадания. Ответом на его сострадание стали сострадание и забота – в этом случае акт фаго оказался более взаимным.

Если любовь – это стремление к радостной близости между самостоятельными индивидами, которые считают друг друга особенными, то фаго проявляется в заботе о человеке, связь с которым уже была установлена раньше или стала ощущаться острее. Как правило, фаго – это неизбежная реакция на нужды другого человека, а любовь – это стремление к близости с избранным человеком, который обладает особенными качествами и особенно привлекателен для того, кто испытывает любовь. Разумеется, любящие партнеры позаботятся друг о друге в случае нужды, а индивиды, испытывающие фаго, возможно, и подарят друг другу радость (как в тот вечер, когда молодой человек с другого острова навестил семью Тамалекара). И все же эти эмоции работают по‐разному: любовь приводит к возникновению взаимного восхищения, влечения или томления, а фаго – к заботе о ближнем, который оказался в беде. Каждая из эмоций “правильна”, поскольку помогает достичь главных социальных целей в соответствующей культуре.

Как вы помните, китайское слово “любовь” китайские респонденты отправили в группу негативных эмоций как одну из форм грусти. Одна из причин этого, вероятно, заключается в том, что китайская любовь развивается иначе: она включает в себя осведомленность о страданиях другого человека, грусть в моменты, когда ему приходится нелегко, и попытку удовлетворить его нужды, а не ограничивается наслаждением от установления связи с особенным человеком. Плохое всегда идет рука об руку с хорошим[282].

В культурах, где индивиды состоят в преданных и крепких взаимозависимых отношениях, любовь может играть не такую важную роль. Стоит учесть, что индивиды в этих культурах и так близки с окружающими, а потому любовь как эмоция, которая проводит различие между достойными и недостойными заботы, не столь полезна. Заботиться необходимо о людях, с которыми человек состоит во взаимозависимых отношениях. В этих культурах эмоции близости и заботы, такие как амаэ и фаго, нацелены скорее на удовлетворение нужд окружающих, чем на установление контакта с теми, кого человек считает достойным. Испытывая амаэ и фаго, люди не столько хорошо проводят время с приятными им людьми, сколько помогают окружающим и делают все, чтобы облегчить их страдания.

Другие эмоции в близких и зависимых отношениях

Вопреки интуитивным догадкам многих студентов (и коллег) индивиды из так называемых коллективистских культур также не ищут в отношениях большей близости[283]. Напротив, индивидам в тесно сплоченных взаимозависимых сетях важнее ограничить бремя этой взаимозависимости, чем обрести еще большую близость и любовь.

Возьмем пример из Ганы, где специалиста по культурной психологии Гленна Адамса поразили предостережения о друзьях, которые содержались в различных слоганах, стихах и историях[284]. В одном ганском стихотворении говорилось:

Опасайся друзей.

Среди них есть змеи в траве,

Среди них есть львы в овечьих шкурах,

Среди них есть завистники, которые прячутся за похвалами,

Среди них есть просто плохие люди.

Опасайся друзей[285].

На машины в Гане наклеивали наклейки с предостережениями вроде “Опасайся плохих друзей”. Когда интервьюеры расспрашивали о дружбе случайных ганских и американских прохожих, которых ловили в общественных местах (на рынках, в парках), ганские респонденты считали, что вполне нормально относиться к друзьям с осторожностью и даже с подозрением. Демонстрируя разительное отличие от американцев, ганцы называли человека, у которого много друзей, глупым или наивным.

Почему ганцы не пытались обрести как можно больше хороших друзей? Большинство ганцев (и абсолютное меньшинство американцев) считают, что дружба предполагает материальную и практическую поддержку. В условиях скудости ресурсов такое ожидание от дружбы может быть обременительным. Кроме того, в ганском контексте человеку нет нужды искать друзей, чтобы не оставаться в одиночестве, – он и без того всегда в компании. Наконец, никогда нельзя исключать возможность, что друзья воспользуются тобой или же окажется, что им вообще не стоит доверять.

Насколько ганские представления о дружбе отличались от американских? Для американцев наличие друзей было благом, и они сообщали о большем доверии к друзьям, чем ганцы. В полном соответствии с этим больше американцев, чем ганцев, заявляли, что у них много друзей, и большинство американских респондентов при этом утверждали, что у них друзей больше, чем у окружающих (об этом говорили лишь немногие ганцы). Кроме того, американцы описывали свои дружеские связи как более близкие, чем у ганцев. Дружба в американских контекстах в первую очередь предполагала эмоциональную поддержку и наличие общих интересов (друзья проводили вместе много времени) и характеризовалась доверием и уважением. Иметь друзей в американских контекстах было хорошо, а не иметь их – плохо. Американцы полагали, что человек без друзей одинок и печален. Ганцы же считали, что человек без друзей недостоин и неблагонадежен, но при этом не печален и не одинок. Если дружба в их представлении сводилась главным образом к материальной поддержке, то человек без друзей был жадным и эгоистичным.

Иными словами, индивидов из Ганы не столько заботил поиск компании (которая у них и так была), сколько пугала возможность, что их используют и что близкие им вредят. И снова нельзя сказать, что близкие отношения в таких контекстах ценятся меньше, но важно отметить, что “правильные” эмоции направляются скорее на уменьшение бремени в этих отношениях, чем на усиление взаимной поддержки, восхищения и общности.

Кроме того, близость можно ограничивать, чтобы не обременять другого человека, что хорошо показано в исследовании социальной поддержки. Мои коллеги, психологи Хиджон Ким, Дэвид Шерман и Шелли Тейлор, попытались ответить на вопрос о том, имеют ли и ищут ли индивиды из взаимозависимых культур больше социальной поддержки, то есть получаемого от окружающих подтверждения, что их “любят, о них заботятся, их уважают и ценят”, а также что их считают “частью сети коммуникации и взаимных обязательств”[286]. Как обнаружили исследователи, американские студенты азиатского и латиноамериканского происхождения сообщали, что в тяжелые моменты они нуждаются в меньшей, а не большей, чем белые американские студенты, социальной поддержке, поскольку не хотят обременять других своими проблемами[287]. Когда у них возникало желание обратиться за поддержкой к партнеру, они учитывали в первую очередь не свои, а его нужды. Когда им казалось, что партнер доступнее, они искали в нем большей поддержки. Так, американские романтические пары азиатского происхождения чаще делились своими проблемами с партнером, когда он пытался решить простую, а не сложную задачу[288]. Вывод: в культурных контекстах, отличных от WEIRD, где индивиды склонны ставить нужды отношений выше собственных, люди не всегда просят “любви” и ободрения. В нормальных обстоятельствах они не хотят обременять свои отношения.

В одном эксперименте белым американцам и американцам азиатского происхождения дали три минуты, чтобы каждый из них подготовил речь, в которой нужно было объяснить, почему он подходит на должность административного ассистента кафедры психологии. Затем всех участников попросили в течение пяти минут последовательно вычитать из числа 2083 по 13, в то время как исследователь их подгонял. После этого они выступили со своими речами. Вот это стресс, правда?

Посреди этой вызвавшей волнение процедуры – сразу после подготовки речи – некоторым участникам предложили написать письмо близкому человеку и попросить у него поддержки перед выступлением. Это помогло белым американцам – уровень их стресса снизился, – но вообще не успокоило американцев азиатского происхождения[289]. Были ли другие способы ограничить стресс для участников азиатского происхождения? Да, были, но они не подразумевали ни стремления к близости, ни обращения за поддержкой. Их стресс снижался, когда они думали о “близкой им группе” и писали “о важных для них особенностях этой группы”. В контекстах, привычных американцам азиатского происхождения, люди не ищут активной поддержки у окружающих, но при этом в тяжелые моменты греют себя мыслью о принадлежности к некоторой группе.

О чем мы узнаем из этого и других подобных исследований? Любовь – изобретение обществ, выстроенных на фундаменте из независимых индивидов, но в обществах, которые опираются на постоянные непререкаемые связи между людьми, необходимость в ней не столь велика. Неудивительно, что любовь сегодня играет ведущую роль в воспитании детей: в культурах WEIRD, где мы готовим детей к независимости, каждого ребенка нужно заверять, что мы, родители, всегда рядом, потому что он – особенный. Хотя нам и кажется, что любовь совершенно необходима для здорового развития, она не всегда была “правильной” эмоцией в отношениях между родителями и детьми[290].

“Я люблю тебя” – относительно современное изобретение[291], но человеческие отношения появились гораздо раньше. Ни один человек не живет сам по себе: мы все нуждаемся в социальных связях и ценим их. Но “правильные” эмоции – эмоции, которые регулируют отношения в соответствии с нуждами социального контекста, – разнятся. Любовь правильна в индивидуалистской культуре, где независимые индивиды стремятся установить социальные связи. Амаэ и фаго могут быть правильны в коллективистских культурах, где партнеры по отношениям стараются удовлетворить нужды друг друга. В культурах, где между людьми изначально существуют крепкие связи, индивиды больше озабочены тем, чтобы облегчить свое бремя и не обременять других. Нельзя утверждать, что в этих культурах не возникает никакой любви, но любовь в них не считается “правильной” в том смысле, в каком ее считают “правильной” культуры WEIRD.

Существует множество типов “любви”, и каждый из них приводит к формированию социальных связей. Никто не перепутает романтическую любовь с родительской (а если и перепутает, мы категорически это осудим). Но в коллективистских культурах это проявляется еще ярче: эмоции близости делают множество других вещей, от помощи другому человеку в тяжелую минуту до внушения ему чувства собственной уникальности, от поддержания существующих связей до создания новых, от предоставления другому человеку материальных ресурсов до радости от совместно проведенного времени. И “правильными” в зависимости от контекста считаются разные эмоции.

Радость (счастье)

Если вы читаете эту книгу в США, вы, вероятно, цените радость[292]. Здоровье у радостных людей лучше, а успехов – больше. Кроме того, их многие любят. Описывая социальную жизнь белых американцев, принадлежащих к среднему классу, лингвист Анна Вержбицка перечисляет “важные нормы взаимодействий, где сильный акцент ставится на симпатии и одобрении, [поскольку человек должен] казаться дружелюбным и веселым…”[293]. В американском контексте радость имеет повсеместный характер и считается “правильной”. Вероятно, причина этого в том, что радость поддерживает три столпа современной американской жизни: успех, контроль над ситуацией и наличие выбора.

В одном исследовании мои коллеги Юкико Утида и Синобу Китаяма попросили американских и японских студентов перечислить “характеристики” радости[294]. Почти все характеристики, названные американскими студентами, были положительными. Важно отметить, что американские студенты связывали положительные характеристики радости (например, веселое настроение, улыбку) с личными достижениями (например, с уверенностью в себе, получением желаемого). К таким же выводам пришли и мы с Китаямой и Маюми Карасавой: американские студенты – преимущественно белые – называли себя радостными, когда испытывали “гордость”, чувствовали себя “на седьмом небе”, ощущали свое “превосходство” и были “уверены в себе”[295]. В исследовании психолога Фила Шейвера и его коллег американские студенты, которые описывали моменты радости из прошлого – либо свои, либо чужие, – также отмечали, что чувствовали себя хорошо, когда были успешны[296]. Следовательно, в США непременный атрибут радости – уверенность в себе и удовлетворенность своими достижениями[297].

Описывая моменты радости, американские студенты называют эту эмоцию открытой, энергичной и контактной[298]. Они отмечают, что радостные люди проявляют вежливость и дружелюбие, обнимают других людей, делают добрые дела для окружающих, сообщают миру о своем хорошем настроении и делятся им. Кроме того, радость описывается как энергичная, активная и бодрая – иногда она даже становится “чрезмерной” и так и рвется наружу. Радостные люди улыбаются, смеются, увлеченно разговаривают. В соответствии с наиболее распространенными психологическими критериями “радость” – активная и контактная эмоция. Ее также называют “энтузиазмом”, “интересом”, “целеустремленностью”, “возбуждением” и “воодушевлением”[299].

Энергичная, активная и бодрая радость служит человеку особенно хорошо, когда он хочет, чтобы ситуация обернулась в его пользу[300]. В одном экспериментальном исследовании психолог Жанна Цай обнаружила, что индивиды, которым сообщали, что в интерактивной задаче они будут играть роль “ведущих”, намеренно входили в состояние радостного возбуждения. Это наблюдалось у “ведущих” из совершенно разных культур[301]. Цай утверждает, что белые американцы предпочитают энергичную радость, поскольку в их культуре индивидам открывается множество возможностей воздействовать на окружающую среду и осуществлять контроль над обстоятельствами.

Такой тип радости внушается американцам с раннего детства. Американские матери раззадоривают своих малышей, перекладывая их, играя и разговаривая с ними, и тем самым закладывают в них семена бодрой радости[302]. Американских родителей активно подталкивают развлекать своих детей, чтобы это тоже вызывало возбужденную радость. Дети должны веселиться (высокая активация), а не скучать (низкая активация). Их занимают и развлекают многочисленными игрушками, различными внеклассными занятиями, поездками в парки развлечений и другими вещами.

Во взрослом возрасте американцы тоже стремятся к такой энергичной радости. В одном из своих исследований Цай обнаружила, что в отпуске белые американцы хотят “открывать новое и заниматься интересными вещами”, а не сидеть там, где можно полностью расслабиться[303]. Они также отдают предпочтение кофе, а не чаю с ромашкой. Наконец, американцы, употребляющие запрещенные вещества, предпочитают стимуляторы (например, кокаин и амфетамины) наркотикам (героину). По сути, эти предпочтения помогают им поддерживать возбужденную (то есть открытую, активную, энергичную и контактную) радость, которая позволяет брать ситуацию под контроль.

Помимо прочего важность радости обусловлена и тем, что радость поддерживает возможность выбора – третий столп американской культуры[304]. Но радость сопутствовала возможности выбирать не всегда. Психолог Сигэ Оиси и его коллеги изучили, как менялось значение слова “радость” в обращениях “О положении страны” к Конгрессу и книгах, изданных начиная с 1800 года, и обнаружили, что к индивидам, а не к нации его начали применять относительно недавно[305]. Слово “радость” стало описывать удовлетворение желания и самовыражения примерно тогда же, когда начала развиваться культура потребления, то есть в 1920‐х годах. Именно тогда на рекламных плакатах появились улыбающиеся люди, которые обещали, что продукт доставит человеку удовольствие. Радость стала компасом для выбора: ты – то, что ты выбираешь.

Рис. 5.1. Радость как стандарт хорошего выбора. Рекламный плакат 1949 года (изображение предоставлено Candy Hoover Group, SRL)

В одном исследовании белые американские студенты чаще выбирали поиграть в баскетбол, а не в дартс, когда вспоминали, что состоявшаяся пару недель назад игра в баскетбол прошла хорошо и принесла им радость[306]. “Делай то, что приносит радость”. Этот совет показывает, какие варианты открыты одному из сегментов современного общества, но был бы неуместным (и бесполезным) в тот период, когда дети, как правило, продолжали семейное дело или не имели другого выбора, кроме как пойти работать на ближайший завод или устроиться на службу в ближайший богатый дом.

Радость так тесно переплетена со столпами “американской мечты” – успехом, контролем и выбором, – что считается “правильной” эмоцией. Она показывает, какова самооценка индивида, и отражает желательный статус-кво. Радость отмечает индивидуальную инициативу и служит ориентиром для людей. Но какой бы естественной ни казалась такая версия радости большинству читателей этой книги, современная радость существовала не всегда и – как ни странно – существует не всюду. Во многих местах радость не входит в число желанных эмоций, а кое‐где и вовсе считается “неправильной”.

Кто не захочет радоваться?

Китайский философ и даосист Робин Ван учила двух своих родившихся в Америке дочерей следовать довольно простым “правилам мамаши Ван”: правильно питаться, каждый день заниматься спортом, всегда высыпаться и хорошо учиться в школе. Одна из дочерей спросила ее: “А радоваться?” Ван ответила: “Нет. Радоваться не важно”.

В даосистской традиции радость не считается конечной целью. Если бы конечная цель вообще существовала, она была бы достаточно гибкой, чтобы подстраиваться под происходящее. Жизнь постоянно меняется, и может оказаться, что у радостных событий есть и темная сторона или печальные последствия. В одном традиционном китайском тексте сказано: “Радость сторонится печали, печаль же кроется в радости”[307].

Представления наших предков в США, возможно, были ближе к даосистской позиции, чем к нашей. В словаре Уэбстера 1850 года говорится, что “абсолютное счастье, или наслаждение, не омраченное болью, в этой жизни недостижимо”[308]. В том же словаре отмечается, что счастье оттеняется несчастьем: “Счастье познается в сравнении. Человеку, страдающему от боли, избавление от этой боли приносит счастье”. Столетие спустя (в 1961 году) определение “счастья” было дополнено так: “…состояние благополучия, которое характеризуется относительным постоянством… и естественным желанием его продолжения”. Определяющим для счастья стало чисто позитивное состояние.

Во многих культурах, однако, модель ближе к определению Ван и даосистов: счастье и несчастье тесно связаны друг с другом. Моя подруга психолог Маюми Карасава рассказала мне, что в детстве родители и учителя говорили, чтобы она не показывала радость, получив хорошую оценку, потому что это могло повредить ее отношениям с одноклассниками. Радость – особенно гордая и восторженная, которая широко распространена среди белых американцев, – не соответствует стоящей перед японцами цели поддерживать хорошие отношения и считается вредной. В описанном выше исследовании японские психологи Юкико Утида и Синобу Китаяма сравнили американские и японские представления о радости и обнаружили, что, в отличие от американских студентов, которые считали радость исключительно положительной эмоцией, японские студенты регулярно перечисляли и ее негативные характеристики[309]. Радость была “ускользающей”, потому что никогда не задерживалась с человеком надолго, не позволяла себя поймать и вводила его в заблуждение (отвлекала от реальности). Радость была “социально подрывной”, поскольку делала людей невнимательными к своей среде и своим обязательствам, а также могла вызывать у окружающих зависть и ревность.

Негативные межличностные последствия делают радость нежеланной эмоцией не только в Японии. Помню, мама говорила мне, что я должна вести себя нормально, ведь это, если верить ей, “уже безумие”. Очевидно, Амстердам 1960‐х годов не ценил восторженную радость. Мое воспитание сказалось на том, как я испытываю радость во взрослой жизни. Когда бейсбольная команда моего сына Оливера играла хорошо (или когда команда соперников совершала ошибки в “нашу” пользу), другие матери у кромки поля выражали чистую и сильную радость. Они ликовали и торжествовали, нисколько не сдерживаясь. Я тоже радовалась, когда игра шла хорошо, но никогда не стала бы так ликовать. Более того, я переживала, как бы мне не обидеть шести- и семилетних мальчишек из другой команды, ведь они тоже выкладывались на все сто. Моя радость была не такой безмятежной, и поэтому я не спешила ликовать. Этот пример показывает, что нам не нужно даже погружаться в “экзотические” культуры, чтобы увидеть, что к радости можно относиться иначе – и испытывать ее по‐другому.

Если же экзотичным кажется и Амстердам, можно обратиться к сделанному Барбарой Эренрейх описанию американских поселенцев, в котором показывается, что к радости люди стремились не всегда и не везде. Современной американской культуре счастья предшествовало не что иное, как культура несчастья:

Кальвинизм, который белые поселенцы привезли с собой в Новую Англию, можно описать как систему социально насаждаемой депрессии. Его Бог был “совершенно необузданной”… всемогущей сущностью, которая “являла ненависть к своим творениям, а не любовь к ним…”. Задача живых состояла в том, чтобы постоянно изучать “ненавистные мерзости, лежащие в его лоне”, и стремиться искоренить грешные мысли, которые были прямой дорогой к вечным мукам. Кальвинизм предлагал лишь одно избавление от этого тревожного самокопания, и им была другая форма труда – очищение, озеленение, рукоделие, строительство ферм и основание предприятий. Все, что не относилось к труду промышленного или духовного сорта – безделье, праздность, – было постыдным грехом[310].

В те годы нас на свете еще не было, поэтому оценить, насколько счастливы были американские поселенцы, у нас не получится, однако мы нашли способ сравнить повседневный уровень счастья в современных культурах выходцев из Восточной Азии и белых американцев. Для этого психологи применили метод выборочного исследования опыта и несколько раз в день просили людей оценить свое эмоциональное состояние. В результате было обнаружено, что японские студенты и американские студенты азиатского происхождения стабильно сообщали о более низком уровне счастья (и более высоком уровне несчастья), чем белые американцы[311]. Они испытывали радость реже, а когда это случалось, она бывала менее интенсивной. Очевидно, ценность радости в культуре оказывает влияние на распространенность этой эмоции в повседневной жизни.

Но даже если радость не везде ценится в одинаковой мере, разве она не служит для людей универсальным мотиватором? Нет. Если в культурах WEIRD радость оказывает влияние на действия и стимулирует их, то в большинстве мировых культур люди ведут себя в соответствии с отведенными им общественными ролями, а также с решениями и желаниями окружающих, а не просто стремятся к обретению личного счастья[312].

В психологических экспериментах японцы и американцы азиатского происхождения демонстрировали более высокий уровень мотивации для работы над задачей, когда сначала не справлялись с ней, чем когда сразу справлялись с ней успешно. В отличие от белых американцев, которым становилось интересно складывать пазлы и играть в спортивные игры, когда они обнаруживали, что у них хорошо это получается, участники из Восточной Азии приходили к выводу, что им нужно улучшить свои навыки, если изначально они справлялись с задачей плохо. Восточноазиатским участникам не нравилось выполнять эти задачи – они не ожидали, что работа над ними принесет им радость, – и все же они находили на них время[313]. Они не гнались за счастьем. Подобно даосисту Робин Ван, участвовавшие в экспериментах студенты из Восточной Азии ценили усердную работу и хорошие результаты, но при этом не придавали особого значения радости.

Вероятно, в восточноазиатских контекстах индивиды просто не считают, что радость помогает им при выполнении стоящих перед ними задач, в то время как белые американцы уверены в обратном. Зная, что впереди их ждет задача, требующая напряжения ума, белые американские студенты смаковали радость, испытанную при выполнении несвязанной предыдущей задачи, а студенты из Восточной Азии (как в Азии, так и в США) были гораздо меньше к этому склонны[314]. Для них радость не была ни целью, ни средством для успешного выполнения задачи. У них не возникало необходимости ее культивировать.

Получается, что радость в американском стиле не так универсально желанна, как полагают некоторые. Многие культуры, далекие (и не очень) от американской во времени и пространстве, ценят ее гораздо меньше. Но если эта эмоция ценится в разных культурах по‐разному, может ли она вообще не существовать? Даже если эмоция счастья возникает реже или появляется лишь вместе с несчастьем или беспокойством, даже если ее проявление сдерживается, разве “сама эмоция” не остается такой же? Приятные чувства существовали везде и всегда, но американское счастье – это современное и локальное изобретение, равно как любовь и гнев. Уникальный тип радости, характерный для культур WEIRD – и особенно для белых американцев, принадлежащих к среднему классу, – привязан к текущей эпохе. Чувствовать себя хорошо можно по‐разному в зависимости от роли соответствующего чувства в отношениях. Радость, несомненно, не всегда энергична и контактна и вовсе не обязательно привязана к успеху и самооценке.

Другие способы чувствовать себя хорошо: спокойствие

В древнем даосском сказании говорится о том, как легендарный Дайгу прекратил наводнение. Дайгу не пытался остановить воду и не пытался построить дамбы, как сделали мои голландские предки. Вместо этого он положился на природную силу воды и перенаправил ее, прорыв новые каналы. Он “подстроился под поток” воды.

Психолог Жанна Цай обнаружила, что во многих восточноазиатских контекстах ценятся эмоции спокойствия и связанности. Китайцы из Гонконга и даже американцы китайского происхождения сообщали, что “в идеале” хотели бы чувствовать спокойствие, расслабленность, невозмутимость и безмятежность, а не восторженную радость, и их предпочитаемые чувства были связаны с реальными[315]. Откуда мы знаем, что такая спокойная радость связана с “подстройкой под поток”? В том же экспериментальном исследовании, где одних участников сделали “ведущими”, Цай назначила других участников “ведомыми”. Ведущий определял порядок двенадцати танграмов (карт с различными геометрическими фигурами), а ведомый раскладывал свои карты в том же порядке. Задачей ведомого было точно выполнять инструкции ведущего, стараясь “понять ход мысли лидера”[316]. Ведомые во всех культурах предпочитали ощущать спокойствие и связанность, а не испытывать энергичные эмоции. Вероятно, эмоции спокойствия и связанности помогали им ориентироваться на ведущего и подстраиваться под его поток.

Привычные для жителей Восточной Азии практики способствуют возникновению спокойной радости. Подобно камерунским матерям из третьей главы, японские и китайские матери успокаивают своих детей, укачивая и убаюкивая их, постоянно обеспечивая им контакт со своим телом и напевая ласковые мелодии[317]. В самых продаваемых тайваньских детских книгах (для детей от четырех до восьми лет) спокойной улыбкой улыбается гораздо больше героев, а восторженной улыбкой – гораздо меньше героев, чем в самых продаваемых детских книгах в США (для того же возраста). Кроме того, в тайваньских детских книгах описывается меньше будоражащих занятий, чем в американских[318]. В восточноазиатских контекстах дети с малых лет отдают предпочтение спокойным, а не восторженным эмоциям. Когда тайваньских дошкольников спросили, какая улыбка радостнее – спокойная или восторженная, – они указали на спокойную.

“Спокойную радость” ценят и взрослые[319]. Помню, однажды мы прекрасно поужинали с моей подругой Маюми Карасавой, после чего она закрыла глаза и будто погрузилась в дрему, то и дело приговаривая: “Как же хорошо!” Мне пришлось напомнить себе, что полная расслабленность – это приятное чувство, а вовсе не результат моей неспособности развлечь подругу оживленной беседой. Ее целью было достижение спокойной, даже сонной радости, а не энергичного радостного воодушевления.

На первых порах, когда Цай только приступила к своей исследовательской программе, на профессиональных конференциях ее часто спрашивали: “Стоит ли считать спокойствие и умиротворение настоящими эмоциями?” Как помните, ряд наиболее распространенных в психологии шкал эмоциональных состояний выделяет только восторженную радость[320]. Мои (бельгийские) магистранты тоже ошибочно принимали японскую склонность к “спокойствию” за желание “быть рациональным” и противопоставляли ее бельгийскому принятию эмоций[321]. Мои бельгийские студенты считали, что, снижая эмоциональный накал, человек поступает рационально, а не проявляет спокойствие. Возможно, культурный акцент на восторженной радости в принципе не позволяет психологам разглядеть важность спокойной радости (как эмоции), хотя она, вероятно, играет более значительную, чем кажется, роль даже в культурах WEIRD.

Сегодня психологи и исследователи здоровья усматривают связь между здоровьем и благополучием и культурно значимыми чувствами[322]. Вы, наверное, помните, что в Японии индикатором хорошего здоровья был прием ванны, а не радостное возбуждение. Спокойные действия в Японии считаются здоровыми, а энергичная радость для японцев не только менее желанна, но и менее здорова. Депрессия в представлении китайцев из Гонконга была недостатком спокойствия, в то время как для белых американцев, напротив, недостатком возбуждения[323]. Получается, что неблагополучие всегда было связано с недостатком той радости, которая ценилась в соответствующей культуре.

Рис. 5.2. “Восторженная” и “спокойная” улыбки. К улыбкам применена система кодирования лицевых движений: AU6 = глаза прищурены; AU12 = уголки рта подняты; AU25+26 = губы разомкнуты (возможно, видны зубы), челюсть опущена. (Copyright © 2016, American Psychological Association)

Кроме того, есть убедительные доказательства, что в культурах, где ценится спокойствие, люди предпочитают других людей, демонстрирующих “спокойные чувства”. Цай и ее коллеги снова и снова обнаруживали, что индивиды относились с большей симпатией, доверием и расположением к тем, кто испытывал “правильные” эмоции, чем к тем, кто был их лишен. И снова выводы исследования говорят о том, что люди отдают предпочтение спокойной радости не только на словах. Хорошей иллюстрацией этому служат размещаемые на публичных ресурсах фотографии ведущих бизнесменов, университетских ректоров и политических лидеров – словом, людей, на которых возложена ответственность. В каждой из стран на этих портретах видны улыбки, вызывающие “правильный” позитивный аффект в соответствующей культуре[324]. Если культура отдает предпочтение спокойной радости, улыбки ее лидеров “спокойны” и закрыты; если же предпочтение отдается восторженной радости, их улыбки “восторженны” и открыты. Эти различия не объясняются ни размером ВВП на душу населения, ни уровнем демократии, ни показателями развития каждой из стран[325].

Помимо прочего команда Цай обнаружила, что корейские студенты, которые играли в компьютерную игру с аватаром (предположительно представляющим настоящего напарника), больше доверяли и давали больше денег аватару со спокойной улыбкой, чем аватару с восторженной улыбкой[326], в то время как в группе белых американских студентов все было наоборот. Любопытно, что степень доверия к аватару определялась по интенсивности его улыбки, а не по его гендерной или этнической принадлежности. В этих экспериментах использовались аватары, созданные компьютером. Они не моделировали естественные взаимодействия в полной мере, и все же именно благодаря их искусственности мы можем заключить, что неочевидные лицевые сигналы, по которым мы распознаем эмоции, играют важную роль, когда мы решаем, кому доверять и кому отдавать свои деньги. Корейские студенты предпочитали аватары со спокойными лицами.

Другие способы чувствовать себя хорошо: связанность

Когда я начала изучать эмоции латиноамериканцев в США и мексиканцев в Мексике, в исследованиях эмоций преобладали сравнения выходцев из Восточной Азии и Северной Америки. Если я тогда и думала, что абсолютно все коллективистские культуры похожи друг на друга – менее радостны, чем белые американцы, – мне был уготован огромный сюрприз. По данным опросов, самыми радостными в моих исследованиях были латиноамериканцы в США и мексиканцы в Мексике: они сообщали, что чувствуют больше радости, чем даже белые американцы[327]. В начале 2000‐х годов я вместе с несколькими одаренными магистрантами Университета Уэйк-Форест и моей коллегой Хильдой Фернандес‐де-Ортегой, которая сейчас преподает в Университете Америк в Пуэбле в Мексике, собрала данные о радости. В итоге они остались неопубликованными – отчасти потому, что тогда нам оказалось сложно в них разобраться. Какие выводы можно было сделать из того, что группы мексиканских иммигрантов первого поколения из Северной Каролины и мексиканских студентов в Мексике сообщали о высоком уровне радости? Неужели они ценили связанность меньше, чем японцы? Это казалось маловероятным.

Теперь я сказала бы, что радость играет важную роль в достижении связанности и семейственности (familísmo), которые принципиально важны в латиноамериканской культуре. Радость – это часть сильного чувства привязанности, верности, взаимности и солидарности, которое возникает у членов нуклеарной и расширенной семьи, и она имеет важное значение для поддержания приятных отношений, или симпатии, в латиноамериканской и мексиканской социальной жизни вообще[328]. Симпатия предполагает, что человек испытывает радость и позитивные чувства в позитивных ситуациях, и снимает акцент с негативных чувств и действий в негативных ситуациях. Человек симпатичен, когда он счастлив, вежлив и покладист, когда он избегает стресса и старается не выходить из себя. Следовательно, если в некоторых восточноазиатских контекстах радость может служить дорогой к связанности, то в латиноамериканских контекстах – как внутри, так и за пределами семьи – связанность и приносит людям радость.

Интервью с мексиканскими иммигрантами первого поколения в Северной Каролине тоже указывают на связанность радости. Мы просили американцев мексиканского происхождения, принадлежащих к рабочему классу (и мужчин, и женщин), описать ситуацию, в которой они испытали радость[329]. Многие из них описывали свою радость через связи. Домработница Кармен (26 лет), приехавшая в США за шесть лет до интервью, рассказала нам о вечеринке-сюрпризе, которую подруги устроили в честь ее дня рождения:

Я обрадовалась, мне захотелось плакать, потому что, как я уже говорила… со мной такого прежде не случалось… Мне хотелось разом обнять их всех. И правда, в тот момент я была так счастлива, что не хотела обнимать лишь одну из подруг, а хотела сразу заключить в объятия их всех. (Смеется.) Я плакала от радости.

Ресторанный работник Хуан (27 лет), который прожил в США восемь лет, был счастлив, что четыре года назад сумел помочь своей жене, когда она рожала их первенца:

Я был рядом, когда на свет появился мой сын, и это было очень важно, ведь моя жена переживала, потому что для нее это был первый ребенок. Я должен был быть рядом, чтобы все прошло хорошо… “Еще немного”, – говорил я тогда, но она отвечала: “Не могу…” Некоторые из моих друзей уже рассказывали мне, с чем мне предстоит столкнуться. Понимаете? В эти моменты я старался все делать правильно, сохранять спокойствие и поддерживать жену… и так все и случилось. Тогда ситуация была такова… что переводчиков не хватало… а язык был для нас чужим… Я сделал все, что было в моих силах… Я одновременно испытывал [разные] чувства, мне было плохо, но потом… пришла очень… большая радость. Тогда мне захотелось быть со своей семьей, быть с ними, и так я и поступил.

Хуан счастлив, потому что сумел поддержать свою жену: его радость заключается в связанности. Когда интервьюер латиноамериканского происхождения спросил у Хуана, повысила ли эта ситуация его самооценку, Хуан признался, что не понимает вопрос. Он все понял, лишь когда интервьюер подчеркнул его связь с женой:

Интервьюер: Повысилось ли ваше уважение к себе, поскольку вы были с женой в этот важный момент? Стали ли вы чувствовать себя более…

Хуан: Да, потому что, на мой взгляд, приятно понимать, что ты важен для других.

Даже радость по поводу собственных достижений связана с возможностью завоевать уважение окружающих. Когда человек в почете у других, он чувствует себя лучше, а его самооценка вместе с этим повышается. Однажды работница фермы Луиза (42 года), восемь лет прожившая в США, починила трактор, на котором засеивала поля:

Некоторые из мужчин не справились с этой задачей, поэтому поработать пришлось мне… Начальник похвалил меня и сказал, что было бы здорово, если бы у нас было больше таких людей, как я. Я рассказала мужу о его словах, и он тоже похвалил меня и сказал: “Узнаю свою старушку!” И мне стало хорошо.

В другом исследовании психолог Кришна Савани и его коллеги (в том числе и я) попросили мексиканских студентов (в Мексике) и белых американских студентов описать ситуации, в которых они “чувствовали себя хорошо”[330]. Мексиканские студенты описывали более связанную радость, используя такие слова, как “привязанность”, “благодарность” и “симпатия”. Это эмоции, которые создают позитивную связь между людьми. Например, один из мексиканских студентов рассказал:

Мой новорожденный племянник проснулся, открыл глаза и секунд пятнадцать смотрел прямо на меня. Я почувствовал привязанность и гармонию [между неравными].

Белые американские студенты перечислили не меньше ситуаций, в которых чувствовали себя хорошо, но о связанной радости они говорили реже. Вместо этого они описывали радость, сопряженную с самооценкой, и использовали в своих рассказах такие слова, как “гордость”, “превосходящий” и “уверенный”.

Мексиканские студенты не просто сообщали о большем количестве чувств, которые связывали их с окружающими, но и черпали силы в этих позитивных связях. В последующем исследовании Кришна Савани и его коллеги попросили мексиканских студентов в Мексике и белых американских студентов написать о моменте, когда они испытали хорошие чувства либо к другому человеку (связанную радость), либо к себе (радость от уверенности в себе). После этого они попросили студентов решать анаграммы. Мексиканские студенты были более мотивированы к решению анаграмм, после того как вспоминали о моменте, когда чувствовали связанную радость в отношении другого человека: им было важно добиваться успеха ради своей семьи[331]. Следовательно, латиноамериканцы и мексиканцы не только испытывают больше радости в контексте связанности, но и используют эту радость (в отличие от радости, сопряженной с высокой самооценкой и высокой активацией), чтобы мотивировать себя к достижению целей.

В латиноамериканских контекстах чувствовать себя хорошо – значит чувствовать связанность. Это радость, которую приносят действия, направленные на связь с другими людьми: желание быть в компании, желание обнимать близких. В их случае самооценка не играет значимой роли в “правильной” радости. Они считают “правильной” и мотивирующей радость, которая приходит через связанность с окружающими.

Хорошие чувства существуют всегда и везде, но радость – нет. Радость в американском стиле – современная и локальная эмоция. Радостные люди могут стремиться к контакту с другими людьми, но в первую очередь – в соответствии с идеалами белых американцев из среднего класса – они сияют и выделяются на общем фоне. Во многих восточноазиатских контекстах чувствовать себя хорошо – значит быть спокойным, поскольку спокойная радость оптимально готовит человека к подстройке под социальные и ситуативные требования. Неудивительно, что здоровыми в таких контекстах считаются спокойные занятия. Кроме того, в Восточной Азии человек выбирает занятия так, чтобы подготовиться к достижению спокойствия и избавлению от тревог[332]. Сиюминутное удовольствие он приносит в жертву длительному спокойствию.

Разные виды любви и радости

Любовь и радость делают нечто в отношениях человека с другими людьми. Любовь в американском стиле стремится к установлению связи с избранными людьми и превозносит их. Эта эмоция весьма востребована в культуре, которая делает акцент на автономии индивидов и добровольном характере отношений, но такая любовь не занимает центральное место (и даже не считается правильной) в культуре, где неотчуждаемые связи сопряжены с серьезными обязательствами. Радость, связанная с самооценкой, оказывается энергичной, мотивирующей и “правильной” в культурах, где индивиды сами инициируют свои шаги, выбирают образ действий и несут ответственность за исход своей жизни. Она менее значима – или даже “неправильна” – в культурах, где индивиды должны выполнять обязательства, сопряженные с их ролью, или гибко приспосабливаться к условиям среды. В таких культурах более важными считаются спокойствие, уравновешенность, гибкость и готовность к подстройке (или же чувство связанности).

Но разве на глубинном уровне любовь и радость не универсальны? Возможно ли, что люди во всем мире испытывают любовь и радость в американском стиле, но должны подавлять эти чувства в силу норм своей культуры? Разве пара, которая решает тайно пожениться в культуре, где приняты договорные браки, не доказывает, что естественна именно такая любовь, какую знаем мы?[333] И разве ребенок, который восторженно радуется, но получает за это нагоняй, не доказывает, что естественна именно наша радость, но культурные нормы предписывают людям подавлять свои эмоции?[334]

Нет.

Если рассматривать эмоции как часть отношений – если рассматривать их как эпизоды, которые развиваются в тандеме с эмоциями других людей, – то романтическая любовь сильно различается в зависимости от того, считается ли она “правильной”, “неправильной” или “малозначительной” в конкретной культуре. Подобным образом веселый и активный ребенок, которого раззадоривают и хвалят, в конце концов столкнется с совершенно другим эмоциональным эпизодом, чем восторженно-радостный ребенок, на которого посматривают неодобрительно. Нам пора отказаться от модели культуры как чего‐то, что существует во внешнем по отношению к нам мире и вводит нормы, в соответствии с которыми мы должны испытывать свои естественные эмоции. Нам следует проанализировать, как мы постоянно вводим культуру в свои повседневные взаимодействия и как эти взаимодействия поддерживают нашу эмоциональную жизнь.

Что касается позитивной психологии, надо признать, что мы просто не можем допускать, будто нам известно, какие эмоции формируют благополучие в других культурах. Благополучие в Гане, возможно, достигается путем ограничения любви и выстраивания границ. Благополучию в Японии на пользу идет скорее самосовершенствование, чем радость. У народа ифалик благополучие приходит через фаго, а не через любовь. Эмоции, которые способствуют благополучию, различаются от культуры к культуре (и от позиции к позиции) в зависимости от целей, стоящих перед отношениями. И даже если некоторая форма любви и некоторая форма радости входят в образ благополучия в ряде или в большинстве культур, модальностные типы любви и радости развиваются совершенно по‐разному. Вероятно, лучше говорить, что существуют разные типы любви и радости, а не любовь и радость в единственном числе.

Глава 6

Как влияет слово?

Когда родители из народа бара на Мадагаскаре говорят своим детям проявлять тахотси или называют поведение ребенка тахотси, они знакомят детей с культурной целью соблюдать покорность в иерархии. Когда мать из народа ифалик призывает своего маленького сына проявить фаго, она знакомит его с эмоцией, которая определяется заботой о другом человеке: она намекает, что, проявляя фаго, ребенок не станет бросаться кусочками кораллов в своего двухгодовалого кузена. Подобным образом, когда американские родители европейского происхождения и немецкие родители говорят, что сами испытывают гнев, или распознают гнев в поведении своих детей, они знакомят детей с концепциями вины, справедливости и личной ответственности, а также с культурной целью отстаивать свои автономные права. Как только японские дети проявляют некоторую зрелость, родители учат их омоияри (что примерно соответствует эмпатии): они начинают выделять либо стимулировать омоияри в повседневной жизни.

Ребенок, узнающий эмоциональное слово, не столько начинает распознавать свои глубинные психические состояния, к которым у его воспитателя в любом случае нет доступа[335], сколько связывает культурное понятие – тахотси, гнев – с разворачивающимся эмоциональном эпизодом. Родители постоянно знакомят своих детей с эмоциональными словами, чтобы объяснять им, что происходит. Особенно на втором году жизни ребенка, когда он начинает сам использовать эмоциональные понятия, родители очень часто вставляют в свою речь эмоциональные слова[336]. Одно исследование показало, что, взаимодействуя со своими двухгодовалыми сыновьями, матери из японских городов используют эмоциональные слова по одному-два раза в минуту[337]. Чем больше эмоциональных слов употребляют воспитатели, тем больше слов узнают их дети[338].

Родители указывают, когда ребенок злится, предупреждают его, что он злится или разозлится с минуты на минуту, и отмечают, когда персонаж из книги, которую они читают ребенку, кажется разгневанным. Представьте эмоциональное понятие вроде гнева как контейнер для эмоциональных эпизодов конкретного типа. Как только этот контейнер встает на место, родители и другие люди начинают указывать ребенку на различные проявления гнева. В конце концов ребенок понимает, как самостоятельно распознавать гнев. После этого все соответствующие проявления складываются в контейнер со всеми эпизодами “гнева”. С каждым новым опытом – с каждым новым эпизодом “гнева”, с которым сталкивается ребенок, – конкретное эмоциональное понятие получает обновление. В конце концов контейнер гнева наполняется всеми эпизодами, с которыми человек сталкивается в процессе жизни. Это значит, что категория гнева не гомогенна даже внутри одной культуры и внутри одного индивида. Она не относится к одному состоянию. Скорее она состоит из множества разных эпизодов: “гнев”, когда мама вызвала ребенка на шутливый поединок и ребенок проиграл; “гнев”, когда друг забрал у ребенка игрушку и ему пришлось толкнуть его, чтобы получить ее назад; “гнев”, когда мама отругала ребенка за проявленное неуважение. “Гнев” становится контейнером множества эпизодов, которые в вашей культуре считаются проявлениями гнева[339].

Описывая этот процесс усвоения понятий[340], психолог Лиза Фельдман Барретт указывает, что эмоциональные понятия выстраивают связи между разными эмоциональными эпизодами, которые на первый взгляд кажутся непохожими друг на друга[341]. Используя слово “малу” (которое примерно переводится как “стыд”), родители минангкабау устанавливают связь между эпизодами “стеснение при приближении незнакомца”, “сожаление после того, как не послушался матери” и “публичное осмеяние из‐за неподобающего поведения”, хотя эти эпизоды и могут казаться разными, выглядеть по‐разному, иметь различные предпосылки и предполагать различные сценарии поведения. Распознавая их как малу, ребенок учится связывать между собой большой диапазон ситуаций, которые требуют почтительного поведения[342]. Подобным образом американские родители учат своих детей, что эпизоды “радость, что похвалили, когда повернул книгу верной стороной вверх”, “радость победы в игре” и “гордость за хорошую успеваемость” входят в одну категорию “гордости” (в обиходе называемую “довольством собой”), хотя эти эпизоды “гордости” возникают в разных ситуациях, требуют разных действий и, вероятно, сопряжены с несколько разными “чувствами”. Обучая своих детей эмоциональным понятиям, родители присваивают этим эпизодам разделяемые в рамках одной культуры смыслы и цели. Называя какой‐либо эпизод проявлением малу, родители подразумевают, что требуется покорность; отмечая, что ребенок должен “быть довольным собой”, они указывают, что первостепенное значение имеют индивидуальное наслаждение и владение ситуацией. Узнавая, какие эмоции они испытывают, дети производят сонастройку со смыслами и целями своих родителей (и своей культуры).

Но это не все: как представитель своей культуры, вы имеете фору. На ранних этапах жизни, когда вы только начинаете узнавать эмоциональные слова своего языка, эти слова оказываются частично наполненными контейнерами. Каждому ребенку не приходится с помощью родителей с нуля собирать все проявления “гнева” и “малу”. Эмоциональные слова привязаны к эмоциональным эпизодам, хранящимся в коллективной памяти вашей культуры, а также к коллективным представлениям о соответствующих эмоциях. Вы усваиваете их, разговаривая с другими людьми, внимая коллективной мудрости об этих эмоциях и наблюдая, как они используются в общественной жизни. Именно это коллективное знание поддерживает ваш личный опыт[343].

Эмоциональные слова

Эмоциональные понятия вашего языка структурируют ваш опыт. Они служат инструментами, которые ваши родители используют, чтобы помочь вам понять, что происходит вокруг, а также научиться распознавать ваши собственные реакции[344]. Они также инициируют соответствующие действия. Что, если в разных языках эмоциональные понятия различаются? И насколько они различаются, исходя из наших знаний?

Прежде всего стоит отметить, что не каждый язык имеет слово для обозначения эмоции как таковой. Эта категория – в известном нам виде – появилась недавно, причем лишь на определенной территории[345]. И это проблема, поскольку нам сложно даже понять, какие понятия сравнивать в разных культурах. В одних языках эмоции группируются с другими ощущениями, например с усталостью и болью, в других – с моделями поведения. Турецкие респонденты моего исследования с перечислением слов пользовались языком из второй группы, поскольку называли эмоциями такие действия, как плач, смех, помощь и крик. Химба из исследования Марии Гендрон – еще одно сообщество, где действия включаются в категорию эмоций: они рассматривали общность эмоциональных лиц с точки зрения действий (а не психических состояний) – “все смеются”. Решая, какие эмоции различаются в разных культурах, важно понимать, что не существует универсального способа отграничить сферу эмоций[346]. И это дополнительно осложняет сравнение эмоционального опыта в разных культурах.

Даже не учитывая того, как сложно определить, что именно считать эмоциональным понятием, сразу понятно, что не все английские слова имеют перевод на другие языки. В некоторых языках – например, в языке чевонг в Малайзии – насчитывается всего семь эмоциональных слов, в то время как в других языках их тысячи (в английском их более двух тысяч)[347]. Из этого, несомненно, следует, что языки организуют эту сферу совершенно по‐разному и по‐разному распределяют слова по разному количеству категорий[348].

Можно ли найти хороший перевод для большинства значимых категорий эмоций? Многие языки не проводят различий, которые кажутся очевидными для английского, – например, различий между гневом, грустью, любовью и стыдом. Некоторые из наиболее важных эмоциональных понятий (которые мы выделяем в английском) в других языках обозначаются одним словом: так, носители языка луганда, на котором говорят в Уганде, называют одним словом “окусунгувала” и “гнев”, и “грусть”[349]. Переводчики, которые были носителями луганда, сталкивались с трудностями, когда пытались провести различие между гневом и грустью в английском. Подобные амальгамы гнева и грусти находятся и в других языках. Представители турецкого меньшинства, которые участвовали в моем исследовании в Нидерландах, называли словом “кизмак”[350] тот гнев, который пронизывает грусть и который, как правило, возникает в близких отношениях, где не оправдываются большие надежды. Эмоция кизмак не сопровождается агрессией, а проявляется в пренебрежении человеком и попытках избежать общения с ним.

Ниасы в Индонезии не проводят четкого различия между гневом и завистью. Выражением “афёкхо дёдё” (в буквальном переводе – “с болью в сердце”), которое у ниасов является важнейшим эмоциональным понятием, обозначается целый диапазон эмоций, включая обиду, злобу, недовольство, зависть, злорадство и враждебность[351]. Им также обозначаются и “проявления злобы, и само чувство”. Подобным образом размыта граница между грустью, любовью и сочувствием. Слово, которым обозначается центральная эмоция для народа ифалик, – “фаго” – обычно переводится как “любовь”, но понятие фаго включает в себя и некоторые черты грусти и сострадания[352]. В самоанском языке слово для обозначения любви – “алофа” – также значит участливость, жалость и симпатию[353]. Мои турецкие респонденты называли словом “узюнтю” не только свои невзгоды, но и невзгоды близких людей. В связи с этим к грусти в их представлении добавлялись элементы сочувствия, а эмоция узюнтю подталкивала людей поддерживать близких и проявлять к ним доброту, а не только плакать, опускать в отчаянии руки и надеяться на помощь. Мои информанты сообщили мне, что в Турции эта эмоция ценится, и это вполне логично, если учесть ее социальную составляющую.

Многие языки объединяют стыд и смущение. Японским словом “хадзи” обозначаются и стыд, и смущение, и четкого различия между ними при этом не проводится. Упоминавшиеся ранее бедуины называют словом “хашам” еще больший диапазон чувств: стыд, смущение, застенчивость, а также скромность и благопристойность[354]. У народа илонгот на Филиппинах словом “бетанг” обозначаются стыд, робость, смущение, благоговение, покорность и уважение[355].

Не все языки содержат слова для обозначения тех эмоциональных понятий, которые считаются важными в английском. Недавно в журнале Science вышла статья, в которой были проанализированы эмоциональные лексиконы почти 2500 языков, сгруппированных в шесть крупных языковых семей[356]. Ее авторы, психологи Кристен Линдквист, Джошуа Джексон и их коллеги, сосредоточились на двадцати четырех английских понятиях, включая “гнев”, “любовь”, “радостный”, “гордый” и “скорбь”. Минимальным требованием для кросс-культурного сходства эмоциональных понятий было наличие во всех языках (100 %) слов, один к одному соответствующих различным эмоциональным понятиям, четко выделяемым в английском языке. Достаточно близко к 100 % подошло лишь одно понятие – “хороший” (“хорошее настроение”): почти во всех языках для него нашлось отдельное слово. Процент языков, имеющих отдельные слова, соответствующие другим английским понятиям, оказался гораздо ниже: понятие “плохой” (“плохое настроение”) встречалось в 70 % языков, “любовь” – менее чем в трети, “радостный” и “страх” – примерно в 20 %, а “гнев” и “гордый” – менее чем в 15 %. Это важный вывод, подтверждаемый свидетельствами из практики. Лингвист и полиглот Анна Вержбицка отметила, что в ее родном польском языке нет слова, обозначающего отвращение[357]. Подобным образом у таитянцев, очевидно, нет слова для грусти. Переживая утрату, таитянцы не считали себя грустными, а использовали “множество других понятий, в более широком смысле описывающих физическое состояние беспокойства и подавленности”, которые также можно было применить для описания усталости и болезни[358].

Даже когда перевод английских эмоциональных слов существует, эмоциональные категории, к которым они относятся, в разных культурах оказываются разными. В той же статье в журнале Science показано, что, изучая иностранный язык, особенно если он относится к другой языковой семье, чем английский (индоевропейский), человек сталкивается с гораздо большими трудностями, когда пытается усвоить характерные для этого языка эмоциональные понятия, чем когда знакомится, скажем, со словами, обозначающими цвета[359]. Но различия между языками есть даже в области цветов. Например, известно ли вам, что в некоторых языках одним словом обозначаются красный и розовый? Или же что в некоторых языках не различаются зеленый и синий? Если вас удивляют различия в представлениях о цветах, то эмоциональные лексиконы различаются гораздо сильнее. Эмоциональные слова из разных языков не соответствуют друг другу в полной мере. Как показали прошлые главы, нельзя допускать, что вы понимаете эмоцию другой культуры, просто потому что ее название переведено на английский. В противном случае вы рискуете спроецировать на ситуацию англоязычную версию эмоции, вместо того чтобы понять местную эмоциональную категорию, обозначаемую этим словом.

В исследовании, опубликованном в журнале Science, рассматривались различные закономерности объединения эмоциональных понятий в разных языках. Возьмем пример, который я привела выше: понятия “грустный” и “сердитый” обозначаются одним словом “окусунгувала” в языке луганда, а понятия “смущение” и “стыд” – одним словом “хадзи” в японском. Объединению подвергались все эмоциональные понятия из списка, составленного учеными в начале исследования. Даже несмотря на то, что почти во всех языках было слово, соответствующее понятию “хороший”, в четверти случаев это же слово использовалось для описания других эмоциональных категорий из списка. Среди прочих с эмоциональной категорией “хороший” слово делят такие категории, как “радостный”, “хотеть”, “веселый”, “нравиться”, “любовь” и “надежда”. Сами ученые отмечают, что в одних языковых семьях “гнев” обозначается тем же словом, что и “зависть”, но в других – тем же словом, что и “ненависть”, “плохой” и “гордый”. Представьте, как сильно может отличаться гнев с примесью зависти от гнева с примесью гордости. Еще пример: в одних языках “жалость” обозначается тем же словом, что и “скорбь” и “сожаление”, но в других – тем же словом, что и “любовь”. И снова задумайтесь, как сильно может отличаться жалость с примесью сожаления от жалости с примесью сострадания. Стоит отметить, что ни одно эмоциональное понятие не имело подобных связей во всех без исключения языковых семьях. Следовательно, напрашивается вывод, что языки отражают различия в представлениях об эмоциях.

В масштабное исследование из журнала Science вошли лишь понятия, обозначающие “психические состояния, которые можно почувствовать (например, почувствовать себя хорошо, почувствовать скорбь, почувствовать гнев, почувствовать жалость)”, и “встречавшиеся ранее в литературе об эмоциях”[360]. Это значит, что такие понятия, как “плакать” и “смеяться”, которые считаются хорошими примерами эмоций лишь в некоторых языках, в исследовании не рассматривались. Понятие “плакать” не обозначает психическое состояние (люди редко говорят: “Я почувствовал, что хочу плакать”), поэтому оно не считается эмоцией в профессиональной литературе[361].

Кроме того, в исследование из журнала Science не попали такие культурно-специфичные эмоциональные понятия, как фаго (из языка ифалик), гезеллиг (из моего родного голландского) и амаэ (из японского). Их невозможно перевести на английский одним словом, но при этом они играют ведущую роль в культурах, из которых происходят. Как мы узнали ранее, испытывая фаго, человек чувствует, что хочет позаботиться о близком, который состоит с ним в тесных отношениях. Любопытно, что фаго объединяет в себе эмоциональные эпизоды, которые в английском языке не входят в одну категорию: любовь или сочувствие, возникающие, когда близкому человеку плохо, и грусть (уязвимость), ощущаемую в разлуке с этим близким.

Понятие “гезеллиг” тоже не перевести на английский одним словом. В нем сочетаются аспекты ситуации – камин, гостиная, горячие напитки, диван – и чувства близости к другим, защищенности и расслабленности. Получив психологическое образование, я бы, вероятно, не причислила гезеллиг к эмоциям, но мои голландские респонденты много лет назад включили его в список.

Последним примером культурно-специфичной эмоции служит амаэ. Это понятие обозначает “желание [человека] положиться на того, кто о нем позаботится, или принять эту заботу, а также желание оказаться в подчиненном положении, характерное для отношений между матерью и ребенком”: мать для ребенка – высшая инстанция, но вместе с тем и слуга[362]. В отношениях амаэ зависимый партнер полностью подчиняется заботливому, отказываясь от контроля над ситуацией, а заботливый партнер удовлетворяет потребности зависимого, не осуждая их. Оба партнера при этом проявляют эмпатию. Получая амаэ (то есть становясь зависимым партнером), человек в некотором смысле позволяет себе упасть с уверенностью, что другие его поймают, и заботливый партнер всегда ловит зависимого, который ему доверяет. Эмоциональное понятие “амаэ” настолько укоренено в японской культуре, что, когда японский психиатр Такэо Дои сказал одному из своих коллег, что это слово невозможно перевести на английский язык, коллега пораженно воскликнул: “Но как? Такое даже у щенков бывает!”[363]

Невключение в исследование важнейших эмоциональных слов других языков, возможно, привело к недооценке культурных различий в эмоциональных лексиконах. Как показывает пример с пораженным коллегой Дои, эти слова формируют фундамент эмоционального опыта других культур, однако они не попали в список, который анализировался в статье, опубликованной в журнале Science, поскольку не входят в круг интересов исследователей эмоций, принадлежащих к культурам WEIRD.

Эмоциональные слова играют важную роль в социализации эмоций. Хотя эмоциональные понятия не сводятся к словам, эмоциональные лексиконы служат хорошей отправной точкой для изучения культурных различий в эмоциях. Все, что мы знаем, подталкивает нас к выводу, что в разных языках эмоциональная сфера осмысливается по‐разному. По-разному в разных языках понимается и сама категория эмоций, но в дополнение к этому эмоциональные лексиконы разных языков не соответствуют друг другу в полной мере. Это одна из причин, по которым у детей из разных культур в итоге формируются разные представления об эмоциях.

Культурные эпизоды

Дети наделяют эмоциональные понятия смыслом в зависимости от того, с какими эпизодами связываются соответствующие слова. Понятие гордости у моего сына Оливера будет включать воспоминания о том, как родители хвалили его, когда он поворачивал книгу верной стороной вверх и когда зрители ликовали при победе его команды в бейсбольном матче. В его категорию гордости входят грамоты “лучшему ученику” и история о “паровозике, который верил в себя”, одна из его любимых детских книг о паровозике, который по праву гордился собой, потому что проявлял упорство. Подобным образом в понятие стыда у Диди входят все случаи, когда его матери было стыдно за него, потому что он ее не слушался, а также, возможно, те случаи, когда матери приходилось краснеть за его сестру, и приключения некоторых героев детских книг. В понятие малу-малу (“детского стыда”) у малышей минангкабау входят все моменты, когда их родители указывали им, как надо вести себя с незнакомцами. Получается, что смысл эмоционального понятия формируется на основе типичных взаимодействий, происходящих внутри культуры, или взаимодействий, привлекающих к себе внимание.

Специалист по психологии развития Майкл Масколо и его коллеги прекрасно проиллюстрировали, как в эмоциональные понятия постепенно включаются все впечатления из жизни ребенка. Опираясь на имеющиеся у них свидетельства, они описали различные типы эпизодов, которые могут входить в понятия гордости и стыда у белых американских и китайских детей[364]. Самое примитивное проявление эмоции, которую родители могут назвать гордостью, случается в первые шесть месяцев жизни, когда дети улыбаются, увидев результат своих действий: например, когда мячик падает на пол, после того как ребенок выпустил его из руки. Когда младенцы замечают видимую реакцию своих воспитателей – по оценкам Масколо, это начинает происходить примерно в возрасте одного года, – родители тоже могут распознавать в этом гордость. Мой сын Оливер всякий раз смотрел на нас, после того как переворачивал книгу, а значит, наверняка замечал наше одобрение, а мы явно считали это гордостью. Хотя такие базовые эпизоды, как “достичь чего‐то в результате своих действий” и “получить одобрение за свое действие”, входят в понятие гордости во многих культурах, типы эпизодов, с которыми сталкиваются малыши, все равно различаются от культуры к культуре. Например, годовалые белые американские малыши “гордятся” самостоятельными действиями (однажды Оливер просто перевернул книгу верной стороной вверх, хотя мы его к этому не побуждали), а китайские малыши гордятся действиями, к которым их подталкивают родители (“Дай бабушке конфетку!”). Кроме того, белые американские дети, которые довольны собой, более избыточны в своем поведении, чем китайские дети. Первые показывают, что умеют стоять, улыбаются, ищут прямого зрительного контакта с родителями, указывают на результаты своих действий, хлопают в ладоши и даже делают себе комплименты, а вторые говорят что‐то вроде: “Я дал конфетку бабушке”, “Я сделал так, как велела мама”. В обоих культурных контекстах родители отмечают достижения детей, но белые американские родители расточают больше похвал, чем китайские.

Культурные различия в представлениях о гордости могут становиться более существенными к концу второго года жизни, когда дети понимают, что именно они ответственны за действия и их последствия[365]. По мере социализации и развития способности детей распознавать различные формы взаимоотношений в своих культурах смыслы гордости и стыда начинают все в большей степени определяться этими культурами, отражая различные культурные практики. Как мы видели ранее, белые американские родители, принадлежащие к среднему классу, работают над самооценкой своих детей, хваля ребенка за каждое достижение. В итоге белые американские дети считают свои достижения результатом собственной уверенности (“У меня получается!”).

Реакции в китайских семьях сложнее. С одной стороны, родители создают для своих детей некоторые возможности для возникновения гордости. Масколо пишет, что китайские дети часто показывают, чему научились в школе, родственникам и гостям, которые после этого взахлеб хвалят ребенка и его родителей. С другой стороны, родители стараются держаться скромно, поскольку намеки на участие с их стороны содержатся в каждом достижении ребенка. Когда ребенок поет песню, родитель говорит: “Он выступил неплохо, но песню нужно выучить получше!” Это зеркальное отражение эпизодов стыда у тайваньских детей: здесь подчеркивается связь ребенка с его родителями, а не положение ребенка во внешнем мире. Родители не могут быть довольны своими детьми раз и навсегда, поскольку именно они несут ответственность за то, чтобы дети продолжали трудиться. Эти настроения, вероятно, находят отклик у детей, и дети начинают сдерживать ликование при успехах. Для китайских детей гордость – это в первую очередь сигнал о том, что нужно продолжать практиковаться, чтобы и дальше показывать хорошие результаты.

В представлении белых американских детей гордость постепенно приобретает значение “быть более компетентным, чем другие”. Китайские эпизоды гордости, напротив, со временем все сильнее связываются со скромностью и честью. Смысл понятия “гордость” в США может меняться, включая в себя ценные элементы самосознания, например гордость быть американцем. Китайские эпизоды гордости, однако, сводятся к тому, чтобы проявлять уважение к родителям, усердно работая и достигая успеха.

Подобным образом понятие “стыд” для белых американских и китайских детей включает в себя простую и, возможно, универсальную историю о неодобрении со стороны воспитателя и чувстве несостоятельности, которое испытывает ребенок, а также сложные и различные в разных культурах истории. Американские дети ассоциируют стыд с эпизодами, когда им недостает ценящихся в обществе качеств, а китайские дети – с неспособностью исполнить свою социальную роль и возложенные на них обязательства, а также с унижением достоинства их родителей[366]. Изначально в категорию стыда отправляется простой эпизод, когда родитель не улыбается, хотя ребенок ожидает от него улыбки, а впоследствии сценарии стыда начинают различаться в соответствии с различиями в типичных для соответствующей культуры целях, стоящих перед отношениями, и роли детей в достижении или недостижении этих целей.

Эти примеры показывают, что эмоциональные понятия наполняются разными смыслами в разных контекстах социализации. Китайская гордость (стыд) включает в себя один набор эпизодов, а американская гордость (стыд) – другой, и различия между ними проявляются уже на ранних этапах жизни. Существуют ли понятия гордости и стыда и в китайском, и в английском языках? Да, в каждой из культур есть слова для их обозначения, и примитивные сценарии связанных с ними категорий совпадают: поступок, который вызывает одобрение окружающих, – для гордости и поступок, который вызывает неодобрение окружающих, – для стыда. И все же, если бы вам была знакома китайская гордость, вам бы, вероятно, было сложно спрогнозировать, когда американцы чувствуют гордость, как они ведут себя, когда испытывают гордость, как на американскую гордость реагируют окружающие и, возможно, даже что именно они чувствуют. Верно и обратное: американская гордость не помогает разобраться в эпизодах типичной китайской гордости. В разных культурах различаются все характерные элементы гордости: предпосылки, действия, реакции окружающих, последствия, а возможно, и связанные с ней чувства.

Вероятно, можно описать и примитивные сценарии многих других эмоций: гнев может начинаться с расстройства или досады (и нежелания сдаваться перед лицом обстоятельств), любовь – с приятного чувства в присутствии другого человека (и, возможно, с желания находиться в присутствии этого человека), радость – с хорошего настроения и так далее. Но эпизоды, которые наделяют категории радости, гнева и любви итоговыми смыслами, в разных культурах различаются, что приводит к формированию разных эмоциональных понятий в каждой из культур.

На самом деле эмоциональное понятие в одном языке не соответствует одному типичному эпизоду, а относится к набору из множества разных ситуаций гордости, стыда, гнева и любой другой эмоции. Наборы из разных языков пересекаются друг с другом. Не все случаи американской гордости отличаются от всех случаев китайской гордости. Белый американский ребенок порой испытывает гордость, потому что оправдал ожидания матери, а китайский ребенок время от времени чувствует, что он умнее своего друга. Реакции ребенка на гордость тоже не всегда категорически различаются. Белый американский ребенок иногда может проявлять скромность, а китайский – ликовать. Я утверждаю лишь, что в разных культурах различаются наборы эмоциональных эпизодов, которые задействуются при использовании конкретного эмоционального понятия.

Давайте проиллюстрируем это одним днем из жизни Мотоко, которая работает торговым представителем фармацевтической компании в Японии, и ее визави Хизер из США. В этот конкретный день обе женщины несколько раз столкнулись с гневом. Утром они выступали перед всей командой с презентацией предварительной стратегии продаж на новый сезон. Молодой коллега, который только что устроился на работу в компанию, раскритиковал их планы и заявил, что стратегия неверна. Обеих женщин раздосадовало его вмешательство, и им оказалось сложно сосредоточиться на второй половине презентации, но если Хизер задумалась, как могла бы сделать свою презентацию более убедительной, то Мотоко была поражена неуважением со стороны младшего коллеги. Через несколько часов, когда Хизер и Мотоко готовились посетить медицинский центр, где у них была назначена встреча, они подошли к своим автомобилям, припаркованным на месте, зарезервированном для корпоративных фургонов (поскольку утром на парковке больше не было свободных мест). Обе женщины обнаружили, что фургоны встали позади их автомобилей, заблокировав им выезд. Хизер обругала водителя: неужели он не видел, что других мест не было? Почему он просто не занял соседнее место? Она бы с радостью высказала свое недовольство ему в лицо. Мотоко, напротив, сказала себе, что ей вообще не стоило парковаться в неположенном месте, и сдержала негодование.

Даже если бы Хизер и Мотоко были единодушны в своем определении гнева, одинаково ли они проявляли бы этот гнев? В одном исследовании мы с моим соавтором Майклом Бойгером рассмотрели случаи гнева в разных типах ситуаций с учетом смысла конкретной ситуации и связанных с ней поведенческих тенденций[367]. Мы проанализировали разные эпизоды гнева и стыда в разных ситуациях. Мы хотели узнать, различаются ли наборы эпизодов гнева и стыда в США, Японии и Бельгии. Студенты, принадлежащие к каждой из культур (в общей сложности их было почти тысяча), читали гипотетические сценарии, выбранные так, чтобы они охватывали полный спектр ситуаций гнева и стыда во всех культурах. Я говорю “гипотетические”, поскольку студенты, участвовавшие в этом исследовании, могли и не сталкиваться ровно с такими ситуациями, которые были описаны в материалах, но все ситуации были записаны в рамках более раннего исследования со слов других студентов, принадлежащих к каждой из трех культур. В этом смысле они были вовсе не гипотетическими – это были настоящие ситуации, в которых студенты, принадлежащие к соответствующим культурам, испытывали гнев или стыд.

Каждый участник исследования читал сценарии о героях, имена которых соотносились с гендерной и культурной принадлежностью, указанной респондентами. Так, американские студенты мужского пола читали ситуации с участием Джошуа, Мэттью, Энтони и Ричарда. Сценарии были одинаковы для американских, японских и бельгийских студентов обоих полов[368]. Такими были четыре совершенно разных ситуации гнева:

Джошуа с другом договорились встретиться сразу после школы. Джошуа вышел из школы сразу после окончания занятий и поспешил к дому друга. Он прождал его 20 минут, но друг так и не пришел.

Мэттью поступил в университет, расположенный далеко от дома, и приехал навестить семью на каникулах. Каждый раз, когда Мэттью рассказывал о том, что вызывало у него гордость, его отец переводил тему на футбольную карьеру его младшего брата.

Энтони с другом поднимались по лестнице на второй этаж ресторана, как вдруг их потеснила большая группа людей, идущих вниз. Один из них накричал на Энтони и его друга: “Эй! Хватит толкаться!”

Ричард жил в одной комнате с другим студентом. Однажды вечером Ричард пришел домой и увидел сильный беспорядок. Его сосед пригласил к ним в комнату несколько человек. Они выпивали, но, очевидно, не удосужились прибрать за собой.

Прочитав историю, респонденты давали оценку ситуациям с позиции Джошуа, Мэттью, Энтони и Ричарда (или других героев, имена которых соответствовали культурной и гендерной принадлежности участника исследования), а также сообщали, что им захотелось бы сделать в описанных обстоятельствах[369]. Кроме того, они говорили нам, насколько сильным был бы испытанный ими гнев (или стыд). Все участники отмечали, что гнев Джошуа, Мэттью, Энтони и Ричарда был разным. Но в своей оценке этих разных эпизодов гнева участники разделились на две группы. Любопытно, что одинаковые группы возникли во всех культурах, но наиболее многочисленные группы в разных культурах были разными[370]. Для стыда мы обнаружили три группы, и они тоже возникли во всех трех культурах, но имели разную распространенность в каждой из них.

В первую группу вошло подавляющее большинство японских студентов, но лишь небольшая часть американских и бельгийских студентов. В ней участники главным образом винили других неблизких людей. В частности, индивиды из этой группы считали, что сосед Ричарда повел себя гораздо более неподобающе и несправедливо, чем друг Джошуа и отец Мэттью. Кроме того, индивидов из этой группы в значительно меньшей степени беспокоило обидное поведение друзей и родственников, особенно если друзья и родственники действовали непреднамеренно, как в случае с отцом Мэттью.

Вторая группа оказалась наиболее многочисленной в США и Бельгии. В ней участники возлагали вину на близких людей, которые нарушали нормы, принятые в отношениях. Индивиды из этой группы винили друга Джошуа и отца Мэттью в большей степени, чем соседа Ричарда. Они считали, что друг и отец вели себя более неподобающе и несправедливо, чем незнакомые гости. Эти же индивиды сообщали, что они бы сильно озаботились на месте Джошуа или Мэттью, поскольку в ситуации участвовал их друг или родственник, но были бы гораздо менее обеспокоены на месте Энтони или Ричарда, которые столкнулись с бесцеремонностью и хамством со стороны незнакомцев. Только на месте Джошуа и Мэттью они почувствовали бы, что не могут думать ни о чем другом, и оказались бы парализованы. Во вторую группу вошло большинство американских и бельгийских студентов, но лишь незначительное меньшинство японских студентов.

Разные группы соответствовали основным культурным задачам: если японцы в первую очередь сосредоточены на защите своих близких отношений (и поэтому не обвиняют партнеров по отношениям, когда сталкиваются с гневом), то американцы и западноевропейцы в большей степени озабочены защитой собственной автономии[371], и это беспокойство играет более весомую роль в близких отношениях, где соблюдение социальных норм обеспечивает хорошее взаимодействие, не лишая людей автономии.

На определенном этапе своей карьеры я сказала бы, что эмоциональная жизнь людей различается, но сами эмоции одинаковы. Но что значит, что эмоции одинаковы? Что, если эпизоды эмоций и есть эмоции? Что, если мы говорим о разных, но в некоторой степени пересекающихся категориях? Если в каждом эмоциональном понятии содержится целая коллекция эпизодов, ни одно сообщество – и ни один индивид – не может иметь такие же эмоции, как кто‐либо еще[372]. Возможно, представление о том, что японский икари, английский гнев и голландский квадхейд – это “одна эмоция”, восходит к модели MINE, в которой реальной эмоцией считается психическое состояние, стоящее за эпизодом гнева. Если эмоциональные понятия обозначают наборы эпизодов эмоционального сообщества, то переводить гнев в икари – все равно что переходить в другой незнакомый мир[373].

Похожие эмоциональные понятия?

Кое-кто может сказать, что во многих языках есть слова для обозначения радости, спокойствия, гордости, любви, гнева, стыда, страха, скорби, отвращения, зависти и, возможно, ряда других эмоций[374]. И они будут правы. Почему же это действительно так, если эмоциональные понятия относятся к наборам культурных эпизодов? Прежде всего, условия жизни людей на базовом уровне весьма схожи. Антрополог Эндрю Битти заключает: “Дело в том, что в любой человеческой общности людям свойственно любить, приобретать, желать и терять – от рождения до самой смерти”[375].

Еще одна причина состоит в том, что в таких обстоятельствах у человека ограничено число разумных сценариев действий. Он может сближаться с другим индивидом или группой либо отдаляться от них[376]. Западные ученые предложили ряд классификаций[377], в которых “любовь”, “уважение”, “радость” и “интерес” соответствуют сближению с другими людьми (или, возможно, с объектами материального мира), а “страх”, “презрение” и “отвращение” – отдалению от них. Студенты со всего мира связывают “радость” и ее переводы со сближением, а “стыд”, “вину” и “отвращение” – с отдалением[378]. Эмоциональные понятия могут содержать информацию о том, кто производит сближение и отдаление. “Любовь” рассматривается как сближение с другим человеком[379]. Японское эмоциональное слово “амаэ” подразумевает, что на сближение (по желанию первого) идет второй человек (хотя это не вся эмоция). “Гнев” – это отдаление другого человека от себя, а “страх” – собственное отдаление от другого человека[380].

Человек также может доминировать (возвышаться) или подчиняться (унижаться): гнев (и его эквиваленты в других культурах) говорит о возвышении[381]. Когда я разозлилась на мужа за опоздание, я взяла ситуацию под контроль: это показало, что я “сильная” (в сравнении с тем, какой могла бы быть, если бы, например, расстроилась). Возвышает человека и гордость. В западных контекстах взрослые (включая некоторых психологов) переворачивают эту логику[382] и видят гордость в сильном и доминантном поведении в ситуациях успеха[383]. Этот вывод не всегда оказывается верным. Испытывая фаго, человек признает, что другие люди слабы и нуждаются в защите. Стыд, смущение и, возможно, грусть предполагают, что человек унижен в отношениях[384]. Эти понятия подразумевают подчинение или признание собственной слабости – по крайней мере в сравнении с партнером по отношениям[385]. Благоговение – еще одна эмоция, которая унижает человека в отношениях, причем на этот раз одним лишь осознанием того, насколько он мелок в сравнении с конкретным другим или в сравнении со средой в целом[386]. Благоговение возникает, например, у зрителей, сидящих на чрезвычайно вдохновляющем концерте, или у людей, которые слушают харизматичного учителя или лидера.

Рис. 6.1. Примеры эмоций в пространстве разумных возможностей. Оговорка: не все эпизоды конкретного эмоционального понятия предполагают движение в одном направлении

Помимо того чтобы сближаться, отдаляться, возвышаться и унижаться, человек может и оставаться на месте. Некоторые эмоции описывают именно постоянство: к ним относятся принятие и спокойствие, но также уныние[387]. Не двигаться можно по множеству причин: человеку может быть комфортно в своей среде (спокойствие), он может быть открыт для всего, что встречается ему на пути (принятие), а может не знать, куда ему двигаться, даже если у него и есть такое желание (уныние, безнадежность)[388]. Можно также “сохранять спокойствие и продолжать в том же духе”, как говорят британцы. Но при этом человек остается на месте, а следовательно, не происходит никаких немедленных изменений среды – или хотя бы не происходит изменений по его инициативе.

Не нужно быть ученым, чтобы распознать эти эмоциональные движения, ведь они наблюдаются во всех отношениях и на базовом уровне имеют место во всех человеческих обществах[389], а также характерны для других животных, живущих в группах (например, для человекообразных обезьян). Не стоит удивляться, что во всем мире существуют эмоциональные понятия, соответствующие этим базовым движениям (или базовым “эпизодам”, как я называла их выше), ведь таковы разумные возможности для приведения себя в соответствие со средой – иными словами, так мы живем. И все же, хотя мы и имеем одинаковые разумные возможности для взаимодействия с окружающим миром, наши эмоциональные понятия различаются.

Слова в действии

Как египетская бедуинка, я испытала бы дискомфорт при встрече с мужчиной своего возраста. Если я знаю, что таким образом проявляется хашам, это позволяет мне немедленно осмыслить ситуацию и говорит мне, что делать: я опускаю глаза, я избегаю любого контакта, а при возможности я вовсе исчезаю. Поступая так, я понимаю, что реагирую на ситуацию правильно. Как японская мать, я решила бы, что, крича и негодуя, мой малыш проявляет амаэ, а значит, я должна встретить его эмоцию терпимостью и смириться с его нежелательным поведением[390]. Будь я немецкой матерью, в распоряжении у которой имеется эмоция эргер (раздражение или гнев), я бы, вероятно, сочла, что, крича и негодуя, мой малыш проявляет непослушание. Я не смирилась бы с его нежелательным поведением и, возможно, призвала бы его к ответу и наставила бы его на истинный путь. И снова я позволила бы эмоциональному понятию определить характер этой истории. Особенность эмоциональных историй в том, что в них кроется побуждение к действию, а отсутствие реакции совершенно исключено. Вы осмысливаете собственные чувства на основе эмоциональных понятий, доступных в вашей культуре, и эти понятия разделяет все ваше сообщество[391]. Эмоциональные понятия, которыми располагаю я, позволяют мне “писать” эмоциональную историю лишь по ряду сценариев, в результате чего альтернативные концовки этой истории становятся маловероятными.

Кроме того, эмоциональные понятия помогают нам понимать поведение наших партнеров по взаимодействиям. Применение “неправильного” понятия обходится дорого. Американская студентка Мария, которая участвовала в исследовании психолога Филлипа Шейвера, рассказала, как пришла в замешательство, когда ее парень “так разозлился” на нее, хотя она всего лишь немного опоздала на встречу[392]. Отталкиваясь от слова “разозлился”, Мария пыталась понять, что в ее поведении вызвало ярость у ее парня. Почему она анализировала собственное поведение? Дело в том, что гнев подразумевает наличие причины – гнев обоснован. Возможно, Марии было бы проще понять поведение партнера, если бы она увидела в нем “ревность”. Оказалось, что он разозлился, потому что решил, что Мария ему изменяет и именно из‐за этого опоздала на встречу.

Применяя эмоциональное понятие к себе или к окружающим, человек разрешает неоднозначность текущего эмоционального эпизода. Это происходит благодаря тому, что внимание направляется на определенные аспекты ситуации, оставляя за скобками другие, событию присваивается определенный смысл, а предпочтение отдается определенной форме действия. При рассмотрении ситуации непослушания ребенка с позиции амаэ внимание переключается на его незрелость и нужды, а при рассмотрении сходной ситуации с позиции эргера – на досаду родителя, в связи с чем во втором случае акцент ставится на злом умысле в поведении ребенка. Вы как мать участвуете в ситуации по‐разному в зависимости от того, как ее трактуете: сочувственно задабриваете ребенка при амаэ либо раздраженно наказываете его при эргере. Распознать эмоцию (среди других эмоций) – значит обратиться к своим знаниям о конкретном наборе эпизодов. Это значит задействовать все свои знания о ваших эмоциональных эпизодах в сравнимых ситуациях, а также все культурные знания, заключенные в этом наборе[393]. Есть все основания полагать, что в отсутствие понятия не существует и эмоции в том виде, в котором мы ее знаем[394].

В эмоциональные понятия вплетены наборы культурных эпизодов, исходы которых желанны либо нежеланны в зависимости от контекста и положения человека. Если говорить на языке этой книги, “правильные” эмоции – это эпизоды с желанными исходами, а “неправильные” – с исходами, которых человек предпочел бы избежать.

Как мы узнали из четвертой главы, в американских контекстах гнев считается полезной, хотя часто и неприятной эмоцией и имеет желанные исходы. Считается, что в близких отношениях он помогает индивидам отстаивать свои нужды и защищать свои ожидания, в то время как в рабочей обстановке он устанавливает четкие границы. В пубертатный период он помогает подростку обрести независимость. Кроме того, он может выдвигать на первый план нарушение социальных норм, инициируя действия, необходимые для восстановления справедливости (неприятие текущей ситуации)[395]. Дозированный гнев в белых американских контекстах считается правильным и здоровым. Но не везде это так[396].

В частности, в сплоченных сообществах гнев часто считается неправильным (более подробно эти примеры излагаются в четвертой главе). Инуиты утку сообщили Джин Бриггс, что гнев – опасная эмоция, которая угрожает хладнокровию и великодушию, то есть качествам, которые ценятся в их обществе. Подобным образом тибетцы, исповедующие буддизм, считают лун-лан (“быть рассерженным”) “чрезвычайно деструктивным чувством, которое в равной степени причиняет вред и самому человеку, и тем, кто его окружает… поскольку проистекает из изначально порочного побуждения (желания навредить другому разумному существу) и в конечном счете приводит к плохим результатам”[397]. Полинезийский народ ифалик, который принимал у себя антрополога Кэтрин Лутц, тоже осуждает обыденный гнев. Раздражительность, которая сопровождает болезнь, досада, которая накапливается, когда человек сталкивается с чередой мелких неприятностей, и недовольство родственниками, которые не исполняют своих обязательств, признаются у ифалик неэтичными и недостойными. Деструктивной эмоцией, которой лучше избегать, гнев также считается в Японии. Когда гармония в отношениях ставится выше автономии индивида, гнев считается неправильным.

Важно отметить, что в обществах, где гнев сопряжен с нежеланными исходами, соответствующее эмоциональное понятие, возможно, тоже участвует в создании эмоциональных историй – уводя человека от гнева. В некоторых языках есть понятия, которые как будто существуют для того, чтобы сохранить некоторые элементы гнева, не реализуя историю полностью: эти понятия перенаправляют побуждение к действию. Самоанская эмоция мусу “выражает нежелание человека делать то, что от него требуется”, при этом никого не обвиняя[398]. Как правило, она возникает при столкновении с необоснованными требованиями со стороны родителей, и анализ семантического сходства подтверждает тесную связь между мусу и самоанским словом для обозначения гнева, ита. Существование мусу позволяет выражать неприятие, не подразумевая критику родительских требований, которая совершенно немыслима.

Нечто подобное, возможно, характерно для стыда в западных культурах. Социолог Томас Шефф предполагает, что в современном американском обществе стыд табуирован, поскольку он сообщает о реальном и / или воображаемом отвержении со стороны окружающих[399]. Если распознать в этой эмоции стыд, это отвержение приведет к падению самооценки, желанию сжаться и прекратить все контакты[400]. Но поскольку в культуре, где на первом месте стоит самооценка, а цель социализации – обретение независимости от других, все перечисленные действия нежелательны, стыда стараются избегать. Вместо того чтобы “записывать” эпизод стыда, люди могут использовать более предпочтительные исходы, сопряженные с такими понятиями, как “неловкий” и “забавный”, тем более что ни одно из этих понятий не требует от человека никаких действий.

Отсутствие понятия

Но что, если в вашем языке нет слова для обозначения того или иного эмоционального понятия? Неужели поляк не поймет, что такое отвращение, если вы скажете ему, что пахнет гнильем, или столкнетесь с гнилым человеком? Хотя слова и опыт состоят в сложных и спорных отношениях, доступность слова, несомненно, оказывает влияние на кодирование эмоций. Переводчики, владеющие луганда и английским, которые переводили слово “расстраиваться” как “окусунгувала” (то есть “сердиться”), не считали, что сделали ошибку, даже когда их поправляли: они просто не видят разницы между гневом и грустью. Отсутствие отдельных понятий маскирует любые различия между ними. Подобным образом, не имея слова для обозначения грусти в таитянском языке[401], билингвы, владеющие французским и таитянским, не понимали, что французское слово “трист” (в значении “печальный, скорбный, грустный, меланхоличный, удрученный”) не значит ни “усталый”, ни “кроткий”[402]. У них не было не только слова, но и понятия “грустный”. Наконец, психолог Лиза Фельдман Барретт и ее команда ясно показали, что в отсутствие слова сложнее и распознавать эмоции на лице[403]. Эмоциональные лексиконы организованы на основе нашего опыта: справедливо предположить, что культурно разные лексиконы по‐разному организуют эмоциональный опыт человека[404].

Я не хочу сказать, что невозможно представить, как человек испытывает чувство, слово для которого есть в другой культуре, но отсутствует в его собственной. На мой взгляд, голландское слово “гезеллиг” находит отклик в моих американских друзьях[405]. Оно им даже нравится. Подобным образом у носителей английского языка находят отклик слова “амаэ”, “фаго” и “хашам”. В одном исследовании американские студенты, не имеющие слова для амаэ, все же распознали ситуации амаэ и интерпретировали их примерно так же, как японские студенты[406]. Американские респонденты посчитали, что в таких ситуациях, как “близкий друг позвонил поздно вечером и попросил помочь ему с компьютером”, эмоция амаэ неделикатна, но приемлема – в полном соответствии с ее японским определением. Как японцы, так и американцы посчитали, что такое неделикатное проявление эмоции позволит им стать ближе с другом.

И все же, узнавая о гезеллиг или амаэ, носитель английского языка напоминает маленького ребенка, который впервые столкнулся с эмоциональным понятием: не имея представления о том, как соответствующая эмоция выглядит и ощущается в разных обстоятельствах, он получает лишь общее представление о ней. У него складывается представление об этой эмоции – скорее всего, лишь об одной ее грани. В исследовании амаэ американских студентов спрашивали только о роли воспитателя, амаякасу, и они воспринимали эту роль не так, как японцы. Американские студенты отмечали, что в этой роли они почувствовали бы, что имеют контроль над ситуацией, но японские студенты об этом не говорили. Вероятно, американские респонденты были в большей степени сосредоточены на себе и собственной свободе выбора, в то время как японских респондентов интересовали только отношения. Но, даже не учитывая разницу в их точках зрения, можно сказать, что американские представления об амаэ отличались от японских. Американские студенты распознавали ситуации, в которых им необходимо было окружить заботой своих друзей, но, скорее всего, у них не возникало тех ассоциаций, которые возникают у любого японца, поскольку он всю жизнь сталкивается с разными гранями отношений амаэ. Упоминала ли я, что в слове “гезеллиг” также содержится намек на голландские зимы, когда на улице темно и холодно, но вы вместе греетесь у огня и вам больше не нужно выходить из дома? Уверена, по описанию гезеллиг как “чувства, которое возникает, когда вместе с друзьями хорошо устроишься в теплом и уютном месте”, вы никогда бы не догадались, что гезеллиг – зимняя эмоция.

Существует большая разница между тем, чтобы распознавать амаэ и гезеллиг в чистом виде или в ситуации, когда ваш друг указывает, какую эмоцию вы видите, и располагать накопленным за целую жизнь набором эмоциональных эпизодов. Об этом говорят исследования с участием людей, говорящих на иностранном языке. Носители английского, которые изучали русский, без труда усваивали значение глагола “переживать” – ощущать чувства остро, беспокоиться, волноваться. При этом им было сложно использовать этот глагол в выражениях, куда его вставляли носители русского, – отчасти потому, что у них “не было уверенности в диапазоне его значений и контекстах, где он может быть применим”[407]. Даже если вы имеете представление о понятии, вам не прожить эту эмоцию, не имея примеров для подкрепления.

Проще распознать, что вы недостаточно хорошо понимаете экзотические эмоциональные слова, чем слова, которые имеют перевод на ваш родной язык, но полноценного понятия у вас не формируется и во втором случае. Слово “кер” (ифалик) можно перевести как “радостный”, но ифалик презирают эмоцию кер, в то время как носители английского считают радость желанной. С этими понятиями связаны совершенно разные культурные эпизоды[408]. Слова “икари” и “хадзи” можно перевести с японского как “гнев” и “стыд”, но это не значит, что с ними сопряжены одинаковые истории. Следовательно, даже если в вашем языке существует хороший перевод эмоционального слова, это не значит, что вы разделяете историю или культурное наследие эмоционального понятия. Мы осмысливаем наши эмоции по‐разному, соотнося их с разными культурными эпизодами и подкрепляя ими. Раньше я сказала бы, что эмоции остаются одинаковыми, даже когда истории различаются. Но что есть эмоции, как не истории о них? Даже с позиции модели MINE чувство (презираемой) кер нельзя назвать таким же, как чувство (желанной) радости. С позиции модели OURS кер “делается” иначе, чем радость. Истории или сценарии – и есть эмоции[409].

Влияние на других

В рамках культуры эмоциональные понятия позволяют человеку коммуницировать с другими людьми: сначала с родителями, а затем со все более широким кругом представителей той же культуры. Называя свою эмоцию, я задействую сопряженные с ней культурные эпизоды – в знакомом нам всем виде, – чтобы оказывать влияние на вас и на наши отношения. В зависимости от характера наших отношений и конкретного контекста в игру вступают разные эпизоды, но, говоря о своих эмоциях, я эксплуатирую все, что вы и я – а также многие другие люди из нашей культуры – знаем об этих эмоциях.

В моей культуре сказать мужу, что я разозлилась, потому что он опоздал к ужину, – значит предупредить его, что я не собираюсь мириться с таким поведением, что я обвиняю его и что я считаю себя правой и нахожусь при этом в том положении, которое позволяет мне ожидать, что он будет лучше относиться ко мне. Говоря, что я разозлилась, я занимаю в наших отношениях определенную позицию[410]. Психолог Брайан Паркинсон делает интересное предположение, что сказать мужу, что я разозлилась, даже весомее, чем просто сказать, что я не собираюсь мириться с его поведением, поскольку гнев “сообщает, что я, возможно, не сдержусь в следующий раз, если ситуация не изменится, а мое побуждение к действию имеет инерцию само по себе”. Следовательно, “мое разгневанное предупреждение об агрессии может стать убедительной угрозой”[411]. Разумеется, эпизоды гнева могут иметь множество разных исходов, но если в вашей культуре или в ваших отношениях эпизоды гнева с высокой вероятностью выливаются в агрессию, то, сказав, что вы разгневаны, вы можете сделать свой гнев весомее. Побуждение к действию – неоспоримая характеристика такого эмоционального эпизода. Более того, окружающие могут даже прийти к выводу, что бездействие и вовсе исключено.

Подобным образом хашам не только помогает египетской бедуинке “писать” историю, но и сообщает о ее эмоции окружающим. И это способствует достижению самой цели хашама: проявить почтительность. Сказать, что испытываешь хашам, порой не менее весомо, чем опустить глаза, уйти от контакта или исчезнуть. И снова сказать, что испытываешь хашам, особенно полезно, поскольку это сообщает о возникновении того, что каждый из нас считает верной реакцией в соответствующих обстоятельствах.

Существует и множество других примеров. Когда я говорю своему партнеру, что чувствую себя виноватой в том, что сделала (или не сделала) и чем расстроила его, я выражаю сам сценарий чувства вины: сообщаю о собственной преданности нашим отношениям и заявляю, что готова загладить вину за свой проступок. Когда я говорю человеку, что люблю его, сами эти слова работают на сценарий романтической любви: один человек проявляет внимание к другому и ищет близости с ним[412]. Разумеется, мы можем чувствовать вину и любовь, не говоря об этом, но говорить об этом – значит “действовать”: говорить об этом – значит двигаться к цели эмоции, которая в случае любви и вины сводится к (подтверждению) преданности отношениям.

Кроме того, бывают случаи, когда, говоря о том, что вы испытываете эмоцию, вы просто притворяетесь. Сказать “мамочка сердится” – это в первую очередь эффективный способ сообщить о неприятии поведения ребенка. Это не исключает того, что вы действительно можете испытывать гнев, но совершенно неважно, возникают ли у вас соответствующие чувства. Аналогична и ситуация с выражением вины и сожаления в дружбе. Вы можете сказать, что чувствуете себя виноватым, просто указывая на свою готовность действовать, даже если вы и не ощущаете вины. “Поверить не могу, что я забыла! Мне ужасно стыдно” – так я говорю, что не хотела ничего забыть и предпочла бы все исправить. За этими словами может скрываться чувство, но это необязательно.

В культурах с эмоциями OURS люди часто используют эмоциональные слова, не всегда испытывая соответствующие эмоции[413]. Это неискренность? Не всегда[414]. Если важнейшим элементом эмоции считается происходящее между людьми, то внутренние чувства становятся несущественными – они подразумеваются, но при этом не являются неизбежными. Антрополог Эндрю Битти пишет, что на индонезийском острове Ниас эмоциональные понятия используются главным образом в отношении общественных событий[415]. На острове Ниас живут “одни из беднейших [людей] в Индонезии, но они устраивают дорогие свадьбы, и это противоречие, несомненно, вызывает страсть и страстные слова”. Семья невесты должна устроить роскошный прием для семьи жениха, но жених должен заплатить выкуп за “дар жизни”: способность невесты работать и рожать детей. Активнее всего эмоциональные слова используются в контексте публичных и театрализованных переговоров о сумме выкупа, когда обе семьи собираются вместе. Эти переговоры проводятся не самыми близкими к невесте и жениху людьми, то есть родителями, а сватами, представляющими каждую из сторон. Однажды семья жениха пожаловалась на холодный прием – вероятно, чтобы снизить сумму выкупа, – и сват сказал: “Позор мне, если я такое приму, надо мной будут смеяться мои же дети…” Сторона невесты заявила, что обеспокоена упреками жениха и разочарована размером выкупа. Эмоции были названы с обеих сторон, но, как отмечает Битти, сваты вряд ли действительно испытывали каждую эмоцию, которую выражали. И все же эмоции, называемые сватами, исполняли свою межличностную роль. Они оказывали влияние на окружающих и тем самым помогали людям достичь цели. В ходе переговоров “люди подытоживали свою позицию или показывали, в какую сторону следует направить обсуждение, указывая на свои сердца и заявляя, что любые намеки на обиду или досаду не позволяют им двигаться дальше, и вынуждали оппонента пойти на уступки”[416].

Называя свои эмоции, человек порой непосредственно взывает к эмоциям других людей. Так происходит, когда воспитатели подталкивают детей испытывать правильные для их культуры эмоции и не испытывать неправильные. Инуиты утку говорили детям не плакать, иначе “намочишь штаны и замерзнешь”[417]. Детям с острова Ява наказывали проявлять исин, или стыд, в присутствии взрослых. Матери из народа ифалик учили своих детей фаго, чтобы “воспитывать в них мягкость (а также щедрость)”[418].

Возможно, тем же занимаются и взрослые. Тамалекар – представитель народа ифалик, который “приютил” у себя антрополога Кэтрин Лутц, – говорит своим близким, что им следует проявить фаго по отношению к навестившему их молодому человеку с другого острова[419]. Из более близких примеров – моя подруга Хейзел Маркус, которая не раз говорила мне: “Ты должна быть довольна собой!” – и тем самым социализировала меня, чтобы я испытывала эмоции в американском стиле. Она подталкивала меня наслаждаться успехом, сиять и нести голову гордо. Такая реакция на успех должна была прийти на смену моим голландским робости и сдержанности, которые возникали, когда я обращалась к своему голландскому понятию “историй успеха”, совершенно непохожему на понятие, сформированное в американском среднем классе. Моя мама всегда говорила мне, что “вести себя нормально – уже безумие”. Бабушка наказывала мне не хвастаться. С годами поощрения со стороны Хейзел и других моих американских друзей расширили мой запас американских эпизодов гордости, на которые я теперь могу ориентироваться.

Истории в мире

Когда я говорю заинтересованным друзьям, знакомым и журналистам, что изучаю культуру и эмоции, они неизбежно задают мне один и тот же вопрос: какие эмоции различаются? Я никогда не знаю, как на него ответить, поскольку для этого необходимо отказаться от множества допущений. Это примерно как отвечать на вопрос о том, таких ли цветов были бы Радость и Страх, если бы мультфильм Pixar “Головоломка” снимали в Японии, когда даже не знаешь, входят ли Радость и Страх в число его персонажей.

Образно говоря, в соответствии с моделью эмоций MINE, заглянув в голову к индивиду, мы увидим живущие там фигурки эмоций. Эмоциональные слова расскажут нам об этих фигурках. Существование культурных различий в эмоциональных словах может означать, что в некоторых культурах люди располагают ошибочной информацией о “настоящих” эмоциях. В английском языке нет слова для амаэ, но американцы, возможно, способны испытывать амаэ, хотя эта эмоция и не закодирована должным образом в их языке. Или же модель эмоций MINE может указывать, что различия в эмоциональных лексиконах отражают эмоции, “живущие внутри” людей из разных культур. По этой логике у ифалик может быть фигурка для фаго (любовь, грусть, сострадание), а у японцев – фигурка для амаэ, которой нет у американцев. У людей, говорящих на польском языке, может не быть фигурки для отвращения, которая есть у людей, говорящих на английском. Но насколько правдоподобна эта идея о фигурках, живущих в нашей голове?

Эта глава предлагает совершенно другой подход к эмоциональным понятиям, который гораздо ближе к модели эмоций OURS. Эмоциональные понятия – это наборы культурных эпизодов, в которых мы участвовали сами и которые наблюдали со стороны, а также культурное знание эмоциональной категории. Поскольку эмоциональные лексиконы и истории в разных культурах различаются, различается и структура эмоционального опыта, к которому они относятся. В этой точке зрения нет радикального конструктивизма: культуры не могут изобретать человеческие эмоции с нуля. Это объясняется тем, что наши эмоции находятся в отношениях между людьми, которые, в свою очередь, заключены в своих телах. Человеческие отношения и человеческие тела в разных культурах имеют много общего, но при этом допускают и множество различий.

Если эмоциональные понятия – это наборы культурных эпизодов, которые по определению различаются в разных культурах, группах и даже у разных индивидов, то это влияет и на результаты первых исследований “распознавания [эмоций] по лицам”, формировавших парадигму этой области науки, когда я занялась изучением эмоций. Как помните, в то время утверждалось, что люди по всему миру соотносят ряд выражений лиц с конкретными эмоциональными понятиями, включая гнев, отвращение и радость. Но как бы изменилось это утверждение с учетом того, что перевести слова для гнева, отвращения и радости на другие языки возможно не всегда, потому что эмоциональные лексиконы разных культур плохо соотносятся друг с другом? В этих выражениях лиц, возможно, есть что‐то похожее – в конце концов, их ведь соотнесли с переводными эквивалентами, – но это “что‐то” может и не быть неизменной эмоцией[420]. Об этом говорят новейшие исследования.

Если эмоции относятся не к психическим состояниям, но к историям, происходящим во внешнем мире, то наши эмоции различаются, поскольку различаются и миры, в которых мы живем. Мы в состоянии говорить об эмоциях, относясь при этом к разным культурам, лишь в силу того, что некоторые вещи в нашей жизни стабильны: люди во всех культурах имеют эмоции, связанные с теми, кто им небезразличен, с особенностями их социального положения, с успехом их группы, а также с тем, что у них считается хорошим, красивым и этичным.

Глава 7

Уроки вальса

Когда я только переехала в США, я была готова к трудностям, связанным с изучением нового языка, попытками встать на ноги в новой экономике и знакомством с новыми людьми и новыми обычаями. Гораздо сложнее мне было понять, что переезд перевернет все представления об эмоциях, которые формировались у меня с самого детства.

Подобно партнерам в танце, ваши эмоции и эмоции окружающих дополняют и ведут друг друга, создавая взаимодействие[421]. Общее культурное знание в форме языка и культурных практик определяет, как разные индивиды “практикуют” эмоции вместе. Это сродни тому, чтобы танцевать танго под ритм танго с партнером, который знает свои шаги, в то время как вы знаете ваши. Танец складывается, когда все понимают, как им двигаться, а движения танцоров согласуются с музыкой. Практиковать эмоции в соответствии с отношениями, принятыми в вашей культуре, и вашим положением в этих отношениях – все равно что танцевать, зная правильные танцевальные шаги.

Что же происходит, когда люди переезжают в другую культуру? Если практиковать эмоции – все равно что танцевать танго, то практиковать эмоции в другой культуре – все равно что танцевать танго с партнером, который не знает шагов. В этой метафоре вы думаете, что шагаете правильно – и ожидаете, что ваши шаги сольются в единый танец с шагами другого человека, – но в итоге они идут вразнобой, а порой партнеры и вовсе отдавливают друг другу ноги. Практикуя эмоции, вы с партнером не просто танцуете наедине друг с другом – практикуя эмоции в чужой культуре, по крайней мере поначалу, вы танцуете танго, хотя все остальные в бальном зале танцуют вальс.

Некоторые индивиды замечают, что окружающие танцуют не такой танец, к которому они привыкли в своей родной культуре, но так и не переходят на следующую стадию. Антрополог Джин Бриггс признается, что ей было очень сложно понимать эмоции инуитов утку[422]. Сначала она не могла взять в толк, когда и почему ее хозяева сердятся. У нее возникали трудности с распознаванием проявлений их гнева. Ее полевое исследование показывает, что в конце концов она сумела разобраться в эмоциональных нормах утку, но сама их так и не усвоила. Как точно подмечает лингвист Анета Павленко, сам факт, что Бриггс считала присущий ей способ испытывать эмоции “естественным”, не позволил ей в полной мере вписаться в новое эмоциональное сообщество[423]. Возможно, Бриггс была не в состоянии перестроиться, а возможно, и не хотела этого – вероятно, потому что не собиралась оставаться в сообществе утку навсегда.

На другом конце спектра стоят иммигранты, которые в итоге прекрасно осваивают танец под новую музыку. В автобиографии “Трудности перевода” Ева Хоффман описывает, как постепенно перенимала новые способы испытывать эмоции, после того как в тринадцать лет переехала из Польши в США:

В конце концов голоса проникают в меня; принимая их, я постепенно делаю их своими. Я перестраиваюсь – фрагмент за фрагментом, как лоскутное одеяло; в мире больше цветов, чем я могла предположить[424].

Возможно, Хоффман некоторое время сталкивалась с “трудностями перевода”, но в конце концов сумела стать частью новой эмоциональной культуры. Иммигранты могут научиться танцевать вальс, но насколько хорошо и как часто они действительно этому учатся? Каковы условия, необходимые для их обучения?

Значительная часть исследований, которые я опишу в этой главе, родилась из нашей с Хиджон Ким беседы по душам. Я иммигрировала в США из Нидерландов, она же приехала из Кореи. На момент разговора (на беглом английском) мы обе преподавали психологию в американских университетах, были замужем за (белыми) американцами и растили детей в США[425]. Мы жили американской жизнью: отмечали День благодарения и День независимости, смотрели Saturday Night Live и читали The New York Times. Мы устраивали барбекю и совместные ужины, ходили на бейсбол летом и закатывали вечеринки с просмотром Супербоула зимой. Мы были полностью погружены в американскую культуру и все же признались друг другу, что наши чувства не были в полной мере “американскими”. Даже спустя много лет нам не очень хорошо давался “эмоциональный” вальс. Мы чувствовали, что одной из самых сложных вещей, которые человеку приходится освоить при переезде в другую культуру, была “практика эмоций”[426].

Нам с Ким стало интересно, на кого похоже больше иммигрантов – на Джин Бриггс, на Еву Хоффман или на нас двоих, при условии, что мы занимали в этом спектре некоторое промежуточное положение. Нам также хотелось узнать, что заставляет эмоции меняться: каковы условия, при которых иммигранты учатся танцевать вальс? Наконец, мы намеревались выяснить, не теряет ли человек, который все же научился танцевать вальс, свои навыки танго. Можно ли сказать, что новые “цвета” заменяют старые или же человек просто способен выучить “больше цветов, чем [он] мог предположить”?[427]

Модель эмоций MINE не объясняет, почему перенастройка эмоций происходит медленно. Если эмоции вложены в нас изначально, при переезде на новое место они вряд ли изменятся, как вряд ли изменится и цвет ваших глаз. Как правило, психологи полагают, что после переезда в новую культуру человеку нужно узнать лишь верные названия эмоций в новом языке – и, возможно, усвоить их верные проявления[428]. Но наши с Ким наблюдения за собой шли вразрез с этими предположениями[429].

В своем исследовании мы оттолкнулись от модели OURS. Если эмоции привязаны к контекстам, то переезд в другой контекст требует не только выучить новые наименования фигурок, уже живущих у вас в голове. Именно об этом лингвист Анета Павленко говорит, описывая задачи, стоящие перед человеком, который изучает второй язык (Я2):

Чтобы отойти от первоначальных и часто ошибочных предположений и понять эмоциональный мир хозяйского сообщества, людям, изучающим Я2… приходится разгадывать незнакомые сценарии поведения, выявлять, что вызывает какие “эмоции” и когда, узнавать, как управлять конкретными “эмоциями”, и выяснять, на какие сигналы обращать внимание и как трактовать вербальные и невербальные “проявления эмоций”[430].

Если эмоции привязаны к нашим культурным контекстам, то переезд в другой контекст предполагает освоение совершенно нового способа “практиковать эмоции” во взаимодействиях.

Новая культура

Честная искренность – голландская добродетель. Это хорошо иллюстрируют слова известной голландской песни, фрагмент которой звучит так:

Жизнь – чудесная вещь,

Но раскрой крылья и не сиди в клетке,

Найди в себе смелость жить на полную…

Не переживай о том, что подумают другие…

Будь королем на собственном квадратном метре![431]

Поступая по собственному усмотрению и проявляя истинные чувства, даже когда они могут не понравиться другим и даже когда они представляют человека в невыгодном свете, человек остается верен себе и честен в отношениях. Уезжая из Нидерландов, я была воплощением этой особой голландской формы “интеллектуальной автономии”[432].

В Нидерландах люди делают то, что им хочется, но также проявляют упрямство, когда им что‐то не нравится. Чувствуя и выражая негодование и гнев, человек идет наперекор остальным, но это не значит, что он становится антисоциален. Напротив, негодование и гнев предоставляют возможность для возникновения “настоящей” близости, поскольку показывают человека таким, какой он есть.

За десять лет в Северной Каролине я постепенно сбросила с себя часть “искреннего” гнева и негодования. Я отказалась от них, поскольку в моей северокаролинской среде они вступали в конфликт со стоящими перед отношениями целями проявлять уважение и соблюдать вежливость. В характерной для южных штатов культуре чести гнев и сильное негодование говорили о разладе и были предназначены для ситуаций, в которых другие люди бросают вызов репутации человека или не проявляют к нему должного уважения. Выразить гнев и негодование было последней надеждой сохранить лицо и не стать посмешищем[433]. Эти эмоции не говорили о категоричности и искренности, как в Нидерландах, и уж точно не помогали мне устанавливать близкие контакты, как в Европе.

Кроме того, я отказалась от них, поскольку никто вокруг не уделял самовыражению такого внимания, как я, и поскольку самовыражение такого типа не вызывало положительной реакции. Получая тонкую и не слишком тонкую обратную связь, я стала считать свое голландское самовыражение слишком напористым и неоправданно невежливым. Обратная связь была четко прописана в тех отзывах, которые писали обо мне студенты: “Порой она резковата”; “Профессор Мескита пыталась насаждать свои установки”. Но наверняка я замечала и не столь очевидные сигналы – от друзей, коллег, учителей моих детей, – в которых тоже видела неодобрение. Журналист из ежемесячного журнала, выходящего в моем университете, вежливо кивнул, когда в ходе интервью я раскритиковала университетскую исследовательскую политику. Казалось, ему захотелось поскорее сменить тему. В очередной раз почувствовав себя белой вороной, я поняла, что лучше подавить свое негодование или хотя бы его приглушить. Сначала я пыталась не выражать свои чувства – или хотя бы быть менее категоричной. Но через некоторое время я перестала считать свои чувства естественными и подобралась немного ближе к тому, чтобы усвоить эмоциональные практики, которые были более эффективными и более понятными в моей новой культурной среде. Когда я все же выражала негодование или гнев, как в беседе с журналистом из университетского журнала, я тотчас видела в этом отголоски своей жизни в Нидерландах. Эти эмоции больше не казались мне “правильными”, по крайней мере в этом контексте. Мои эмоции теперь служили уважению и вежливости, а не интеллектуальной автономии. И это изменение было не только внешним – я действительно чувствовала меньше гнева и негодования. Я так и не стала полноценной северокаролинкой, но считаю, что с годами научилась танцевать вальс лучше. Я стала реже наступать на ноги партнерам. Подобно тому как однажды мои эмоции позволяли мне быть частью голландских отношений, теперь они давали мне возможность развиваться более согласованно с моей северокаролинской средой.

Мы с моими коллегами Хиджон Ким, Жозефин де Лерснайдер и Альбой Ясини заметили подобные изменения в популяциях иммигрантов, которые стали объектами нашего исследования. В психологии мы называем эти изменения эмоциональной аккультурацией, в рамках которой люди учатся практиковать эмоции в соответствии с нормами новой культуры. В значительной части наших исследований мы изучали эмоциональную аккультурацию путем сравнения эмоций, возникающих в ситуации конкретного типа у иммигрантских меньшинств, с эмоциями среднего респондента из этнического большинства, оказавшегося в таких же обстоятельствах.

Допустим, Айше, бельгийская школьница из второго поколения турецких иммигрантов, получила от учителя замечание за разговоры на уроке, после чего ее у всех на глазах попросили выйти из класса[434]. Анализируя чувства Айше (см. рис. 7.1), мы замечаем, что она была несколько рассержена, но вместе с тем испытала уважение к учителю, а также стыд, поскольку не проявила уважение вовремя. В ее “профиле” сильный гнев сочетается с довольно сильными стыдом и уважением. Мы сравнили профиль Айше с тем, как в подобной ситуации в среднем почувствовали себя ее сверстники из бельгийского большинства. Они сердились, но также испытывали гордость, возможно, сомневаясь в уместности замечания (“Почему он обращается со мной так, словно мне три года?”). Средний профиль бельгийских школьников показывает, что в этом конкретном случае гнев для бельгийцев был столь же важен, как и для Айше, но стыд и уважение – нет. Чувства Айше не очень “вписывались” в бельгийское среднее, то есть в норму[435].

У вас может возникнуть вопрос, как мы сравниваем эти эмоциональные профили, если значения слов для гнева, стыда, гордости и уважения в разных языках и культурах не совпадают. Дело в том, что значения этих категорий были достаточно сходными, чтобы мы поняли, что произошли изменения, если, прожив некоторое время в Бельгии, девочка вроде Айше стала бы сообщать, что испытывает меньше уважения и стыда, но больше гордости. Мы проследили за тем, чтобы турецкие и бельгийские (или корейские и американско-английские) слова занимали одинаковое положение по ряду аспектов смысла: валентности (позитивные или негативные чувства) и целям (защита личных либо социальных целей). Если через некоторое время в Бельгии Айше почувствовала бы меньше стыда и больше гордости, это сказало бы нам, что ее эмоции сменились с негативных и защищающих отношения на позитивные и защищающие личные цели[436].

Рис. 7.1. Иллюстрация “эмоционального профиля” Айше с примером профиля среднего человека из большинства

Применяя этот метод в одном исследовании за другим, мы снова и снова обнаруживали, что иммигранты первого поколения хуже всего вписываются в эмоциональный профиль среднего представителя большинства. При этом с каждым следующим поколением иммигрантов культурное соответствие усиливалось. Как и следовало ожидать, эмоции большинства – либо белых американцев, либо белых бельгийцев – были максимально близки к эмоциональной норме большинства[437].

В одном из наших исследований, где в репрезентативную выборку попало большое число учеников бельгийских средних школ, мы обнаружили, что ситуацию меняет даже половина поколения: иммигранты второго с половиной поколения, у которых один родитель принадлежал к первому, а другой – ко второму поколению иммигрантов, отличались от иммигрантов третьего поколения. Лишь в третьем поколении эмоциональный профиль иммигрантов становился неотличим от профиля большинства. Совершенно ясно, что в среднем меньшинствам требуется более одной жизни, чтобы достичь эмоционального соответствия с представителями большинства. Разумеется, некоторые индивиды – например, Ева Хоффман – успевают в ходе своей жизни научиться танцевать вальс так, чтобы сделаться неотличимыми от большинства, но многим – все же нет. Не стоит забывать об этом, когда мы рассуждаем о жизни остающихся в меньшинстве людей из иммигрантских сообществ.

В последние два десятилетия – особенно во многих странах Северной Европы – от меньшинств стали ожидать полноценного участия в новой культуре через пять лет после прибытия в страну. В моих родных Нидерландах ввели “тест на интеграцию”. В полемике о нем звучат намеки на ассимиляцию: если “они” хотят остаться здесь, то должны принять наш стиль жизни[438]. Я вернусь к этому ожиданию в восьмой главе, но пока достаточно сказать, что пяти лет практически наверняка недостаточно для полноценной “эмоциональной аккультурации” и полагать обратное – значит проявлять психологическую наивность. Однажды мой отец заметил, что нашим предкам – сефардским евреям – понадобилось больше века, чтобы освоиться на новом месте в Амстердаме, после того как в первой половине XVII века они бежали от испанской инквизиции. “Как же нам ожидать, чтобы иммигранты освоились за пять лет?” – спросил он. Наши исследования подтверждают его правоту: в эмоциональном отношении лишь третье поколение иммигрантов становится неотличимым от этнического большинства.

Вы напрасно думаете, что в большом “плавильном котле” США дело обстоит иначе, мы начали свои исследования именно там и не нашли оснований полагать, что процесс формирования эмоционального соответствия в США имеет фундаментальные отличия. Исследования с участием взрослых корейских иммигрантов первого поколения в США показывают сходные закономерности с репрезентативной выборкой учеников бельгийских средних школ: в среднем иммигранты первого поколения не достигают эмоционального соответствия с белой американской нормой, но следующие поколения к нему приходят[439].

Практиковать эмоции в другой культуре можно научиться, но большинству людей на это понадобится более одной жизни. Возможно, аналогична и ситуация с восприятием эмоций. Психологи Хиллари Эльфенбайн и Налини Амбади обнаружили, что индивиды в большей степени соглашаются со стандартными интерпретациями эмоций, когда рассматривают выражения лиц из своей, а не чужой культуры[440]. Ученые изучили четыре группы респондентов с различным уровнем погруженности в американскую и китайскую культуры: американцев неазиатского происхождения, американцев китайского происхождения, китайских студентов, живущих в США, и китайских студентов, живущих в Китае. Всем участникам исследования показывали изображения лиц белых людей, изначально разработанные Экманом и Фризеном для выражения шести эмоций, а также изображения лиц китайцев, созданные в пару к первому набору[441]. Изображения появлялись на экране по одному, и каждое из них сопровождал список из шести эмоциональных слов. Участники выбирали эмоцию, которая лучше всего соответствовала выражению лица. Эльфенбайн и Амбади выяснили, что участники тем чаще выбирали заложенную в изображение эмоцию, чем лучше им были знакомы модели. Американские студенты неазиатского происхождения лучше распознавали эмоции в наборе, предназначенном для белых американцев, чем в наборе, предназначенном для китайцев. У китайских студентов в Китае все было наоборот. Важно отметить, что чем больше времени китайские иммигрантские группы проводили в США, тем в большем соответствии были их ответы для американского набора лиц с ответами американских студентов неазиатского происхождения. Американцы китайского происхождения имели “ингрупповое преимущество” для распознавания эмоций на лицах американцев европейского происхождения над китайскими студентами, временно проживающими в США, а последние, в свою очередь, имели преимущество над китайскими студентами в Китае. Даже в группе американцев китайского происхождения многое зависело от погруженности в культуру: иммигранты более поздних поколений имели более серьезное ингрупповое преимущество при распознавании эмоций на лицах белых американцев, чем иммигранты более ранних поколений, а иммигранты более ранних поколений, напротив, имели более серьезное ингрупповое преимущество для распознавания эмоций на лицах китайцев. Хотя классическая парадигма, связывающая эмоциональные слова со статичными проявлениями эмоций, не слишком помогает при описании повседневных эмоциональных взаимодействий иммигрантов или поздних поколений иммигрантских меньшинств, она позволяет заявить, что абсолютно все аспекты практики эмоций подлежат культурному усвоению – включая и те, которые изначально считались универсальными.

Помните, как наши японские респонденты считали, что Джон / Таро[442] радостнее, если радостного Джона окружают другие радостные люди, а не люди, на лицах которых читаются гнев, грусть или безразличие? А помните, как североамериканцы при оценке радости Джона смотрели только на Джона, не учитывая аффективный контекст? Я использовала результаты этого исследования в качестве примера того, что североамериканцы распознают эмоции MINE, а японцы – эмоции OURS. Така Масуда, который родился в Японии, а ныне преподает в Университете Альберты, решил изучить, меняется ли точка зрения японских иммигрантов с OURS на MINE. Немного скорректировав наше исследование, он обнаружил, что это действительно так[443].

Белые канадцы оценивали эмоции Джона, не обращая внимания на аффективный контекст: они смотрели только на его лицо. По мере вливания иммигрантов в североамериканскую социальную жизнь их модель эмоций постепенно менялась с OURS на MINE. Хотя при оценке того, насколько радостен, сердит или грустен Джон, и канадцы азиатского происхождения, и студенты из Азии в Канаде[444] учитывали эмоциональные проявления окружающих людей, их эмоциональные суждения тем меньше зависели от эмоций окружающих Джона людей, чем больше они погружались в североамериканскую культуру. Данные со следящих за движениями глаз устройств[445] показывают, что даже студенты из Азии, которые провели в Канаде относительно немного времени, уделяли эмоциям главного героя больше внимания, чем японские студенты в Японии, но даже канадцы азиатского происхождения не могли сравниться с белыми канадцами.

Описать изменения, происходящие в эмоциональной жизни в результате иммиграции в другую культуру, непросто, и имеющиеся исследования касаются этой темы лишь поверхностно. Предположительно, погружение в другую культуру меняет эмоциональную жизнь множеством способов: мы учимся испытывать и воспринимать эмоции иначе, иначе выражать их и взаимодействовать с окружающими. Иммигрантам и просто приезжим приходится осваивать множество шагов – и неясно, какие из них важнее всего для танцев с большинством. Очевидно, однако, что большинство иммигрантов не успевает освоить все новые танцевальные шаги в течение своей жизни, но вместе с тем даже относительно короткое погружение в другую культуру влияет на то, как мы практикуем эмоции.

Усвоение эмоций

Возможно, моим предкам из числа сефардских евреев[446] понадобилось целое столетие, чтобы приспособиться к эмоциям остального Амстердама, поскольку долгое время они жили в условиях полной сегрегации: у них были собственные школы, собственное самоуправление, собственное судопроизводство, собственные социальные и культурные мероприятия, а женились они только внутри собственной группы. Они редко взаимодействовали с представителями большинства, а если это случалось, то главным образом в рамках ведения бизнеса, а это слишком узкий контекст для практики эмоций.

В конце 1970‐х годов специалист по социальной психологии Ясуко Миноура пронаблюдала более чем за семьюдесятью родившимися в Японии детьми школьного возраста, которые в силу работы родителей на время переехали в США[447]. Она много беседовала с ними и обнаружила, что главным образом эмоции усваивают те дети, социальная жизнь которых становится американской. Дети, которые спокойно говорили о своих сильных сторонах (“гордость”), четко формулировали свои желания (то есть давали понять, что приносит им “радость”) и принимали собственные решения (то есть шли к тому, что приносит им “радость”), провели в США больше времени, имели больше американских друзей и лучше говорили по‐английски – и все перечисленное позволяет предположить, что они были глубже погружены в американскую культуру.

В тот период, когда Миноура проводила свое исследование, некоторые ученые полагали, что переезд в другую культуру на любом этапе жизни после завершения ранней социализации приведет к тому, что человек будет плохо понимать новый для себя эмоциональный ландшафт. Считалось, что ранняя социализация формирует эмоциональные практики раз и навсегда. Наблюдения Миноуры подтвердили, что чувства ряда японских родителей не слишком изменились после переезда, но с их детьми, которые ходили в школу и общались со сверстниками, дело обстояло иначе. Эмоции родившихся в Японии подростков подстраивались под новые социальные и культурные среды[448].

Несколько наших исследований соотносятся с выводами Миноуры. Чем больше доля жизни, которую иммигрантские меньшинства проводят в культуре большинства (а не в культуре меньшинства), тем выше оказывается их эмоциональное соответствие[449]. Это значит, что учиться никогда не поздно, но одинаковое погружение в культуру может оказывать разный эффект на ваши эмоции. Я провела в США около четверти жизни (или пятнадцать лет). Мои дети провели в США примерно столько же времени, но в их случае это более значительная доля их жизни. Согласно нашим исследованиям, поскольку они провели в США большую долю жизни, их эмоции должны стать более американизированными, чем мои. Играет роль и возраст иммиграции, но главным образом потому, что поздний переезд затрудняет возможность получить в новой культуре такое же количество опыта, как в родной. Нет человека, который был бы слишком стар, чтобы учиться эмпирическим путем, но никто не может и стереть свое прошлое.

Разумеется, пребывания в стране недостаточно, чтобы усвоить принятую в ней практику эмоций: человеку необходимо участвовать в социальной жизни. В своем масштабном исследовании с участием учащихся бельгийских средних школ мы обнаружили, что наличие близких друзей из большинства существенно помогает обрести “бельгийские эмоции”[450]. Каждый близкий друг из большинства содействовал повышению уровня эмоционального соответствия, поэтому наличие нескольких близких друзей помогало школьникам больше, чем наличие одного. Кроме того, наличие друзей помогало больше, чем просто общение в среде сверстников из большинства. Эмоции школьников из меньшинств были более “бельгийскими”, когда доля учащихся из большинства в их классах была выше, когда они в целом проводили больше времени с друзьями из большинства[451] (в школе и за ее пределами) и когда они меньше времени говорили на языке своей родной страны на школьных каникулах (предположительно так у них оставалось больше времени, чтобы говорить на голландском). Человек учится практиковать эмоции в культуре большинства, когда участвует во взаимодействиях с ее представителями.

Исследований того, как мы усваиваем эмоции другой культуры, немного, но вполне возможно, что поздняя социализация эмоций не имеет фундаментальных отличий от ранней: она осуществляется снаружи внутрь. Один из моих социализирующих эпизодов случился, когда я впервые посетила Мичиганский университет. Я участвовала в семинаре об эмоциях, на котором в основном присутствовали магистранты, в то время как я уже училась в постдокторантуре. Когда мы представлялись, я сказала, что меня интересуют “культура и эмоции”. Пожилой профессор дополнил мое краткое (голландское) представление, сказав, что я один из мировых экспертов по культуре и эмоциям. Таким образом он создал возможность для “гордости”. Много лет спустя весьма похожим способом мы с отцом Оливера стали создавать возможности для гордости для нашего сына, а мать и сестра Диди – возможности для стыда для Диди.

Если окружающие не создают таких возможностей в буквальном смысле, они категоризируют эмоциональные эпизоды в соответствии с нормами новой культуры[452]. Как иммигрант, вы усваиваете новые эмоции, поскольку другие вокруг вас категоризируют эмоциональные события в соответствии с общими эмоциональными понятиями. И снова это не слишком отличается от того, как практиковать эмоции учатся дети.

Кроме того, окружающие говорят и показывают человеку, как практиковать эмоции. Помню, на той же первой встрече с пожилым профессором я смущенно опустила глаза и пробормотала, что “эксперт” – слишком громкое слово. Я не знала, как занять позицию в этом эмоциональном взаимодействии, которое создавало возможность для “гордости”. Вместо того чтобы поддержать профессора, почувствовать довольство собой и поблагодарить его – то есть, как я выяснила позже, пойти по американскому сценарию, – я решила и дальше идти по голландскому сценарию, показывая, что я “не лучше всех остальных”. Я танцевала танго, хотя мой партнер по взаимодействию пригласил меня на вальс, который был привычным танцем в моей новой (североамериканской) среде. Постепенно, наблюдая за тем, как люди получают свои минуты славы, я научилась пользоваться возможностями для гордости, которые мне представлялись.

Участие в контекстах большинства учит человека практиковать эмоции, когда взаимодействия происходят гладко. Я усваивала уроки, потому что взаимодействия в тех ситуациях, когда я проявляла “гордость” в американском стиле, явно складывались менее неловко. Подобным образом, замечая, что на американском Юге мое негодование не разделяют, а на мой гнев просто не обращают внимания, я начинала выражать (а впоследствии и чувствовать) меньше этих эмоций. Если окружающие шагают в темпе вальса, если вокруг звучит вальс, а ваше танго не встречает поддержки, вы учитесь танцевать вальс, а ваши эмоции корректируются, хотя и не сразу и не без проблем.

Иммигранты усваивают эмоции, когда окружающие создают для них возможности почувствовать “правильные” эмоции, охотно категоризируют эмоциональные эпизоды в контексте “правильных” эмоций и своим примером показывают, как чувствовать “правильные” эмоции в подобных ситуациях. Как и при социализации эмоций у маленьких детей, социализация на более поздних этапах жизни осуществляется снаружи внутрь. Как мы узнали ранее, это не значит, что эмоции менее реальны[453]. Пока я жила в США, “довольство собой” в американском стиле постепенно становилось частью меня, а это, на мой взгляд, значит, что, после того как я много раз получала возможность посчитать себя и свои достижения важными, достойными внимания и заслуживающими похвалы, я действительно начинала считать их таковыми. И это была не просто игра, а совершенно правильная практика эмоций, истинное усвоение понятия “довольства собой”[454]. Вместо того чтобы социализироваться раз и навсегда на ранних этапах жизни, мы меняемся и подстраиваемся под новые социальные – и культурные – требования.

Новые понятия

Помню, когда я только начинала изучать эмоции – и еще жила в Нидерландах, – меня сбивало с толку слово дистресс (“потрясение”). Это понятие часто использовалось в англоязычных психологических исследованиях эмоций, и мне было понятно, что им обозначается неприятное состояние, но я никак не могла уяснить, какое именно. Было ли английское дистресс ближе к голландскому ангст (“тревога / страх”) или же к голландскому вердрит / ванхоп (“грусть / отчаяние”)? В то время я уж точно не понимала, что дистресс может быть эмоцией. После того как я провела значительное время в США, меня больше не озадачивает это слово. Я знаю и когда испытывается дистресс, и как он может ощущаться. Теперь дистресс стал для меня эмоцией.

София – билингв, владеющий английским и греческим языками. Прожив на Кипре более семи лет, она сообщила, что испытывала подобное замешательство при столкновении с греческим словом стенохория, которое в буквальном переводе значит “тесное пространство”. Это слово не имеет лингвистического эквивалента в английском языке. София приблизительно понимала, в каких обстоятельствах оно используется[455]. Однако, хотя она и знала слово и даже некоторые условия его употребления, ей было очень сложно описать соответствующую ему эмоцию. Слово “стенохория” “употребляли [только] старики”, но в речи своего мужа-грека София его не встречала. София не участвовала в культурных эпизодах и взаимодействиях, которые могли бы наделить это греческое слово смыслом. Учиться говорить на иностранном языке – значит не только учить новые слова, но и приобретать новые эмоции. Этот процесс может идти медленно, и исследования подтверждают, что иммигранты сначала узнают новые слова на иностранном языке и лишь затем усваивают связанные с ними эмоции.

Я понимала, что не знаю, в каких обстоятельствах случается дистресс, какие с ним связаны ощущения и что делает человек, когда его испытывает. Я понимала, что не знаю, бросает ли дистресс тень на человека и какую реакцию он вызывает у окружающих. Подобным образом София отдавала себе отчет, что не владеет понятием “стенохория”. Гораздо сложнее человеку понять, что он должен усвоить эмоции, связанные со словами, для которых в его родном языке существуют лингвистические эквиваленты. И усвоение этих эмоций вовсе не всегда идет быстрее или легче, чем усвоение культурно-специфических эмоциональных слов. Более того, люди, которые изучают иностранный язык, не погружаясь при этом в новую культуру, просто привязывают эмоциональные слова нового языка к понятиям родной культуры[456]. Так происходит при обучении иностранному языку в классах – а именно так я начинала учить английский: мы узнавали названия эмоций на новом языке, не постигая при этом их истинный смысл.

Лингвист Говард Грабуа прекрасно иллюстрирует этот тезис в исследовании изучения испанского языка как иностранного[457]. Чтобы построить таблицу соответствия между словами, обозначающими любовь, страх и радость в испанском и английском языках, он сравнил ассоциации, возникающие при упоминании этих понятий у носителей испанского и носителей английского. Получившиеся ассоциативные сети отличались друг от друга. Например, английский страх был теснее связан с реакциями страха (“тревога”, “нервный”, “стресс”, “пот”, “крик”, “дрожь”), в то время как испанский миедо ассоциировался со словами, обозначающими тоску и одиночество. Любопытно, что люди, изучающие испанский язык и никогда не жившие в испаноязычной среде[458] (или прожившие там недолго), усваивали испанские слова, не приобретая испанские ассоциации: они просто сопоставляли новое слово (например, миедо) со знакомым им понятием (например, с ассоциациями со словами “тревога”, “нервный”, “стресс”, “пот”, “крик”, “дрожь”). Лишь прожив некоторое время в испаноговорящей стране, люди, изучающие испанский, начинали перечислять испанские ассоциации: можно сказать, что в таких случаях они усваивали эмоции – то есть новые наборы эпизодов, – а не просто их названия. Человек не может понять, как эмоции практикуются в новой культуре, пока сам не вступит в эмоциональные взаимодействия или не пронаблюдает за ними. До тех пор новые слова остаются пустыми сосудами или же сосудами, наполненными старым багажом.

Когда я учила английский, я даже не подозревала, что английский гнев отличается от голландского боса[459]. Я употребляла их как синонимы, привязывая свой старый опыт к новому слову. Теперь я знаю (из исследований), что эти слова различаются, хоть и несильно. Слова для гнева в английском (например, “сердитый”) имеют более тесную связь с агрессией (например, “кричать”, “спорить”, “бить”), чем слова для гнева в голландском (например, бос, квад). В свою очередь, слова для гнева в голландском более тесно ассоциируются с желанием дистанцироваться от ситуации (например, “уйти”, “игнорировать”, “забыть”), чем слова для гнева в английском. Возможно, это объясняется тем, что эпизоды гнева и боса в этих двух культурах различаются. Лишь столкнувшись со множеством таких эпизодов, человек усваивает “эмоцию” новой культуры.

Поскольку мы включили в свое исследование эмоциональных профилей лишь эмоциональные понятия, сопоставимые по валентности и целям, и сосредоточились исключительно на соответствующих измерениях, на основании полученных нами данных невозможно сказать, как иммигранты усваивают новые эмоциональные понятия. Впрочем, в некоторых случаях лингвистические эквиваленты в турецком и (бельгийском) голландском языках различались даже по двум рассматриваемым нами базовым измерениям смысла. Турецкие слова “обреченный” и “смущенный” были позитивными, а бельгийские голландские – негативными; турецкое слово “ревность” ассоциировалось с защитой отношений, в то время как эквивалентное ему понятие из бельгийского голландского – с защитой личных интересов. Вероятно, рано или поздно в жизни турецких иммигрантов наступает момент, когда они усваивают не только голландские слова, но и связанные с ними смыслы. В этот момент понятие “обреченный” становится эмоцией, которая свидетельствует об отсутствии личного контроля над ситуацией, а не о принятии своего места в мире. Понятие “смущение” превращается в эмоцию, которая подчеркивает зависимость от мнения других, а не осознание скромности своего общественного положения. Наконец, понятие “ревность” начинает считаться проявлением эгоизма, переставая казаться оправданной реакцией на угрозу отношениям. Эти понятия обретают новый смысл, поскольку отражают другие социальные реалии.

Как ни парадоксально, именно потому, что людям сложно понять, что лингвистические эквиваленты не относятся к одинаковым эмоциям, мы и не можем постичь эмоции представителей другой культуры[460]. Когда у нас есть перевод, пусть и не идеальный, нам кажется, что на глубинном уровне у людей из других культур “такие же эмоции”, как у нас. Тем же, вероятно, объясняется и нежелание множества ученых признавать существование культурных различий в эмоциях[461].

Танго и вальс

Некоторые дети японского происхождения из исследования Миноуры, проведшие значительное время в США в силу работы их родителей, столкнулись с трудностями при возвращении в японскую культуру. Один из них, семнадцатилетний Дзиро, сказал Миноуре: “Мне пришлось вытеснить из себя японца…”[462] Эмоции Дзиро американизировались за счет его японской идентичности. Другие родившиеся в Японии подростки тоже отмечали, что усвоили американский способ практиковать эмоции, отказавшись от японского. Им оказалось сложно соответствовать японским требованиям и осуществлять непрямую коммуникацию, характерную для Японии, а некоторые из них даже признались, что японские обычаи вызывают у них “отвращение”.

Как можно предположить на основании исследования моей коллеги Жозефин де Лерснайдер, опыт Дзиро, вероятно, отражает судьбу многих иммигрантов[463]. Де Лерснайдер привезла нашу анкету для составления эмоционального профиля в Турцию и Корею и выявила турецкие и корейские эмоциональные “нормы” для разных типов ситуаций. В такой ситуации, в которой оказалась Айше, когда учитель прилюдно сделал ей замечание, турецкий профиль может состоять преимущественно из стыда и уважения. Сравнив эмоциональные профили иммигрантов с нормативными эмоциями в их родной культуре, де Лерснайдер обнаружила, что иммигрантские группы теряли часть своей родной эмоциональной культуры[464]. В среднем эмоции бельгийцев турецкого происхождения, которые принадлежали ко второму поколению иммигрантов, уже не были “турецкими” – они были не более “турецкими”, чем эмоции бельгийского большинства. Подобным образом эмоции американцев корейского происхождения уже не были “корейскими” – они были не более “корейскими”, чем эмоции белых американцев. Лишь турецкие иммигранты первого поколения еще испытывали “турецкие” эмоции: их эмоции были столь же “турецкими”, как и эмоции турков. Как вы помните, эмоции бельгийцев турецкого происхождения, принадлежащих к первому поколению иммигрантов, еще не были согласованы с бельгийским способом практиковать эмоции.

Но всегда ли усвоение нового способа практиковать эмоции вытесняет старый? История японского подростка Дзиро из исследования Миноуры говорит, что это не так. Через три года после возвращения в Японию он нашел возможность снова прилететь в США и поделиться своими соображениями о практике эмоций в обеих культурах. Теперь он разглядел и преимущества японской системы уступчивости и амаэ. Дзиро понял, что в США и Японии разные социальные цели, и оба подхода нашли в нем отклик:

В Японии недопустимо не считаться с окружающими. В США господствует многообразие [вариантов выбора, сценариев поведения]. Это неплохо, когда тебе такое по душе. Вернувшись в США [после некоторого времени, проведенного в Японии], я почувствовал облегчение. Я подумал, что теперь могу заявлять о себе, не боясь не посчитаться с другими. Но с другой стороны, мне было трудно. Здесь ты должен сам принимать решения… должен держать руку на пульсе и обеспечивать себя, иначе ты проиграешь… Когда о тебе заботятся на японский манер, это вовсе не так плохо, как я раньше думал. В конце концов, ты чувствуешь себя в безопасности[465].

Хотя индивиды из иммигрантских групп могут посвящать больше времени вальсу, многие из них по‐прежнему помнят, как танцевать танго: им знакомы эмоции двух (или более) культур. Помню, как меня поразило, когда вскоре после моего возвращения в Европу только что избранный заведующий моей кафедрой принял эту должность, сказав, что согласен взять на себя столь затратную по времени работу, хотя его жену эта новость, несомненно, не обрадует. Он заверил сотрудников кафедры, что будет усерден в своих трудах и постарается делать все, что от него зависит. Он вовсе не был лодырем, но в его благодарственной речи не содержалось ни намека на оказанную ему честь, ни упоминания о гордости и радости. Он даже не попытался выразить радость по поводу того, что столь чудесная кафедра оказала ему доверие, и не стал обещать, что сделает эту прекрасную кафедру еще лучше. Его благодарственная речь была скромной, а не восторженной. Меня это удивило, поскольку я ожидала увидеть североамериканский вальс. Но мне сразу напомнили, что я вернулась в страну танго. За годы в США я привыкла практиковать эмоции иначе. Вместе с тем более чем тридцать лет, проведенных в Нидерландах, оставили на мне неизгладимый отпечаток[466]. Я сразу смогла перестроиться.

Общим для нас с Дзиро было то, что мы редко общались с людьми из своей родной культуры, пока жили в США. Возможно, так же дело обстоит у среднего респондента из турецких иммигрантов второго поколения в Бельгии и корейских иммигрантов второго поколения в США: в среднем эмоциональные профили иммигрантов второго поколения в исследовании де Лерснайдер не были ни особенно “турецкими”, ни особенно “корейскими”. И все же некоторые индивиды представляли собой исключение, поскольку их эмоциональные профили были “турецкими” и “корейскими”. Общим для этих индивидов было то, что их окружали турецкие и корейские друзья. Наличие “турецкого” или “корейского” друга оттесняло на второй план все остальные факторы, влияющие на эмоции. Человек может испытывать привязанность к родным традициям, может соотносить себя с родной культурой и может хотеть, чтобы его окружали друзья из родной культуры, однако, если в реальности таких друзей у него нет, всего перечисленного недостаточно, чтобы он сохранил родной подход к практике эмоций. Не участвуя в отношениях, он довольно быстро перестает практиковать эмоции так, как привык в родной культуре, хотя эти изменения, вероятно, остаются обратимыми[467].

Мой друг психолог Синобу Китаяма – бикультурный американец японского происхождения. Он вырос в Японии с моделью эмоций OURS. В его случае переезд в США сопровождался переходом от модели OURS к модели MINE. В Японии эмоции находились во внешнем мире. За многие годы, которые Китаяма провел в США, он научился считать эмоции психическими состояниями. И все же, когда он возвращается в США, проведя некоторое время в Японии, его поначалу ставит в тупик даже простой вопрос “Как ты себя чувствуешь?”. Такое впечатление, что по приезде ему приходится снова заглядывать в себя и переключать внимание снаружи внутрь. И каждый раз он проводит эту небольшую корректировку.

Не менее говорящим примером служит и тот факт, что чувства восторга и гордости, которые я испытываю в американских контекстах, не поддерживаются в таком же виде в европейской повседневной жизни. Стоит мне провести достаточное количество времени в Европе, как восторг и гордость притупляются и заменяются чувствами, которые лучше соответствуют и лучше подходят европейскому контексту.

Человек способен переключаться между разными подходами к практике эмоций и выбирать “правильные” эмоции в каждом контексте. Порой, чтобы подстроиться под контекст, ему, как и нам с Китаямой, приходится приложить усилия, но это всегда легче, чем впервые изучать, как “практикуются эмоции” в соответствующей культуре. Кроме того, есть вероятность, что можно отточить и сам навык переключения. Возможно, мы с Синобу Китаямой отличаемся от множества бикультурных людей: мы переключаемся между своими культурными контекстами, летая на самолетах. Многие бикультурные люди переключаются между культурами каждый день[468]. Во многих случаях бельгийские школьники-иммигранты из нашего исследования росли в иммигрантских семьях и дома пребывали в родной культуре, но ходили в бельгийские школы, где у некоторых из них были белые бельгийские друзья. Они были частью культуры большинства, но вместе с тем проводили значительную часть своего времени в иммигрантских сообществах.

Возможно, бикультурные люди, которые часто переключаются между двумя (и более) культурами, уже и не замечают этого. Постоянно практикуясь, мы танцуем вальс под музыку вальса и переходим на танго, услышав другую мелодию. Порой мы даже не прикладываем к этому особых усилий. Так, некоторые американцы японского происхождения пользуются моделью эмоций MINE при взаимодействиях в контекстах американского большинства и моделью эмоций OURS при взаимодействиях в своих японских семьях. Вступление в отношения, помещенные в тот или иной культурный контекст, порой подталкивает людей практиковать эмоции соответствующим образом[469]. Данные ряда исследований позволяют предположить, что бикультурные люди практикуют “правильные” для конкретного контекста эмоции.

Как помните, радость во многих восточноазиатских культурах тесно связана с ее отсутствием[470]. В восточноазиатских контекстах индивиды часто сообщают, что счастье и несчастье идут рука об руку. В белой американской культуре дело обстоит иначе: по умолчанию радость сообщает о том, что человек не несчастен. В одном исследовании канадские студенты восточноазиатского происхождения сообщали о разных эмоциональных паттернах в зависимости от того, к какой культуре они относили себя в большей степени – к западной или к азиатской[471]. В этом исследовании за эмоциями студентов наблюдали на протяжении десяти последовательных дней. В тех ситуациях, когда канадские студенты восточноазиатского происхождения чувствовали свою принадлежность к западной культуре (или говорили по‐английски), они чувствовали счастье в ущерб несчастью; в тех же ситуациях, когда они относили себя к азиатской культуре (или говорили на азиатском языке), счастье и несчастье сосуществовали друг с другом. В целом студенты были не менее несчастливы в ситуациях, когда причисляли себя к западной культуре, чем в ситуациях, когда причисляли себя к азиатской культуре, но закономерности сосуществования радостных и безрадостных чувств различались в зависимости от того, принадлежность к какой культуре ощущали студенты.

Исследование с участием корейских иммигрантов в США и турецких иммигрантов в Бельгии, проведенное нами с Жозефин де Лерснайдер и Хиджон Ким, тоже показало, что эмоции иммигрантов в большей степени аккультурированы в общественных местах, которые часто ассоциируются с западной культурой, чем в личных пространствах, которые обычно остаются незападными[472]. В школе и на работе эмоциональные профили иммигрантских групп были более похожи на профили соответствующего большинства, чем дома. Эмоциональные профили различались в зависимости от культурного контекста[473].

Можно предположить, что различия в эмоциональных профилях объяснялись тем, что в общественных пространствах и дома иммигранты сталкивались с разными типами межличностных взаимодействий. Если в общественных пространствах их профили были более радостными, возможно, дело было в том, что в этих обстоятельствах иммигранты сталкивались с бóльшим (или меньшим) количеством ситуаций, вызывающих радость. Например, я стала “радостнее”, после того как иммигрировала в США, поскольку люди в США создают множество возможностей для радости, когда хвалят окружающих и делают им комплименты. Если же взаимодействия не различались, вполне возможно, что различия в профилях объяснялись переключением иммигрантов между типами эмоций (подобно тому как я начинала проявлять меньше “категоричного негодования”, когда находилась в Северной Каролине, просто потому что северокаролинские социальные установки отличались от привычных для моей родной Голландии). Оба объяснения могут быть верными, но нам с моей коллегой Жозефин де Лерснайдер захотелось выяснить, можно ли заметить переключение между эмоциональными культурами, если бикультурные люди будут сталкиваться с одинаковыми типами межличностных ситуаций.

Мы разработали для этого отдельное исследование[474]. Мы попросили бикультурных бельгийцев турецкого происхождения обсудить с “соседями” обустройство своего района. Их задача заключалась в том, чтобы вместе составить план, используя карту района, изображения объектов, которые они хотят в нем видеть (например, детских площадок, деревьев), ручки, клей и другие материалы. Мы создали два культурных контекста. Половину бикультурных людей мы пригласили в зал собраний местной турецкой мечети, где респонденты взаимодействовали с “соседом” – турком и исследователем турецкого происхождения – и все время говорили по‐турецки. Другую половину бикультурных людей мы пригласили в районный общественный центр, содержащийся на средства местного (бельгийского) правительства, где респонденты взаимодействовали с “соседом” из бельгийского большинства и исследователем-бельгийцем и все время говорили по‐голландски (на языке, на котором говорят в этой части Бельгии). Нас главным образом интересовало, будут ли эмоциональные реакции бикультурных бельгийцев турецкого происхождения более “турецкими” в турецком контексте и более “бельгийскими” – в бельгийском. Будет ли танец меняться в зависимости от партнеров и фоновой музыки?

Мы проследили, чтобы бикультурные респонденты сталкивались с одинаковыми межличностными ситуациями и в турецком, и в бельгийском контекстах. “Новый сосед” всегда был подставным лицом и несколько раз в ходе выполнения совместной задачи поступал неподобающе, совершая тщательно спланированные проступки. В итоге мы фиксировали эмоциональные реакции бикультурных людей в одинаковых межличностных ситуациях, но разных культурных контекстах. Например, один проступок “сосед” совершал ближе к концу взаимодействия, когда план идеального района уже обретал очертания. Когда исследователь входил в комнату, чтобы проверить, как идут дела, “новый сосед” вскакивал и начинал объяснять ему план, сразу давая понять, что фактически составил его в одиночку (явно намекая, что второй участник не принес никакой пользы). Наши бикультурные респонденты не оставляли это нарушение без внимания, но реагировали на него по‐разному в зависимости от контекста[475]. В турецком контексте бикультурные люди чаще реагировали на заявления “соседа”, отказываясь верить в такое вероломство: округлив глаза, они оглядывали “соседа” с головы до ног. Мы трактовали это поведение как презрение. В бельгийском контексте бикультурные люди, напротив, чаще хмурились, а их голос начинал звучать разочарованно, и мы трактовали такое поведение как гнев, вызванный тем, что “сосед” поступил несправедливо[476].

Важно отметить, что в зависимости от культурного контекста одинаковые группы бикультурных людей по‐разному реагировали на одинаковые эмоциональные события (например, когда “сосед” говорил исследователю, что фактически выполнил задачу в одиночку)[477]. Культурный контекст имел значение, и эмоции в этом случае опять же шли снаружи внутрь. Культурный контекст взаимодействия был музыкой, под которую танцевали наши бикультурные респонденты.

Может, мы все подстраиваемся под разные контексты?

Мне прекрасно запомнилось одно собрание нашей кафедры, на котором происходило распределение новых вакансий по научным секторам. В нашем секторе кафедра никак не могла закрыть вакансии нескольких сотрудников, вышедших на пенсию в последние годы. Кроме того, нам обещали нанять новых людей, если мы оправдаем большие ожидания, которые глава кафедры возлагал на нашу новую исследовательскую группу. За последние несколько лет мы превзошли эти ожидания. И все же в проекте, который совет кафедры разослал всем сотрудникам, нам не предложили ни одной новой вакансии. Разумеется, как заведующая сектором, я попыталась защитить интересы своей группы, когда этот проект был вынесен на обсуждение на общем собрании, но в процессе заплакала. Последовали бурные реакции, и стало совершенно очевидно, что в этой преимущественно мужской среде мой плач сочли неадекватным эмоциональным проявлением. Один коллега напомнил мне об этом пару недель спустя, сказав, что я, вероятно, “не запомнила, какие решения были приняты” на собрании, потому что меня “захлестнули эмоции”[478]. Другой коллега обмолвился, что предпочел бы, чтобы такое не повторилось, намекая, что пролитые слезы однозначно свидетельствовали о том, что собрание прошло неудачно.

Оглядываясь назад, я понимаю, что проблема состояла в том, что в описанном контексте мои эмоции не были “правильными”. Плач допустим в контексте близких отношений, в которых люди заботятся друг о друге, но ему не место на деловой встрече в среде, где и сегодня бал правят мужские гендерные роли. Стоит отметить, что на том собрании эмоции захлестывали не только меня, но мои коллеги-мужчины проявляли их совершенно иначе: дебаты шли ожесточенно, и люди повышали голос, называя некоторые аспекты проекта ущербными и неприемлемыми. Они практиковали эмоции таким образом, чтобы не уступать друг другу контроль над ситуацией. Мой плач в тот момент не вписывался в эту логику, а взывал к пониманию и молил о помощи, чему другие участники собрания очевидно противились. Я передала коллегам часть ответственности за свое благополучие[479]. Я танцевала танго, хотя все вокруг танцевали вальс.

Это лишь мой личный опыт, но меня не удивит, если я узнаю, что многим женщинам в мужских профессиональных средах приходится учиться испытывать, выражать и контролировать эмоции, чтобы сделать их приемлемыми и эффективными в соответствующих контекстах, подобно тому как представителям меньшинств приходится производить аккультурацию с эмоциями большинства. Социальные установки в этих контекстах различаются. При этом возможно, что женские гендерные роли в эмоциях остаются эффективными и приемлемыми дома, хотя и считаются неуместными в традиционно мужских профессиональных средах. Если это действительно так, то многим женщинам приходится ежедневно переключаться между разными типами эмоций, подобно тому как представители меньшинств переключаются между эмоциями, перемещаясь из культурного контекста большинства в родной культурный контекст.

Возможно, переключением контекстов занимаются не только женщины и меньшинства. Вероятно, любой, кто участвует в разных сферах жизни, культивирует (немного) разные стратегии понимания, выражения и контроля эмоций для каждого из контекстов. Специалист по близким отношениям Маргарет Кларк приводит такой пример:

Допустим, вы с вашим романтическим партнером ужинаете в ресторане. Вы разливаете вино на стол, и ваш партнер резко высмеивает вас за это. Вероятно, вы почувствуете обиду, а возможно, и гнев. Возможно, вы испытаете оба этих чувства. Но что, если человеком, который осмеял вас, будет незнакомец, сидящий за соседним столиком? Крайне маловероятно, что вы почувствуете обиду. Возможно, вы испытаете гнев, а возможно, просто сочтете этого незнакомца козлом и отмахнетесь от него, потому что вам нет до него дела. Суть в том, что эмоции, которые вы испытаете (или не испытаете) после одинакового осмеяния, практически наверняка будут разными в зависимости от того, осмеял вас незнакомец или близкий человек[480].

Почему так? Кларк утверждает, что обида помогает улаживать отношения. Обида не только показывает вашему партнеру, что с отношениями что‐то не так, но и сообщает ему, что вы хотите, чтобы он исправил ситуацию. В идеале ваша обида вызывает у вашего партнера чувство вины и желание наладить отношения. Гнев отличается тем, что “не передает контроль другому человеку”. Гнев не просит другого человека наладить отношения (хотя его и можно использовать, чтобы задавать отношениям желаемый вектор). Ситуация с разлитым вином в ресторане явно предполагает конкретную культурную среду. Но в этой узкой нише ваши эмоции зависят от типа отношений. Если отношения близкие, вам захочется их наладить, но если над вами посмеется незнакомец, вы, вероятно, попытаетесь постоять за себя или просто не обратите на него внимания. В близких отношениях вы можете почувствовать обиду (и, возможно, заплакать), но незнакомца за соседним столиком вы, вероятно, либо осадите, либо проигнорируете. В близких отношениях ваш партнер может испытать чувство вины и попытаться извиниться за нечуткость, но ваши отношения с незнакомцем за соседним столиком вряд ли улучшатся после вашей гневной вспышки. Или, как пишут Кларк с коллегами:

Мы хотим сказать, что то, испытаете ли вы эмоцию вообще, а также в каком виде вы ее испытаете, будет зависеть от степени и характера вашей фактической (и / или желаемой) взаимозависимости с другим человеком.

Мы по‐разному подходим к отношениям с незнакомцами и близкими людьми, и эмоциональные взаимодействия между партнерами подчиняются разным правилам. И дело не только в том, что в эмоциональном отношении прилюдная насмешка партнера воспринимается иначе, чем насмешка незнакомца. Разные значения приобретают и мои эмоции: осадив партнера, я сразу почувствую себя виноватой. Разные эмоции испытает и мой партнер: вероятно, он почувствует себя виноватым, посмеявшись надо мной. Если бы я испытала гнев, в близких отношениях я ощутила бы его по‐другому: например, он мог бы быть пропитан обидой или отчаянием. Следовательно, то, как мы почувствуем себя в определенной ситуации, как поступим и как организуем свое взаимодействие, будет зависеть от конкретных отношений, перед которыми стоят конкретные социальные цели.

Близкие отношения – не единственный контекст, который определяет, как мы практикуем эмоции в повседневной жизни. Позиция силы дает нам право выражать гнев и подталкивает окружающих идти на уступки разгневанному человеку. Тот, кто занимает позицию силы, не сомневается в своем гневе и не ограничивает его – в отличие от людей, не наделенных такой же силой. Кроме того, не занимая позицию силы, человек реже испытывает гнев, проявляет бóльшую сдержанность и осмотрительность в своих требованиях, а также с меньшей вероятностью добивается своего (см. главу 4).

Неизбежный вывод состоит в том, что эмоции практикуются по‐разному в зависимости от контекста. Подобно тому как привычные мне в голландском контексте негодование и гнев обрели другой смысл в Северной Каролине, мой гнев на позиции начальника имеет совершенно другое значение, чем мой гнев на позиции партнера в близких отношениях. Пересечение культурных и лингвистических границ делает переключение между контекстами более очевидным, но вероятно, что даже в отсутствие этих границ мы каждый день переключаемся между разными эмоциональными контекстами. Иными словами, поведение бикультурных людей можно рассматривать как прекрасный универсальный пример того, что эмоции идут снаружи внутрь: наши эмоции подстраиваются под конкретные ситуации в зависимости от культуры, гендерной принадлежности, характера отношений и других факторов.

Если считать, что эмоции идут снаружи внутрь, под сомнением оказывается идея о том, что наши чувства ограничены нашей “собственной природой”. То, что мы узнали, позволяет предположить, что мы постоянно подстраиваем свои эмоции под взаимодействия, в которых они возникают[481]. Это получается не идеально – и примерами тому служат мои гнев и негодование в северокаролинском контексте и мой плач на официальной встрече с коллегами, – но мастерство приходит с практикой.

Мастерство приходит с практикой, и так происходит не только с иммигрантами. Изучить другие контексты и подстроить свои эмоции в соответствии с ними может любой. Мы можем учиться друг у друга. В следующей главе я покажу, что именно это – будущее мультикультурных обществ, в которых мы живем. Эмоциональные культуры постоянно меняются, и мы можем способствовать изменениям, приемлемым для всех[482].

Глава 8

Эмоции в мультикультурном мире

В опубликованном в 2015 году интервью с Терри Гросс писатель и журналист Та-Нехиси Коутс рассказывает, как в девятом классе пригрозил учителю, когда тот накричал на него на глазах у всего класса. “Я сказал что‐то вроде: «Еще раз так скажете, и я вам врежу». Это была физическая угроза. И на тот момент не пустая…”[483]

Коутс, который вырос в бедной семье на западе Балтимора, объяснил Гросс, что на том этапе жизни у него, по сути, не было ничего, кроме “достоинства”. Учитель бросил вызов этому достоинству, когда повысил голос. Коутс поясняет:

Нельзя допускать, чтобы кто‐то угрожал твоему телу. На такое нужно отвечать силой… Я решил, что он меня унизил. Он накричал на меня перед классом – очень-очень громко. И такого тоже допускать ни в коем случае нельзя.

[Терри (со смехом): Учителя порой такое делают.]

Вот вы смеетесь – понимаю, это забавно, когда сам не бывал в такой среде… Бывает, что учителя громко кричат на детей, тут вы правы. Но если живешь в этой среде, если родился там, где у тебя нет ничего, кроме базового физического достоинства, то и требуешь, чтобы к тебе относились уважительно. Тебе ведь больше не на что опереться…

В какой степени вы поняли бы этот эмоциональный эпизод, если бы я просто сказала вам, что юный Коутс “разозлился”, или если бы вы распознали “гнев” в выражении его лица или языке тела? Вы точно не узнали бы, как сильно крик учителя задел юного Коутса. Вы наверняка не поняли бы, что, учитывая нищету и расизм, с которыми сталкивался Коутс, этот крик бросил вызов единственной его силе – быть достойным человеком перед сверстниками. Просто услышав (или увидев), что Коутс разозлился, вы вряд ли поняли бы, что выбирать ему не приходилось: если он хотел сохранить единственное, что у него было, то есть собственное достоинство (“базовое физическое достоинство”), у него не было вариантов, кроме как пригрозить учителю физической расправой; одноклассники осмеяли бы его, поведи он себя по‐другому. Вероятно, если бы я просто сказала вам, что Коутс “разозлился”, за кадром остались бы и широкий культурный контекст, и положение Коутса в нем, и непосредственный контекст ситуации с наблюдающими сверстниками, и смысл гневного выпада Коутса с учетом этих разных уровней реальности. Узнай вы, что Коутс разозлился, или увидь вы его угрозы вне контекста, вы, возможно, заменили бы реальность Коутса своей собственной и сбросили бы со счетов различия между вашим и его социокультурным положением.

Еще один вопрос: в какой степени вы поняли бы эмоциональное взаимодействие тайваньского малыша Диди[484] и его матери (описанное в третьей главе)? Поняли бы вы, почему мать сказала ему: “Ты никогда не слушаешься. Я тебя отшлепаю. Вечно ты идешь против правил. Ты нам не нужен. Смотри, какой ты жуткий на видео. Позор!” И что вы поняли бы, если бы я сказала вам, что Диди испытал стыд? А что, если я сказала бы, что стыд в тайваньском контексте считается “правильной” эмоцией и Диди, вероятно, хотел быть человеком, который испытывает стыд? А что вы поняли бы, если бы я не сказала вам, что стыд укрепляет связь Диди с матерью, а не ослабляет ее? Если бы я не рассказала вам всего, вы, возможно, подменили бы опыт Диди собственными представлениями о стыде. Кроме того, вы наверняка упустили бы, что постыдные поступки Диди позволили ему стать ближе к идеалу и ближе к своей матери, а также, вероятно, помогли его матери сохранить лицо в присутствии чужака (исследователя), хотя Диди и вел себя плохо.

И что поняла бельгийская школьная учительница Эллен, когда ее ученик из турецкой семьи Ахмет опустил глаза, демонстрируя покорность и вежливость, после того как она высказала подозрения, что именно он устроил беспорядок в школьной библиотеке? Эллен решила, что пристыженное поведение Ахмета подтвердило, что у него есть что‐то на уме. Он явно был в чем‐то виноват, иначе он проявил бы негодование, подумала она. Разве он не возмутился бы, если бы она поступила с ним несправедливо? Но похожее на стыд поведение Ахмета было способом проявить уважение к учительнице, а не выражением раскаяния, как показалось Эллен[485]. Ахмет сосредоточился на том, чтобы защитить свои отношения с учительницей, вместо того чтобы заявить, что имеет право требовать к себе справедливого отношения (как, вероятно, поступил бы ребенок из бельгийского большинства). Системы ценностей Ахмета и Эллен были диаметрально противоположны, и поэтому Эллен сделала неутешительный вывод, что Ахмету нельзя доверять. По иронии судьбы эмоции мальчика имели своей единственной целью восстановление отношений с учительницей, но эта цель оказалась утраченной при столкновении культур.

Эмоции Коутса, Диди и Ахмета можно в полной мере понять, лишь зная, какие роли эти эмоции играют в их контекстах. Чтобы постичь эти эмоции, недостаточно знать лишь их названия: необходимо понимать, что каждая из них делает в контексте, который служит их системой отсчета. Даже Терри Гросс, которую многие в США считают культурным идеалом эмпатии, не сразу поняла, что юный Та-Нехиси Коутс испытал, когда его учитель накричал на него на глазах у всего класса. Заметив, что “учителя порой такое делают”, она хотела сказать, что в этом нет ничего особенного, а столь сильный гнев со стороны Коутса, возможно, не был обоснован. Может, и так, пояснил взрослый Коутс (“Вот вы смеетесь – понимаю, это забавно, когда сам не бывал в такой среде…”), но только если в вашем положении, в вашей культуре крик не забирает у вас последнее, что у вас осталось, – собственное достоинство. Может, и так, но только если физические угрозы не становятся единственным способом вернуть себе хотя бы часть достоинства: если не выразить негодования в такой ситуации, ваши сверстники увидят, что вы рохля.

Подобным образом человек, который полагает, что строгие родители растят не приспособленных к жизни детей[486] – потому что стыдить ребенка нездорово, – не поймет, что стыд, возможно, играет особую роль в культурном контексте, где родитель и ребенок состоят во взаимозависимых отношениях друг с другом. Испытывая стыд, Диди, скорее всего, доволен собой, поскольку довольны и все участники его отношений. Диди – прекрасно приспособленный мальчик: он приспособлен к культурному контексту, в котором стыд ребенка помогает его матери не потерять лицо.

Суть в том, что мы никогда не сможем понять эмоции других людей, не попытавшись разобраться в их системе ценностей. Чтобы постичь эмоции всех Та-Нехиси, Диди и Ахметов в этом мире, нам необходимо рассматривать эти эмоции в их социальной и культурной среде и учитывать, какие цели они преследуют в соответствующих отношениях. Иными словами, мы сможем понять их эмоции, только если будем рассматривать их с позиции OURS – идти за ними наружу, а не искать их внутри.

Понимать эмоции окружающих полезно не только из любопытства[487]. Эмоции могут сделать вас частью группы или культуры, но, к несчастью, верно и обратное. Следуя эмоциональным нормам американского среднего класса, антрополог Кэтрин Лутц ободряюще улыбнулась девочке из народа ифалик, которая казалась радостной. Люди, у которых она гостила, тотчас резко одернули ее, поскольку она должна была испытать “оправданный гнев”[488]: радость у ифалик считается неправильной, поскольку из‐за нее люди пренебрегают своими обязательствами. Следуя североамериканским привычкам, антрополог Джин Бриггс “взорвалась” от гнева, когда поняла, что каплуны (белые канадцы) хотят навредить инуитам, в среде которых она жила. Инуитов ее реакция ужаснула, поскольку в их представлении гнев был опасной эмоцией[489]. Как вы помните, после этого Бриггс на несколько месяцев исключили из общества.

Эмоциональное несоответствие может становиться причиной отчуждения и отстранения. Следуя эмоциональным правилам улиц, юный Та-Нехиси Коутс был отстранен от занятий. Учительница Ахмета приняла его стыд за раскаяние, а не проявление уважения и сделала ошибочный вывод, что он задумал что‐то плохое, хотя на самом деле его стыд был нацелен на примирение. Можно лишь представить, какие последствия имело это недоверие. Когда практикуешь эмоции не так, как окружающие, почувствовать себя своим бывает сложно. Если эмоции человека привязаны к другой модели OURS, чем эмоции окружающих его людей, ему непросто танцевать с партнерами по эмоциональному танцу, не отдавливая друг другу ноги. Такое случается и с антропологами в ходе полевых исследований, и с представителями меньшинств в определенных контекстах внутри собственного общества. Разница между антропологами с одной стороны, и нами с Та-Нехиси Коутсом и Ахметом – с другой, в том, что у антропологов есть запасная жизнь, в которую можно вернуться. Остальным же деваться некуда.

Реальность современных обществ такова, что в них объединяются люди из разных культур (и разных социальных слоев). Мы знаем, что на усвоение новых эмоций уходит больше одной человеческой жизни – если вообще считать это целью. Тем временем мы сосуществуем в наших организациях, наших школах и наших районах. Мы встречаемся как коллеги, соседи и граждане, но также как учителя и ученики, врачи и пациенты, психотерапевты и клиенты, начальники и подчиненные. Во всех этих отношениях культурные различия в эмоциях могут приводить к возникновению неочевидных недопониманий, даже если порой мы этого и не замечаем. В межкультурных отношениях наши эмоции могут иметь противоположные цели, как когда Ахмет пытался сохранить мир, а его учительница ожидала от него независимого негодования. Когда некоторые из нас занимают позиции силы – как учителя, врачи, психотерапевты, начальники, – наши недопонимания могут негативно сказываться на окружающих. В этих случаях эмоции становятся невидимыми блюстителями норм. Если мы этого не хотим, нам нужно разобраться, как понимать эмоции разных культур.

Не ограничиваясь эмпатией

В своей книге “Сила доброты” психолог Джамиль Заки отмечает, что мы как биологический вид нуждаемся в доброте[490]: мы нуждаемся в понимании и помощи, поскольку только вместе – как семьи, группы, общества – мы имеем надежду выжить. Доброта сыграла роль в нашей эволюции, но при этом ее нельзя признать пережитком прошлого. Без доброты процветания не видать ни индивидам, ни обществу.

Большую роль Заки отводит эмпатии. “Эмпатия – это суперсила разума, преодолевающая расстояния” между людьми, пишет он[491]. Если ненависть дегуманизирует окружающих и сеет раздоры, то эмпатия гуманизирует людей и рождает гармонию. Эмпатия была ключом к нашему выживанию как вида, поскольку она подпитывает в нас доброту друг к другу. В культуре эмпатии растет социальная сплоченность: эмпатия показывает человеческое лицо студентов, работников, пациентов и граждан и таким образом создает пространство для развития и благополучия. Возможно, у одних из нас “заданная величина” эмпатии выше, чем у других, но каждый из нас может стать эмпатичнее. Мы можем постараться быть внимательнее к чувствам и реалиям других людей. Но как развивать эмпатию? По мнению Заки, для этого необходимо попытаться представить, что думает или чувствует другой человек. Размышление о “мотивах, убеждениях и истории [другого человека]… создает достоверный внутренний мир”[492]. Уделите человеку внимание, войдите в его обстоятельства – и узнаете, что он чувствует.

Надеюсь, теперь вы понимаете, что человек не в состоянии ни непосредственно считывать эмоции с лиц людей, ни просто “улавливать” их[493]. Нам может казаться, что на самом деле это не так, но наше восприятие не всегда совпадает с трактовкой другого человека – особенно если он принадлежит к другой культуре. Сложно “анализировать [чужие] мотивы, убеждения и историю”, как предлагает Заки, когда от ваших мотивов, убеждений и истории их отделяет пропасть. Просто представить, как вы почувствовали бы себя в подобной ситуации, недостаточно. Попытавшись сделать это, вы практически наверняка трактовали бы заданную ситуацию в соответствии с ценностями и социальными целями своей культуры. Скорее всего, вы испытали бы эмоции, “правильные” в вашей культуре. Вы взаимодействовали бы с людьми, которые пользуются тем же, что и вы, коллективным репертуаром эмоциональных эпизодов. Как отмечает Коутс, “это забавно, когда сам не бывал в такой среде, но очень серьезно, когда тебе больше не на что опереться, когда ты родился там, где у тебя нет ничего, кроме базового физического достоинства”. Когда пытаешься понять эмоции, укорененные в другой культурной реальности, проецировать на ситуацию собственные чувства довольно бесполезно[494].

Я познакомилась с Хейзел Маркус тридцать лет назад на конференции о культуре и эмоциях, которую она организовала вместе с Синобу Китаямой. Никто из нас тогда не знал, что Маркус станет моей американской наставницей, но я сразу почувствовала, что мы с ней на одной волне. Когда мы столкнулись в женском туалете, я проявила эмпатию – по крайней мере, с моей точки зрения: как организатору конференции, Маркус приходилось решать огромное множество вопросов – я видела, насколько она занята. Я тепло взглянула на нее и сказала: “Вы кажетесь немного усталой”. Хейзел опешила, посмотрела в зеркало и согласилась, что ей пора подкрасить губы. Я смутилась и поспешила добавить, что вовсе не имела в виду, что она выглядит плохо.

Исследование психолога Биргит Коопманн-Холм – немки по национальности, живущей в США, – показывает, что я проецировала на Хейзел трактовку ситуации, которая подошла бы к моей (на тот момент голландской) культурной среде. В серии прекрасно контролируемых экспериментов Коопманн-Холм продемонстрировала, что немцы (а вместе с ними и голландцы) видят в двусмысленных ситуациях больше страданий, чем американцы. Она обнаружила, что немцы считают, что после утраты им скорее поможет сочувствие с акцентом на негативных аспектах ситуации, чем сочувствие с акцентом на позитивных моментах[495]. Американцы предпочитают сочувствие с акцентом на положительных сторонах, лелея воспоминания об умершем. Хотя ни в одном из исследований Коопманн-Холм не рассматриваются чувства организаторов конференций в туалете, есть все основания предположить, что, проявив эмпатию к Хейзел, я спроецировала на ситуацию собственные чувства (она наверняка устала) и сделала акцент на ее боли (или усталости), и это не слишком помогло мне установить с ней связь. Возможно, было бы лучше, если бы я сделала акцент на положительной стороне ее усталости: “Ого! Вам пришлось немало потрудиться, но конференция отличная!”

Одной эмпатии недостаточно, поскольку она не преодолевает культурный разрыв. Но преодолеть его и стать добрее и ближе друг к другу все‐таки возможно. Хорошая новость в том, что можно научиться наводить мосты между культурами, анализируя эмоциональные эпизоды[496]. Как исследователь эмоций и иммигрант, я сама совершила немало ошибок: не верила людям, когда они описывали мне свои эмоции, неправильно трактовала их поступки, проецировала на них собственные чувства и интерпретации. В конце концов (относительная) открытость новым идеям, разговоры с друзьями, сотрудничество с прекрасными коллегами и ценными информантами, чтение этнографических исследований и полевых заметок и жизнь в других местах помогли мне лучше разобраться в том, как эмоции практикуются в других культурных контекстах, – а возможно, даже научиться их прогнозировать. Я пришла к этому, задавая вопросы о том, как индивиды в других культурах трактуют ситуации (и наблюдая за ними), чего они хотят от своих отношений, каких реакций от окружающих они ожидают в ответ на свои эмоции и какие реакции они получают в своих социальных мирах. Но главное – я отказалась от своих представлений о том, какими должны быть (правильные) ответы на эти вопросы. Вместо того чтобы пытаться запихнуть свою личность под кожу другому человеку, я попыталась направить внимание на социальные последствия эмоциональных эпизодов в соответствующих контекстах. Так может сделать каждый, у кого бывают эмоциональные взаимодействия, пересекающие культурные, этнические или гендерные границы.

Так поступают антропологи: ведущие эксперты по межкультурным взаимодействиям отбрасывают собственные представления – насколько это возможно – и наблюдают за людьми, задавая им вопросы. Кристин Дюро рассказывает, как пыталась найти в себе отклик на материнскую любовь, которую проявляют женщины из народа симбо[497], живущие на одном из беднейших Соломоновых Островов, входящем в Западную провинцию. Отправляясь в это полевое исследование, Дюро взяла с собой свою маленькую дочь, и это позволило ей заводить разговоры о материнской любви с местными женщинами. Только приступив к работе, Дюро полагала, что в полной мере поймет материнскую любовь, характерную для симбо (тару), ведь, в конце концов, она тоже растила маленького ребенка, но вскоре ей стало очевидно, что тару отличается от той материнской любви, к которой привыкла она. Женщины симбу видели в тару не только “любовь”, но и “грусть”. Испытывая тару, женщины сопереживали своим детям, и часто им становилось грустно от осознания того, какая судьба им уготована. Одна женщина задала Дюро риторический вопрос: “Как испытывать тару (любовь) без соре (грусти)? Любишь их – и думаешь обо всем плохом, с чем им придется столкнуться, обо всех трудностях в их жизни”.

Женщины симбо тоже не всегда понимали чувства Дюро. Однажды дочь Дюро Астрид, которой тогда было три года, “надолго заболела”. Одна из женщин, Лиза, которую Дюро знала не слишком хорошо, подошла к ней, села рядом на пороге и сказала, что понимает беспокойство Дюро, потому что четыре года назад ее сын умер от кори. Расстроенная ее рассказом, Дюро посочувствовала ей, и тут Лиза добавила: “Обычно я не думаю о нем. Но если заболевает один из [других] моих детей, я вспоминаю об этом и сразу веду его в клинику”. Лиза хотела проявить участие и утешить Дюро, а может, просто стать к ней ближе, но эффект оказался обратным. Дюро испытала другие чувства: “…хотя я ужаснулась и посочувствовала ей, я лишь смутно понимала чувства Лизы, что свидетельствовало о колоссальной разнице между нами. Что касается ее слов о детской смертности и утверждения, что ее утрата наделила ее способностью к сопереживанию, я прекрасно понимала, что ее обреченное смирение не дает мне повода для беспокойства”. Дюро понимала, что у нее есть финансовый и культурный капитал, чтобы обеспечить Астрид лучший медицинский уход, чем лечение, которое было доступно сыну Лизы. Дюро не стала бы опускать руки и просто молиться Богу, поскольку ее положение давало ей больше контроля над жизнью. Она и представить себе не могла, как смириться со смертью своего ребенка, не говоря уже о том, чтобы никогда больше о нем не думать. Эмоции Лизы и Кристин Дюро различались, поскольку они жили в разных реальностях.

Сегодня в антропологии считается, что можно приблизиться к эмоциональному опыту индивидов из других культур, а порой и разделить его, но вместе с тем не стоит раньше времени полагать, что это уже случилось[498]. Как отмечает один антрополог, “проблема с эмпатией состоит не в том, что в ней задействуются чувства, но в том, что эмпатия полагает, что первые впечатления не обманчивы”[499].

Понимать эмоции других людей не значит разделять их опыт[500]. Любопытно, что часто приблизиться к чувствам других – значит понять, как эмоциональные эпизоды привязаны к контексту, который отличается от вашего собственного. Это значит признать несоответствие ваших эмоций с эмоциями других людей[501]. Кристин Дюро в итоге получила представление о материнской любви у симбо не проецируя собственные представления о любви, а пытаясь разобраться в том, как их любовь живет в условиях детской смертности, нищеты и тягот, с которыми они сталкиваются на своем острове. В кросс-культурных взаимодействиях эмпатия предполагает анализ эмоций другого человека путем их привязки к его (социальной) реальности[502].

Важно отметить, что, замечая различия, человек начинает замечать и сходства. Даже понимая, что вы, возможно, никогда не будете испытывать и практиковать эмоции таким же образом, вы можете найти взаимопонимание с людьми из других культур[503]. При таком взаимопонимании вы гуманизируете другого человека, пытаетесь разобраться в смысле его эмоций и таким образом немного сокращаете разрыв между вами.

От культурной компетентности к осторожности

Голландский транскультурный психиатр Йоп де Йонг выступает одним из двигателей переориентации голландской системы здравоохранения в области психиатрии на работу со все более мультикультурной клиентурой пациентов. Он был знаком с моими ранними работами о культуре и эмоциях и предложил мне написать статью для сборника по кросс-культурной психиатрии и психотерапии, который готовился к изданию в середине 1990‐х годов[504]. Что могут сказать мои исследования культурных различий в эмоциях специалистам из сфер психиатрии и психотерапии? Я не знала ответа на этот вопрос, но была заинтригована. В то время на голландском рынке появилось множество книг о мигрантах, в каждой из которых белым голландским читателям объяснялось, как понимать растущую иммигрантскую прослойку и как налаживать с ней контакт.

Потребность во внимании к многообразию и неравенству была высока тогда и остается высока сейчас – в силу очевидного неравенства в сфере психического здоровья среди расовых и этнических меньшинств, а также недостаточности предоставляемой психиатрической помощи[505]. На практике, однако, то, что в тот период называлось “культурной компетентностью”, состояло из обрывочных знаний о ценностях, установках и убеждениях разных этнических групп. В США это были этно-расовые блоки, созданные в ходе переписи населения: афроамериканцы, американцы азиатского происхождения и уроженцы тихоокеанских островов, латиноамериканцы, американские индейцы и коренные жители Аляски и, наконец, белые американцы. Врачи привыкли думать об этих “блоках” как об относительно стабильных сущностях. Культурная компетенция считалась набором конкретных навыков сотрудников сферы здравоохранения, работающих в области психиатрии и психотерапии, и мне хотелось дополнить их знания сведениями об эмоциях.

Если ранее психиатры и психотерапевты стремились к “ясности” и “компетентности”, то теперь их ориентиром стала “культурная осторожность”[506]. Вместо того чтобы распространять знания об эмоциях и эмоциональных проблемах конкретных культурных групп, узко и четко определенные в соответствии с этно-расовыми и национальными характеристиками, врачи, как выразился один из основателей культурной психиатрии Лоуренс Кирмайер, “принимают неопределенность как путь к компетентности”[507]. Знание о том, что эмоциональные эпизоды могут различаться и систематически различаются от культуры к культуре, позволит врачам стать пытливее: важно понимать, что невозможно знать, что чувствует другой человек, но тем ценнее попробовать это выяснить[508]. Принимать неопределенность и следовать за ней – все равно что “анализировать эмоциональные эпизоды”, как делают антропологи.

Кросс-культурный психотерапевт Кат ван Акер, которая ведет практику в Брюсселе, своим примером показывает, как следует принимать неопределенность. Среди ее пациентов была ливанка Рамла, травмированная войной. Страдая от боли, Рамла уволилась с работы, и они с дочерьми жили на социальное пособие. Из всех тем, которые можно было поднять в ходе психотерапии – травмы Рамлы, ее неспособность зарабатывать, – на первый план вышел стыд, испытываемый Рамлой в связи с тем, что она считала себя плохой дочерью[509]. На одном из приемов Рамла сказала ван Акер, что не смогла сопровождать свою старую и хрупкую мать в паломничестве в Мекку. Вспоминая об этом, Рамла не могла сдержать слез. Было ли ей грустно? Решив не делать поспешных выводов, ван Акер спросила у Рамлы, что значат ее слезы. Благодаря этому она смогла проанализировать, какое значение это эмоциональное событие имело для самой Рамлы. Рамла сказала ван Акер, что плачет, потому что ей ужасно стыдно.

Следуя собственной западноевропейской эмоциональной логике, ван Акер могла бы успокоить Рамлу или свести ее стыд на нет. Вместо этого она решила выяснить, какое значение стыд имел для Рамлы в ее культурном контексте. Рамла объяснила, что неспособность исполнять свои дочерние обязанности делает ее менее уважаемой (в глазах окружающих)[510]. Но этим дело не ограничивалось: в представлении Рамлы стыд был “правильным”, а несоответствие идеалам хорошей дочери – нет. Стыд показывал готовность Рамлы загладить свой нравственный провал. На вопрос ван Акер о том, что “хочет сделать” испытываемый Рамлой стыд, Рамла ответила, что он хочет запрыгнуть в самолет, сесть рядом с матерью, взять мать за руки и больше никогда не отпускать. Таким образом, стыд связывает Рамлу с матерью. Возможно, заключает ван Акер, что стыд Рамлы не стоит сводить на нет, а стоит подтвердить. Готовность ван Акер принять неопределенность позволила ей увидеть Рамлу такой, какая она есть. Она проанализировала эмоции Рамлы, привязав их к их социальным и культурным контекстам, и таким образом поняла, как помочь своей пациентке. Психотерапевту не следует полагать, будто он знает, что чувствуют его клиенты, а следует искать с ними общий язык[511].

Чтобы понять эмоции других людей, психотерапевтам полезно изучить элементы OURS, которые содержатся в их собственных эмоциях. Смотрясь в зеркало другой “культуры”, они могут обнаружить белые пятна, которых, возможно, не заметили бы в ином случае. Когда же пациент не разделяет культурный опыт терапевта, необходимость отказаться от собственных представлений становится предельно очевидной.

Анализ эмоций может быть полезен в терапевтических отношениях, преодолевающих традиционные культурные границы, но вместе с тем он помогает понять и эмоции других людей, принадлежащих к вашей этно-расовой или национальной группе[512]. Во всем мире не найдется двух человек, которые в своей жизни столкнулись бы с совершенно одинаковыми эмоциональными эпизодами, и даже если мы говорим на одном языке и имеем одни эмоциональные понятия, наш уникальный опыт может наполнять эти понятия разным смыслом.

Инструменты для анализа эмоциональных эпизодов

Вооружившись инструментами, опробованными антропологами и психиатрами, мы можем день за днем анализировать эмоциональные эпизоды окружающих нас людей. В этом анализе нам может помочь и понимание того, где проявляются культурные различия в эмоциях (см. рис. 8.1). Каждая из этих опорных точек предоставляет нам возможность глубже погрузиться в опыт другого человека. Каждая из этих опорных точек ведет нас во внешний мир, к конкретным отношениям и конкретной ситуации (по модели OURS)[513].

Прежде всего, необходимо разобраться, “что делают люди, что их особенно заботит и что стоит у них на кону”[514]. Я решила проиллюстрировать это изящным примером из Европы: карикатурами на пророка Мухаммеда, которые были опубликованы в датской газете в сентябре 2005 года и затем перепечатаны во многих других европейских СМИ. На этих карикатурах пророк Мухаммед был изображен в кругу своих последователей. Что стояло на кону для многих мусульман? Во-первых, многие мусульмане считают изображения людей – в том числе и главного религиозного пророка – богохульством (так считают и некоторые евреи). Во-вторых, карикатуры компрометировали пророка Мухаммеда и мусульман как общность. Мало того, рисунки были опубликованы, доступны каждому и перепечатаны много раз. Иными словами, эти карикатуры были предельно публичным выпадом в адрес общественного образа мусульман – что в культуре чести считается постыдным и оскорбительным[515]. В одном исследовании участники, которые выше ценили честь, чаще называли эти иллюстрации порочащими их репутацию как мусульман и сообщали в таком случае, что испытывают больше стыда и больше гнева. Что же стояло на кону для этих мусульман? Предположительно, честь и репутация их группы, а поскольку честь – это общий актив, то под удар попадали и их собственная честь и репутация[516]. В этом культурном контексте честь – ключ к положению в обществе.

Рис. 8.1. Анализ эмоциональных эпизодов: инструментарий

Если на кону стояла честь, то сосредоточенность прессы на “свободе самовыражения” вообще не принимала в расчет мусульманский “стыд”. Если на кону стояла честь, датскому правительству, возможно, не стоило отказываться от встречи с делегацией датских мусульманских организаций, которые хотели обсудить вопрос о карикатурах: несомненно, этот отказ не помог заверить эти организации, что правительство с ними считается. Анализ этого эмоционального эпизода с целью понять, что стоит на кону, помог бы наладить диалог и в Дании, и в других странах.

Кроме того, анализируя эпизоды, важно проверять, какие эмоции люди распознают у себя и окружающих и какое значение эти эмоции имеют в конкретной ситуации. Люди могут описывать эмоциональный эпизод одним или несколькими словами, а также целыми выражениями. Суть в том, чтобы понять, как люди осмысляют собственные эмоции и какое значение они придают им в конкретных обстоятельствах. Если вы хотите проанализировать эмоциональный эпизод, нельзя останавливаться на одном слове: переводы эмоциональных слов в лучшем случае приблизительны (см. главу 6) и могут иметь совершенно разные подтексты и коннотации. В конце концов, характерные реальности создают связанные со словами эпизоды. На приеме у Кат ван Акер пациентка Рамла сообщила, что испытывает “стыд”. Первым побуждением ван Акер было свести этот стыд на нет, чтобы тем самым поднять самооценку Рамлы. Но стыд Рамлы не был связан с низкой самооценкой – напротив, он придавал ей уважения в собственных глазах, а также, что важнее, в глазах других людей. Ван Акер проанализировала стыд Рамлы, спросив у нее, что хочет сделать этот стыд (она часто использует этот вопрос в своей терапии). Оказалось, что стыд Рамлы нужен для того, чтобы восстановить ее отношения с матерью и таким образом стать более хорошей дочерью. В связи с этим было очень важно, чтобы ван Акер проверила, что именно значит этот “стыд” для Рамлы.

Анализ эмоциональных эпизодов предполагает изучение их проецируемого исхода: следует ли считать возникшую эмоцию “правильной” или “неправильной”? Или же она не попадает ни в одну из этих категорий? С этим часто возникают сложности, но если найти конкретные вопросы, ответить на которые проще, они позволят нам узнать и об этих аспектах OURS. В случае с Рамлой вопросы могут быть такими: получил бы ваш стыд одобрение у вашей матери или у ваших друзей? Подобает ли вам как дочери, которая не может сопровождать свою мать в паломничестве, испытывать стыд? Иногда лучше задавать эти вопросы наоборот: что бы вы подумали о дочери, которая оказалась в вашей ситуации, но вообще не испытала стыда? как отнеслись бы к этой дочери другие люди?

Значение эмоции можно анализировать и на уровне языка мимики и тела. Не думайте, будто вы в состоянии понять, что чувствует другой человек, просто наблюдая за его поведением: проверяйте свои догадки. Можно ли сказать, что человек с широкой улыбкой радостнее человека со “спокойной” улыбкой? Американские дети считали, что да, но тайваньские не были с ними согласны (см. главу 5). Можно ли сказать, что врач с широкой улыбкой более уверен в своих действиях, чем врач со “спокойной” улыбкой? Здоровые взрослые американцы европейского происхождения, живущие в районе Сан-Франциско, полагали, что да, но американцы азиатского происхождения из этой же области считали наоборот. Это имело реальные последствия: в одном исследовании ученые обнаружили, что участники придерживались рекомендаций врача, который казался им “радостным” и “уверенным”, но белые американцы ассоциировали с радостью и уверенностью широкую улыбку и приподнятое настроение, а американцы азиатского происхождения – “спокойную” улыбку и “спокойное” настроение[517].

Были ли слезы Рамлы на приеме у Кат ван Акер проявлением грусти? Спросив об этом саму пациентку, ван Акер обнаружила, что на самом деле это были слезы стыда. Свидетельствовали ли благодарности моих американских гостей о желании дистанцироваться (см. главу 1)? Я могла бы это проверить. Теперь я думаю, что, благодаря меня, они ставили похвалу выше близости, но одно необязательно исключало другое.

Кроме того, анализ эмоциональных эпизодов предполагает выяснение того, каковы последующие шаги в эмоциональном танце. Если представлять эмоциональные проявления как разные танцы, анализировать их становится проще: стыд Рамлы – шаг в танце получения уважения, а не в танце падения самооценки. Если бы я знала или понимала танец взаимной похвалы, я бы, вероятно, лучше поняла, почему друзья благодарят меня за ужин. Возможно, я бы сделала Хейзел Маркус комплимент за прекрасную организацию успешной конференции, а не пыталась навести с ней мосты, указав на ее усталый вид. Но тогда мне пришлось бы отступить от правды? Необязательно: я могла бы просто сосредоточиться на другом аспекте ситуации.

Важно понимать, что нельзя считать тот способ, которым вы закончили бы этот танец, наиболее естественным. Естественных способов не существует. Не забывайте, что Эмико, Хирото и Тиеми ничего не делали в ситуациях, когда испытывали обиду. Они находили способ смириться с ней – как и большинство других японских респондентов этого исследования (см. главу 4). Они не подавляли гнев – просто так развивались эпизоды их гнева. Они принимали ситуацию, вместо того чтобы выражать аффективное негодование или говорить обидчику правду. Не думайте, что человек, который ведет себя не так, как вы ожидаете, подавляет свою настоящую, искреннюю эмоцию. Задавайте вопросы. Не додумывайте, как заканчивается эпизод и как он должен закончиться.

В недавних исследованиях мы с Майклом Бойгером, Александром Кирхнером-Хеуслером, Анной Шоутен и Юкико Утидой изучали эмоциональные взаимодействия бельгийских и японских пар, которые приходили к нам в лабораторию, чтобы обсудить возникшие у них разногласия[518]. Бельгийские и японские пары танцевали под совершенно разную музыку: первые исполняли танец “удовлетворения личных нужд каждого партнера”, а вторые – танец “гармонии в отношениях”. Бельгийские пары в ходе обсуждения конфликта сообщали о взаимном гневе и демонстрировали его (о чем свидетельствовали независимые судьи) – их гнев был сильнее всех остальных эмоций, которые мы фиксировали, и гораздо сильнее гнева японских пар. Японские пары в ходе обсуждения конфликта сообщали о взаимной эмпатии и демонстрировали валидацию чувств друг друга, которая была сильнее всех остальных эмоций и сильнее валидации, наблюдаемой в бельгийских парах. В фокус-группах бельгийцы и бельгийки сообщили нам, что гнев и конфликт “правильны” для отношений, поскольку они помогают паре выяснять и обсуждать нужды каждого из партнеров. Японцы и японки, однако, сказали, что в отношениях они всячески стараются избегать “плохих чувств”, уходя от обсуждения возникающих разногласий, подстраиваясь под желания партнера и проявляя эмпатию друг к другу (ставя себя на место партнеров). Разумеется, порой бельгийские пары тоже проявляли эмпатию и валидировали чувства друг друга, а японские пары иногда выражали гнев, но сами эпизоды – сами танцы, которые исполняли пары, – при этом различались. Анализируя эмоциональные эпизоды, важно пытаться понять, какой исполняется танец, то есть какие межличностные цели преследует взаимодействие.

В монокультурных парах, а также в любых монокультурных взаимодействиях обычно ожидаются примерно одинаковые танцы. Но что происходит, когда вам нужно сделать следующий шаг в межкультурном взаимодействии? Сегодня с этим сталкиваются многие из нас. Я считаю, что легкого пути для анализа эмоционального эпизода не существует. Анализировать эпизоды становится проще, когда человек узнает множество вариантов их развития в разных культурах, и эти культурные различия помогают выявить опорные точки, в которых эмоции имеют характеристики OURS. Некоторая культурная компетентность помогает человеку представлять, как эмоции привязаны к социокультурным контекстам, в которых они возникают, то есть осознавать, какие существуют “возможности”. Зная о культурных различиях в том, как обычно развиваются эмоциональные эпизоды, человек также расширяет свои представления о них, более не ограничиваясь привычной для себя практикой эмоций. И все же понимание эмоций людей из других культур никогда не будет похоже на таксономию тропических растений, поскольку в этой сфере количество отдельных сущностей бесконечно.

Я совершенно уверена, что никогда не смогу составить универсальное руководство по культурным различиям в эмоциях: это не под силу никому. Чтобы понять абсурдность этой задачи, спросите себя: как бы я справился с эмоциями голландца, любого голландца? (“Голландца” здесь можно заменить на “американца ирландского католического происхождения”, “белого американца из Бостона”, “японца из Токио” и так далее.) Какие у него эмоции? Как понимать эти эмоции? Как проявляются эти эмоции в поведении? Ответы на эти вопросы зависят от того, каков этот голландец, какова его история, какого он пола, какое положение он занимает в обществе, каковы обстоятельства его жизни. Они зависят от того, что в этот момент беспокоит его лично, каков контекст его отношений и что именно стоит у него на кону. Они также зависят от того, с кем он взаимодействует и каким образом его партнеры реагируют на его эмоции.

И такова реальность для любого человека любой этно-расовой и национальной принадлежности. Я согласна с антропологом Эндрю Битти, который утверждает, что не существует “оснований полагать, что в эмоциональном и моральном отношении представители других культур устроены проще, чем мы сами”, и подчеркивает, что “никакое этнографическое исследование эмоций не будет полным, если оставить за скобками частности и предположить, что определяющими служат общие рамки и любой, кто входит в соответствующую категорию, должен думать, чувствовать и переживать одинаково. Когда речь заходит об эмоциях, дело сводится к деталям”[519].

Эмоциональная грамотность в культурно неоднородных школах

В двух примерах, приведенных в начале этой главы, действие происходит в школах: это случаи Ахмета и юного Та-Нехиси Коутса. В этом нет ничего удивительного: эмоции играют важную роль в учебных средах, и недопонимание порой оказывает серьезное и долгосрочное влияние на будущее школьников[520]. Во многом отстранение юного Коутса и несправедливое обвинение Ахмета были связаны с тем, что их учителя не смогли корректно проанализировать соответствующие эмоциональные эпизоды. Если бы учитель Коутса увидел в его поведении отчаянную попытку защитить свое достоинство, а учительница Ахмета поняла бы, что проявленный им стыд ориентирован на сохранение отношений – и говорит об уважении, – они бы стали лучше как учителя. И снова, чтобы понять эмоции своих учеников, учителям, вероятно, необходимо признать, что их собственные эмоции не находятся с ними в соответствии – что их ученики танцуют другие танцы. Гневные угрозы Коутса были шагами в танце телесной неприкосновенности, а стыд Ахмета – шагом в танце уважения к старшим.

Особенную нетерпимость учителя проявляют к отступлению от правил[521]. Вмешательство одного учителя подтолкнуло учителей нескольких американских средних школ “понимать и учитывать обстоятельства жизни и негативные чувства учащихся, которые могут подталкивать их к совершению проступков, и поддерживать позитивные отношения”[522]. Это не привело к тому, что учителя перестали наказывать учеников за плохое поведение, но в результате этих мер число отстранений в следующем учебном году сократилось вдвое, а количество отстранений чернокожих учеников и учеников латиноамериканского происхождения стало пропорционально их числу[523]. Хотя целью такого вмешательства было просто укрепление отношений между учителями и учениками, оно вместе с тем подтолкнуло учителей анализировать эмоции своих учеников, искать с ними общий язык и очеловечивать их в процессе этого.

Именно такое понимание и сопереживание может пойти на пользу более широкой сфере образования. В 2003 году организация ЮНЕСКО выступила с инициативой включить обучение эмоциональным и социальным навыкам в академические учебные планы школ по всему миру, и многие страны поддержали это начинание[524]. Теперь внимание в школах уделяется не только таким академическим дисциплинам, как математика, иностранные языки, история и география, но и тому, как испытывать эмоции и как говорить о своих и чужих чувствах. Порой это называют “эмоциональной грамотностью”[525], и этот термин подчеркивает, какое огромное значение в современном обществе имеет социальное и эмоциональное обучение. Исследования однозначно показывают, что включение в учебные планы эмоциональных и социальных навыков приносит плоды – по крайней мере, в Северной Америке и Западной Европе[526]. Ученики школ, где предлагают программы социального и эмоционального обучения, демонстрируют немного более высокую эмоциональную и социальную компетентность и сталкиваются с меньшим числом эмоциональных и поведенческих проблем, чем ученики школ, где таких программ не предлагают. Некоторые исследования показывают, что повышается даже академическая успеваемость. Особенно большую пользу программы эмоциональной грамотности приносят детям младшего школьного возраста[527].

Что узнают об эмоциях школьники, которые проходят эти программы? Прежде всего, они узнают, как важно выяснять, что чувствуют другие дети, – а это прекрасная отправная точка для воспитания доброты, включая доброту к разным культурным группам. Кроме того, дети узнают, что “правильные” чувства помогают заводить друзей, разрешать конфликты и даже учиться. Таким образом многие доступные программы учат школьников, что их эмоции имеют свойства OURS: что эмоции определяют положение человека в жизни и играют главную роль в построении социальных связей.

С другой стороны, многие программы эмоциональной грамотности трактуют эмоции как буквы алфавита[528]. Предполагается, что, подобно тому как каждому ребенку нужно выучить одинаковые буквы, чтобы освоить грамоту, каждому ребенку нужно выучить и одинаковые эмоции, чтобы научиться жить в обществе. Но что насчет культурного многообразия? Что насчет того, что дети растут в очень разных семьях, в очень разных районах, а если говорить о детях иммигрантов, то также в очень разных этнических и национальных культурах, и сформированные у них эмоциональные понятия и представления об эмоциях связаны с теми эмоциональными эпизодами, с которыми они сталкиваются в этих разных культурных контекстах? Что насчет того, что в разных социокультурных контекстах эмоции служат разным социальным целям?

Что случится с маленькой американкой японского происхождения Рэйко, когда она не обнаружит в списке важных эмоций амаэ? (“Но как? Такое даже у щенков бывает!”) Что подумает Ахмет, когда его бельгийский учитель скажет, что стыд – это в первую очередь наше внутреннее чувство. Я могу лишь предположить, что Ахмет придет в замешательство и усомнится в собственной состоятельности, ведь он привык считать свой стыд эмоцией, которая возникает между людьми, чтобы восстанавливать отношения и поддерживать уважение к себе. Что вынесет юный Та-Нехиси Коутс с урока, на котором ему объяснят, что гнев нужно контролировать, поскольку это “правильно”? На какой системе ценностей мы основываемся, когда говорим, что “правильно” контролировать возникающий у нас гнев? Разумеется, эта установка вступила бы в противоречие с тем, что Коутс в тот момент считал правильным. В мире, где человеку приходится постоянно показывать, насколько он крут, без угроз, возможно, не обойтись. Если неосознанно определять эмоциональную грамотность как грамотность в доминантной культуре[529], такие занятия вряд ли помогут ученикам, которые к этой культуре не принадлежат. Более того, они могут и вовсе стать еще одним препятствием на пути к взаимопониманию.

И все же программы эмоциональной грамотности могут быть полезны, поскольку они служат экспресс-курсом по эмоциональной аккультурации. Если предложить детям одинаковый алфавит или лексикон и научить их использовать его в разговоре, это поможет ученикам находить общий язык в стенах своей школы[530]. Программы эмоциональной грамотности могут играть важную роль при социализации учеников в рамках культуры эмоций, принятой в школе, и это само по себе может пойти на пользу отношениям ребенка со школой и учителями и социализировать его, чтобы он соответствовал ожиданиям школьной культуры. Например, когда мы учим детей “управлять гневом”, мы, возможно, просто воспитываем их, чтобы они превратились в людей, которых мы хотим видеть в своих школах. Школам полезно обучать детей находить точки соприкосновения друг с другом, но только если в этом проекте участвуют все ученики без исключений.

Важную роль в обучении эмоциональной грамотности играют и родители. По данным ЮНЕСКО, “когда семьи и школы тесно сотрудничают друг с другом, чтобы внедрять программы социально-эмоционального обучения, дети получают больше, а влияние программ становится более глубоким и долгосрочным”[531]. Но реалистично ли это, если практика эмоций многообразна, а школьный и семейный контексты могут различаться? Что, если ребенок получает разные установки, из‐за чего ему приходится самостоятельно наводить мосты со своей домашней культурой? Почему бы не предоставить детям инструменты, чтобы понимать эти различия и работать с ними? Вместо того чтобы учить детей “правильным” эмоциям и “соответствующим” причинам и последствиям, почему бы не учить их тому, что “правильно” практиковать эмоции можно по‐разному – в зависимости от того, какие цели стоят перед ними и какими людьми они хотят быть? Иными словами, было бы неплохо, если бы программы эмоциональной грамотности показывали детям, что эмоции следует рассматривать с позиции OURS, поскольку они привязаны к нашим социокультурным контекстам. В таком случае наши школы могли бы воспитывать в учениках культурную осторожность и предоставлять каждому из них необходимые инструменты для анализа эмоциональных эпизодов.

Учителя могут вооружать своих учеников специальными инструментами, которые позволят им следовать во внешний мир за своими и чужими эмоциями. И учителям, и ученикам полезно обрести навык анализа эмоциональных эпизодов, которым уже владеют антропологи и врачи, проявляющие культурную осторожность. В таком случае дети научатся задавать вопросы, входящие в инструментарий (рис. 8.1), и находить ответы на них. Когда дети научатся анализировать эмоциональные эпизоды, им станет под силу справляться с задачей по наведению мостов между школьной и семейной культурами.

Анализ эмоций и признание их многообразия станут ответом на все более громкие призывы к “справедливости”[532] в программах эмоциональной грамотности, поскольку не только обеспечат общее уважение к окружающим[533], но и создадут пространство для культурного многообразия в самой эмоциональной и социальной компетентности. Более того, это приведет к тому, что мы станем ценить учеников (а постепенно и учителей), которые умеют анализировать разные способы практиковать эмоции, поскольку сами принадлежат более чем к одной культуре. Владение второй культурой само по себе станет желанным социальным навыком[534]. И только тогда, когда будут учтены все способы практиковать эмоции, школы и классы наконец научатся всегда находить общий язык.

Одинаковы ли эмоции на глубинном уровне?

Здесь я вернусь к вопросу, который задала в начале этой книги: правда ли, что в плане чувств мы ничем не отличаемся друг от друга?

Был ли юный Та-Нехиси Коутс просто разгневан, но проявил свои эмоции в ситуации, которая не вызвала бы гнев у тех из нас, кому больше повезло в жизни? Что осталось бы за кадром, скажи мы, что Ахмет просто почувствовал стыд, хотя у его бельгийских одноклассников упрек учительницы скорее вызвал бы негодование? Может, заплакав, Рамла испытала абсолютно такие же чувства, которые в аналогичной ситуации испытывает ее психотерапевт Кат ван Акер, просто ее культура считает нравственные провалы более важными, чем потерю трудоспособности? Может, женщины симбо испытывали любовь так же, как Дюро, но вместе с тем чувствовали и грусть?

Это хорошие, обоснованные вопросы, и ответы на них помогают нам находить в себе отклик на чувства других людей, живущих в разных социокультурных контекстах. С этих вопросов должен начинаться анализ эмоций, поскольку именно они позволяют нам нащупать точки соприкосновения друг с другом. И все же нет оснований полагать, что эмоции, привычные в контекстах западного среднего класса, имеют превосходство, или считать их более искренними или естественными в сравнении с другими. Нет оснований говорить, что англоязычный эмоциональный лексикон “разделяет природу на части” лучше лексиконов других культур и стран. Нам необходимо выяснять, что стоит на кону в эмоциональных эпизодах, что люди считают эмоциями в ходе этих эпизодов, что значат эти эмоции и как эмоциональные эпизоды объединяют людей в направленном танце.

Нельзя полагать, что у нас “одинаковые эмоции” и что наши эмоциональные проявления имеют одинаковое значение. И все же можно пересекать культурные границы – национальные, социальные и даже партийные. Для этого нам в первую очередь нужно быть осторожными. Проявлять осторожность при столкновении с чужими эмоциями полезно всегда: у нас разное происхождение, разный опыт, разные цели, – но особенно это важно в тех случаях, когда вы оказываетесь за пределами чужого контекста OURS. Да, эмоции разных культур имеют множество различий. Вместе с тем мы можем находить в себе отклик на эмоции других людей, делая шаг им навстречу и очеловечивая каждого.

Что важно в их жизни? Какими людьми они хотят быть? Чего они хотят от своих социальных отношений? Как их ограничивают эти отношения? Вот некоторые вопросы, помогающие анализировать эмоциональные эпизоды. По собственному опыту я знаю, что найти в себе отклик на эмоции часто проще после того, как проанализируешь их, даже если они и не соответствуют тем эмоциям, которые человек встречает в своей жизни. Это происходит, когда вы осознаете, что представители других культур – такие же люди, как вы: со своими целями и своими заботами, которые порой отличаются от того, к чему вы привыкли. Это происходит, когда вы замечаете, что их текущие социальные взаимодействия и отношения приводят к возникновению иных эмоциональных эпизодов, нежели взаимодействия и отношения в вашей жизни. Это происходит, когда вы понимаете, что их танец отличается от того, который вы обычно танцуете в своей социальной среде. Это происходит, когда вы распознаете их эмоции как OURS – как и свои собственные.

Попытка проанализировать эмоции друг друга – непременный шаг к эмоциональному танцу. Он вовсе не говорит о том, что вы уже вступили в этот танец, но показывает, что танцы бывают разные. И все мы – партнеры в этих танцах, поскольку эмоциональные эпизоды происходят между нами.

Послесловие

В этой книге я призывала вас переключить эмоции изнутри наружу, где на самом деле они и имеют место – между нами, в наших отношениях, сообществах и культурах. Сначала может показаться, что переключение изнутри наружу идет вразрез с установками набирающей обороты нейробиологии, внимание которой направлено внутрь, на работу нашего мозга, но на самом деле это не так. Акцент на внешнем, характерный для модели эмоций OURS, полностью совместим с акцентом на внутреннем, свойственном нейробиологии. Передовые исследования в области нейробиологии явно показывают, что внешнее у нас неразрывно связано с внутренним. Мозг развивается в процессе взаимодействий в социальном мире[535]. Наши отношения, сообщества и культурные реальности делают нас такими, какие мы есть, – и эмоции здесь не исключение[536].

На ранних этапах жизни наши воспитатели, учителя и другие агенты социализации стараются формировать у нас эмоции, которые считаются “правильными” в нашей культуре (с учетом нашего положения в обществе, гендерной принадлежности и других факторов). Они создают возможности для проявления эмоций, поощряют верные проявления и сами показывают эмоции, которые помогают вам стать человеком, приспособленным к жизни в своей культуре, и построить желанные и продуктивные в рамках вашей культуры отношения. Эта первая социализация формирует фундамент нашей эмоциональной жизни, но впоследствии эмоции не теряют характеристик OURS: они остаются внешними по отношению к человеку, социальными и ситуативными. Снова и снова эмоциональные эпизоды динамически развиваются в “танце” между людьми. Эмоции культивируются именно между нами: другие люди участвуют в создании эмоциональных эпизодов, поддерживают или меняют их силу и направление, часто согласуя их с культурными нормами, целями и идеалами. Эмоции OURS социальны: они происходят в отношениях, которые они помогают развивать. Эмоциональные эпизоды различаются во времени и пространстве в той же степени, в которой различаются и практики, и идеалы отношений (да, они бывают разными).

Эмоциональные понятия соотносятся с категориями эмоциональных эпизодов, происходящих в реальной жизни. Именно поэтому эмоциональные лексиконы разных языков отнюдь не соответствуют друг другу в полной мере. Эмоциональные понятия не соотносятся с естественными психическими состояниями и фиксированными телесными изменениями, тем более что существование этих состояний и изменений пока не доказано. Так, в прошлом главным аргументом в поддержку теории об универсальных базовых эмоциях служило распознавание эмоций по лицам, но этот аргумент не выдержал проверку временем. Представители разных культур трактуют выражения лиц по‐разному, а во многих культурах люди вообще не видят в этой мимике какие‐либо психические состояния. Нет и доказательств, что такие понятия, как гнев или страх, ассоциируются с фиксированными сценариями телесных и психических реакций даже в одной культуре. О разных культурах нечего и говорить, ведь эмоциональные понятия из разных культур не соответствуют друг другу. Следовательно, хотя эмоциональные эпизоды, несомненно, получают воплощение и выражение, конкретные сценарии их развития – включая их воплощение и выражение – зависят от социальных и культурных контекстов, в которых они происходят. Эмоциональные понятия каждого человека связаны с его собственным опытом и реальностью его культуры: они формируются с учетом эмоциональных эпизодов, которые происходят в его жизни, эпизодов, с которыми сталкиваются окружающие его люди, и эпизодов, которые входят в общий культурный репозиторий.

Все перечисленное серьезным образом сказывается на понимании эмоций других людей – и особенно людей из других культур. Не стоит полагать, что мы можем понять эмоции человека, просто посмотрев на выражение его лица, послушав его голос или переведя эмоциональное слово, которое он использует, чтобы описать свои чувства. Чтобы преодолеть культурные различия в эмоциях, вам придется приложить немало усилий, анализируя эмоциональные эпизоды. Вместо того чтобы проецировать на окружающих собственные эмоции, вам необходимо выяснять, что ситуация значит для других людей – какая у них система отсчета: к чему их подталкивают обстоятельства и что их чувства и действия значат для окружающих (и что бы окружающие подумали в том случае, если бы они не испытали этих чувств или не совершили этих действий).

Этот анализ позволяет узнать очень многое. Он показывает, что важно в жизни другого человека, в его взаимодействиях, в его сообществах. Чтобы пользоваться преимуществом этого знания, нам необходимо серьезно относиться к тому, как другие люди видят этот мир и действуют в нем, рассматривать ситуации с их точки зрения и анализировать их действия в свете их стремлений, а также ценностей и целей их сообществ, не заменяя их картину нашей собственной. Анализировать эмоциональные эпизоды – значит очеловечивать людей, которые в них участвуют.

В пылу эмоционального взаимодействия анализировать эмоции непросто. Исследований о том, как успешно с этим справляться, почти не существует, но в повседневной жизни мы участвуем в эмоциональных взаимодействиях с партнерами, которые не всегда имеют доступ к тому же репозиторию эмоциональных эпизодов и могут танцевать совсем другой танец под музыку другого жанра. Как идти с ними в шаг?

Это сложно, но подход к эмоциям с позиции OURS, который я предложила в этой книге, проливает на это новый свет. Во-первых, не стоит полагать, что вы знаете или понимаете эмоции других людей. Не торопитесь, задавайте вопросы и слушайте. В сфере психического здоровья это называется подходом “незнания” или “культурной осторожности”. Старайтесь не делать поспешных выводов, опираясь на собственные представления о ситуации, и проверяйте, понимаете ли вы, как ее трактует ваш партнер по взаимодействию, а также, что особенно важно, делайте это в позитивном ключе. Не забывайте, что это сложно почти для каждого и требует постоянной практики.

Во-вторых, необходимо смотреть в лицо своим чувствам и действиям. Не забывайте, что ни одна эмоция не может считаться более “естественной”, чем другая. Не существует ни правильных, ни неправильных эмоций – есть только эмоции, которые правильны или неправильны в конкретном контексте, по конкретным меркам. Спрашивайте себя, чего хочет достигнуть ваша эмоция и не расходится ли эта цель с тем вектором, который взаимодействию задает эмоция вашего партнера. Спрашивайте себя, как чувствовать и действовать иначе. Можно ли найти такой танец, в котором вам обоим будет комфортно? Можно ли завершить эмоциональный эпизод правильно с обеих точек зрения?

Даже если ваш подход к практике эмоций приемлем и нормативен в заданном контексте, спрашивайте себя, есть ли возможность включить в него и другие “танцы”. Может быть, хватит брать на себя ведущую роль, а затем сомневаться в умении партнера танцевать, просто потому что он не готов танцевать именно этот танец?

Давайте изучать эмоции разных культур (и людей любой этнической, гендерной, классовой и расовой принадлежности), слушая и наблюдая, внимательно анализируя происходящее и не навязывая собственные представления об эмоциях как единственно верные и “естественные”. Могут ли наши школы, организации и суды стать достаточно гибкими, чтобы в них нашлось место для разных представлений об эмоциях? Это сложная, но открывающая новые возможности задача, которая стоит перед всеми теоретиками и практиками в мультикультурном настоящем и будущем.

Благодарности

Я начала исследовать и обдумывать тему книги “Между нами”, когда работала над своей диссертацией под руководством психолога и специалиста по эмоциям Нико Фрейды в Амстердамском университете. В то время многие эксперты считали эмоции универсальными, но Нико в этом сомневался. Наши многочисленные дискуссии о роли культуры в эмоциях не давали мне расслабиться и учили меня выражать свои мысли. Я до сих пор скучаю по его острому уму и по нашей дружбе и очень многим ему обязана.

Пока я исследовала материалы для своей диссертации, счастливый случай свел меня с Хейзел Маркус. Она стала моим научным руководителем, когда я пришла на позицию постдока в Мичиганский университет, и была одним из основателей дисциплины культурной психологии, на которую я стала опираться в своих начинаниях. Хейзел стала для меня и примером женщины-профессора, поскольку в Амстердамском университете мне преподавали исключительно мужчины. Я обязана Хейзел своей эмоциональной социализацией: она помогла мне разобраться в культуре американской академической среды. Ее дружба и наставничество очень многое для меня значат.

Мне невероятно повезло, что на протяжении своей карьеры я всегда пребывала в кругу выдающихся исследователей эмоций. Мои идеи развивались в диалоге с Лизой Фельдман Барретт, Барб Фредриксон, Шери Джонсон, Энн Кринг и Жанной Цай. Они первыми выслушивали мои соображения и были для меня и группой поддержки, и лучшими друзьями. Они вносили свой вклад в идеи, развитые на страницах этой книги, читали фрагменты ее первых черновиков и подавали мне пример, обращаясь к широкой аудитории и публикуя собственные книги, – и за это я говорю им спасибо.

В значительной мере эта книга стала продуктом совместного труда. Я благодарю всех, кто помогал мне с ней, но отдельное спасибо за общение и дружбу говорю Лизе Фельдман Барретт, Фиби Элсуорт, Эшли Хейр, Маюми Карасаве, Синобу Китаяме, Хиджон Ким, Бернару Риме и Юкико Утиде.

Наконец, я благодарна своим коллегам и студентам из Центра социальной и культурной психологии при Лёвенском университете. В эту книгу вошли плоды нашего ежедневного исследовательского сотрудничества. Я не могла и мечтать о более товарищеской, вдохновляющей и коллаборативной среде. Отдельное спасибо Майклу Бойгеру, Эллен Дельво, Жозефин де Лерснайдер, Кэти Хёманн, Альбе Ясини, Александру Кирхнеру, Йисли Ли, Лоэс Меуссен, Фулье Озджанли, Карен Фалет, Анне Шоутен, Кат ван Акер и Колетт ван Лар. Мы прошли этот путь вместе, и я многому у вас научилась.

Эта книга была задумана в период, когда в 2016–2017 годах я была приглашенным исследователем в Центре перспективных исследований в области поведенческих наук (CASBS) при Стэнфордском университете. Я благодарю директора этого центра Маргарет Леви за гостеприимство, а также мою когорту исследователей за множество вдохновляющих дискуссий об этой книге и на другие темы. Отдельное спасибо Кейт Залум и Сапне Черьян за наши утренние творческие семинары, на которых я узнала, что писать книгу – все равно что заниматься йогой: каждое утро ложишься на коврик, сосредоточиваешься и медленно идешь к своей цели. Я продолжаю писать по утрам.

При работе над книгой мне помогли два академических отпуска (2016–2017, 2018–2019), предоставленных Лёвенским университетом, готовность моих коллег взять на себя часть моих задач на время этих отпусков, а также грант Европейского исследовательского совета, выделенный мне на проведение продвинутого исследования (ERC-ADG 834587). Большое спасибо Лизе Фельдман Барретт, Майклу Бойгеру, Кэти Хёманн, Йонатану Янссену, Энн Кринг, Уиллу Тьемерже, Жанне Цай, Кат ван Акер, Колетт ван Лар, Кет Залум и участникам “Культурной лаборатории” 2020–2021 годов, которые читали наброски и первые варианты этой книги. Кроме того, я хочу сказать спасибо Йисли Ли и Майклу Бойгеру за помощь с подготовкой иллюстраций.

Спасибо моему агенту Максу Брокману, который поверил в меня как писателя, помог мне лучше сформулировать цель задуманной книги и позволил мне сосредоточиться на работе над текстом, взяв на себя всю формальную сторону дела, с которой он справлялся с максимальной эффективностью. Кроме того, я хочу сказать спасибо моему проджект-менеджеру Тому Верте, который помогал мне решать организационные вопросы, связанные с подготовкой этой книги, и никогда не терял присутствия духа.

Я также благодарна Мелани Тортороли, моему редактору в издательстве W. W. Norton. Именно она разглядела в моих идеях потенциал и помогла его раскрыть. Ее энтузиазм, ее проницательность и ее ювелирные правки сделали эту книгу лучше. Я многому у нее научилась в ходе нашей совместной работы.

Отдельное спасибо я хочу сказать трем ученым, благодаря тесному взаимодействию с которыми эта книга смогла увидеть свет. Моя наставница Хейзел Маркус, специалист по культурной психологии из Стэнфордского университета, с большой любовью давала свои критические отзывы на каждую главу. Она подтолкнула меня обратиться к моей американской аудитории и связать мое исследование с реальными общественными вопросами и проблемами. Герт Стормс, специалист по лингвопсихологии из Лёвенского университета, читал книгу по главам, подбадривая меня в своей недооцененной европейской манере и указывая на все ошибки и нестыковки (как делают европейцы, которые чувствуют, что вы достаточно близки, чтобы проявлять друг к другу интерес). Наконец, Оуэн Фланаган, специалист по философии сознания из Дьюкского университета, великодушно делился со мной своими прозорливыми наблюдениями, своим невероятным знанием литературы и своими знаниями о том, как писать книги. Наше общение и дружба поддерживали меня в ходе работы над текстом и вселяли в меня уверенность.

Спасибо моим родителям, которые показали мне, как важно учитывать разные точки зрения. Зная на собственном опыте, что нетерпимость убивает, они проповедовали терпимость и всегда подавали всем в этом пример. Они дали мне толчок к тому, чтобы быть независимой в суждениях, и за это я им очень благодарна. Я хотела бы показать своему отцу Альберту Гомесу де Меските “эту свою книгу”: он не дожил до ее публикации. Спасибо моей матери Лин де Йонг за постоянную поддержку, безусловную любовь, интерес к этой книге и участие в работе над ней, а также за гордость за меня.

Я благодарю своих родственников и близких друзей не только за поддержку и любопытство, но также за терпение в период работы над этой книгой. Отдельное спасибо Мэту Агилару, Тону Брёдерсу, Ситсе Карле, Уолдо Карле, Улли д’Оливейре, Дебби Голдстейн, Даниэлю Гомесу де Меските, Дайан Гриффион, Мике Хуленс, Рос Крон, Рене Лемье, Арье Меските, Аде Одейк, Жаклин Петерс, Решме Сельвакумар, Паулю ван Халу, Эвальду Верфалье, Майклу Зайонцу, Дэйзи Зайонц, Донне Зайонц, Джонатану Зайонцу, Крисе Зайонц, Люси Зайонц, Питеру Зайонцу и Джо Зайонцу.

С огромной любовью я благодарю Бенни Карле, который поддерживал меня при всех взлетах и падениях в процессе работы над этой книгой. Муж из четвертой главы, который без предупреждения опаздывал к ужину, – вымышленный. Бенни, напротив, скрашивал мои вечера вкуснейшей едой и беседами о мире за пределами этой книги.

Я посвящаю эту книгу своим детям, Оливеру и Зои Зайонц. Я вас очень люблю. Будущее за вами – и надеюсь, эта книга хотя бы немного поможет вам сделать его лучше, чтобы в нем нашлось место многообразию.

Примечания

1

Биография моей матери изложена в книге Bart van Es. The Cut Out Girl: A Story of War and Family, Lost and Found. New York: Random House, 2018. Мой отец учился в одном классе с Анной Франк, и она упоминает о нем в своем дневнике; некоторые его воспоминания вошли в книгу Theo Coster. We All Wore Stars. New York: St. Martin’s Press, 2011.

2

Ralph H. Turner. “The Real Self: From Institution to Impulse”. American Journal of Sociology 81, no. 5 (1976): 989–1016.

3

Этот термин был предложен в статье Joseph Henrich, Steven J. Heine, Ara Norenzayan. “The Weirdest People in the World?” Behavioral and Brain Sciences 33, no. 2–3 (June 2010): 61–83.

4

Значительный вклад в то время также внесли работы Shinobu Kitayama, Hazel R. Markus, Emotion and Culture: Empirical Studies of Mutual Influence. Washington, DC: American Psychological Association, 1994; James A. Russell. “Culture and the Categorization of Emotion”. Psychological Bulletin 110, no. 3 (1991): 426–450.

5

Richard A. Shweder. “Cultural Psychology: What Is It?” Thinking through Cultures. Expeditions in Cultural Psychology. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1991, 73–110. Цитируется с. 73.

6

Недавно оно вошло в книгу Tiffany W. Smith. The Book of Human Emotions. New York: Little, Brown and Company, 2016.

7

Подобное описание см. в Shinobu Kitayama, Hazel R. Markus. “The Pursuit of Happiness and the Realization of Sympathy: Cultural Patterns of Self, Social Relations, and Well-Being”. Culture and Subjective Well-Being. Cambridge, MA: Bradford Books, 2000, 113–161.

8

Об этом также пишет Han van der Horst. The Low Sky: Understanding the Dutch. The Hague: Scriptum Books, 1996, 34–35.

9

Голландская агрессивность, которая не чурается неприятных эмоций, резко контрастирует с “американским хладнокровием”, описанным в книге историка Peter N. Stearns. American Cool: Constructing a Twentieth-Century Emotional Style. New York: New York University Press, 1994.

10

Примеры в предыдущем предложении взяты из книги Eva Hoffman. Lost in Translation: A Life in a New Language. London: William Heinemann, 1989, 146, в которой подобным образом противопоставляются польский и американский стили общения.

11

См. Stearns, American Cool, где проводится противопоставление с американской эмоциональной культурой. Эта книга вышла примерно тогда же, когда я впервые приехала в США.

12

Catherine A. Lutz. Unnatural Emotions: Everyday Sentiments on a Micronesian Atoll and Their Challenge to Western Theory. Chicago: University of Chicago Press, 1988, 44.

13

J. L. Briggs. “Emotion Concepts”. Never in Anger: Portrait of an Eskimo Family. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1970, 257–258, 284, 286. Copyright © 1970 by the President and Fellows of Harvard College.

14

Цит. по: Lutz, Unnatural Emotions, 11.

15

См., например, Paul Ekman. “Are There Basic Emotions?” Psychological Review 99, no. 3 (1992): 550–553; Carroll E. Izard. Human Emotions. New York: Springer Science + Business Media, LLC, 1977; Keith Oatley, Philip N. Johnson-Laird. “Towards a Cognitive Theory of Emotions”. Cognition and Emotion 1, no. 1 (1987): 29–50.

16

Я не ставлю перед собой цель сделать обзор базовых эмоций. Достаточно сказать, что теория со временем эволюционировала. Я ни в коем случае не утверждаю, что современные исследования не превзошли исследование, изложенное в книге Paul Ekman, Wallace V. Friesen. Unmasking the Face: A Guide to Recognizing Emotions from Facial Clues. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1975. Экман и сам предполагал, что может существовать не менее девяти базовых эмоций (Ekman, Are There Basic Emotions?). В дополнение к шести, перечисленным в 1975 году, он назвал стыд, восхищение и восторг, отметив, что каждая из этих эмоций соответствует критериям базовых. Споры о значении этих выводов не утихают по сей день, но эта книга не место для воскрешения всей критики теории базовых эмоций.

17

Эта и последующие цитаты взяты из книги Ekman and Friesen, Unmasking the Face, pp. 22, 23, 24.

18

См., например, Paul Ekman. “An Argument for Basic Emotions”. Cognition and Emotion 6, no. 3–4 (1992): 169–200; Jaak Panksepp. “Basic Affects and the Instinctual Emotional Systems of the Brain: The Primordial Sources of Sadness, Joy, and Seeking”. Feelings and Emotions: The Amsterdam Symposium. New York: Cambridge University Press, 2004, 174–193.

19

См. исследования, в которых, как утверждается, приводятся признаки смущения и стыда (Dacher Keltner. “Signs of Appeasement: Evidence for the Distinct Displays of Embarrassment, Amusement, and Shame”. Journal of Personality and Social Psychology 68, no. 3 [1995]: 441–445); гордости (Jessica L. Tracy, Richard W. Robins. “Show Your Pride: Evidence for a Discrete Emotion Expression”. Psychological Science 15, no. 3 [2004]: 194–197); и восхищения, веселья и гордости (Michelle N. Shiota, Belinda Campos, Dacher Keltner. “The Faces of Positive Emotion: Prototype Displays of Awe, Amusement, and Pride”. Annals of the New York Academy of Sciences 1000, no. 1 [2003]: 296–299).

20

Это значило бы, что эмоции можно распознавать по лицу. Новейшие исследования показывают, что информация, считываемая с лица, обретает смысл только в связке с другими используемыми данными (Brian Parkinson. Heart to Heart. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2019); Lisa F. Barrett, Batja Mesquita, Maria Gendron. “Context in Emotion Perception”. Current Directions in Psychological Science 20, no. 5 (2011): 286–290; Maria Gendron, Batja Mesquita, Lisa F. Barrett. “Emotion Perception: Putting the Face in Context”. The Oxford Handbook of Cognitive Psychology. New York: Oxford University Press, 2013, 539–556.

21

Расселл (Universal Reg of Emotion from Facial Expression) делает обзор всех вышедших после 1969 года исследований распознавания эмоций по лицам и находит, что несколько особенностей используемой методологии вносят свою лепту в уровень “распознавания” конкретной эмоции.

22

В конце 1980‐х и в 1990‐х годах компонентные теории разбивали смысл эмоциональных концептов на составляющие, включая оценку ситуации (например, Craig A. Smith, Phoebe C. Ellsworth. “Patterns of Cognitive Appraisal in Emotion”. Journal of Personality and Social Psychology 48, no. 4 [1985]: 813–838); подготовку к действию (например, Nico H. Frijda, Peter Kuipers, Elisabeth ter Schure. “Relations among Emotion, Appraisal, and Emotional Action Readiness”. Journal of Personality and Social Psychology 57, no. 2 [1989]: 212–228); и психологический и поведенческий ответы (Nico H. Frijda. The Emotions. Cambridge, UK: Cambridge University Press / Éditions de la Maison des Sciences de l’Homme, 1986).

23

Phillip R. Shaver et al., “Emotion Knowledge: Further Exploration of a Prototype Approach”. Journal of Personality and Social Psychology 52, no. 6 (1987): 1061–1086; Aneta Wierzbicka. “Talking about Emotions: Semantics, Culture, and Cognition”. Cognition and Emotion 6, no. 3–4 (1992): 285–319.

24

Платон сравнивает таксономию философов с тем, как повар разделывает тушу, по суставам как естественным сочленениям частей (Платон, “Федр”, 265e), и тем самым подразумевает, что в мире все разделено изначально.

25

Shaver, Schwartz, Kirson, O’Connor, “Emotion Knowledge…”.

26

Phillip R. Shaver, Shelley Wu, Judith C. Schwartz. “Cross-Cultural Similarities and Differences in Emotion and Its Representation: A Prototype Approach”. Review of Personality and Social Psychology No. 13. Emotion, ed. Margaret S. Clark. Newbury Park, CA: Sage Publications, Inc., 1992, 175–212.

27

См., например, Beverley Fehr, James A. Russell. “Concept of Emotion Viewed from a Prototype Perspective”. Journal of Experimental Psychology: General 113, no. 3 (1984): 464–486.

28

Этим определением эмоций как феноменов, наблюдаемых внутри человека, также пользуется антрополог Кэтрин Лутц, которая описывает эмоции народа ифалик как происходящие в социальной среде (Lutz, Unnatural Emotions, 41).

29

Хенрик, Хайне и Норензаян отмечают, что большинство психологических исследований производится в западных (в частности, в американских) контекстах, а их объектами особенно часто становятся студенты университетов (“The Weirdest People in the World?” Behavioral and Brain Sciences 33, no. 2–3 [June 2020]: 6183).

30

Batja Mesquita. “Cultural Variations in Emotions: A Comparative Study of Dutch, Surinamese, and Turkish People in the Netherlands”. PhD diss., University of Amsterdam, 1993. Некоторые фрагменты этого диссертационного исследования были опубликованы (Batja Mesquita. “Emotions in Collectivist and Individualist Contexts”. Journal of Personality and Social Psychology 80, no. 1 [2001]: 68–74; Mesquita, Frijda, “Cultural Variations in Emotions: A Review”, 1992).

31

Это называется “разговорами об эмоциях” (Paul Heelas. “Emotion Talk across Cultures”. The Social Construction of Emotions. New York: SAGE Publications, 1986, 234–265) или “эмоциональным дискурсом” (Catherine A. Lutz, Lila Abu-Lughod. Language and the Politics of Emotion: Studies in Emotion and Social Interaction. Cambridge, UK: Cambridge University Press, Éditions de la Maison des Sciences de l’Homme, 1990).

32

Цит. по: Lutz, Unnatural Emotions, 42.

33

Lutz, Unnatural Emotions, 82.

34

Lila Abu-Lughod. Veiled Sentiments: Honor and Poetry in a Bedouin Society. Berkeley: University of California Press, 1986, 112.

35

Mesquita, Frijda, “Cultural Variations in Emotions: A Review”.

36

См., например, Harry C. Triandis. “The Self and Social Behavior in Differing Cultural Contexts”. Psychological Review 96, no. 3 (1989): 506–520; Hazel R. Markus, Shinobu Kitayama. “Culture and the Self: Implications for Cognition, Emotion, and Motivation”. Psychological Review 98, no. 2 (1991): 224–253; хорошим введением в тему служит учебник культурной психологии: Steven J. Heine. Cultural Psychology. New York: W. W. Norton & Company, 2020.

37

Erika H. Siegel, Molly K. Sands, Wim Van den Noortgate, Paul Condon, Yale Chang, Jennifer Dy, Karen S. Quigley, Lisa Feldman Barrett. “Emotion Fingerprints or Emotion Populations? A Meta-Analytic Investigation of Autonomic Features of Emotion Categories”. Psychological Bulletin 144, no. 4 (2018): 343; Kristen A. Lindquist, Tor D. Wager, Hedy Kober, Eliza Bliss-Moreau, Lisa Feldman Barrett. “The Brain Basis of Emotion: A Meta-Analytic Review”, Behavioral and Brain Sciences 35, no. 3 (2012): 121.

38

Maria Gendron, Batja Mesquita, Lisa Feldman Barrett. “The Brain as a Cultural Artifact: Concepts, Actions, and Experiences within the Human Affective Niche”. Culture, Mind, and Brain: Emerging Concepts, Models, and Applications. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2020, 188–222.

39

L. J. Kirmayer, C. M. Worthman, S. Kitayama. “Introduction: Co-Constructing Culture, Mind, and Brain”. Culture, Mind, and Brain. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2020, 1–49; Shinobu Kitayama, Cristina E. Salvador. “Culture Embrained: Going Beyond the Nature-Nurture Dichotomy”. Perspectives on Psychological Science 12, no. 5 (2017): 841–854; Samuel P. L. Veissière, Axel Constant, Maxwell J. D. Ramstead, Karl J. Friston, Laurence J. Kirmayer. “Thinking through Other Minds: A Variational Approach to Cognition and Culture”. Behavioral and Brain Sciences 43 (2020).

40

В книге “Законы эмоций” Фрейда называет эти закономерности “Законом изменения, привычки и сравнительного чувства”: “Эмоции вызываются не столько наличием благоприятных или неблагоприятных условий, сколько реальными или ожидаемыми изменениями в благоприятных или неблагоприятных условиях” (Nico H. Frijda. The Laws of Emotion. Mahwah: Lawrence Erlbaum Associates, Inc., 2007).

41

Lisa Feldman Barrett. How Emotions Are Made: The Secret Life of the Brain. New York: Houghton Mifflin Harcourt, 2017; Gendron, Mesquita, Barrett, “The Brain as a Cultural Artifact. Concepts, Actions, and Experiences within the Human Affective Niche”, 2020; Karen S. Quigley, Lisa Feldman Barrett. “Is There Consistency and Specificity of Autonomic Changes during Emotional Episodes? Guidance from the Conceptual Act Theory and Psychophysiology”. Biological Psychology 98, no. 1 (2014): 82–94. В число этих телесных процессов входят процессы, происходящие в сердечно-сосудистой, скелетно-мышечной, нервно-эндокринной и вегетативной нервной системах.

42

В серии исследований специалист по информатике Лаури Нумменмаа и ее коллеги предположили, что “телесные карты” эмоций универсальны для всех культур (Lauri Nummenmaa et al. “Bodily Maps of Emotions”. Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 111, no. 2 [2014]).

43

См., например, Michael Boiger, Batja Mesquita. “The Construction of Emotion in Interactions, Relationships, and Cultures”. Emotion Review 4, no. 3 (2012): 221–229; Parkinson, Heart to Heart. 20 love: Examples taken from the prototype study by Shaver et al. (“Emotion Knowledge: Further Exploration of a Prototype Approach”, 1075).

44

В таких же целях этот пример в своих выступлениях использовала Лиза Барретт (Lisa F. Barrett. Daniel J. Barrett. “Brain Scientist: How Pixar’s ‘Inside Out’ Gets One Thing Deeply Wrong”. WBUR, July 5, 2015).

45

Подобные характеристики этой модели эмоций см. у Barrett, How Emotions Are Made, 157; Lutz, Unnatural Emotions, 53–54.

46

От англ. Mental, INside the person, Essentialist. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

47

От англ. OUtside the person, Relational, Situated.

48

В ходе интервью участники моего исследования рассказывали, почему то или иное эмоциональное событие было важно для них, как они вели себя во время него и после, кто принимал в нем участие и что говорили и делали эти люди, а также какими были краткосрочные и долгосрочные последствия этого события. Мы сравнивали эмоциональный опыт, связанный с одной темой (например, об успехе в результате достижения) у разных культурных групп. Я проводила интервью не лично: их брали женщины одинакового с респондентами этнического происхождения, которые говорили с интервьюируемыми на одном языке. Интервью были полностью расшифрованы (а турецкие – еще и переведены).

49

Mesquita, “Emotions in Collectivist and Individualist Contexts”.

50

MINE и OURS – акронимы, составленные по первым буквам различных характеристик эмоций. Эмоции могут быть внутренними и внешними по отношению к человеку (INside и OUtside), психическими и социальными (Mental и Relational), а также сущностными и ситуативными (Essential и Situated). Безусловно, чтобы получились такие осмысленные акронимы (MINE – “мои”, OURS – “наши”), со словами пришлось немного поколдовать.

51

Модели MINE и OURS по‐разному определяют ключевые атрибуты “категорий” или “позиций” эмоционального “нарратива” (см., например, Lawrence W. Barsalou. Cognitive Psychology: An Overview for Cognitive Scientists. Hillsdale, NJ: Erlbaum, 1992; Jerome Bruner. Acts of Meaning. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1990). Так, внутренние ощущения могут быть ключевым атрибутом категории в модели MINE, но не в модели OURS.

52

В другом масштабном анкетном исследовании, где проводилось сравнение тех же нидерландских культурных групп, суринамские респонденты, которые рассказывали об обидах на знакомых людей, были в большей степени, чем респонденты из голландского большинства и турецкого меньшинства, уверены, что их обидчик извлек выгоду из своих некорректных действий; кроме того, они были более склонны считать действия обидчика преднамеренными и заранее спланированными (Mesquita, “Emotions in Collectivist and Individualist Contexts”, 2001). Эти результаты соответствуют предположению, что борьба за положение в обществе стоит в суринамской группе на первом плане.

53

Glenn Adams. “The Cultural Grounding of Personal Relationship: Enemyship in North American and West African Worlds”. Journal of Personality and Social Psychology 88, no. 6 (2005): 948.

54

Стихотворение Коджо Киеи и Ханны Шрекенбах (No Time to Die. London: Walden Books, 1975, 72), цит. по: Adams, “The Cultural Grounding of Personal Relationship”.

55

Антрополог Таня Лурманн отмечает, что “антропологов раздражают сравнительные утверждения о культурных различиях, поскольку им хочется верить, что культуры чрезвычайно сложны и относительно беспредельны” (“Subjectivity”, Anthropological Theory 6, no. 3 [2006]: 345). Я понимаю, в чем опасность стереотипизации и эссенциализации, и все же полагаю, что противопоставление культур и сообществ, какими бы гетерогенными они ни были внутри, позволяет нам многое о них узнать.

56

Robert W. Levenson et al. “Emotion and Autonomic Nervous System: Activity in the Minangkabu of West Sumatra”. Journal of Personality and Social Psychology 62, no. 6 (1992): 972–988.

57

Levenson et al., “Emotion and Autonomic Nervous System”, 972: “[Эмоции] – появившиеся в ходе эволюции феномены, сформированные путем естественного отбора таким образом, чтобы организм наиболее эффективно реагировал на определенные прототипные требования среды”.

58

Levenson et al., “Emotion and Autonomic Nervous System”; Birgitt Röttger-Rössler et al. “Socializing Emotions in Childhood: A Cross-Cultural Comparison between the Bara in Madagascar and the Minangkabau in Indonesia”. Mind, Culture, and Activity 20, no. 3 (2013): 260–287.

59

Levenson et al., “Emotion and Autonomic Nervous System”, 975. Copyright © 1992, American Psychological Association.

60

Robert W. Levenson, Paul Ekman, Wallace V. Friesen. “Voluntary Facial Action Generates Emotion-Specific Autonomic Nervous System Activity”. Psychophysiology 27, no. 4 (July 1, 1990): 363–384. Значение физиологических данных, полученных в ходе выполнения этого задания, оспаривается: Бойтен приводит доказательства того, что возбуждение вегетативной нервной системы при намеренном изменении выражения лица может объясняться изменением дыхания, сопутствующим выполнению задачи (Frans A. Boiten. “Autonomic Response Patterns during Voluntary Facial Action”. Psychophysiology 33 [1996]: 123–231). См. также: Quigley, Barrett, “Is There Consistency and Specificity of Autonomic Changes during Emotional Episodes?” 2014; Robert B. Zajonc, Daniel N. McIntosh. “Emotions Research: Some Promising Questions and Some Questionable Promises”. Psychological Science 3, no. 1 (1992): 70–74, где приводятся эмпирические оценки, которые ставят под сомнение существование специфических паттернов возбуждения ВНС, характеризующих различные эмоции в ряде исследований.

61

Levenson et al., “Emotion and Autonomic Nervous System”, 974. Copyright © 1992, American Psychological Association.

62

К такому выводу пришла я. Команда Левенсона объясняет полученные результаты иначе: ученые предполагают, что минангкабау менее успешно справляются с изменением выражения лиц, и этим и объясняется то, что у них не возникает эмоционального опыта, связанного с конкретным выражением (Levenson et al., “Emotion and Autonomic Nervous System”, 1992).

63

Специалисты по культурной психологии Хэзел Маркус и Синобу Китаяма первыми предположили, что “американцы и минангкабау по‐разному определяют эмоции и имеют разные ожидания относительно того, когда и почему может возникнуть эмоция… можно сказать, что субъективность минангкабау привязана к другим людям или активируется только в их присутствии… активность вегетативной нервной системы, проистекающая из конфигурации лицевой мускулатуры, в [их] представлении эмоцией не является” (Hazel R. Markus, Shinobu Kitayama. “The Cultural Construction of Self and Emotion: Implications for Social Behavior”. Emotion and Culture: Empirical Studies of Mutual Influence. Washington, DC: American Psychological Association, 1994, 89–130). Насколько мне известно, эта гипотеза не подвергалась непосредственной проверке.

64

Yukiko Uchida et al., “Emotions as within or between People? Cultural Variation in Lay Theories of Emotion Expression and Inference”. Personality and Social Psychology Bulletin 35, no. 11 (November 10, 2009): 1427–1439; цитата из интервью японского атлета, приведенная ниже, взята со с. 1432.

65

Участникам исследования из Японии и США случайным образом показывали один из четырех снимков: (1) японский спортсмен в одиночку, (2) японский спортсмен с тремя товарищами по команде, (3) американский спортсмен в одиночку, (4) американский спортсмен с тремя товарищами по команде. Описанные различия наблюдались во внутрикультурных условиях, когда американские участники проецировали эмоции на американских атлетов, а японские – на японских. Различия не наблюдались в тех случаях, когда участники описывали эмоции атлетов, принадлежащих к другой культуре (Uchida et al., “Emotions as within or between People? Cultural Variation in Lay Theories of Emotion Expression and Inference”).

66

Takahiko Masuda et al., “Placing the Face in Context: Cultural Differences in the Perception of Facial Emotion”. Journal of Personality and Social Psychology 94, no. 3 (2008): 365–381. Copyright © 2008, American Psychological Association.

67

Обратите внимание, что традиционная парадигма “распознавания лиц” идеально подошла бы для наших североамериканских респондентов: они вообще не использовали информацию, считываемую с лиц окружающих людей. Однако в этой парадигме не учитывался важный аспект восприятия эмоций в японской культуре. Это один из примеров, которые показывают, что, формируя свою парадигму в соответствии с моделью эмоций MINE, западные исследователи не заметили бы важных культурных различий в том, как развиваются эмоциональные эпизоды (Batja Mesquita et al. “A Cultural Lens on Facial Expression in Emotions”. Observer 17, no. 4 [2004]: 50–51).

68

Takahiko Masuda et al., “Do Surrounding Figures’ Emotions Affect Judgment of the Target Figure’s Emotion? Comparing the Eye-Movement Patterns of European Canadians, Asian Canadians, Asian International Students, and Japanese”. Frontiers in Integrative Neuroscience 6, no. 72 (2012): 1–9.

69

Многие примеры из этого и следующего абзацев взяты из книги Paul Heelas. Emotion Talk across Cultures, 1986. Считается, что в обыденной речи английское слово emotion (заимствованное из французского языка) начало ассоциироваться с психикой не ранее XVIII века; до этого оно связывалось с телом – физическими реакциями и телодвижениями (Thomas Dixon. “Emotion: One Word, Many Concepts”. Emotion Review 4, no. 4 [2012]: 387–388).

70

Bennett Simon, Herbert Weiner. “Models of Mind and Mental Illness in Ancient Greece: I. The Homeric Model of Mind”. Journal of the History of the Behavioral Sciences 2, no. 4 (October 1, 1966): 306.

71

John R. Gillis. “From Ritual to Romance”. Emotion and Social Change: Toward a New Psychohistory. New York: Holmes & Meier, 1988, 90–91.

72

Edward L. Schieffelin. “Anger and Shame in the Tropical Forest: On Affect as a Cultural System in Papua New Guinea”. Ethos 11, no. 3 (1983): 183–184.

73

Это один из аспектов более общего нежелания трактовать намерения других людей (Schieffelin, “Anger and Shame in the Tropical Forest”, 174).

74

Elinor Ochs. Culture and Language Development: Language Acquisition and Language Socialization in a Samoan Village. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1988.

75

Sulamith H. Potter. “The Cultural Construction of Emotion in Rural Chinese Social Life”. Ethos 16, no. 2 (1988): 187.

76

Это исследование было проведено в рамках работы Гендрон над диссертацией под руководством психолога Лизы Барретт и при помощи антрополога Деби Робертсон (Maria Gendron, Debi Roberson, Jacoba Marietta van der Vyver, Lisa F. Barrett. “Perceptions of Emotion from Facial Expressions Are Not Culturally Universal: Evidence from a Remote Culture”. Emotion 14, no. 2 [2014]: 251).

77

Инструкции дословно цитируются по: Maria Gendron et al. “Perceptions of Emotion from Facial Expressions Are Not Culturally Universal: Evidence from a Remote Culture”. Emotion 14, no. 2 (April 2014): 253–254.

78

Gendron et al., “Perceptions of Emotion from Facial Expressions Are Not Culturally Universal”, 260.

79

Nico H. Frijda, Anna Tcherkassof. “Facial Expression as Modes of Action Readiness”. The Psychology of Facial Expression. Studies in Emotion and Social Interaction. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1997, 78–102.

80

Jinkyung Na, Shinobu Kitayama. “Spontaneous Trait Inference Is Culture-Specific: Behavioral and Neural Evidence”. Psychological Science 22, no. 8 (2011): 1025–1032.

81

Примеры взяты из работы Qi Wang. “Did You Have Fun?: American and Chinese Mother-Child Conversations about Shared Emotional Experiences”. Cognitive Development 16, no. 2 (2001): 711–713. Воспроизводится с разрешения Elsevier.

82

Andrew Beatty. Emotional Worlds: Beyond an Anthropology of Emotion. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2019, 258. Воспроизводится с разрешения Cambridge University Press.

83

Bernard Rimé et al. “Beyond the Emotional Event: Six Studies on the Social Sharing of Emotion”. Cognition and Emotion 5, no. 5–6 (1991): 435–465.

84

См., например, Julia K. Boehm, Laura D. Kubzansky. “The Heart’s Content: The Association between Positive Psychological Well-Being and Cardiovascular Health”. Psychological Bulletin 138, no. 4 (2012): 655–691; Sheldon Cohen, Sarah D. Pressman. “Positive Affect and Health”. Current Directions in Psychological Science 15, no. 3 (2006): 122–125; Kostadin Kushlev et al., “Does Happiness Improve Health? Evidence from a Randomized Controlled Trial”. Psychological Science 31, no. 7 (2020): 807–21, https://doi.org / 10.1177 / 0956797620919673.

85

Magali Clobert et al. “Feeling Excited or Taking a Bath: Do Distinct Pathways Underlie the Positive Affect – Health Link in the U. S. and Japan?” Emotion 20, no. 2 (2019): 164–178.

86

Свидетельства получены в лаборатории стэнфордского психолога Жанны Цай: см., например, Jeanne L. Tsai, Brian Knutson, Helene H. Fung. “Cultural Variation in Affect Valuation”. Journal of Personality and Social Psychology 90, no. 2 (2006): 288–307; Jeanne L. Tsai. “Ideal Affect: Cultural Causes and Behavioral Consequences”. Perspectives on Psychological Science 2, no. 3 (2007): 242–259; Jeanne Tsai, Magali Clobert. “Cultural Influences on Emotion: Empirical Patterns and Emerging Trends”. Handbook of Cultural Psychology, 2nd ed. New York: Guildford Press, 2019, 292–318. Я подробнее опишу это исследование в главе 5.

87

Здоровые американские респонденты также сообщали о большем числе действий, сопряженных с радостным возбуждением, но действия были менее эффективным индикатором психического и физического здоровья, чем чувства (Clobert et al., “Feeling Excited or Taking a Bath”).

88

Здесь необходимо сделать несколько оговорок. Это исследование было кросс-секционным, поэтому оно дает нам мало информации о происходящих процессах. Даже если эмоции непосредственным образом влияют на здоровье, они вовсе не являются единственными его определяющими факторами. Наконец, большое количество позитивных эмоций (в США) и спокойных действий (в Японии) не ограничивает людей в эмоциональном опыте: разнообразие эмоций – норма. С различными индикаторами здоровья связана относительная частота возникновения позитивных эмоций и совершения спокойных действий.

89

Zoltán Kövecses. Emotion Concepts. New York: Springer-Verlag, 1990.

90

Sigmund Freud. “Trauer Und Melancholic”. Internationale Zeiischrift Fur Arztliche Psychoanalyse 4 (1917): 288–301; John Bowlby. “Loss, Sadness and Depression”. Attachment and Loss 3 (1981); Camille Wortman, Roxane Silver. “The Myths of Coping with Loss”. Journal of Consulting and Clinical Psychology 57 (1989): 349–357. В более новых исследованиях выдвигается предположение, что работа горя не всегда играет ключевую роль в здоровом восстановлении после утраты и что концепция подверглась чрезмерному упрощению (Margaret Stroebe, Wolfgang Stroebe. “Does ‘Grief Work’ Work?” Journal of Consulting and Clinical Psychology 59, no. 3 [1991]: 479–482; George A. Bonanno, Camille Wortman, Randolph M. Nesse. “Prospective Patterns of Resilience and Maladjustment During Widowhood”. Psychology and Aging 19, no. 2 [2004]: 260).

91

Oliver P. John, James J. Gross. “Healthy and Unhealthy Emotion Regulation: Personality Processes, Individual Differences, and Life-Span Development”. Journal of Personality 72, no. 6 (2004): 1301–1333. Чтобы оценить уровень подавления эмоций, респондентов просили оценить степень своего согласия с такими утверждениями: “Я контролирую свои эмоции, не выражая их”, “Я держу свои эмоции в себе”.

92

Arlie R. Hochschild. The Managed Heart: Commercialization of Human Feeling. Berkeley: University of California Press, 1983.

93

Цит. по: Hochschild, The Managed Heart, 5.

94

Ibid., 146.

95

Ibid., 109.

96

Ibid., 134.

97

Ibid., 21.

98

Цит. по: Julia L. Cassaniti. “Moralizing Emotion: A Breakdown in Thailand”. Anthropological Theory 14, no. 3 (August 6, 2014): 284. Copyright © 2014 by Sage Journals. Reprinted by Permission of SAGE Publications.

99

Eunkook Suh et al. “The Shifting Basis of Life Satisfaction Judgments across Cultures: Emotion vs Norms”. Journal of Personality and Social Psychology 74, no. 2 (1998): 483.

100

David Matsumoto, Seung H. Yoo, Sanae Nakagawa. “Culture, Emotion Regulation, and Adjustment”. Journal of Personality and Social Psychology 94, no. 6 (2008): 925–937. Степень подавления оценивалась по четырехступенчатой шкале подавления, разработанной Гроссом и Джоном, которая, как установили Мацумото и его коллеги, была равносильна в разных культурах (James J. Gross, Oliver P. John. “Individual Differences in Two Emotion Regulation Processes: Implications for Affect, Relationships, and Well-Being”. Journal of Personality and Social Psychology 85, no. 2 [August 2003]: 348–362).

101

Впервые об этом сказала Лутц (Unnatural Emotions).

102

Hazel R. Markus, Shinobu Kitayama. “Models of Agency: Sociocultural Diversity in the Construction of Action”. Cross-Cultural Differences in Perspectives on the Self, vol. 49. Lincoln: University of Nebraska Press, 2003, 1–58.

103

Joseph A. Allen, James M. Diefendorff, Yufeng Ma. “Differences in Emotional Labor across Cultures: A Comparison of Chinese and U. S. Service Workers”. Journal of Business and Psychology 29 (2014): 21–35; Batja Mesquita, Ellen Delvaux. “A Cultural Perspective on Emotion Labor”. Emotional Labor in the 21st Century: Diverse Perspectives on Emotion Regulation at Work. New York: Routledge, 2013, 251–272.

104

Элементы “поверхностной игры” (то есть изменения эмоционального выражения) в США приравниваются к элементам “притворства”, но в Китае дело обстоит иначе. Подавление в Китае не считается притворством: элементы притворства не оказывают никакого влияния на фактор “поверхностной игры” (Allen, Diefendorff, Ma, “Differences in Emotional Labor across Cultures”).

105

В американской выборке правила проявления (например, “Моя работа – сделать так, чтобы клиент почувствовал себя хорошо”) предопределяли поверхностную игру (“Я сделаю вид, чтобы взаимодействовать с клиентами должным образом”) в той же мере, что и глубокую (“Я попытаюсь действительно испытывать эмоции, которые должен испытывать по отношению к клиенту”), но в китайской выборке они определяли лишь глубокую игру. Подобным образом Мацумото, Ю и Накагава обнаружили, что в культурах, где на первом плане стоит поддержание общественного порядка (с акцентом на внешнем), подавление и переоценка (которые могут быть частью глубокой игры) имели положительную связь, в то время как в культурах, ставящих акцент на индивидуализме, аффективной автономии и эгалитаризме (с акцентом на внутреннем), подавление и переоценка имели отрицательную связь (“Culture, Emotion Regulation, and Adjustment”, 2008, 931). Оба вывода позволяют предположить, что управление проявлением эмоций имеет совершенно разное значение в культурах с моделями MINE и культурах с моделями OURS.

106

Оценка производилась по “Шкале выгорания” (MBI; Christina Maslach, Susan E. Jackson. “The Measurement of Experienced Burnout”. Journal of Organizational Behavior 2, no. 2 [April 1, 1981]: 99–113). Показателями служили эмоциональное истощение (например, “Эта работа опустошает меня эмоционально”), деперсонализация (например, “После того как я вышел на эту работу, я стал более черствым по отношению к людям”) и личные достижения (например, “Я чувствую, что своей работой оказываю положительное воздействие на жизнь людей”).

107

Iris B. Mauss, Emily A. Butler. “Cultural Context Moderates the Relationship between Emotion Control Values and Cardiovascular Challenge versus Threat Responses”. Biological Psychology 84, no. 3 (2010): 521–530.

108

При оценке ценности эмоционального контроля использовались следующие шесть утверждений: 1) “Люди не должны открыто выражать свои эмоции”, 2) “Неправильно, когда люди постоянно показывают, что чувствуют”, 3) “Лучше, когда люди дают выход накопившимся эмоциям” (и обратное), 4) “Людям следует показывать эмоции, когда их одолевают сильные чувства” (и обратное), 5) “Людям в целом следует больше контролировать свои эмоции”, 6) “Я считаю, что выражать эмоции уместно – хоть негативные, хоть позитивные” (и обратное).

109

Поведение кодировали двое судей, культурная принадлежность которых в исследовании не раскрывается (Mauss, Butler, “Cultural Context Moderates the Relationship between Emotion Control Values and Cardiovascular Challenge versus Threat Responses”).

110

Lutz, Unnatural Emotions, 33.

111

Личный разговор состоялся 9 декабря 2020 года.

112

Batja Mesquita, Nico H. Frijda. “Cultural Variations in Emotions: A Review”. Psychological Bulletin 112, no. 2 (1992): 197; см. также: Marcel Mauss. “L’Expression Obligatiore Des Sentiments: Rituels Oraux Funeraires Australiens”. Journal de Psychologie 18, no. 1 (1921): 425–433; Michelle Z. Rosaldo. Knowledge and Passion: Ilongot Notions of Self and Social Life, An Interdisciplinary Journal for Cultural Studies. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1980.

113

Birgitt Röttger-Rössler et al. “Socializing Emotions in Childhood: A Cross-Cultural Comparison between the Bara in Madagascar and the Minangkabau in Indonesia”. Mind, Culture, and Activity 20, no. 3 (2013): 260–287.

114

Röttger-Rössler et al., “Socializing Emotions in Childhood”. Цитируется с. 271. Воспроизводится с разрешения издателя (Taylor & Francis Ltd, http://www.tandfonline.com).

115

Сходную точку зрения Роберт Зайонц выражает в прекрасном эссе The Preemptive Power of Words, Dialogue 18, no. 1 [2003]: 10–13. Он называет эмоциональное выражение “превентивным понятием” – понятием, которое “накладывается на конкретную реальность”. Он утверждает, что от этого понятия “вреда больше, чем пользы”. “Если мы принимаем дарвиновскую превентивную концепцию эмоционального выражения, то должны принимать и ее подразумеваемые смыслы и возникающие в связи с ней ассоциации, – пишет он. – Например, концепция эмоционального выражения предполагает, что каждую эмоцию сопровождает характерное внутреннее состояние. О существовании этих характерных и распознаваемых состояний явно говорит тот факт, что в заголовке своей работы Дарвин говорит о конкретном выражении конкретных эмоций у человека и животных… Кроме того, концепция эмоционального выражения подразумевает, что указанное характерное состояние, эмоция, требует экстернализации. Следовательно, если некоторые эмоциональные эпизоды не сопровождаются внешними проявлениями, должен существовать процесс, способный их подавлять”.

116

Примеры взяты из книги Shaver et al., “Emotion Knowledge”.

117

См., например, Jared Martin et al., “Smiles as Multipurpose Social Signals”. Trends in Cognitive Sciences 21, no. 11 (2017): 864–877.

118

Gerben A. Van Kleef, Carsten K. W. De Dreu, Antony S. R. Manstead. “The Interpersonal Effects of Emotions in Negotiations: A Motivated Information Processing Approach”. Journal of Personality and Social Psychology 87, no. 4 (October 2004): 510–528.

119

Вопрос взят из введения к работе Nico H. Frijda. “The Evolutionary Emergence of What We Call Emotions”. Cognition & Emotion 30, no. 4 (2016), 609–620.

120

Вопрос взят из работы Kaat Van Acker et al. “Hoe Emoties Verschillen Tussen Culturen”. Handboek Culturele Psychiatrie En Psychotherapie, 2nd ed. Amsterdam: De Tijdstroom, 2020, 163–178.

121

Hochschild, The Managed Heart, 1983.

122

Carol Tavris. Anger: The Misunderstood Emotion. New York: Simon & Schuster, 1989, 144; Keith Oatley, Dacher Keltner, Jennifer M. Jenkins. Understanding Emotions, 2nd ed. Malden, MA: Wiley, 2006, 305.

123

Susan Goldberg, Sherri MacKay-Soroka, Margot Rochester. “Affect, Attachment, and Maternal Responsiveness”. Infant Behavior and Development 17, no. 3 (1994): 335–339.

124

О различиях в выражении гнева см. Leslie R. Brody, Judith A. Hall, Lynissa R. Stokes. “Gender and Emotion: Theory, Findings, and Context”. Handbook of Emotions, 4th ed. New York: Guilford Press, 2016, 369–392; больше примеров см. в главе 4 этой книги.

125

Tavris, Anger, 133–134. Этот эксперимент был проведен и описан: Jack E. Hokanson, K. R. Willers, Elizabeth Koropsak. “The Modification of Autonomic Responses during Aggressive Interchange”. Journal of Personality 36, no. 3 (1968): 386–404.

126

См. Beatty, Emotional Worlds: Beyond an Anthropology of Emotion, который вслед за Бедфордом предполагает, что эмоциональные слова используются не для указания на чувства, а для описания поведенческих контекстов, где часто возникают эти чувства. Даже если использование слова не зависит от воплощения эмоции, ее могут сопровождать физические ощущения.

127

Считается, что детям необходим объективный самоанализ: им необходимо уделять внимание себе. Предположительно, этот переломный момент в когнитивном развитии наступает не ранее второй половины второго года жизни (Michael Lewis, Dennis P. Carmody. “Self-Representation and Brain Development”. Developmental Psychology 44, no. 5 [2008]: 1329–1334).

128

Heidi Fung. “Becoming a Moral Child: The Socialization of Shame among Young Chinese Children”. Ethos 27, no. 2 (1999): 180–209; Heidi Fung, Eva C.‐H. Chen. “Affect, Culture, and Moral Socialization: Shame as an Example”. Emotion, Affect, and Culture. Taipei, Taiwan: Institute of Ethnology, Academie Sinica, 2002, 17–48. Цитаты, которые приводятся в этом абзаце, взяты из работы Fung, “Becoming a Moral Child”, 202–203. Copyright © 1999 by the American Anthropological Association. Воспроизводится с разрешения John Wiley and Sons Journals.

129

Naomi Quinn. “Universals of Child Rearing”. Anthropological Theory 5, no. 4 (December 1, 2005): 505.

130

Peggy J. Miller et al. “Self-Esteem as Folk Theory: A Comparison of European American and Taiwanese Mothers’ Beliefs”. Parenting: Science and Practice 2, no. 3 (August 2002): 209–239.

131

Представления обычных чикагских матерей о самооценке в целом соответствуют результатам психологических исследований: Баумейстер, Кэмпбелл, Крюгер и Вос обобщили опубликованные работы (главным образом основанные на американских выборках) и пришли к выводу, что самооценка тесно связана с радостью и высокой инициативностью; очевидно, самооценка – это результат, а не провозвестник успеха в школе (Roy F. Baumeister et al. “Does High Self-Esteem Cause Better Performance, Interpersonal Success, Happiness, or Healthier Lifestyles?” Psychological Science in the Public Interest 4, no. 1 [2003]: 1–44).

132

Miller et al. “Self-Esteem as Folk Theory”. Воспроизводится с разрешения издателя (Taylor & Francis Ltd, http://www.tandfonline.com).

133

P. J. Miller, H. Fung, J. Mintz. “Self-Construction through Narrative Practices: A Chinese and American Comparison of Early Socialization”. Ethos 24, no. 2 (1996): 258.

134

См., например, Heidi Keller et al. “Cultural Models, Socialization Goals, and Parenting Ethnotheories: A Multicultural Analysis”. Journal of Cross-Cultural Psychology 37, no. 2 (March 2006): 155–172.

135

Naomi Quinn, Holly F. Mathews. “Emotional Arousal in the Making of Cultural Selves”. Anthropological Theory 16, no. 4 (December 1, 2016): 359–389, 376.

136

Miller et al. “Self-Esteem as Folk Theory”; Quinn, “Universals of Child Rearing”; Quinn, Mathews, “Emotional Arousal in the Making of Cultural Selves”.

137

Pamela Li. “Top 10 Good Parenting Tips – Best Advice”. Parenting for Brain, February 3, 2021, https://www.parentingforbrain.com / how-to-be-a-good-parent-10‐parenting-tips /.

138

Miller et al. “Self-Esteem as Folk Theory”. Воспроизводится с разрешения издателя (Taylor & Francis Ltd, http://www.tandfonline.com).

139

См., например, Tamara J. Ferguson et al. “Guilt, Shame, and Symptoms in Children”. Developmental Psychology 35, no. 2 (1999): 347–357; So Young Choe, Jungeun Olivia Lee, Stephen J. Read. “Self-concept as a Mechanism through Which Parental Psychological Control Impairs Empathy Development from Adolescence to Emerging Adulthood”. Social Development 29, no. 3 (2020): 713–731.

140

Arash Emamzadeh. “Do Not Spank Your Children”. Psychology Today, 2018, https://www.psychologytoday.com / sg / blog / finding-new-home / 201809 / do-not-spank-your-children.

141

Mark R. Lepper. “Social Control Processes and the Internalization of Social Values: An Attributional Perspective”. Social Cognition and Social Development, 1983; Judith G. Smetana. “Parenting and the Development of Social Knowledge Reconceptualized: A Social Domain Analysis”. Parenting and the Internalization of Values. New York: John Wiley & Sons, Inc., 1997, 162–192.

142

См., например, Diana Baumrind. “Current Patterns of Parental Authority”. Developmental Psychology 4, no. 1, Pt. 2 (1971): 1–103; Judith G. Smetana. “Parenting Styles and Conceptions of Parental Authority during Adolescence”. Child Development, 1995, 299–316.

143

Röttger-Rössler et al. “Socializing Emotions in Childhood”.

144

Fung, “Becoming a Moral Child: The Socialization of Shame among Young Chinese Children”.

145

Miller et al. “Self-Esteem as Folk Theory”, 2002. Слово для обозначения самооценки есть не в каждом языке (о японском см. Steven J. Heine et al. “Is There a Universal Need for Positive Self-Regard?” Psychological Review 106, no. 4 [1999]: 766–794), а некоторые культуры наделяют самооценку негативными коннотациями. Как отмечает Куинн, одна инуитка сказала Бриггс, что опасно считать себя совершенно хорошим (Quinn, “Universals of Child Rearing”, 496).

146

Heidi Fung, Eva C.-H. Chen. “Across Time and beyond Skin: Self and Transgression in the Everyday Socialization of Shame among Taiwanese Preschool Children”. Social Development 10, no. 3 (2001): 419–437; Jin Li, Lianqin Wang, Kurt W. Fisher. “The Organisation of Chinese Shame Concepts”. Cognition and Emotion 18, no. 6 (2004): 767–797; Batja Mesquita, Mayumi Karasawa. “Self-Conscious Emotions as Dynamic Cultural Processes”. Psychological Inquiry 15 (2004): 161–166; Röttger-Rössler et al. “Socializing Emotions in Childhood”.

147

Fung, Chen, “Across Time and beyond Skin”, 2001; слова матери Акина приводятся на с. 43. Copyright © 2001 by Wiley. Воспроизводится с разрешения John Wiley and Sons Journals.

148

Röttger-Rössler et al. “Socializing Emotions in Childhood”, 273. Воспроизводится с разрешения издателя (Taylor & Francis Ltd, http://www.tandfonline.com).

149

Röttger-Rössler et al., “Socializing Emotions in Childhood”, 274; другие цитаты о бара взяты со с. 275 и 277. Воспроизводится с разрешения издателя (Taylor & Francis Ltd, http://www.tandfonline.com).

150

Передо мной не стоит задачи сделать полный обзор социализирующих эмоций, но есть и другие общества, где главной из них является страх. У народа ифалик (Lutz, Unnatural Emotions, 1988) страх (метагу) возникает вслед за правомерным гневом (сонг) других, особенно старших, а порой и предвосхищает его, и также подпитывается рассказами об особом призраке, который похищает и поедает детей. У рыболовов фанти, живущих в западной части Ганы, страх (суро адзе) тоже является социализирующей эмоцией (Quinn, “Universals of Child Rearing”). Главным образом его вызывают с помощью битья, и “палку в некоторых домах выставляют на видное место”, чтобы “напоминать непослушным детям, как себя вести, а временами и предвосхищать непослушание и предотвращать его заранее” (с. 493).

151

“Результаты полевых исследований и данные «Ареальной картотеки человеческих взаимоотношений» (HRAF) показывают, что родительские наказания повышают агрессивность детей, а родительское тепло и снисходительность снижают ее… Кроме того, предполагается, что суровые и агрессивные ритуалы инициации внушают мотив возмездия… в культурах, где люди верят в «коварных» богов, на ранних этапах социализации на детей нападают и причиняют им боль, и они становятся более агрессивными” (Gisela Trommsdorff, Hans-Joachim Kornadt. “Parent-Child Relations in Cross-Cultural Perspective”. Handbook of Dynamics in Parent-Child Relations. London: Sage, 2003, 295).

152

Цитата из P. N. Stearns, American Cool, 62.

153

David Hunt, 1970, цит. по: Carol Z. Stearns. “Lord Help Me Walk Humbly: Anger and Sadness in England and America, 1570–1750”. Emotion and Social Change: Toward a New Psychohistory. Teaneck, NJ: Holmes & Meier, 1988, 49.

154

Stearns, American Cool, 22.

155

Вероятно, к смещению акцента в сторону материнской любви привели несколько исторических изменений. Историки связывают эту трансформацию семейных отношений с резким снижением детской смертности, сокращением размеров семьи и индустриализацией (последняя привела к тому, что нуклеарная семья оказалась сосредоточенной на себе).

156

Цит. по: Stearns, American Cool, 20; следующая цитата – “Дети любящей матери не могут не желать вписаться в соответствующие модели” – взята из книги Stearns, American Cool, 35.

157

Любовь, как мы увидим в главе 4, дает ребенку некоторую автономию, но также может считаться социальным клеем в обществе, которое становится все менее сплоченным, поскольку члены одной семьи занимаются повседневными делами отдельно друг от друга. Эти предположения выдвинуты под влиянием Stearns, American Cool, но сам он таких заявлений не делал.

158

Hans-Joachim Kornadt, Yoshiharu Tachibana. “Early Child-Rearing and Social Motives after Nine Years: A Cross-Cultural Longitudinal Study”. Merging Past, Present, and Future in Cross-Cultural Psychology. London: Swets & Zeitlinger, 1999, 429–441; Trommsdorff, Kornadt, “Parent-Child Relations in Cross-Cultural Perspective”, 2003; цитата в этом абзаце взята из Trommsdorff, Kornadt, p. 296.

159

Этот вывод основан на работе Hans-Joachim Kornadt, Yoshiharu Tachibana. “Early Child-Rearing and Social Motives after Nine Years”, 1999 (повторно вышедшей под заголовком “Early Child-Rearing and Social Motives after Nine Years: A Cross-Cultural Longitudinal Study”. Merging Past, Present, and Future in Cross-Cultural Psychology, 2020, 429–441). В ней ученые использовали сценарии помощи, чтобы приводить в действие различные компоненты “поведенческой мотивации”. О сути этого метода в статье говорится мало.

160

T. Doi. “Amae: A Key Concept for Understanding Japanese Personality Structure”. Japanese Culture: Its Development and Characteristics. Psychology Press, 1962, 132–152; Michael Boiger, Yukiko Uchida, Igor de Almeida. “Amae, Saudade, Schadenfreude”. The Routledge Handbook of Emotion Theory. New York: Taylor & Francis, n.d.

161

Takie S. Lebra. Japanese Patterns of Behaviour. Honolulu: University of Hawaii Press, 1976, 38.

162

Fred Rothbaum et al. “The Development of Close Relationships in Japan and the United States: Paths of Symbiotic Harmony and Generative Tension”. Child Development 71, no. 5 (September 2000): 1121–1142; Takie S. Lebra. “Mother and Child in Japanese Socialization: A Japan-U. S. Comparison”. Cross-Cultural Roots of Minority Child Development. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum Associates, 1994, 259–274; Hiroshi Azuma. “Two Modes of Cognitive Socialization in Japan and the United States”. Cross-Cultural Roots of Minority Child Development. Hillsdale, NJ: Psychology Press, 1994, 275–284.

163

Lebra, “Mother and Child in Japanese Socialization”; Azuma, “Two Modes of Cognitive Socialization in Japan and the United States”; Heine et al. “Is There a Universal Need for Positive Self-Regard?”

164

Akiko Hayashi, Mayumi Karasawa, Joseph Tobin. “The Japanese Preschool’s Pedagogy of Feeling: Cultural Strategies for Supporting Young Children’s Emotional Development”. Ethos 37, no. 1 (March 2009): 32–49, цитаты взяты со с. 37, 38 и 46.

165

Joseph Tobin, Yeh Hsueh, Mayumi Karasawa. Preschool in Three Cultures Revisited: China, Japan, and the United States. Chicago: University of Chicago Press, 2009: см., например, с. 110.

166

Подобный вывод делается в работах Lebra, “Mother and Child in Japanese Socialization”; Azuma, “Two Modes of Cognitive Socialization in Japan and the United States”; Rothbaum et al. “The Development of Close Relationships in Japan and the United States”.

167

Heidi Keller, Hiltrud Otto. “The Cultural Socialization of Emotion Regulation during Infancy”. Journal of Cross-Cultural Psychology 40, no. 6 (November 2009): 1002; цитата “Если ребенок плачет…” взята со с. 1003.

168

Келлер и ее коллеги создали культурно адаптированную ситуацию с незнакомцем, экспериментальную парадигму для измерения “привязанности”. В этой парадигме матери оставляют ребенка в комнате, в которую затем заходит незнакомец. Большинство западных младенцев начинает плакать или кукситься, но большинство младенцев нсо не выражает никаких эмоций. Келлер отмечает, что “такое поведение отличается от поведения, которое большинство западных младенцев из среднего класса демонстрирует в безопасности. Последние в присутствии незнакомца проявляют беспокойство и успокаиваются только в присутствии матери”. Keller, Otto, “The Cultural Socialization of Emotion Regulation during Infancy”, 1007.

169

В исследованиях 1960‐х и 1970‐х годов, в частности в работах: William Caudill, Lois Frost. “A Comparison of Maternal Care and Infant Behavior in Japanese-American, American, and Japanese Families”. Youth, Socialization, and Mental Health. University Press of Hawaii, 1972; William Caudill, Helen Weinstein. “Maternal Care and Infant Behavior in Japan and America”. Psychiatry 32, no. 1 (1969): 12–43, описывается, что японские матери подобным образом успокаивают своих детей, в то время как американские (вероятно, белые) матери в тех же исследованиях, напротив, возбуждают чувства младенцев. Хороший обзор и более свежие примеры приводятся в работе Jeanne L. Tsai. “Ideal Affect: Cultural Causes and Behavioral Consequences”. Perspectives on Psychological Science 2, no. 3 (2007): 245.

170

Keller and Otto, “The Cultural Socialization of Emotion Regulation during Infancy”, p. 1004; цитата “Тебе надоело лежать? Хочешь соску?” взята с той же страницы.

171

Heidi Keller. Cultures of Infancy. New York: Psychology Press, 2009.

172

Jeanne L. Tsai et al. “Learning What Feelings to Desire: Socialization of Ideal Affect through Children’s Storybooks”. Personality and Social Psychology Bulletin 33, no. 1 (2007): 17–30.

173

Fung and Chen, “Across Time and beyond Skin”, 432. Copyright © 2001 by Wiley. Воспроизводится с разрешения John Wiley and Sons Journals.

174

Jeanne L. Tsai et al. “Influence and Adjustment Goals: Sources of Cultural Differences in Ideal Affect”. Journal of Personality and Social Psychology 92, no. 6 (2007): 1102–1117; Tsai, “Ideal Affect: Cultural Causes and Behavioral Consequences”.

175

Tsai et al. “Influence and Adjustment Goals”, 2007.

176

Keller, Cultures of Infancy; Keller, Otto, “The Cultural Socialization of Emotion Regulation during Infancy”.

177

Bright Horizons Education Team. “Toddlers and Twos: Parenting during the ‘No’ Stage”. Bright Horizons, accessed February 10, 2021, https://www.brighthorizons.com/family-resources/toddlers-and-twos-the-no-stage.

178

Carl E. Pickhardt. “Adolescence and Anger”. Psychology Today, July 26, 2010, https://www.psychologytoday.com/us/blog/surviving-your-childs-adolescence/201007/adolescence-and-anger.

179

Pamela M. Cole, Carole J. Bruschi, Babu L. Tamang. “Cultural Differences in Children’s Emotional Reactions to Difficult Situations”. Child Development, 2002. История о резинке взята со с. 993. Copyright © 2002 by the Society for Research in Child Development. Воспроизводится с разрешения John Wiley and Sons Journals.

180

Cole, Bruschi, Tamang, “Cultural Differences in Children’s Emotional Reactions to Difficult Situations”, 992. Copyright © 2002 by the Society for Research in Child Development. Воспроизводится с разрешения John Wiley and Sons Journals.

181

Kornadt, Tachibana, “Early Child-Rearing and Social Motives after Nine Years: A Cross-Cultural Longitudinal Study”; Trommsdorff, Kornadt, “Parent-Child Relations in Cross-Cultural Perspective”; цитата “хочет [их] разозлить” взята со с. 296 в Trommsdorff, Kornadt, “Parent-Child Relations in Cross-Cultural Perspective”.

182

Peggy Miller, Linda L. Sperry. “The Socialization of Anger and Aggression”. Merril-Palmer Quarterly 33, no. 1 (1987): 1–31. Воспроизводится с разрешения издателя (Taylor & Francis Ltd, http://www.tandfonline.com). За матерями и дочерьми наблюдали на протяжении восьми месяцев, а их взаимодействия записывались на видео (один раз в три недели); цитата “быть сильными, подавлять чувство обиды и уметь постоять за себя, когда с ними поступают несправедливо” взята со с. 18; рассказ “И он начал эту хрень…” – со с. 12; диалог “Хочешь поспорить?” – со с. 21; об истерике Венди из‐за “нинни” рассказывается на с. 21–22.

183

Социолог Адри Куссероу различает мягкий индивидуализм и жесткий защитный индивидуализм. Она сравнивает воспитание детей в нью-йоркском районе, где проживают семьи из высшего среднего класса, с воспитанием в рабочем районе. В районе среднего класса родители делают акцент на эмоциях и желаниях детей, чтобы формировать их уникальные личности, но в рабочем районе родители учат детей полагаться на себя и четко расставлять границы, чтобы справляться с трудностями (“De-Homogenizing American Individualism: Socializing Hard and Soft Individualism in Manhattan and Queens”. Ethos 27, no. 2 [1999]: 210–234). Матери из южных районов Балтимора в исследовании Миллер и Сперри, очевидно, подпитывают жесткий защитный индивидуализм, и потому им важнее, как ребенок себя ведет, а не что он чувствует.

184

Jean L. Briggs. Never in Anger: Portrait of an Eskimo Family. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1970: 111; цитата “враждебность выражалась не в агрессии, а в угрюмости – в пассивном, но полном сопротивлении любым попыткам установить с ней контакт” взята со с. 137. Copyright © 1970 by the President and Fellows of Harvard College.

185

Разумеется, воспитание не в полной мере нацелено на формирование взрослого человека, который ценится в конкретной культуре: во многом роль родителей сводится к тому, чтобы их дети были накормлены и защищены, но культурные ценности проникают даже в эти повседневные заботы (см., например, Richard A. Shweder, Lene A. Jensen, William M. Goldstein. “Who Sleeps by Whom Revisited: A Method for Extracting the Moral Goods Implicit in Practice”. Cultural Practices as Contexts for Development, vol. 67, 1995, 21–39; Keller, Cultures of Infancy; Patricia M. Greenfield et al. “Cultural Pathways Through Universal Development”. Annual Review of Psychology 54, no. 1 [2003]: 461–490).

186

Birgitt Röttger-Rössler et al. “Learning (by) Feeling: A Cross-Cultural Comparison of the Socialization and Development of Emotions”. Ethos 43, no. 2 (2015): 188.

187

Есть и множество других примеров. В сообществе бара, но также во многих афроамериканских семьях битье – признак заботы (оно внушает ребенку подобающий страх); в других культурах битье считается неуважением к личности ребенка. В семьях, принадлежащих к среднему классу американцев европейского происхождения, заботливые родители разговаривают с младенцами, но матери из народа гусии (проживающего на западе Кении) сообщили антропологам, что разговаривать с младенцем – глупо (Robert A. LeVine et al. Communication and Social Learning during Infancy. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1994); N. Quinn, H. F. Mathews. “Emotional Arousal in the Making of Cultural Selves”. Anthropological Theory 16 (4): 359–389.

188

Подобные идеи можно найти в работе Quinn, Otto, “Emotional Arousal in the Making of Cultural Selves”.

189

Batja Mesquita, Nico Frijda. “Cultural Variations in Emotions: A Review”. Psychological Bulletin 112, no. 2 (1992): 179–204.

190

Batja Mesquita. “Emotions as Dynamic Cultural Phenomena”. Handbook of Affective Sciences. Oxford, UK: Oxford University Press, 2003, 871–890; Batja Mesquita, Michael Boiger, Jozefien De Leersnyder. “The Cultural Construction of Emotions”, Current Opinion in Psychology 8 (2016): 31–36; Batja Mesquita, Janxin Leu. “The Cultural Psychology of Emotion”. Handbook of Cultural Psychology. New York: Guilford Press, 2007, 734–759; Tsai, Clobert, “Cultural Influences on Emotion: Empirical Patterns and Emerging Trends”.

191

Fred Rothbaum et al. “The Development of Close Relationships in Japan and the United States: Paths of Symbiotic Harmony and Generative Tension”. Child Development 71, no. 5 (September 2000): 1121–1142.

192

Michael Boiger et al. “Condoned or Condemned: The Situational Affordance of Anger and Shame in the United States and Japan”. Personality and Social Psychology Bulletin 39, no. 4 (2013): 540–553; Michael Boiger et al. “Defending Honour, Keeping Face: Interpersonal Affordances of Anger and Shame in Turkey and Japan”. Cognition and Emotion 28, no. 7 (January 3, 2014): 1255–1269; Owen Flanagan. How to Do Things with Emotions: The Morality of Anger and Shame across Cultures. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2021.

193

Robert C. Solomon. Not Passion’s Slave: Emotions and Choice. Oxford, UK: Oxford University Press, 2003, 88. В своем проницательном анализе гнева он называет его “эмоцией осуждения, ощущением обиды… Сердиться – значит выносить обвинение (хоть открыто, хоть нет)”.

194

См. также: Michael Boiger, Batja Mesquita. “The Construction of Emotion in Interactions, Relationships, and Cultures”. Emotion Review 4, no. 3 (2012): 221–229; Emily A. Butler, Ashley K. Randall. “Emotional Coregulation in Close Relationships”. Emotion Review 5, no. 2 (2013): 202–210; Parkinson, Heart to Heart.

195

Об этом сообщается в работе Jiyoung Park et al. “Social Status and Anger Expression: The Cultural Moderation Hypothesis”. Emotion 13, no. 6 (2013): 1122–1131.

196

Stearns, American Cool.

197

Carol Z. Stearns, “Lord Help Me Walk Humbly: Anger and Sadness in England and America, 1570–1750”. Любопытно, что Стернз также отмечает, что большинство авторов дневников вообще не проявляли интереса к своей психической жизни. Те, кто писал о своих чувствах, не называли себя разгневанными. Цитаты взяты из дневника Роджера Лоу, цит. по: Stearns, Lord, 41.

198

Richard A. Shweder et al. “The Cultural Psychology of the Emotions: Ancient and Renewed”. Handbook of Emotions, 3rd ed. New York: Guilford Press, 2008, 409–427.

199

Lutz, Unnatural Emotions.

200

Owen Flanagan. “Introduction: The Moral Psychology of Anger”. The Moral Psychology of Anger. London: Rowman & Littlefield International Ltd., 2018, vii – xxxi; Flanagan, How to Do Things with Emotions; см. также B. H. Rosenwein. Anger. The Conflicted History of an Emotion. New Haven, CT: Yale University Press, 2020.

201

Boiger et al. “Condoned or Condemned: The Situational Affordance of Anger and Shame in the United States and Japan”; Shinobu Kitayama, Batja Mesquita, Mayumi Karasawa. “Cultural Affordances and Emotional Experience”. Journal of Personality and Social Psychology 91, no. 5 (2006): 890–903.

202

Park et al. “Social Status and Anger Expression”; ничто при этом не свидетельствует о том, что культурные различия характерны только для одного гендера.

203

Kitayama, Mesquita, Karasawa, “Cultural Affordances and Emotional Experience”, Study 2.

204

Об этом также (первым) сказал Роберт Соломон в статье “Getting Angry: The Jamesian Theory of Emotion in Anthropology”, 1984, 249. Он считает законность, порицание и ответственность, а следовательно, и “гнев” культурно-специфичными концепциями.

205

L. Z. Tiedens, P. C. Ellsworth, B. Mesquita. “Sentimental Stereotypes: Emotional Expectations for High- and Low-Status Group Members”. Personality and Social Psychology Bulletin 26, no. 5 (2000): 560–574.

206

Lutz, Unnatural Emotions.

207

Park et al. “Social Status and Anger Expression”.

208

Shinobu Kitayama et al. “Expression of Anger and Ill Health in Two Cultures: An Examination of Inflammation and Cardiovascular Risk”. Psychological Science 26, no. 2 (2015): 211–220. Выражение гнева в Японии ассоциировалось с меньшими рисками для биологического здоровья, чем в США. Исследование проводилось на подвыборках из репрезентативных исследований японцев и американцев среднего возраста. Риск для биологического здоровья оценивался по двум показателям воспалительных процессов и двум показателям сердечно-сосудистых нарушений. Авторы предполагают, что культурные различия обусловлены тем, что гнев в этих культурах воспринимается по‐разному – как показатель влияния и превосходства в Японии и как показатель досады в США. Это хорошая гипотеза (которую я включила в основной текст), и она заслуживает дальнейшего исследования.

209

Larissa Z. Tiedens. “Anger and Advancement versus Sadness and Subjugation: The Effect of Negative Emotion Expression on Social Status Conferral”. Journal of Personality and Social Psychology 80, no. 1 (2001): 86–94.

210

Цитата взята из книги Stearns, American Cool, 25. Гнев мужчин тоже осуждался, но “разгневанная женщина считалась хуже разгневанного мужчины” (также с. 25).

211

Victoria L. Brescoll, Eric Luis Uhlmann. “Can an Angry Woman Get Ahead?” Psychological Science 19, no. 3 (2008): 268–275. Цитаты взяты из статьи Maureen Dowd. “Who’s Hormonal? Hillary or Dick?” New York Times, February 8, 2006, цит. по: Brescoll, Uhlmann, “Can an Angry Woman Get Ahead?”, 2008, 268.

212

Наиболее эффективными лидерами из кандидатов женского пола признавались те, кто не проявлял никаких эмоций, не выражая ни гнев, ни грусть. У мужчин эффективными лидерами признавались те, кто выражал гнев, а также те, кто не проявлял никаких эмоций (Brescoll, Uhlmann, “Can an Angry Woman Get Ahead?”).

213

Davin Phoenix. “Anger Benefits Some Americans Much More than Others”. New York Times, June 6, 2020, https://www.nytimes.com / 2020 / 06 / 06 / opinion / george-floyd-protests-anger.html?referringSource=articleShare.

214

Edward L. Schieffelin. “Anger and Shame in the Tropical Forest: On Affect as a Cultural System in Papua New Guinea”. Ethos 11, no. 3 (1983): 181–191. Цитата взята со с. 183. Неясно, аналогична ли динамика гнева у женщин и мужчин калули.

215

Культуры чести существуют по всему миру, и те, которые мне известны, используют гнев как один из способов заявить о своих притязаниях на честь и вернуть себе утраченную честь. Есть целый ряд антропологических исследований культур чести в Средиземноморье (в частности, Lila Abu-Lughod. Veiled Sentiments: Honor and Poetry in a Bedouin Society. Berkeley: University of California Press, 1986; J. G. Peristiany. Honour and Shame: The Values of Mediterranean Society. Chicago: University of Chicago Press, 1974).

216

Ayse K. Uskul et al. “Honor Bound: The Cultural Construction of Honor in Turkey and the Northern United States”. Journal of Cross Cultural Psychology 43, no. 7 (2012): 1131–1151; Angela K.‐Y. Leung, Dov Cohen. “Within- and between-Culture Variation: Individual Differences and the Cultural Logics of Honor, Face, and Dignity Cultures”. Journal of Personality and Social Psychology 100, no. 3 (2011): 507–526.

217

Richard E. Nisbett, Dov Cohen. Culture of Honor: The Psychology of Violence in the South. Boulder, CO: Westview Press, 1996; цитата взята со с. 5. Первый “эксперимент с мудаками” также описан в работе D. Cohen et al. “Insult, Aggression, and the Southern Culture of Honor: An Experimental Ethnography”. Journal of Personality and Social Psychology 70, no. 5 (1996): 945–960.

218

Политика разлучения семей была введена как одна из жестких иммиграционных мер президента США Дональда Трампа и действовала на границе США и Мексики с апреля по июнь 2018 года. В соответствии с ней с родителями разлучили более 4 тысяч детей, и некоторые из них больше никогда друг друга не видели (“Immigration Policy of Donald Trump”, Wikipedia, 2021, https://en.wikipedia.org / wiki / Immigration_policy_of_Donald_Trump).

219

Мы оттолкнулись от этих вводных, а не заговорили сразу о гневе именно потому, что не были уверены, эквивалентны ли значения слова “гнев” и его японского перевода “икари”. Нам не хотелось, чтобы выбор слов повлиял на результат при сравнении историй об эмоциях (подробнее об этом см. в главе 6).

220

См. Solomon, “Getting Angry”; Solomon, Not Passion’s Slave, где описывается подобная идея.

221

См., например, Helen B. Lewis. “Shame and Guilt in Neurosis”. Psychoanalytic Review 58, no. 3 (1971): 419–438; June P. Tangney et al. “Are Shame, Guilt, and Embarrassment Distinct Emotions?” Journal of Personality and Social Psychology 70, no. 6 (1996): 1256–1269.

222

Boiger et al. “Condoned or Condemned”. Американские студенты, которые участвовали в исследовании, признавали наиболее постыдными истории, где на недостатки человека указывали другие.

223

Исследование с участием американских студентов, преимущественно белых, показывает, что ситуации случались тем реже, чем больше они вызывали стыда. Оценивались при этом истории, основанные на ранее описанных респондентами эпизодах стыда, и участники исследования оценивали как интенсивность стыда, который они испытали бы в такой же ситуации, так и предполагаемую частоту ее возникновения (Boiger et al. “Condoned or Condemned”).

224

Richard P. Bagozzi, Willem Verbeke, Jacinto C. Gavino. “Culture Moderates the Self-Regulation of Shame and Its Effects on Performance: The Case of Salespersons in the Netherlands and the Philippines”. Journal of Applied Psychology 88, no. 2 (2003): 219–233.

225

Истории о стыде были собраны в фокус-группах, куда входили специалисты по продажам из финансового сектора, работающие в фирме, которая не участвовала в итоговом исследовании. Bagozzi, Verbeke, Gavino, “Culture Moderates the Self-Regulation of Shame and Its Effects on Performance”. В статье не содержится подробного описания процедуры отбора историй.

226

Эти элементы использовались для измерения феноменологии стыда. Bagozzi, Verbeke, Gavino, “Culture Moderates the Self-Regulation of Shame and Its Effects on Performance”, 232.

227

Bagozzi, Verbeke, Gavino, “Culture Moderates the Self-Regulation of Shame and Its Effects on Performance”, 220.

228

Я использую несколько другие ярлыки, чем Багоцци и его коллеги, но мои ярлыки тоже основаны на элементах шкалы, использованных в исследовании. Оценку производили сами участники.

229

Boiger et al. “Condoned or Condemned”; примерами служат реальные ситуации, описанные в более ранних исследованиях (имена вымышлены) и использованные в качестве материалов для нового исследования. Формулировки историй приводятся в приложениях к статье.

230

Sana Sheikh. “Cultural Variations in Shame’s Responses”. Personality and Social Psychology Review 18, no. 4 (2014): 387–403; Alexander Kirchner et al. “Humiliated Fury Is Not Universal: The Co-Occurrence of Anger and Shame in the United States and Japan”. Cognition and Emotion 32, no. 6 (2018): 1317–1328.

231

Это понятие было введено в работе Lewis, “Shame and Guilt in Neurosis”.

232

См., например, June P. Tangney et al. “Shamed into Anger? The Relation of Shame and Guilt to Anger and Self-Reported Aggression”. Journal of Personality and Social Psychology 62, no. 4 (1992): 669–675.

233

Когда заключенные не пытались никого винить, их стыд прогнозировал меньше преступлений после выхода из тюрьмы (June P. Tangney, Jeffrey Stuewig, Andres G. Martinez. “Two Faces of Shame: The Roles of Shame and Guilt in Predicting Recidivism”. Psychological Science 25, no. 3 [2014]: 799–805).

234

См., например, Karen Horney. The Neurotic Personality of Our Time. New York: W. W. Norton & Company, 1937, цит. по Sheikh, “Cultural Variations in Shame’s Responses”, 2014; Gershen Kaufman. The Psychology of Shame: Theory and Treatment of Shame-Based Syndromes. New York: Springer Publishing Co., 2004.

235

Jeffrey Stuewig et al. “Children’s Proneness to Shame and Guilt Predict Risky and Illegal Behaviors in Young Adulthood”. Child Psychiatry and Human Development 46, no. 2 (2015): 217–227. Внимание клинических психологов направлено скорее на “склонного к стыду” индивида, чем на отдельные случаи стыда.

236

June P. Tangney, Ronda L. Dearing. Shame and Guilt. New York: Guilford Press, 2002, 93.

237

Различные случаи стыда объединяет то, что стыд свидетельствует о стремлении к одобрению или хотя бы говорит, что получить одобрение окружающих порой нелегко. Высказываются мнения, что стыд рождается из субординации: менее влиятельные люди уступают более влиятельным (Daniel M. T. Fessler. “Shame in Two Cultures: Implications for Evolutionary Approaches”. Journal of Cognition and Culture 4, no. 2 [2004]: 207–262. См. также Dacher Keltner, LeeAnne Harker. “The Forms and Functions of the Nonverbal Signal of Shame”. Shame: Interpersonal Behavior, Psychopathology, and Culture. Oxford University Press, 1998, 78–98). Стыд может возникать не только в ситуациях, в которых человек получает плохую оценку (Fessler, 2004).

238

Nassrine Azimi. “An Admirable Culture of Shame”. New York Times, 2010, https://www.nytimes.com / 2010 / 06 / 08 / opinion / 08iht-edazimi.html.

239

Steven J. Heine et al. “Is There a Universal Need for Positive Self-Regard?” Psychological Review 106, no. 4 (1999): 770.

240

Kimball A. Romney, Carmella C. Moore, Craig D. Rusch. “Cultural Universals: Measuring the Semantic Structure of Emotion Terms in English and Japanese”. Proceedings of the National Academy of Sciences 94, no. 10 (1997): 5489–5494.

241

См., например, Hiroshi Azuma. “Two Modes of Cognitive Socialization in Japan and the United States”. Cross-Cultural Roots of Minority Child Development. Hillsdale, NJ: Psychology Press, 1994, 275–284; Akiko Hayashi, Mayumi Karasawa, Joseph Tobin. “The Japanese Preschool’s Pedagogy of Feeling: Cultural Strategies for Supporting Young Children’s Emotional Development”. Ethos 37, no. 1 (March 2009): 32–49.

242

Психологи Юкико Утида и Синобу Китаяма делают схожее наблюдение (“Happiness and Unhappiness in East and West: Themes and Variations”. Emotion 9, no. 4 [2009]: 442): “Достижение индивидуальных целей считается благом, пока оно радует и остальных. Если же оно вызывает у других зависть, его ценность может снизиться”.

243

См., например, Heine et al. “Is There a Universal Need for Positive Self-Regard?”; Shinobu Kitayama et al. “Individual and Collective Processes in the Construction of the Self: Self-Enhancement in the United States and Self-Criticism in Japan”. Journal of Personality and Social Psychology 72, no. 6 (1997): 1245–1267; C. C. Lewis. Educating Hearts and Minds. New York: Cambridge Press, 1995.

244

Kitayama, Mesquita, Karasawa, “Cultural Affordances and Emotional Experience”; Boiger et al. “Condoned or Condemned”. Подобным образом респонденты из провинции Бенкулу (на острове Суматра в Индонезии) сообщали, что стыд – одна из самых частых эмоций, а респонденты из Южной Калифорнии, принадлежащие к среднему классу, называли его одной из самых редких эмоций (D. M. T. Fessler. “Shame in Two Cultures: Implications for Evolutionary Approaches”. Journal of Cognition and Culture 4, no. 2 [2004]: 207–62).

245

Bagozzi, Verbeke, Gavino, “Culture Moderates the Self-Regulation of Shame and Its Effects on Performance”.

246

Kitayama, Markus, “The Pursuit of Happiness and the Realization of Sympathy: Cultural Patterns of Self, Social Relations, and Well-Being”.

247

В исследовании с большой выборкой турецких студентов респонденты чаще всего сообщали, что их честь оказывалась под ударом именно из‐за “ложных обвинений” (Uskul et al. “Honor Bound”, study 1).

248

В этом небольшом исследовании почти все (из семи) турецких участников и лишь один (из шести) голландских участников сообщили, что прекратили отношения с близким человеком, который их оскорбил, и более половины (из девяти) турецких участников сообщили, что разорвали отношения с менее близким человеком, который их оскорбил, в то время как из голландцев об этом сообщили двое (из девяти) (Batja Mesquita. “Cultural Variations in Emotions: A Comparative Study of Dutch, Surinamese, and Turkish People in the Netherlands”. University of Amsterdam, 1993: 144).

249

Mesquita, “Cultural Variations in Emotions”. В опросном исследовании я подтвердила, что, по мнению турецких респондентов, эти ситуации сильнее влияют на репутацию их самих, их семьи и их социальной группы (Batja Mesquita. “Emotions in Collectivist and Individualist Contexts”. Journal of Personality and Social Psychology 80, no. 1 (2001): 68–74). Подобным образом в исследовании Ускюль и ее коллег турецкие респонденты более высоко, чем американские, оценивали степень влияния ситуаций, в которых под ударом оказывается честь, на самооценку их родственников и друзей (Uskul et al. “Honor Bound”).

250

Patricia M. Rodriguez Mosquera, Antony S. R. Manstead, Agneta H. Fischer. “The Role of Honour Concerns in Emotional Reactions to Offences”. Cognition & Emotion 16, no. 1 (2002): 143–163. В этом исследовании сравниваются оскорбления в Испании – еще одной культуре чести – и Нидерландах. Испанские студенты, в отличие от голландских, сообщали, что после условного оскорбления в равной степени испытали бы стыд и гнев, причем сильнее всего был стыд тех испанских студентов, у которых под ударом оказалась честь семьи.

251

Uskul et al., “Honor Bound”.

252

Patricia M. Rodriguez Mosquera, Leslie X. Tan, Faisal Saleem. “Shared Burdens, Personal Costs on the Emotional and Social Consequences of Family Honor”. Journal of Cross Cultural Psychology 45, no. 3 (2013): 400–416.

253

Rodriguez Mosquera, Tan, Saleem, “Shared Burdens, Personal Costs on the Emotional and Social Consequences of Family Honor”.

254

В ходе одного из наших исследований мы выяснили, что события, которые в Турции считаются вызывающими стыд, респонденты называют частыми (Boiger et al. “Defending Honour, Keeping Face”; см. также Batja Mesquita, Nico H. Frijda. “Cultural Variations in Emotions: A Review”. Psychological Bulletin 112, no. 2 [1992]: 179–204).

255

Rodriguez Mosquera, “Cultural Concerns”, 2018; Patricia M. Rodriguez Mosquera. “On the Importance of Family, Morality, Masculine, and Feminine Honor for Theory and Research”. Social and Personality Psychology Compass 10, no. 8 (2016): 431–442.

256

См., например, Leung, Cohen, “Within- and between-Culture Variation” (они пишут об этом другими словами на с. 3).

257

Abu-Lughod, Veiled Sentiments, 1986; Peristiany, “Honour and Shame in a Cypriot Highland”; Rodriguez Mosquera, “On the Importance of Family, Morality, Masculine, and Feminine Honor for Theory and Research”.

258

Abu-Lughod, Veiled Sentiments.

259

Nico H. Frijda. The Emotions. Cambridge, UK: Cambridge University Press / Éditions de la Maison des Sciences de l’Homme, 1986.

260

Michael Boiger et al. “Protecting Autonomy, Protecting Relatedness: Appraisal Patterns of Daily Anger and Shame in the United States and Japan”. Japanese Psychological Research 58, no. 1 (2016): 28–41.

261

Rodriguez Mosquera, Manstead, Fischer, “The Role of Honor-Related Values in the Elicitation, Experience, and Communication of Pride, Shame, and Anger”.

262

См., например, Charles R. Snyder, Shane J. Lopez. Handbook of Positive Psychology. New York: Oxford University Press, 2001; Shane J. Lopez, Charles R. Snyder. The Oxford Handbook of Positive Psychology, 2nd ed. New York: Oxford University Press, 2012.

263

См., например, Barbara L. Fredrickson. “The Role of Positive Emotions in Positive Psychology: The Broaden-and-Build Theory of Positive Emotions”. American Psychologist 56, no. 3 (2001): 218–226.

264

Barbara L. Fredrickson. “The Role of Positive Emotions in Positive Psychology: The Broaden-and-Build Theory of Positive Emotions”. American Psychologist, 56, no. 3 (2001), 218–226; Sara B. Algoe, Jonathan Haidt, Shelly L. Gable. “Beyond Reciprocity: Gratitude and Relationships in Everyday Life”. Emotion 8, no. 3 (2008): 425–429; Sara B. Algoe, Shelly L. Gable, Natalya C. Maisel. “It’s the Little Things: Everyday Gratitude as a Booster Shot for Romantic Relationships”. Personal Relationships 17, no. 2 (2010): 217–233.

265

Любовь в этом разрезе анализируется в работе A. E. Beall, R. J. Sternberg. “The Social Construction of Love”. Journal of Social and Personal Relationships 12, no. 3 (August 30, 1995): 417–438.

266

Lutz, Unnatural Emotions, 145.

267

Shaver et al., “Emotion Knowledge: Further Exploration of a Prototype Approach”. Фесслер также обнаружил, что группа англоязычных жителей Южной Калифорнии называет любовь самой частой эмоцией повседневной жизни (“Shame in Two Cultures: Implications for Evolutionary Approaches”, 213–214). Во многих традиционных теориях эмоций любовь вообще не причисляется к эмоциям (см. обзор Phillip R. Shaver, Hillary J. Morgan, Shelley Wu. “Is Love a ‘Basic’ Emotion?” Personal Relationships 3, no. 1 [1996]: Table 1).

268

Beverley Fehr, James A. Russell. “The Concept of Love Viewed from a Prototype Perspective”. Journal of Personality and Social Psychology 60, no. 3 (1991): Study 4. О том, что было выделено сто двадцать три типа любви, см. Fehr and Russell, Study 1. Разумеется, не все случаи любви одинаковы, и характеристики, которые проявляются в одном случае (а также у одного типа) любви, могут не проявляться в другом случае (а также у другого типа).

269

Описания взяты из второго исследования в Shaver et al. “Emotion Knowledge: Further Exploration of a Prototype Approach”, 1987, но многие из них также пересекаются с атрибутами, которые канадские студенты в 1980‐х годах назвали характерными для многих типов любви (Fehr, Russell, “The Concept of Love Viewed from a Prototype Perspective”, Study 6). В последнем исследовании сформулирована идея о том, что типы любви имеют “семейное сходство”: “Хотя ни один из атрибутов, вероятно, не характерен для всех без исключения [типов любви], [разные типы] связаны друг с другом в сложном узоре из пересекающихся и переплетающихся атрибутов” (с. 433). В обоих исследованиях респонденты сами называли атрибуты, характерные для разных типов любви.

270

Цит. по: Lutz (Unnatural Emotions, 146), которая была интервьюером в этом исследовании.

271

Lutz, Unnatural Emotions.

272

Сходным образом близкие отношения у североамериканцев проанализированы в работе Kitayama and Markus, “The Pursuit of Happiness and the Realization of Sympathy: Cultural Patterns of Self, Social Relations, and Well-Being”.

273

См., например, C. Harry Hui, Harry C. Triandis. “Individualism-Collectivism: A Study of Cross-Cultural Researchers”. Journal of Cross-Cultural Psychology 17, no. 2 (1986): 225–248; Harry C. Triandis. Individualism and Collectivism. Boulder, CO: Westview Press, 1995.

274

Это фрагмент австралийской телепередачи Today Tonight, снятый около 2011 г.

275

Shaver, Wu, Schwartz, “Cross-Cultural Similarities and Differences in Emotion and Its Representation: A Prototype Approach”; Michael F. Mascolo, Kurt W. Fischer, Jin Li. “Dynamic Development of Component Systems in Emotions: Pride, Shame and Guilt in China and the United States”. Handbook of Affective Sciences. New York: Oxford University Press, 2003, 295–408.

276

Mascolo, Fischer, Li, “Dynamic Development of Component Systems in Emotions”; Potter, “The Cultural Construction of Emotion in Rural Chinese Social Life”; James A. Russell, Michelle S. M. Yik. “Emotion among the Chinese”. The Handbook of Chinese Psychology. New York: Oxford University Press, 1996, 166–188.

277

Самостоятельно описывая любовь, китайские респонденты в сравнении с американскими перечислили больше таких негативных характеристик, как боль, грусть, самопожертвование и одиночество; когда же обе группы прямо спросили о негативных характеристиках, различия между ними оказались менее выраженными (Shaver, Morgan, Wu, “Is Love a ‘Basic’ Emotion?”).

278

Takeo Doi. The Anatomy of Dependence. Tokyo: Kodansha International, 1973; Susumu Yamaguchi. “Further Clarifications of the Concept of Amae in Relation to Dependence and Attachment”. Human Development 47, no. 1 (2004): 28–33; см. также Boiger, Uchida, de Almeida, “Amae, Saudade, Schadenfreude”.

279

Lebra, “Mother and Child in Japanese Socialization: A Japan-U. S. Comparison”, 261.

280

Hazel R. Markus, Shinobu Kitayama. “Culture and the Self: Implications for Cognition, Emotion, and Motivation”. Psychological Review 98, no. 2 (1991): 224–253. Эмоция амаэ может быть отвергнута, и тогда отношения окажутся под угрозой. Отвергнутый человек испытает одиночество или грусть, но эти эмоции и сами способствуют возникновению ценного типа отношений: взаимозависимости.

281

Lutz, Unnatural Emotions. Цитата о фаго по отношению к гостю взята со с. 137–138.

282

Li-Jun Ji, Richard E. Nisbett, Yanjie Su. “Culture, Change, and Prediction”. Psychological Science 12, no. 6 (2001): 450–456; J. Leu et al. “Situational Differences in Dialectical Emotions: Boundary Conditions in a Cultural Comparison of North Americans and East Asians”. Cognition and Emotion 24, no. 3 (2010): 419–435.

283

Shelley E. Taylor et al. “Culture and Social Support: Who Seeks It and Why?” Journal of Personality and Social Psychology 87, no. 3 (2004): 354–362; Heejung S. Kim et al. “Pursuit of Comfort and Pursuit of Harmony: Culture, Relationships, and Social Support Seeking”. Personality and Social Psychology Bulletin 32, no. 12 (2006): 1595–1607; Heejung S. Kim, David K. Sherman, Shelley E. Taylor. “Culture and Social Support”. American Psychologist 63, no. 6 (2008): 518–526.

284

Все примеры взяты из работ G. Adams. “The Cultural Grounding of Personal Relationship: Enemyship in North American and West African Worlds”. Journal of Personality and Social Psychology 88, no. 6 (2005): 948–968; Glenn Adams, Victoria C. Plaut. “The Cultural Grounding of Personal Relationships: Friendship in North American and West African Worlds”. Personal Relationships 10, no. 1 (2003): 333–347.

285

Kyei, Schreckenbach, No Time to Die, 59, цит. по: Adams, Plaut, “The Cultural Grounding of Personal Relationships”.

286

Kim et al. “Pursuit of Comfort and Pursuit of Harmony: Culture, Relationships, and Social Support Seeking”, 1596.

287

Shelley E. Taylor et al. “Culture and Social Support: Who Seeks It and Why?” Journal of Personality and Social Psychology 87, no. 3 (2004): Study 1.

288

Kim et al. “Pursuit of Comfort and Pursuit of Harmony: Culture, Relationships, and Social Support Seeking”. По умолчанию американцы азиатского происхождения были озабочены нуждами своих родителей, но если их просили сосредоточиться на собственных нуждах, они искали социальной поддержки почти так же, как белые американцы. В одном исследовании (Kim et al. Study 2) американские студенты азиатского происхождения, которых попросили сначала перечислить пять личных целей (и таким образом сосредоточиться на собственных нуждах), искали больше социальной поддержки, чем американцы азиатского происхождения, которым сначала не ставили такой задачи. На основании этого можно сделать вывод, что в нормальных обстоятельствах в корейских контекстах на первом плане стоят цели, связанные с отношениями, а не узкие личные цели.

289

Уровень стресса оценивался по показаниям испытуемых, а также по уровню кортизола; Shelley E. Taylor et al. “Cultural Differences in the Impact of Social Support on Psychological and Biological Stress Responses”. Psychological Science 18, no. 9 (2007): 831–837. Выводы о снижении уровня стресса основаны на сравнении показателей с контрольной группой, в которой участники писали на малозначительную тему.

290

См., например, Stearns, American Cool: Constructing a Twentieth-Century Emotional Style.

291

По некоторым историческим оценкам, англичане из высшего класса начали выделять “романтическую любовь” как чувство лишь в конце XVIII века (Gillis, “From Ritual to Romance”, 103). Важной целью для пар любовь стала лишь на исходе викторианской эпохи (Stearns, American Cool). Подобным образом половое влечение, хоть и существовало всегда, не считалось важным в отношениях между супругами до начала XX века, когда внимание стали заострять на личной пользе сексуального удовлетворения (Stearns, 173).

292

Прекрасную дискуссию об американской радости как добродетели – или, возможно, грехе – см. в работе Barbara Ehrenreich. Bright-Sided: How Positive Thinking Is Undermining America. London: Picador, 2009.

293

Anna Wierzbicka. “Emotion, Language, and Cultural Scripts”. Emotion and Culture: Empirical Studies of Mutual Influence. Washington, DC: American Psychological Association, 1994, 182. [Курсив мой. – Б. M.]

294

Uchida, Kitayama, “Happiness and Unhappiness in East and West: Themes and Variations”, Study 1.

295

Kitayama, Mesquita, Karasawa, “Cultural Affordances and Emotional Experience: Socially Engaging and Disengaging Emotions in Japan and the United States”.

296

Phillip R. Shaver et al. “Emotion Knowledge: Further Exploration of a Prototype Approach”. Journal of Personality and Social Psychology 52, no. 6 (1987): 1078.

297

Другие исследования подтверждают, как высоко достижения ценятся в США (S. H. Schwartz. “Cultural Value Orientations: Nature and Implications of National Differences”. Moscow State University – Higher School of Economics Press, 2008; S. H. Schwartz, A. Bardi. “Value Hierarchies across Cultures: Taking a Similarities Perspective”. Journal of Cross-Cultural Psychology 32, no. 3 [May 1, 2001]: 268–290; Jennifer L. Hochschild. Facing up to the American Dream: Race, Class, and the Soul of the Nation. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1995).

298

Описания в этом абзаце взяты из Shaver et al. “Emotion Knowledge: Further Exploration of a Prototype Approach”, 1078.

299

Это максимально “позитивные” элементы по Шкале позитивного и негативного аффекта (PANAS), которая входит в число наиболее часто используемых (David Watson, Lee Anna Clark, Auke Tellegen. “Development and Validation of Brief Measures of Positive and Negative Affect: The PANAS Scale”. Journal of Personality and Social Psychology 54, no. 6 [1988]: 1063–1070).

300

Tsai et al. “Influence and Adjustment Goals: Sources of Cultural Differences in Ideal Affect”. См. также ценности контроля у S. H. Schwartz, M. Ros. “Values in the West: A Theoretical and Empirical Challenge to the Individualism-Collectivism Cultural Dimension”. World Psychology 1, no. 2 (1995): 91–122.

301

Tsai et al. “Influence and Adjustment Goals: Sources of Cultural Differences in Ideal Affect”, 2007. После того как участники получали роль “ведущего” (или “ведомого”), им предлагали выбрать диск со спокойной либо с энергичной музыкой, чтобы помочь им настроиться на задачу. Участники, которых назначали “ведущими”, чаще выбирали энергичную музыку. В исследовании участвовали белые американские студенты, американские студенты азиатского происхождения, а также студенты из Гонконга; в роли “ведущих” энергичную музыку чаще выбирали студенты из каждой из этих групп.

302

Tsai, “Ideal Affect: Cultural Causes and Behavioral Consequences”, 245. Описание жизни детей в США также взято из работы Tsai, “Ideal Affect: Cultural Causes and Behavioral Consequences”.

303

Все примеры взяты из работы Tsai, “Ideal Affect: Cultural Causes and Behavioral Consequences”. В своем исследовании Цай демонстрирует основные культурные тенденции и их эмоциональные корреляты, однако не утверждает, что описанные тенденции стабильны или всеохватны (например, сегодня широко распространены успокоительные травяные чаи).

304

Hazel Rose Markus, Barry Schwartz. “Does Choice Mean Freedom and Well-Being?” Journal of Consumer Research 37, no. 2 (2010): 344–355.

305

Shigehiro Oishi et al. “Concepts of Happiness across Time and Cultures”. Personality and Social Psychology Bulletin 39, no. 5 (2013): 559–577.

306

Shigehiro Oishi, Ed Diener. “Culture and Well-Being: The Cycle of Action, Evaluation, and Decision”. Personality and Social Psychology Bulletin 29, no. 8 (2003): 939–949. Подобные выводы при других задачах сделаны в работе S. J. Heine et al. “Divergent Consequences of Success and Failure in Japan and North America: An Investigation of Self-Improving Motivations and Malleable Selves”. Journal of Personality and Social Psychology 81, no. 4 (2001): 599–615.

307

B. Wei. “Gu Wen Can Tong Qi Ji Jie (Y. Jiang, ed.). Changsha, China: Shang Wu Yin Shu Guan”, 1939, chap. 58., цит. по: Ji, Nisbett, Su, “Culture, Change, and Prediction”.

308

Oishi et al. “Concepts of Happiness across Time and Cultures”, 569.

309

Утида и Китаяма получили одинаковые результаты, используя в Японии три разных слова для “радости” и “счастья” (сиавасэ, урэсии и мандзоку). Все три слова имели одинаковые негативные коннотации.

310

Ehrenreich, Bright-Sided, 74–75.

311

B. Mesquita, M. Karasawa. “Different Emotional Lives”. Cognition and Emotion 16, no. 1 (2002): 127–141; Christie N. Scollon et al., “Emotions across Cultures and Methods”. Journal of Cross Cultural Psychology 35, no. 3 (2004): 304–326.

312

См., например, Markus, Kitayama, “Models of Agency: Sociocultural Diversity in the Construction of Action”.

313

Oishi, Diener, “Culture and Well-Being: The Cycle of Action, Evaluation, and Decision”; Heine et al. “Divergent Consequences of Success and Failure in Japan and North America: An Investigation of Self-Improving Motivations and Malleable Selves”.

314

Xiaoming Ma, Maya Tamir, Yuri Miyamoto. “Socio-Cultural Instrumental Approach to Emotion Regulation: Culture and the Regulation of Positive Emotions”. Emotion 18, no. 1 (2018): 138–152.

315

Tsai, Knutson, Fung, “Cultural Variation in Affect Valuation”, Study 2.

316

Jeanne L. Tsai et al. “Influence and Adjustment Goals: Sources of Cultural Differences in Ideal Affect”. Journal of Personality and Social Psychology 92, no. 6 (2007): 1102–1117.

317

Tsai, “Ideal Affect: Cultural Causes and Behavioral Consequences”. См. также Caudill, Frost, “A Comparison of Maternal Care and Infant Behavior in Japanese-American, American, and Japanese Families”; Caudill, Weinstein, “Maternal Care and Infant Behavior in Japan and America”; Keller, Cultures of Infancy.

318

Tsai, “Ideal Affect: Cultural Causes and Behavioral Consequences”. Цай и ее коллеги (“Learning What Feelings to Desire: Socialization of Ideal Affect through Children’s Storybooks”) обнаружили, что взаимодействие с более спокойными моделями укрепляет чувства низкого уровня активации. “Спокойными улыбками” называются улыбки с сомкнутыми губами, которые часто сопровождаются закрыванием глаз; “восторженными” – улыбки с разомкнутыми губами, при которых зубы оказываются на виду, а глаза остаются открытыми.

319

Tsai, “Ideal Affect: Cultural Causes and Behavioral Consequences”. В том же обзоре практик, на который я ссылалась выше при описании белых американцев, психолог Жанна Цай и ее коллеги обнаружили, что выходцы из Восточной Азии предпочитали отдых, наркотики и музыку, которые вызывали спокойную радость. Китайцы из Гонконга мечтают об отпуске, в котором можно “полностью расслабиться”, а не заниматься интересными делами. Возможно, в восточноазиатских контекстах предрасположенностью к спокойной радости объясняется и широкое потребление чая (а не кофе), а также склонность людей, употребляющих рекреационные наркотики, выбирать опиаты (а не стимуляторы).

320

См., в частности, David Watson, Lee Anna Clark, Auke Tellegen. “Development and Validation of Brief Measures of Positive and Negative Affect: The PANAS Scales”. Journal of Personality and Social Psychology 54, no. 6 (1988): 1063–1070.

321

Это показано в недавнем исследовании, которое мы провели в Японии, где в фокус-группах изучали взаимодействия пар при разногласиях (Schouten et al., готовится к публикации).

322

См., например, Jozefien De Leersnyder et al. “Emotional Fit with Culture: A Predictor of Individual Differences in Relational Well-Being”. Emotion 14, no. 2 (2014): 241–245; Nathan S. Consedine, Yulia E. Chentsova-Dutton, Yulia S. Krivoshekova. “Emotional Acculturation Predicts Better Somatic Health: Experiential and Expressive Acculturation among Immigrant Women from Four Ethnic Groups”. Journal of Social and Clinical Psychology 33, no. 10 (2014): 867–889.

323

Tsai, Knutson, Fung, “Cultural Variation in Affect Valuation”.

324

Jeanne L. Tsai et al. “Leaders’ Smiles Reflect Cultural Differences in Ideal Affect”. Emotion 16, no. 2 (2016): 183–195.

325

Tsai et al. “Leaders’ Smiles Reflect Cultural Differences in Ideal Affect”, Study 3. В этом исследовании сравниваются улыбки членов законодательных органов десяти разных стран. В более демократических и более развитых странах политики улыбались чаще, но восторженные улыбки на лицах законодателей прогнозировал лишь предпочтительный высокий уровень активации – даже при учете показателей демократичности и развития для каждой из стран, – а спокойные улыбки с учетом тех же показателей прогнозировал лишь предпочтительный низкий уровень активации (с. 192).

326

Bo Kyung Park et al. “Neurocultural Evidence That Ideal Affect Match Promotes Giving”. Social Cognitive and Affective Neuroscience 12, no. 7 (2017): 1083–1096.

327

Подобные результаты опубликованы в работе “Emotions across Cultures and Methods”. Belinda Campos, Heejung S. Kim. “Incorporating the Cultural Diversity of Family and Close Relationships into the Study of Health”. American Psychologist 72, no. 6 (2017): 543–554, полагают, что взаимозависимость в восточноазиатских и латиноамериканских культурах достигается по‐разному и имеет разную специфику. В стремлении к гармоничному коллективизму выходцы из Восточной Азии сдерживают эмоции и делают акцент на исполнении обязательств, оттесняя на второй план личные предпочтения и желания. У латиноамериканцев выполнение семейных обязательств должно быть эмоционально позитивным и результативным и считается, что позитивные эмоциональные взаимодействия приводят к формированию веселого коллективизма.

328

Triandis, Marín, Lisansky, Betancourt, “Simpatía as a Cultural Script of Hispanics”, 1984; Amanda M. Acevedo et al. “Cultural Diversity and Ethnic Minority Psychology Measurement of a Latino Cultural Value: The Simpatía Scale Measurement of a Latino Cultural Value: The Simpatía Scale”. Cultural Diversity and Ethnic Minority Psychology, 2020.

329

Любопытно, что мы использовали одинаковое описание в интервью с турками, голландцами, суринамцами, а также белыми американцами и японцами, а именно: “Ситуация, в которой они почувствовали, что их очень высоко ценят, или ощутили свою значимость”. Мексиканские описания радости были ориентированы на связанность, несмотря на намек на достижения, который многие индивиды в других культурных группах увидели в описании ситуации.

330

K. Savani et al. “Feeling Close and Doing Well: The Prevalence and Motivational Effects of Interpersonally Engaging Emotions in Mexican and European American Cultural Contexts”. International Journal of Psychology 48, no. 4 (2012): 682–694.

331

Тип радости, о котором писали американские студенты, напротив, не оказывал влияния на результаты выполнения задачи. Для белых американских студентов – в отличие от латиноамериканских и мексиканских – радость в контексте семьи не была особенно мотивирующей (Savani et al.).

332

К подобному выводу приходят Angela Y. Lee, Jennifer L. Aaker, Wendi L. Gardner. “The Pleasures and Pains of Distinct Self-Construals: The Role of Interdependence in Regulatory Focus”. Journal of Personality and Social Psychology 78, no. 6 [2000]: 1122–1134, которые обнаружили, что ориентированные на предотвращение восторженных эмоций китайские студенты из Гонконга испытывали больше спокойствия (или беспокойства), когда представляли себя на месте победителя (или проигравшего) в важном теннисном матче, в то время как белые американцы, ориентированные на стимулирование восторженных эмоций, в этой ситуации испытывали больше радости (или подавленности) (Lee, Aaker, Gardner, 1122).

333

Этот аргумент можно найти в работах Fisher, Anatomy of Love: The Natural History of Monogamy; Jankowiak, Fischer, “A Cross-Cultural Perspective on Romantic Love”.

334

Lutz, Unnatural Emotions.

335

Ludwig Wittgenstein. Philosophical Investigations. New York: MacMillan, 1953, цит. по Parkinson, Heart to Heart.

336

Patricia M. Clancy. “The Socialization of Affect in Japanese Mother-Child Conversation”. Journal of Pragmatics 31, no. 11 (November 1, 1999): 1397–1421; Judy Dunn, Inge Bretherton, Penny Munn. “Conversations about Feeling States between Mothers and Their Young Children”. Developmental Psychology 23, no. 1 (1987): 132–139.

337

Clancy, “The Socialization of Affect in Japanese Mother-Child Conversation”.

338

Dunn, Bretherton, Munn, “Conversations about Feeling States between Mothers and Their Young Children”.

339

Peter Kuppens et al. “Individual Differences in Patterns of Appraisal and Anger Experience”. Cognition & Emotion 21, no. 4 (2007): 689–713; Michael Boiger et al. “Beyond Essentialism: Cultural Differences in Emotions Revisited”. Emotion 18, no. 8 (2018): 1142–1162.

340

Barrett, How Emotions Are Made, гл. 5.

341

Об этом убедительно написано в книге Barrett, How Emotions Are Made, 99–100.

342

Хотя на абстрактном уровне функциональная цель эмоции может определяться как “проявление почтительности” или “знание своего места”, в конкретной ситуации это может означать совершенно разные вещи. Конкретные функциональные цели ситуативны, даже если их можно схожим образом описать на максимально абстрактном уровне. См. также Mesquita, Frijda, “Cultural Variations in Emotions: A Review”.

343

Я вовсе не хочу сказать, что эмоциональные понятия заложены в детей при рождении, а лишь указываю, что дети рождаются в культуре, обладающей языком и сетями смыслов.

344

E. T. Higgins. “Shared-Reality Development in Childhood”. Perspectives on Psychological Science 11, no. 4 (2016): 466–495.

345

На самом деле во многих языках нет понятия, эквивалентного понятию “эмоция”. Даже в английском языке слово emotion используется лишь с XIX века. См., например, Thomas Dixon. From Passions to Emotions: The Creation of a Secular Psychological Category. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2003; John Leavitt. “Meaning and Feeling in the Anthropology of Emotions”. American Ethnologist 23, no. 3 (1996): 514–539; James A. Russell. “Culture and the Categorization of Emotions”. Psychological Bulletin 110, no. 3 (1991): 426–450.

346

Лингвист Анета Павленко точно подмечает, что исследователи часто не понимают, что понятие “эмоция” – это культурный конструкт (А. Pavlenko. The Bilingual Mind and What It Tells Us about Language and Thought. New York: Cambridge University Press, 2014, 296): “Образованные ученые, которые занимаются исследованием эмоций, демонстрируют уорфианские эффекты, когда утверждают понятие «эмоция» как «естественное», рассматривают эмоции как внутренние состояния, соответствующие морфосинтаксическому кодированию английского языка, и используют в своей терминологии различия между эмоциями, чувствами и аффектами, характерные для английского языка, и специфический набор типичных английских эмоциональных слов”.

347

Russell, “Culture and the Categorization of Emotions”, 428.

348

Anna Wierzbicka. “Introduction: Feelings, Languages, and Cultures”. Emotions Across Languages and Cultures: Diversity and Universals, 1st ed. New York: Cambridge University Press, 1999, 1–48. Anna Wierzbicka. Emprisoned in English: The Hazards of English as a Default Language. New York: Oxford University Press, 2014.

349

John H. Orley. “Culture and Mental Illness: A Study from Uganda”. East African Studies. Nairobi: East African Publishing House, 1970, 3 (цит. по: Russell, “Culture and the Categorization of Emotions”, 430).

350

В буквальном смысле это значит “сердиться”. Это глагол. Обратите внимание, что хорошим его переводом может служить словосочетание “задеть чувства”. Ср. Mark R. Leary, Sadie Leder. “The Nature of Hurt Feelings: Emotional Experience and Cognitive Appraisals”. Feeling Hurt in Close Relationships. New York: Cambridge University Press, 2009, 15–33.

351

Andrew Beatty. Emotional Worlds: Beyond an Anthropology of Emotion. Cambridge, UK: Cambridge Univeristy Press, 2019, 63. Воспроизводится с разрешения Cambridge University Press.

352

Lutz, Unnatural Emotions.

353

Eleanor Ruth Gerber. “Rage and Obligation: Samoan Emotion in Conflict”. Person, Self and Experience: Exploring Pacific Ethnopsychologies. Berkeley: University of California Press, 1985, 121–167.

354

Abu-Lughod, Veiled Sentiments.

355

Michelle Z. Rosaldo. Knowledge and Passion: Ilongot Notions of Self and Social Life. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1980.

356

Joshua Conrad Jackson et al. “Emotion Semantics Show Both Cultural Variation and Universal Structure”. Science 366, no. 6472 (2019): 1517–1522.

357

A. Wierzbicka. “Human Emotions: Universal or Culture-Specific?” American Anthropologist 88, no. 3 (September 1986): 590.

358

Robert I. Levy. Tahitians: Mind and Experience in the Society Islands. Chicago: University of Chicago Press, 1973, 305.

359

Jackson et al. “Emotion Semantics Show Both Cultural Variation and Universal Structure”.

360

См. с. 3 в приложениях к работе Jackson et al. “Emotion Semantics Show Both Cultural Variation and Universal Structure”.

361

В психологической литературе существует небольшое количество работ о плаче, см., например, A. J. J. M. Vingerhoets et al. “Adult Crying: A Model and Review of Literature”. Review of General Psychology 4, no. 4 (2000): 354–377; A. J. J. M. Vingerhoets, Lauren M. Bylsma. “The Riddle of Human Emotional Crying: A Challenge for Emotion Researchers”. Emotion Review 8, no. 3 (2016): 207–217.

362

Lebra, “Mother and Child in Japanese Socialization: A Japan-U. S. Comparison”, 291, цит. по: Trommsdorff, Kornadt, “Parent-Child Relations in Cross-Cultural Perspective”, 286.

363

Doi, The Anatomy of Dependence, 15, цит. по: H. Morsbach, W. J. Tyler. “A Japanese Emotion: Amae”. The Social Construction of Emotions. New York: Blackwell, 1986, 290.

364

Mascolo, Fischer, Li, “Dynamic Development of Component Systems in Emotions: Pride, Shame and Guilt in China and the United States”. Масколо и его коллеги выделяют различные элементы эпизодов гордости в США и Китае. Они называют это гордостью и описывают хронологию развития этой эмоции; их хронологию можно подвергнуть сомнению (Katie Hoemann, Fei Xu, Lisa Feldman Barrett. “Emotion Words, Emotion Concepts, and Emotional Development in Children: A Constructionist Hypothesis”. Developmental Psychology 55, no. 9 [2019]: 1830–1849; Maria Gendron et al. “Emotion Perception in Hadza Hunter-Gatherers”. Scientific Reports 10, no. 1 [2020]: 1–17), но сделанное ими описание разных эпизодов, которые в совокупности формируют соответствующие культурные понятия гордости, весьма полезно.

365

Некоторые психологи считают это первым признаком гордости (см., например, Michael Lewis. “The Emergence of Human Emotions”. Handbook of Emotions, 3d ed. New York: Guildford Press, 2008), но нет никаких оснований исключать предыдущие “эпизоды” (или этапы развития) гордости.

366

M. F. Mascolo, K. W. Fischer. “Developmental Transformations in Appraisals for Pride, Shame, and Guilt”. Self-Conscious Emotions. The Psychology of Shame, Guilt, Embarrassment, and Pride. New York: Guilford Press, 1995, 64–113; Mascolo, Fischer, Li, “Dynamic Development of Component Systems in Emotions: Pride, Shame and Guilt in China and the United States”.

367

Boiger et al. “Beyond Essentialism: Cultural Differences in Emotions Revisited”. Приведенный в этом абзаце пример взят из этой статьи. Copyright © 2018, American Psychological Association.

368

В этом исследовании рассматривали гендер как бинарную систему, что можно отнести к недостаткам работы.

369

Использованные в этом исследовании вопросы для оценки ситуации и анализа готовности к действию были подготовлены на основе широкого диапазона более ранних исследований, включая исследования, разработанные для изучения незападных оценок и моделей готовности к действию. При одновременном компонентном анализе стыда было выявлено три компонента оценки и четыре компонента готовности к действию, которые присутствовали во всех культурах. Подробнее см. в работе Boiger et al. “Beyond Essentialism: Cultural Differences in Emotions Revisited”.

370

Возможно, их схожесть была переоценена, учитывая, что мы отталкивались от ограниченного набора похожих эпизодов. Реальные картины в разных культурах могут сильно различаться.

371

Boiger et al. “Beyond Essentialism: Cultural Differences in Emotions Revisited”, 1152.

372

Boiger et al. “Beyond Essentialism: Cultural Differences in Emotions Revisited”; Hoemann, Xu, Barrett, “Emotion Words, Emotion Concepts, and Emotional Development in Children: A Constructionist Hypothesis”.

373

Подобное наблюдение делает Павленко (The Bilingual Mind and What It Tells Us about Language and Thought). В недавней обзорной статье антрополог Алан Фиске также отмечает, что “исконные слова” разных языков вовсе не находятся в строгом соответствии друг с другом (Alan Page Fiske. “The Lexical Fallacy in Emotion Research: Mistaking Vernacular Words for Psychological Entities”. Psychological Review 127, no. 1 [2020]: 95–113). Фиске справедливо замечает, что в любых контекстах нам следует воздерживаться от овеществления эмоциональных слов, а также верно указывает, что проявления эмоций к словам не сводятся. Я согласна с мыслью Фиске о существовании лексической ловушки: если у нас есть перевод для какого‐либо слова, это не значит, что мы понимаем соответствующую эмоцию другой культуры. Я не оспариваю утверждения, которые Фиске делает на основании фактов (его аргументы в основном аналогичны примерам, которые я привожу в этой книге), однако мы с ним расходимся, когда он делает допущения о существовании “естественных типов” эмоций, поскольку эти допущения, к несчастью, так и остаются лишь допущениями. Его призыв искать эти естественные типы независимо от исконных слов довольно интересен, однако, делая его, он серьезно недооценивает роль, которую в опыте играют не слова, но понятия (см., например, Barrett, How Emotions Are Made: The Secret Life of the Brain).

374

Также очевидно, что лексические наборы разных языков не совпадают. Russell, “Culture and the Categorization of Emotions”; Jackson et al. “Emotion Semantics Show Both Cultural Variation and Universal Structure” (особенно см. дополнительные материалы).

375

Beatty, Emotional Worlds, 111. Воспроизводится с разрешения Cambridge University Press.

376

Frijda, “The Evolutionary Emergence of What We Call Emotions”. В этой статье, которая была опубликована уже после его смерти, Фрейда предположил, что сближение и отдаление можно считать провозвестниками оценки: “В отдельных случаях элементарные движения животных оказываются направленными, и это предвосхищает аффективные процессы. Например, бактерии приближаются к областям более высокой концентрации глюкозы и отдаляются от таких ядовитых веществ, как фенол” (с. 609).

377

См., например, Frijda, The Emotions; Klaus R. Scherer, Harald G. Wallbott. “Evidence for Universality and Cultural Variation of Differential Emotion Response Patterning”. Journal of Personality and Social Psychology 66, no. 2 (1994): 310–328; Joseph de Rivera. A Structural Theory of the Emotions, Psychological Issues. New York: International University Press, 1977.

378

Шерер и Уоллботт (“Evidence for Universality and Cultural Variation of Differential Emotion Response Patterning”) обнаружили, что “стыд” и “вина” ассоциировались с отдалением, но в этом исследовании движение могло производиться лишь в двух направлениях (сближение и отдаление). На мой взгляд, эти эмоции лучше поместить в категорию унижения (для которого порой лучше всего держать человека на расстоянии).

379

De Rivera, A Structural Theory of the Emotions.

380

De Rivera. Некоторые из этих характеристик понятнее остальных. В одном эмпирическом исследовании канадские студенты распознали большинство из них (Joseph de Rivera, Carmen Grinkis. “Emotions as Social Relationships”. Motivation and Emotion 10 [1986]: 351–369).

381

Это называют “силой” (Charles E. Osgood, William H. May, Murray S. Miron. Cross-Cultural Universals of Affective Meaning. Urbana: University of Illinois Press, 1975; “властью” (Johnny R. J. Fontaine, Klaus R. Scherer. “The Global Meaning Structure of the Emotion Domain: Investigating the Complementarity of Multiple Perspectives on Meaning”. Components of Emotional Meaning: A Sourcebook. Oxford, UK: Oxford University Press, 2013, 106–128); а также “сильной” и “слабой” позицией (C. Lutz. “The Domain of Emotion Words on Ifaluk”. American Ethnologist 9, no. 1 [1982]: 113–128).

382

Даже слепые от рождения спортсмены, которые побеждали в соревнованиях, демонстрировали доминантное поведение, принимая “открытую позу и раскидывая руки” (Jessica L. Tracy, David Matsumoto. “The Spontaneous Expression of Pride and Shame: Evidence for Biologically Innate Nonverbal Displays”. Proceedings of the National Academy of Sciences 105, no. 16 (2008): 11655–11660). Хотя это считается свидетельством того, что выражения гордости не усваиваются в процессе развития, невозможно доказать, что эти спортсмены испытывали гордость. Возможно, они просто демонстрировали доминантность. Как предполагают сами Трэйси и Мацумото, эта поза “могла возникнуть как следствие желания казаться больше, чтобы утверждать доминирование и привлекать внимание” (11655–11660).

383

Jessica L. Tracy, Richard W. Robins. “Emerging Insights into the Nature and Function of Pride”. Current Directions in Psychological Science 16, no. 3 (2007): 147–150; Batja Mesquita, Susan Polanco. “Pride”. Oxford Companion to the Affective Sciences. Oxford, UK: Oxford University Press, 2009, 313–314.

384

Фонтейн и Шерер (“The Global Meaning Structure of the Emotion Domain: Investigating the Complementarity of Multiple Perspectives on Meaning”, 115) обнаружили, что указанные эмоции в их исследовании ассоциировались с минимумом власти. Любопытно отметить, что с максимумом власти ассоциировались “повышенный тон голоса”, “уверенный голос” и “чувство превосходства”.

385

Понятие “подчинение” используется в работе Nico H. Frijda, W. Gerrod Parrott. “Basic Emotions or Ur-Emotions?” Emotion Review 3, no. 4 (2011): 406–415.

386

Yang Bai et al. “Awe, the Diminished Self, and Collective Engagement: Universals and Cultural Variations in the Small Self”. Journal of Personality and Social Psychology 113, no. 2 (2017): 185–209.

387

Frijda, Parrott, “Basic Emotions or Ur-Emotions?”

388

Frijda, The Emotions, 97.

389

Некоторые из этих движений описаны в работе Frijda, “The Evolutionary Emergence of What We Call Emotions”.

390

Lebra, Japanese Patterns of Behaviour.

391

Barrett, How Emotions Are Made; Beatty, Emotional Worlds.

392

Shaver et al. “Emotion Knowledge: Further Exploration of a Prototype Approach”. Имя студентки вымышлено; оригинальная история написана от первого лица (с. 1073).

393

Beatty, Emotional Worlds, а также Barrett, How Emotions Are Made.

394

Я не хочу сказать, что эмоции должно соответствовать одно конкретное слово; осмысление эмоции может происходить множеством способов, включая использование выражений из нескольких слов, рисунков и жестов. Я также хочу отметить, что нередко мою подругу и коллегу Лизу Фельдман Барретт понимают неправильно, словно бы она утверждает, что в отсутствие слова у нас не может быть и чувства (см., например, Fiske, “The Lexical Fallacy in Emotion Research: Mistaking Vernacular Words for Psychological Entities”). Она об этом не пишет (см., например, 2017). Она лишь отмечает, что мы нуждаемся в эмоциональном понятии, чтобы испытывать эмоцию (а многие важные понятия действительно соотносятся со словами).

395

Myisha Cherry, Owen Flanagan. The Moral Psychology of Anger. London: Rowman & Littlefield, 2017.

396

Owen Flannagan. How to Do Things with Emotions. The Morality of Anger and Shame across Cultures. New York; Oxford University Press, 2021. См. также главу 4 в этой книге.

397

Shweder et al. “The Cultural Psychology of the Emotions: Ancient and Renewed”, 416.

398

Gerber, “Rage and Obligation: Samoan Emotion in Conflict”, 128–129.

399

Scheff, “Shame and Conformity: The Deference-Emotion System”.

400

June Price Tangney et al. “Are Shame, Guilt, and Embarrassment Distinct Emotions?” Journal of Personality and Social Psychology 70, no. 6 (1996): 1256–1269, где даны такие показатели: “чувствовать себя неполноценным в сравнении с другими”, “чувствовать себя физически более маленьким”, “быть охваченным внутренним переживанием чувства”.

401

Levy, Tahitians: Mind and Experience in the Society Islands, 305.

402

Как указывалось выше: Orley, “Culture and Mental Illness: A Study from Uganda”, 3, цит. по: Russell, “Culture and the Categorization of Emotions”, 430.

403

Maria Gendron et al. “Emotion Words Shape Emotion Percepts”. Emotion 12, no. 2 (April 2012): 314–325; K. A. Lindquist et al. “Language and the Perception of Emotion”. Emotion 6, no. 1 (February 2006): 125–138; Nicole Betz, Katie Hoemann, Lisa Feldman Barrett. “Words Are a Context for Mental Inference”. Emotion 19, no. 8 (December 1, 2019): 1463–1477.

404

Это не отличается от того, как на опыт влияет любое понятие (см., например, L. W. Barsalou et al. “Social Embodiment”. The Psychology of Learning and Motivation, vol. 43. New York: Elsevier Science, 2003, 43–92; G. Lupyan, B. Bergen. “How Language Programs the Mind”. Topics in Cognitive Science 8, no. 2 [April 2016]: 408–24).

405

Barrett, How Emotions Are Made, 105.

406

Y. Niiya, P. C. Ellsworth, S. Yamaguchi. “Amae in Japan and the United States: An Exploration of a ‘Culturally Unique’ Emotion”. Emotion 6, no. 2 (2006): 279–295.

407

Pavlenko, The Bilingual Mind and What It Tells Us about Language and Thought, 260.

408

Павленко (Emotions and Multilingualism) проводит различие между семантическими и концептуальными репрезентациями и утверждает, что “исследования приобретения второго языка и билингвальности убедительно демонстрируют, что узнавать и понимать базовый смысл конкретного слова [то есть иметь семантическую репрезентацию] не значит иметь подлинную концептуальную репрезентацию лингвистической единицы и действовать на основании нее. Лишь в результате длительного процесса социализации в Я2 говорящие на Я2 получают возможность сформировать основанные на Я2 концептуальные репрезентации, которые среди прочего вынуждают их обращать внимание на различия, не закодированные в их Я1 и позволяющие им определять прототипичность конкретных событий или выражений эмоций” (с. 85–86).

409

См., например, Russell, “Culture and the Categorization of Emotions”; Flanagan, How to Do Things with Emotions. The Morality of Anger and Shame across Cultures; Gendron et al. “Emotion Perception in Hadza Hunter-Gatherers”.

410

Понятие “позиция” предложил R. Solomon. “Beyond Ontology: Ideation, Phenomenology and the Cross Cultural Study of Emotion”. Journal for the Theory of Social Behaviour 27, no. 2–3 (1997): 289–303; R. C. Solomon. “Emotions, Thoughts, and Feelings: Emotions as Engagements with the World”. Thinking about Feeling: Contemporary Philosophers on Emotions. New York: Oxford University Press, 2004, 76–88. Приведенные в этом абзаце примеры содержимого такой позиции взяты из работ N. H. Frijda, P. Kuipers, E. ter Schure. “Relations among Emotion, Appraisal, and Emotional Action Readiness”. Journal of Personality and Social Psychology 57, no. 2 (1989): 212–228; P. C. Ellsworth, K. R. Scherer. “Appraisal Processes in Emotion”. Handbook of Affective Sciences. New York: Oxford University Press, 2003, 572–595.

411

Parkinson, Heart to Heart, 56.

412

Это описание взято из работы Shaver et al. “Emotion Knowledge: Further Exploration of a Prototype Approach”, Study 2.

413

На мой взгляд, поэтому при использовании эмоционального слова и следует сосредоточиваться на свойственных эмоциям аспектах OURS. Конкретные примеры можно найти в работах Abu-Lughod, Veiled Sentiments: Honor and Poetry in a Bedouin Society; Beatty, Emotional Worlds; Rosaldo, Knowledge and Passion.

414

Битти делает подобное утверждение на с. 54 в Emotional Worlds: “Эмоции часто перформативны – они должны оказывать влияние, убеждать либо вызывать неприязнь. Мы учимся испытывать эмоции, наблюдая за тем, в каких контекстах они возникают, как проявляются и как прагматически используются… Почувствовать гнев, по сути, все равно что сказать, что «почувствовал себя как человек, который испытывает гнев»”. Воспроизводится с разрешения Cambridge University Press.

415

Beatty, Emotional Worlds, 47–48. Воспроизводится с разрешения Cambridge University Press.

416

Beatty, Emotional Worlds, 53. С той же страницы взята цитата, которая приводится выше в этом же абзаце. Воспроизводится с разрешения Cambridge University Press.

417

Briggs, Never in Anger, 172. Copyright © 1970 by the President and Fellows of Harvard College.

418

Lutz, Unnatural Emotions, 136.

419

Lutz, Unnatural Emotions, 137–138.

420

См., например, Maria Gendron, Carlos Crivelli, Lisa Feldman Barrett. “Universality Reconsidered: Diversity in Making Meaning of Facial Expressions”. Current Directions in Psychological Science 27, no. 4 (2018): 211–219; см. также Nico H. Frijda, Anna Tcherkassof. “Facial Expression as Modes of Action Readiness”. The Psychology of Facial Expression. Studies in Emotion and Social Interaction. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1997, 78–102.

421

См. также Emily A. Butler. “Temporal Interpersonal Emotion Systems: The ‘TIES’ That Form Relationships”. Personality and Social Psychology Review 15, no. 4 (2011): 367–393; Parkinson, Heart to Heart.

422

Briggs, Never in Anger.

423

Pavlenko, The Bilingual Mind, 275.

424

Hoffmann, Lost in Translation and What It Tells Us about Language and Thought, 220.

425

Примеры психологических изменений, приведенные в этом абзаце, – это примеры психологической аккультурации, каталогизированные в более ранних исследованиях. Обзор исследований психологической аккультурации см. в работе Batja Mesquita, Jozefien De Leersnyder, Alba Jasini. “The Cultural Psychology of Acculturation”. Handbook of Cultural Psychology, 2nd ed. New York: Guilford Press, 2019, 502–535.

426

Некоторые доказательства этого приводятся в работах David K. Sherman, Heejung S. Kim. “Affective Perseverance: The Resistance of Affect to Cognitive Invalidation”. Personality and Social Psychology Bulletin 28, no. 2 (2002): 224–237; Yasuka Minoura. “A Sensitive Period for the Incorporation of a Cultural Meaning System: A Study of Japanese Children Growing up in the United States”. Ethos 20, no. 3 (September 1992): 304–339.

427

Hoffmann, Lost in Translation, 220.

428

См. Pavlenko, The Bilingual Mind and What It Tells Us about Language and Thought, где проводится похожий анализ.

429

Mesquita, De Leersnyder, Jasini, “The Cultural Psychology of Acculturation”.

430

Pavlenko, The Bilingual Mind and What It Tells Us about Language and Thought, 247.

431

По-голландски она называется Mens durf the leven; перевод на английский цит. по: van der Horst, The Low Sky: Understanding the Dutch, 231.

432

Это сфера ценностей, указанная в работе Schwartz, “Cultural Value Orientations: Nature and Implications of National Differences”. В нее входят любознательность, свобода и широкие взгляды. Выходцы из Северной Европы действительно ценят ее больше, чем американцы из США.

433

Nisbett, Cohen, Culture of Honor; D. Cohen et al. “‘When You Call Me That, Smile!’ How Norms for Politeness, Interaction Styles, and Aggression Work Together in Southern Culture”. Social Psychology Quarterly 62, no. 3 (1999): 257–275.

434

Это пример школьного взаимодействия, “в результате которого [человеку] стало стыдно”. Школьников попросили рассказать о трех других типах взаимодействий, которые различались по валентности (плохие, хорошие) и тому, какие они преследовали цели – защиту собственных интересов (в центре – человек) или защиту отношений (в центре – отношения человека с другими людьми). Рассказав о ситуации, произошедшей “не так давно”, наши респонденты оценивали эмоции, которые испытали в этой ситуации, выбирая нужное из длинного списка, куда входили гнев, стыд, вина, гордость, уважение (см., например, Alba Jasini et al. “Tuning in Emotionally: Associations of Cultural Exposure with Distal and Proximal Emotional Fit in Acculturating Youth”. European Journal of Social Psychology 49, no. 2 [2019]: 352–365).

435

Обратите внимание, что дизайн исследования позволил нам оценивать эмоциональную аккультурацию, даже не спрашивая у иммигрантов, в какой степени они аккультурированы; мы просто сравнивали эмоции иммигрантов с эмоциональной нормой большинства (Jozefien De Leersnyder, Batja Mesquita, Heejung S. Kim. “Where Do My Emotions Belong? A Study of Immigrants’ Emotional Acculturation”. Personality and Social Psychology Bulletin 37, no. 4 [2011]: 451–463; Jasini et al. “Tuning in Emotionally: Associations of Cultural Exposure with Distal and Proximal Emotional Fit in Acculturating Youth”; Mesquita, De Leersnyder, Jasini, “The Cultural Psychology of Acculturation”).

436

В каждом из описанных исследований мы применили параллельный компонентный анализ, чтобы проверить структурную эквивалентность эмоциональных элементов (Kim De Roover, Eva Ceulemans, Marieke E. Timmerman. “How to Perform Multiblock Component Analysis in Practice”. Behavior Research Methods 44, no. 1 [March 2012]). Для выборок американцев корейского и европейского происхождения мы нашли три структурно эквивалентных фактора: позитивные эмоции (например, близость, гордость), негативные причастные эмоции (например, стыд) и негативные непричастные эмоции (например, раздражительность); три этих фактора имели разные значения в разных культурных группах (ревность, зависимость, удивление) (De Leersnyder, Mesquita, Kim, “Where Do My Emotions Belong? A Study of Immigrants’ Emotional Acculturation”, Study 1). Для выборок турок и бельгийцев турецкого происхождения мы выявили четыре структурно эквивалентных фактора: позитивные причастные эмоции (например, близость), позитивные непричастные эмоции (например, гордость), негативные причастные эмоции (например, стыд) и негативные непричастные эмоции (например, раздражительность); и снова три фактора имели разные значения (обреченность, ревность, смущение) (De Leersnyder, Mesquita, Kim, Study 2). В масштабном исследовании с участием бельгийских школьников мы выявили четыре структурно эквивалентных фактора: позитивные причастные эмоции (например, связанность), позитивные непричастные эмоции (например, гордость), негативные причастные эмоции (например, стыд) и негативные непричастные эмоции (например, гнев); три фактора имели разные значения (довольство, грусть, удивление) (Jasini et al. “Tuning in Emotionally: Associations of Cultural Exposure with Distal and Proximal Emotional Fit in Acculturating Youth”). Мы проследили за тем, чтобы исключить эмоциональные слова, которые не группировались сходным образом в разных выборках. Таким образом, групповые различия в оценках остались сравнимыми. Разумеется, изменения в эмоциях Айше, возможно, не ограничивались сдвигами в этих двух измерениях, но другие изменения в нашем исследовании не документировались.

437

Эмоции большинства были максимально близки к норме большинства, хотя мы всегда вычисляли среднее для большинства, чтобы исключить оценки конкретных индивидов из этой группы; мы избегали смешения культурного соответствия.

438

Kaat Van Acker et al. “Flanders’ Real and Present Threat: How Representations of Intergroup Relations Shape Attitudes towards Muslim Minorities”. KU Leuven, 2012.

439

De Leersnyder, Mesquita, Kim, “Where Do My Emotions Belong? A Study of Immigrants’ Emotional Acculturation”, Study 1.

440

H. A. Elfenbein, N. Ambady. “When Familiarity Breeds Accuracy: Cultural Exposure and Facial Emotion Recognition”. Journal of Personality and Social Psychology 85, no. 2 (2003): 276–290. Эльфенбайн и Амбади предполагают, что “универсальные программы аффекта могут во многом определять эмоциональное выражение, в то время как стилистические различия между культурами приводят к внесению небольших корректив в эти базовые программы”. Их исследование не позволяет сделать выводы об этой гипотезе.

441

Китайских моделей, которые никогда не жили за пределами материкового Китая, попросили представить ситуации “радости”, “удивления”, “грусти”, “страха”, “гнева” и “отвращения” и сделать “соответствующее этому эмоциональному состоянию” выражение лица (L. Wang, R. Markham. “Facial Expression Megamix: Tests of Dimensional and Category Accounts of Emotion Recognition”. Journal of Cross Cultural Psychology 30 [1999]: 397–410, цит. по: Elfenbein, Ambady, “When Familiarity Breeds Accuracy: Cultural Exposure and Facial Emotion Recognition”, 279). Использованные изображения лиц в литературе обнаружить не удалось.

442

Это исследование описывалось в главе 2; Takahiko Masuda, Phoebe C. Ellsworth, Batja Mesquita, Janxin Leu, Shigehito Tanida, Ellen Van de Veerdonk. “Placing the Face in Context: Cultural Differences in the Perception of Facial Emotion”. Journal of Personality and Social Psychology 94 (3) (2008): 365–381.

443

Masuda et al. “Do Surrounding Figures’ Emotions Affect Judgment of the Target Figure’s Emotion? Comparing the Eye-Movement Patterns of European Canadians, Asian Canadians, Asian International Students, and Japanese”. “Корректировками” я назвала важные улучшения, которые были внесены в изначальный дизайн исследования при рассмотрении его с другой точки зрения: а) раздаточными материалами были настоящие фотографии; б) к главным героям мужского пола были добавлены главные герои женского пола; в) второстепенные герои были такого же размера, что и главные (в отличие от исследования с картинками, где их изобразили более маленькими на фоне); г) время наблюдения было ограничено десятью секундами. Кроме того, было ограничено и количество анализируемых эмоций: в этом исследовании изучаются грусть, радость и безразличие (что сводится к изучению валентности, а потому снижает специфичность более раннего исследования).

444

У нас мало информации о выборке канадцев азиатского происхождения, но даже без нее есть все основания предположить, что меньше всего в североамериканскую культуру погружены японские студенты в Японии, немного больше – азиатские студенты, приехавшие в Канаду недавно, и еще больше – канадцы азиатского происхождения, которые как группа могут охватывать несколько поколений.

445

Масуда и его коллеги использовали аппарат, отслеживающий движения глаз, чтобы видеть, куда смотрят участники исследования. Они по отдельности считали, как часто и как долго участники смотрят на главного героя и на окружающих его людей. В разных группах степень внимания к главному герою (в сравнении с второстепенными) ожидаемо различалась. Канадцы европейского происхождения, которые оценивали чувства главного героя, в основном смотрели на этого героя; японские студенты в Японии и студенты из Азии в Канаде по большинству показателей не отличались друг от друга. Обе группы смотрели на главного героя менее часто и менее долго, чем канадские студенты европейского происхождения. Канадцы азиатского происхождения занимали промежуточное положение по распределению внимания между японцами и канадцами европейского происхождения.

446

Я опираюсь на историю другой семьи сефардов, которая достоверно описана в книге Jaap Cohen. De Onontkoombare Afkomst van Eli d’Oliveira. Amsterdam: Querido, 2015.

447

Minoura, “A Sensitive Period for the Incorporation of a Cultural Meaning System: A Study of Japanese Children Growing up in the United States”.

448

Сама Миноура приходит к выводу о вероятном существовании критического возраста для эмоциональной социализации, поскольку дети, переехавшие в США до девяти лет, демонстрировали более высокий уровень эмоциональной аккультурации. На мой взгляд, данные Миноуры не позволяют говорить о существовании такого критического возраста. Ее информантами были ученики пятого и шестого классов японской воскресной школы. Это значит, что дети, которые переехали в США в более раннем возрасте, также провели в США максимальное количество времени. В выборке Миноуры возраст на момент переезда переплетался с длительностью пребывания в стране. Другие исследования подтверждают вывод о том, что критического возраста для эмоциональной социализации не существует. В рамках своего обзора исследований изучения второго языка Павленко (Emotions and Multilingualism, 10) также приходит к выводу, что “существование критического периода для усвоения второго языка не получает однозначного подтверждения”.

449

De Leersnyder, Mesquita, Kim, “Where Do My Emotions Belong? A Study of Immigrants’ Emotional Acculturation”; Jasini et al. “Tuning in Emotionally: Associations of Cultural Exposure with Distal and Proximal Emotional Fit in Acculturating Youth”.

450

Чтобы определить, какие школьники из меньшинств дружили со школьниками из большинства, мы попросили школьников из меньшинств и большинства перечислить своих лучших друзей. Мы признавали их связь настоящей дружбой, только если оба школьника включали друг друга в свои списки. Максимальное эмоциональное соответствие мы обнаружили у тех школьников из меньшинств, которые состояли во взаимной дружбе со школьником из большинства (Alba Jasini et al. “Show Me Your Friends, I’ll Tell You Your Emotions”, в настоящее время работа находится на рассмотрении).

451

Jasini et al. “Tuning in Emotionally: Associations of Cultural Exposure with Distal and Proximal Emotional Fit in Acculturating Youth”; Jasini et al. “Show Me Your Friends, I’ll Tell You Your Emotions”.

452

Barrett, How Emotions Are Made.

453

См. подобную точку зрения: Lisa Feldman Barrett. “Emotions Are Real”. Emotion 12, no. 3 (2012): 413–429.

454

Этот процесс описан в работе Batja Mesquita, Hazel R. Markus. “Culture and Emotion: Models of Agency as Sources of Cultural Variation in Emotion”. Feelings and Emotions: The Amsterdam Symposium. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2004, 341–358.

455

Этот пример описан у Pavlenko, Emotions and Multilingualism, гл. 4.

456

Pavlenko, Emotions and Multilingualism, 8–9; Jean-Marc Dewaele. “Reflections on the Emotional and Psychological Aspects of Foreign Language Learning and Use”. Anglistik: International Journal of English Studies 22, no. 1 (2011): 23–42.

457

Howard Grabois. “The Convergence of Sociocultural Theory and Cognitive Linguistics: Lexical Semantics and the L2 Acquisition of Love, Fear, and Happiness”. Languages of Sentiment: Cultural Constructions of Emotional Substrates. Amsterdam: John Benjamins Publishing Co., 1999, 201–236.

458

Разумеется, индивиды, которые прожили в стране долгое время, будут не только иметь такие же, как у местных, ассоциации со словами, но и лучше владеть иностранным языком, чем другие изучающие Я2. Тем не менее ассоциации групп с разным уровнем владения языком, которые никогда не жили в испаноязычной среде, не отличались друг от друга. В связи с этим менее вероятно, что изменения в ассоциациях у тех, кто прожил в Испании хотя бы три года, объясняются исключительно более высоким уровнем владения языком (Grabois).

459

Michael Boiger, Simon De Deyne, Batja Mesquita. “Emotions in ‘the World’: Cultural Practices, Products, and Meanings of Anger and Shame in Two Individualist Cultures”. Frontiers in Psychology 4, no. 867 (2013): Study 3. Описанные в этом абзаце связи между словами для гнева и поведенческими тенденциями были выявлены при анализе огромных сетей семантических ассоциаций, построенных на основании опроса десятков тысяч респондентов для каждого языка. Каждый респондент называл ассоциации для ряда ключевых слов; в общей сложности респонденты предоставили ассоциации для тысяч ключевых слов из каждого языка. В этом конкретном исследовании анализировались лишь некоторые ассоциации из огромного массива ассоциаций, полученных описанным способом.

460

Павленко (Emotions and Multilingualism, 173) называет это “ошибкой понимания”.

461

Павленко (Emotions and Multilingualism, 18–19) особенно критически настроена в отношении психологии. Она точно подмечает, что психология, “пожалуй, особенно примечательна своим вниманием к описанию дизайна и методологии исследований и использованием процедур верификации, и при этом [удивительно], как в ней «замалчивается» процесс перевода”. Я согласна с ней.

462

Minoura, “A Sensitive Period for the Incorporation of a Cultural Meaning System: A Study of Japanese Children Growing up in the United States”, 320.

463

Jozefien De Leersnyder, Heejung S. Kim, Batja Mesquita. “My Emotions Belong Here and There: Extending the Phenomenon of Emotional Acculturation to Heritage Culture Fit”. Cognition & Emotion 34, no. 8 (2020): 1–18.

464

Эмоциональное соответствие турецких иммигрантов первого поколения в значительной степени не отличалось ни от соответствия бельгийской выборки, ни от соответствия турецкой выборки с турецкой нормой; соответствие турецких иммигрантов второго поколения не отличалось от соответствия бельгийской выборки, но отличалось от соответствия турецкой выборки с турецкой нормой (De Leersnyder, Kim, Mesquita, “My Emotions Belong Here and There: Extending the Phenomenon of Emotional Acculturation to Heritage Culture Fit”).

465

Minoura, “A Sensitive Period for the Incorporation of a Cultural Meaning System: A Study of Japanese Children Growing up in the United States”, 320.

466

Stephens, Hamedani, Townsend, “Difference Matters: Teaching Students a Contextual Theory of Difference Can Help Them Succeed”, 2019, предлагают контекстуальную теорию различий, которая также гласит, что на жизнь людей (и ее исходы) влияют (все) аспекты их происхождения и участия в социальных группах.

467

De Leersnyder, Kim, Mesquita, “My Emotions Belong Here and There: Extending the Phenomenon of Emotional Acculturation to Heritage Culture Fit”. Х. Э. Эльфенбайн и Н. Амбади (“Cultural Similarity’s Consequences: A Distance Perspective on Cross-Cultural Differences in Emotion Recognition”. Journal of Cross-Cultural Psychology 34, no. 1 [2003]: 32–110) также обнаружили, что, анализируя изображения китайских лиц, китайские студенты в Китае демонстрируют ингрупповое преимущество над тремя другими группами, включая выборку китайских студентов, временно проживающих в США. На основании этого можно предположить, что характерный для культуры способ восприятия лиц меняется довольно быстро – как только человек перестает участвовать в повседневных культурных взаимодействиях. Впрочем, размер выборки китайских студентов в США был крайне невелик (n = 12), поэтому необходимо провести дополнительное исследование, чтобы подтвердить сделанный вывод.

468

Применив методику реконструкции дня, Марина Дюсрейн, Джессика Дере и Эндрю Райдер (“Travels in Hyper-Diversity: Multiculturalism and the Contextual Assessment of Acculturation”. International Journal of Intercultural Relations 37, no. 6 [November 2013]: 686–699) показали, что учащиеся в канадском университете студенты-иммигранты – преимущественно арабского и китайского происхождения – действительно переключались между контекстами, подчеркивая свою официальную (например, канадскую), наследственную (например, арабскую, китайскую) или гибридную идентичность (например, принадлежность к канадцам азиатского происхождения).

469

См., например, W. Q. E. Perunovic, D. Heller, E. Rafaeli. “Within-Person Changes in the of Emotion Structure the Role of Cultural Identification”. Psychological Science 18, no. 7 (2007): 607–613; De Leersnyder, Kim, Mesquita, “My Emotions Belong Here and There: Extending the Phenomenon of Emotional Acculturation to Heritage Culture Fit”.

470

Одновременно проявляемые позитивные и негативные эмоции называются диалектическими. См., например, Richard P. Bagozzi, Nancy Wong, Youjae Yi. “The Role of Culture and Gender in the Relationship between Positive and Negative Affect”. Cognition and Emotion 13, no. 6 (1999): 641–672; Ulrich Schimmack, Shigehiro Oishi, Ed Diener. “Cultural Influences on the Relation between Pleasant Emotions and Unpleasant Emotions: Asian Dialectic Philosophies or Individualism-Collectivism?” Cognition & Emotion 16, no. 6 (2002): 705–719. Краткий обзор этого исследования приводится в работе Mesquita, Leu, “The Cultural Psychology of Emotion”.

471

Perunovic, Heller, Rafaeli, “Within-Person Changes in the of Emotion Structure the Role of Cultural Identification”.

472

De Leersnyder, Kim, Mesquita, “My Emotions Belong Here and There: Extending the Phenomenon of Emotional Acculturation to Heritage Culture Fit”.

473

Кроме того, профили немного различались в зависимости от поколения иммигрантов. С одной стороны, дома (но не на работе и не в школе) американцы корейского происхождения и бельгийцы турецкого происхождения, принадлежащие к первому поколению, практиковали эмоции в большем соответствии со своим корейским / турецким наследием, чем с белыми американскими / бельгийскими нормами. С другой стороны, на работе и в школе (но не дома) бельгийцы турецкого происхождения, принадлежащие ко второму поколению, практиковали эмоции в большем соответствии с бельгийской, чем с турецкой, нормой.

474

Jozefien De Leersnyder, Batja Mesquita. “Beyond Display Rules: An Experimental Study of Cultural Differences in Emotions”. Leuven, Belgium, 2021.

475

De Leersnyder, Mesquita, “Beyond Display Rules: An Experimental Study of Cultural Differences in Emotions”. Турецкие участники пилотного исследования в основном воспринимали это оскорбление как удар по отношениям, в то время как бельгийские участники видели в нем в первую очередь выпад в свою сторону (из‐за отказа признавать их компетентность).

476

П. Розин и его коллеги (“The CAD Triad Hypothesis: A Mapping between Three Moral Emotions [Contempt, Anger, Disgust] and Three Moral Codes [Community, Autonomy, Divinity]”. Journal of Personality and Social Psychology 76, no. 4 [1999]: 574–586) отмечают, что гнев ассоциируется с контекстом автономии, а презрение – с контекстом общности.

477

Нет оснований полагать, что бикультурные люди, оказавшиеся в бельгийских условиях и оказавшиеся в турецких условиях, отличались друг от друга. Примененный здесь принцип случайного распределения играет важную роль в психологических экспериментах. В основе его лежит идея о том, что если случайным образом распределенные индивиды относятся к одной популяции, то различия в исходах (в этом случае – в эмоциональном поведении) объясняются различиями в условиях проведения эксперимента.

478

Ряд исследований, напротив, показывает, что люди лучше запоминают основные моменты событий, когда их “захлестывают эмоции”: Willem A. Wagenaar. “My Memory: A Study of Autobiographical Memory over Six Years”. Cognitive Psychology 50, no. 2 (1986): 225–252; Elizabeth A. Kensinger, Daniel L. Schacter. “Memory and Emotion”. Handbook of Emotions, 3d ed. New York: Guilford Press, 2008, 601–617.

479

Это характерно для общинных отношений, которые подробно задокументировали Маргарет Кларк и ее коллеги: см., например, Margaret S. Clark et al. “Communal Relational Context (or Lack Thereof) Shapes Emotional Lives”. Current Opinion in Psychology 17 (2017): 176–183. В общинных отношениях партнеры берут на себя безусловную ответственность за благополучие друг друга; партнеры ценят отношения как таковые.

480

Clark et al. “Communal Relational Context (or Lack Thereof) Shapes Emotional Lives”, 176. Воспроизводится с разрешения Elsevier.

481

Множество примеров этого можно найти в работе Agnes Moors. “Integration of two skeptical emotion theories: Dimensional appraisal theory and Russell’s psychological construction theory”. Psychological Inquiry 28, no. 1 (2017): 1–19.

482

См., например, Barbara H. Rosenwein. Generations of Feeling: A History of Emotions, 600–1700. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2016; Peter N. Stearns. “History of Emotions: Issues of Change and Impact”. Handbook of Emotions, 3d ed. New York: Guilford Press, 2008, 17–31.

483

Terry Gross. “Ta-Nehisi Coates on Police Brutality, the Confederate Flag and Forgiveness”. National Public Radio, December 29, 2015, https://www.npr.org / 2015 / 12 / 29 / 461337958 / ta-nehisi-coates-on-police-brutality-the-confederate-flag-and-forgiveness. Reprinted with the permission of WHYY.Inc.

484

Fung, “Becoming a Moral Child: The Socialization of Shame among Young Chinese Children”.

485

Спасибо за этот пример моей коллеге Карен Фалет (личная переписка, декабрь 2019 года).

486

Предположение о том, что строгие родители растят не приспособленных к жизни людей, восходит к работе Lewis, “Shame and Guilt in Neurosis”. Строгость трактуется как “отвержение” и “враждебность”. В нескольких исследованиях, однако, показывается, что во взаимозависимых культурах строгость родителей может связываться с адаптивным родительством: см. критическую дискуссию в работе Ruth K. Chao. “Beyond Parental Control and Authoritarian Parenting Style: Understanding Chinese Parenting through the Cultural Notion of Training”. Child Development 65, no. 4 (1994): 1111–1119.

487

Размышляя о многообразии морали, философ Оуэн Фланаган делает схожее замечание о том, что простой терпимости к разным типам морали не всегда бывает достаточно. Можно ли сказать, что “на вкус и цвет товарищей нет… зависит от характера столкновения ценностей: условного – в книгах по истории, книгах по антропологии, статьях в журнале National Geographic – или же реального, которое происходит прямо здесь, среди соседей, среди обитателей одного местечка, деревни, крупного города или целого государства” (Owen J. Flanagan. The Geography of Morals: Varieties of Moral Possibility. New York: Oxford University Press, 2017, 150).

488

Lutz, Unnatural Emotions, 167.

489

Briggs, Never in Anger.

490

Jamil Zaki. The War for Kindness: Building Empathy in a Fractured World. New York: Penguin Random House, 2019 [Джамиль Заки. Сила доброты. Как с помощью эмпатии менять мир к лучшему. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2021. Перевод Е. Петровой].

491

Zaki, The War for Kindness: Building Empathy in a Fractured World, 4. Обратите внимание, что представление об эмпатии как силе, необходимой для сплочения обществ, заразительно. В своей книге “Против эмпатии” психолог Пол Блум утверждает, что полагаться на эмпатию не стоит, поскольку эмпатия направляет внимание на ограниченное число людей, в основном близких нам и похожих на нас; вместо этого он призывает к рациональному сопереживанию.

492

Zaki, The War for Kindness: Building Empathy in a Fractured World, 78.

493

См., например, Gendron, Crivelli, Barrett, “Universality Reconsidered: Diversity in Making Meaning of Facial Expressions”; A. Fischer, U. Hess. “Mimicking Emotions”. Current Opinion in Psychology 17 (2017): 151–155, https://doi.org / 10.1016 / j.copsyc.2017.07.008; Parkinson, Heart to Heart.

494

О подобном говорит и Битти (Emotional Worlds, 267, воспроизводится с разрешения Cambridge University Press): “Если личный опыт и полезен для понимания других, то его польза, несомненно, зависит от его релевантности и сопоставимости, а его релевантность, в свою очередь, зависит от исторических деталей, то есть от истории. И все же попытка поставить себя на место другого человека, безусловно, может стать хорошей отправной точкой для эмпатии”. Вместе с несколькими коллегами Заки (The War for Kindness: Building Empathy in a Fractured World) применил технологию виртуальной реальности, чтобы создать “достоверный внутренний мир”. Надев очки, участники эксперимента в буквальном смысле оказались в мире человека, который лишился крыши над головой. Их выселили из дома, после чего они оказались в автобусе с другими бездомными людьми. Ощутив, что значит быть бездомными, участники эксперимента стали в большей степени поддерживать бездомных людей. Поставить себя на место другого человека неплохо, но этого мало.

495

Birgit Koopmann-Holm, Jeanne L. Tsai. “Focusing on the Negative: Cultural Differences in Expressions of Sympathy”. Journal of Personality and Social Psychology 107, no. 6 (2014): 1092–1115. Birgit Koopmann-Holm et al. “What Constitutes a Compassionate Response? The Important Role of Culture”. Emotion, n.d.; Birgit Koopmann-Holm et al. “Seeing the Whole Picture? Avoided Negative Affect and Processing of Others’ Suffering”. Personality and Social Psychology Bulletin 46, no. 9 (2020): 1363–1377. Коопманн-Холм полагает, что различия во всех этих исследованиях объясняются тем, в какой степени американцы и немцы хотят избегать негативных чувств.

496

То, что я называю “анализом эмоционального эпизода”, антрополог Эндрю Битти (Emotional Worlds) называет “пониманием нарратива”.

497

Christine Dureau. “Translating Love”. Ethos 40, no. 2 (2012): 142–163. Риторический вопрос женщины симбо приводится на с. 150, а разговор с Лизой – на с. 142.

498

Inga-Britt Krause. “Family Therapy and Anthropology: A Case for Emotions”. Journal of Family Therapy 15, no. 1 (February 1, 1993): 35–56; Beatty, Emotional Worlds, гл. 8.

499

Leavitt, “Meaning and Feeling in the Anthropology of Emotions”, 530.

500

Принято различать аффективную и когнитивную эмпатию: аффективная эмпатия “сопряжена с переживанием эмоции”, а когнитивная эмпатия – это “способность понимать чувства другого человека, тесно связанная с теорией сознания” (Benjamin M. P. Cuff et al. “Empathy: A Review of the Concept”. Emotion Review 8, no. 2 [2016]: 147). Понимание эмоций ближе к тому, что называется “когнитивной эмпатией”.

501

Об этом пишет Дюро (“Translating Love”, 146).

502

Эндрю Битти выступает за “нарративную эмпатию” (Emotional Worlds, 159, воспроизводится с разрешения Cambridge University Press): “Подход к эмоциям через нарратив признает своеобразие эмоционального характера других культур и возможность существования совершенно разного опыта. Он прокладывает к пониманию конкретных эпизодов более основательный с эмпирической точки зрения и более интересный с этнографической точки зрения путь, который превосходит приблизительный статический универсализм. Вместе с тем он избегает характерной для отъявленного культурного релятивизма мистификации, гласящей, что люди, имеющие другие представления об эмоциях и населяющие другие миры, для нас непостижимы. Для нарративиста их непостижимость проистекает не столько из несхожести, сколько из зашоренности наблюдателя, из сведения эмоции к мгновению”. См. также Leavitt, “Meaning and Feeling in the Anthropology of Emotions”.

503

Норвежский антрополог Унни Викан делает любопытное замечание на эту тему: “Нам необходимо отточить свои навыки внимания, чтобы лучше разбираться в том, что делают люди, что их особенно заботит и что стоит у них на кону с учетом социальных взаимодействий, в которые они вовлечены, и препятствий, которые возникают в их жизни” (U. Wikan. Resonance: Beyond the Words. Chicago: University of Chicago Press, 2013, гл. 1).

504

Batja Mesquita. “Emoties Vanuit Een Cultureel Perspectief”. Handboek Transculturele Psychiatrie En Psychotherapie. Amsterdam: Harcourt, 1996, 101–113.

505

Mental Health: Culture, Race and Ethnicity. Rockville, MD: U. S. Office of the Surgeon General, 2001. Несостоятельность оказываемой психиатрической помощи проявляется по‐разному: представители расовых и этнических групп, страдающие от психических проблем, реже обращаются в медицинские учреждения, их диагнозы оказываются менее точными, а их лечение – менее полноценным или не учитывающим культурные особенности.

506

В пятое издание Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам (DSM-5) Американской психиатрической ассоциации добавлено “Интервью для проведения культуральной оценки”, которое позволяет медицинским специалистам собирать информацию об опыте (и болезнях) пациентов и помещать ее в социальный и культурный контекст (Neil Krishan Aggarwal et al. “The Cultural Formulation Interview since DSM-5: Prospects for Training, Research, and Clinical Practice”. Transcultural Psychiatry 57, no. 4 (2020): 496–514). См. также Patricia Arredondo et al. “Guidelines on Multicultural Education, Training, Research, Practice, and Organizational Change for Psychologists”. American Psychologist 58, no. 5 (2003): 377–402.

507

См. Laurence J. Kirmayer. “Embracing Uncertainty as a Path to Competence: Cultural Safety, Empathy, and Alterity in Clinical Training”. Culture, Medicine & Psychiatry 37 (2013): 365–372. Кирмайер отмечает, что понятие “культурная компетентность” также предполагает, что клиницист имеет опыт, в то время как понятие “культурная осторожность” подчеркивает, как “важно клиницисту признавать, допускать и изучать собственный опыт неопределенности, неясности и ограниченности в межкультурной лечебной работе” (с. 369).

508

Моя подруга – клинический психолог Шерри Джонсон – помогла мне прийти к этому выводу и подтвердила его пользу для лечебной практики.

509

Этот случай описан в работе Van Acker et al. “Hoe Emoties Verschillen Tussen Culturen”.

510

См. главу 4, где рассказывается о стыде, связанном с честью. Стыд в глазах смотрящего. В этом случае он, очевидно, подталкивает Рамлу заботиться о своей матери.

511

Steven Regeser López et al. “Defining and Assessing Key Behavioral Indicators of the Shifting Cultural Lenses Model of Cultural Competence”. Transcultural Psychiatry 57, no. 4 (2020): 594–609.

512

Подобное наблюдение сделано в работе Wen-Shing Tseng. “Culture and Psychotherapy: Review and Practical Guidelines”. Transcultural Psychiatry 36, no. 2 [1999]: 165. “Хотя вопросы культуры, как правило, выходят на первый план лишь тогда, когда культурные различия между пациентом и психотерапевтом очевидны, вся психотерапия в некоторой степени кросс-культурна, поскольку в мире не найдется двух людей, имеющих идентичные представления о своих культурных мирах”.

513

Дэвис и его коллеги (“The Multicultural Orientation Framework: A Narrative Review”) отмечают, что осторожные в культурном отношении психотерапевты пользуются преимуществами культурных возможностей – маркеров культурных установок, ценностей и других аспектов культурной идентичности пациента, которые можно изучить, – и приходят к культурному комфорту (расслабленности, открытости, спокойствию и непринужденности) в общении с пациентами из разных культур (с. 92). Я предполагаю, что осторожный в культурном отношении психотерапевт может превращать опорные точки культурных различий в эмоциях в культурные возможности. Так он в итоге придет к культурному комфорту.

514

Wikan, Resonance: Beyond the Words, гл. 1.

515

Patricia M. Rodriguez Mosquera. “Honor and Harmed Social-Image. Muslims’ Anger and Shame about the Cartoon Controversy”. Cognition and Emotion 32, no. 6 (2018): 1205–1219. Психолог Патрисия Родригес Москера попросила сто британских мусульман выразить “собственное мнение” о “датских карикатурах на пророка Мухаммеда, опубликованных в нескольких европейских газетах”. Ее респонденты, которые сами причисляли себя к мусульманам и высоко ценили честь, признали карикатуры губительными для их репутации и предельно оскорбительными.

516

См., например, Patricia M. Rodriguez Mosquera, Leslie X. Tan, Faisal Saleem. “Shared Burdens, Personal Costs on the Emotional and Social Consequences of Family Honor”. Journal of Cross-Cultural Psychology 45, no. 3 (2014): 400–416; Uskul et al. “Honor Bound: The Cultural Construction of Honor in Turkey and the Northern United States”.

517

Jeanne L. Tsai, L. Chim, T. Sims. “Ideal Affect and Consumer Behavior”. Handbook of Culture and Consumer Behavior. New York: Oxford University Press, 2015. На самом деле лучшим индикатором готовности пациента придерживаться рекомендаций врача служило то, соответствовали ли размер улыбки врача и звучание его голоса тому, что пациент хотел увидеть и услышать в тот день. Предпочтения менялись ежедневно – даже у одного человека. И все же в среднем культурные группы различались тем, какую активацию позитивного аффекта они считали “правильной”. Рекомендаций лучше придерживались те пациенты, которые признавали аффективное поведение врача “правильным”.

518

Michael Boiger, Alexander Kirchner-Häusler, Anna Schouten, Yukiko Uchida, Batja Mesquita. “Different Bumps in the Road: The Emotional Dynamics of Couple Disagreements in Belgium and Japan”. Emotion, 2020. Anna Schouten, Michael Boiger, Yukiko Uchida, Katie Hoemann, Camille Paille, Batja Mesquita. “Emotional Behaviors in Japanese and Belgian Disagreement Interactions”. Leuven, Belgium.

519

Цитата взята из книги Beatty, Emotional Worlds, 158. Воспроизводится с разрешения Cambridge University Press.

520

Johanna Wald, Daniel J. Losen. “Defining and Redirecting a School-to-Prison Pipeline”. New Directions for Youth Development 2003, no. 99 (2003): 9–15; Jason A. Okonofua, Jennifer L. Eberhardt. “Two Strikes: Race and the Disciplining of Young Students”. Psychological Science 26, no. 5 (2015): 617–624.

521

Проанализировав данные, полученные при наблюдении в классах, Кристофер Хафен и его коллеги (“Teaching Through Interactions in Secondary School Classrooms: Revisiting the Factor Structure and Practical Application of the Classroom Assessment Scoring System – Secondary”. Journal of Early Adolescence 35, no. 5–6 [2015]: 651–680) обнаружили, что уровень и интенсивность выражаемых негативных эмоций у учителей и учеников (“негативный климат”) становится выше, когда на кону оказывается способность учителя справляться с классом (“контроль поведения”).

522

Jason A. Okonofua, David Paunesku, Gregory M. Walton. “Brief Intervention to Encourage Empathic Discipline Cuts Suspension Rates in Half among Adolescents”. Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 113, no. 19 (2016): 5221–5226.

523

Okonofua, Paunesku, Walton, “Brief Intervention to Encourage Empathic Discipline Cuts Suspension Rates in Half among Adolescents”.

524

Maurice J. Elias. Academic and Social-Emotional Learning. Educational Practices Series. Geneva: International Bureau of Education, 2003; James M. Wilce, Janina Fenigsen. “Emotion Pedagogies: What Are They, and Why Do They Matter?” Ethos 44, no. 2 (2016): 81–95.

525

Marc A. Brackett et al. “Enhancing Academic Performance and Social and Emotional Competence with the RULER Feeling Words Curriculum”. Learning and Individual Differences 22, no. 2 (2012): 219.

526

Claire Blewitt et al. “Social and Emotional Learning Associated With Universal Curriculum-Based Interventions in Early Childhood Education and Care Centers: A Systematic Review and Meta-Analysis”. JAMA Network Open 1, no. 8 (2018): e185727; Joseph A. Durlak et al. “The Impact of Enhancing Students’ Social and Emotional Learning: A Meta-Analysis of School-Based Universal Interventions”. Child Development 82, no. 1 (2011): 405–432. Программы эмоционального и социального обучения представляют собой сплав внеучебной подготовки и занятий в классе, которые осуществляются в тандеме. В связи с этим сложно сказать, какие элементы программ приносят успех.

527

Blewitt et al. “Social and Emotional Learning Associated With Universal Curriculum-Based Interventions”.

528

См., например, Neil Humphrey et al. “The PATHS Curriculum for Promoting Social and Emotional Well-Being among Children Aged 7–9 Years: A Cluster RCT”. Public Health Research 6, no. 10 (2018): 1–116; Marc A. Brackett. Permission to Feel: Unlocking the Power of Emotions to Help Our Kids, Ourselves, and Our Society Thrive. New York: Celadon Books, 2019; Marc A. Brackett et al. “RULER: A Theory-Driven, Systemic Approach to Social, Emotional, and Academic Learning”. Educational Psychologist 54, no. 3 (2019): 144–161. Предполагается, что в рамках этих программ дети практикуют эмоции, пока не осваивают их в полной мере, то есть пока не начинают распознавать их у себя и окружающих.

529

Подобное замечание делают Wilce, Fenigsen, “Emotion Pedagogies: What Are They, and Why Do They Matter?”; а также Ilana Gershon. “Neoliberal Agency”. Current Anthropology 52, no. 4 (2011): 537–555.

530

См. подобный анализ у Hoemann, Xu, Barrett, “Emotion Words, Emotion Concepts, and Emotional Development in Children: A Constructionist Hypothesis”. Хёманн очень точно подмечает, что “правильных” и “неправильных” эмоциональных понятий не существует, поскольку не существует и единых наборов физических характеристик, по которым можно было бы проводить это различие (с. 1840). Следовательно, обучая школьников понятиям, мы даем им знания о (господствующей) социальной, однако не физической реальности.

531

Elias, Academic and Social-Emotional Learning, 19. Это верно в том случае, если и семья, и школа готовы и мотивированы внедрять одинаковый тип эмоциональной грамотности.

532

См., например, Robert J. Jagers, Deborah Rivas-Drake, Brittney Williams. “Transformative Social and Emotional Learning (SEL): Toward SEL in Service of Educational Equity and Excellence”. Educational Psychologist 54, no. 3 (2019): 162–184.

533

Что считается целью многих этих программ: см., например, Elias, Academic and Social-Emotional Learning; Linda Dusenbury et al. “An Examination of Frameworks for Social and Emotional Learning (SEL) Reflected in State K-12 Learning Standards”. CASEL Collaborating States Initiative, February 2019; Robert J. Jagers, Deborah Rivas-Drake, Teresa Borowski. “Equity and Social Emotional Learning: A Cultural Analysis”. Frameworks, November 2018: 17, http://nationalequityproject.org /.

534

Об этом также пишут Jagers, Rivas-Drake, Williams, “Transformative Social and Emotional Learning (SEL)”.

535

См., например, Laurence J. Kirmayer, Carol M. Worthman, Shinobu Kitayama. “Introduction: Co-Constructing Culture, Mind, and Brain”. Culture, Mind, and Brain: Emerging Concepts, Models, and Applications, 1–49. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2020.

536

Maria Gendron, Batja Mesquita, Lisa Feldman Barrett. “The Brain as a Cultural Artifact: Concepts, Actions, and Experiences within the Human Affective Niche”. Culture, Mind, and Brain: Emerging Concepts, Models, and Applications. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2020, 188–222.

Content

Батья Мескита
Между нами
Как культуры создают эмоции

Предисловие

Глава 1 Трудности перевода

Все эмоции имеют культурную подоплеку

Мой научный путь

Рабочее определение эмоций

Одинаковы ли эмоции на глубинном уровне?

Глава 2 Эмоции: MINE или OURS?

Внутри или снаружи человека?

Психические или социальные: чувства или действия?

Сущностные или ситуативные: изнутри наружу или снаружи внутрь?

Эмоции: MINE и OURS?

Глава 3 Воспитание ребенка

Воспитание ребенка, который доволен собой

Воспитание ребенка, который знает стыд

Воспитание ребенка, который знает страх

Воспитание ребенка, который умеет сопереживать

Воспитание спокойного (или эмоционального) ребенка

Воспитание ребенка, который знает гнев

Эмоции – OURS, а не только MINE

Глава 4 “Правильные” и “неправильные” эмоции

Гнев

Стыд

Глава 5 Социальные связи и приятные чувства

Любовь

Радость (счастье)

Разные виды любви и радости

Глава 6 Как влияет слово?

Эмоциональные слова

Культурные эпизоды

Похожие эмоциональные понятия?

Слова в действии

Отсутствие понятия

Влияние на других

Истории в мире

Глава 7 Уроки вальса

Новая культура

Усвоение эмоций

Новые понятия

Танго и вальс

Может, мы все подстраиваемся под разные контексты?

Глава 8 Эмоции в мультикультурном мире

Не ограничиваясь эмпатией

От культурной компетентности к осторожности

Инструменты для анализа эмоциональных эпизодов

Эмоциональная грамотность в культурно неоднородных школах

Одинаковы ли эмоции на глубинном уровне?

Послесловие

Благодарности

Примечания