Ксения Пашкова

Закрытый сеанс

Пролог

Он нашел ее сгорбившейся над грудой исписанных неровным почерком листов. Ее бесформенный силуэт и растрепанные волосы выделялись на фоне грубо выбеленных стен. Записи, сделанные с долей звериной ярости, не поддавались расшифровке, а развешенные над кроватью рисунки вызывали тревожное недоумение. Издалека похожая на ссохшуюся старуху девушка мурлыкала себе под нос незамысловатую мелодию. Когда мужчина сделал шаг в ее сторону, она, не поднимая головы, фальшиво запела:

Красный и черный,

Скользкий зеленый,

Ты, дорогой мой, теперь заключенный,

От беспробудного вечного сна пробужденный.

Синий и черный,

Урод беспризорный,

Ты, дорогой мой, теперь заключенный

В комнате, полной холодных людей.

Вырезки из газет

Страшная трагедия на окраине города повергла в шок даже опытных полицейских!

В данный момент нам известно о двадцати пяти телах, найденных в подвале трехэтажного загородного дома. Достоверные источники сообщают, что полиция не смогла определить владельцев этого участка.

По предварительным данным, в этом месте произошла чудовищная игра на выживание, подробности которой пока не раскрываются.

Единственная выжившая в чудовищном квесте оказалась практикующим врачом!

По понятным причинам мы не можем оглашать фамилию и имя этой девушки, но нам достоверно известно, что она окончила местный медицинский университет, где и получила профессию врача-хирурга.

В данный момент она находится в обычной больнице, куда поступила с множественными переломами ребер. Но, по нашим источникам, уже в ближайшее время ее переведут в психиатрическую лечебницу.

Пока неясно, имеются ли у полиции подозреваемые. Но мы верим, что в ближайшее время ведущий следователь даст комментарии по этому непростому делу, которое шокировало не только жителей нашего города, но и всю страну.

Появилась информация о трагедии, унесшей двадцать пять жизней! Оказалось, что ее участники играли во всемирно известную игру!

Источник, близкий к полицейскому расследованию, сообщил, что в злополучный день все жертвы добровольно отправились в тот дом, чтобы сыграть в популярную игру «Мафия». Но вместо прохождения интересного квеста они угодили в смертельную ловушку.

По нашим данным, только двенадцать убитых были непосредственными участниками игры на выживание. Мы предполагаем, что остальные тринадцать человек как-то причастны к организации и проведению этого кровавого мероприятия.

Если вы хоть раз играли в «Мафию», то знаете о существующих в ней ролях. Пока неясно, какая роль досталась единственной выжившей Аделине. Но наш источник сообщает, что отпечатки ее пальцев были найдены на одном из орудий убийства. Вероятно, после выписки из психиатрической лечебницы ей будет предъявлено обвинение в массовом убийстве.

Адвокат Аделины заявил, что у его подзащитной диагностировано раздвоение личности! Неужели суд признает ее невиновной?

Как мы сообщали ранее, девушке предъявлено обвинение в убийстве семерых человек. В настоящий момент она находится под заключением и ожидает очередного слушания по делу об игре на выживание.

Ее адвокат несколько лет назад уже представлял в суде местного серийного убийцу, на счету которого одиннадцать жертв. Тогда ему не удалось добиться оправдательного приговора, но сейчас он явно настроен сделать все, чтобы его подзащитную освободили из-под стражи прямо в здании суда.

Сегодня утром к нам поступила информация, что линия защиты будет строиться на диагностированном у Аделины диссоциативном расстройстве идентичности. То есть если судебно-психиатрическая экспертиза подтвердит наличие данного заболевания у подозреваемой, с нее будут сняты все обвинения.

Это не первый раз, когда преступник заявляет о своей невменяемости по этой причине. Наверняка многие из вас слышали о Билли Миллигане. Он стал первым человеком, оправданным в ходе судебного процесса по причине диагноза «множественной личности». У него их насчитали целых двадцать четыре.

Напоминаем, что судьба Аделины решится уже на следующей неделе, когда собравшиеся в зале суда присяжные вынесут свой окончательный вердикт.

Как живет единственная выжившая в жуткой игре спустя год после оправдательного приговора?

Наш источник сообщает, что Аделина переехала в другой город, а ее дело официально закрыто. Но споры и обсуждения не утихают до сих пор. Мы собрали для вас несколько комментариев интернет-пользователей, найденных под фотографиями девушки.

«Не понимаю, как ее могли отпустить? Ясно же, что она убила всех этих людей».

«Не верю я в ее расстройство. Она же врач и запросто могла сыграть нужную роль».

«Согласен с комментарием выше. Ее адвокат — скользкий тип. Он убедил ее, что это единственный шанс выйти сухой из воды. И конечно же, она им воспользовалась».

«Эта девчонка не дура и умело замела следы своих гнусных преступлений. Но мы все равно знаем правду».

«Ты смогла обмануть присяжных, но не нас. Мы знаем, что эти люди погибли по твоей вине».

«Я только одного не понимаю: Аделина, как ты спишь по ночам после всего, что сделала?»

«Я слышал, что ее жертвы были убиты точным ударом в какой-то жизненно важный орган. Она же врач! Куда смотрели судьи и присяжные? Очевидно же, что никакой второй личности нет и никогда не было!»

«Не удивлюсь, если через несколько лет ей станет скучно и она организует новую игру».

«Уверена, что так и будет. Она не сможет прожить без новых жертв».

«Будьте осторожны и не участвуйте в подобных квестах! Психопаты повсюду!»

«Успокойтесь. Если когда-нибудь начнется новая игра, полиция тут же ее арестует. И отправит туда, где ей самое место».

«Будем надеяться, что до этого не дойдет».

«Да. Только это нам и остается. Надеяться и верить, что гуляющая на свободе убийца не решит зарезать нас в подворотне».

«Бр-р-р! Как представлю, как она убивала этих бедных людей, — мурашки по коже!»

«А представь, каково семьям ее друзей! Если бы они только знали, кто перед ними…»

«Да уж. Жаль, что никто не заметил ее садистских наклонностей до того, как все случилось».

«Вам еще не надоело? Очнитесь, люди! Ее оправдали! Оставьте Аделину в покое!»

«Мерзко читать комментарии. Откуда в вас столько злобы к бедной девушке? Неужели вы думаете, что ей не плохо после всего случившегося?»

«Тоже не понимаю всеобщей ненависти. Она потеряла подруг и любимого человека. Они погибли на ее глазах. Думаете, это легко? Страшно представить, через какие ужасы ей пришлось пройти».

«Да. А каково жить с этой болью? Мое сердце бы точно не выдержало».

«И не говорите. Хотел бы я посмотреть на местных комментаторов во время игры. Строят из себя святых! Читать тошно!»

«Я вообще не понимаю, откуда у всех такая уверенность, что она виновна».

«У-у-у… Расходимся. Набежали очередные защитники маньячки».

«Нигде нет от них спасения».

«Какая сама — такие и защитники. Неадекваты».

«Как только вас земля носит? Разве вы не понимаете, что защищаете убийцу невинных людей?»

«Суд признал ее невиновной. Точка».

«Далеко не точка. Как будто суд никогда не ошибается! Не смешите меня! В этом деле все предельно очевидно».

«В любом случае нам следует быть осторожными. Пока Аделина на свободе, мы все в опасности».

1 глава

Незадолго до игры мне приснился кошмар.

В том сне я очнулась лежащей на холодном бетонном полу в слабо освещенной комнате. К телу прилипла насквозь мокрая одежда, а влажные волосы, как сосульки, свисали на лицо. Почти сразу в нос ударил резкий запах от моих липких, перепачканных в крови рук. Я попыталась подняться, но резко возникшая сильная боль в груди вынудила согнуться пополам и издать страдальческий крик.

Тяжело дыша, я расстегнула блузку и заметила кровоподтеки на бледной коже. Дотронулась до них кончиками пальцев, и по всему телу разлилась жгучая боль. Попытка принять сидячее положение закончилась приступом кашля с пенистой кровью.

Кое-как мне удалось отползти, сесть и вплотную прижаться спиной к стене. Я начала прощупывать сломанные ребра, и их обломки издали ужасающий хруст.

И тут из швов в стенах полилась красная жижа. От нее исходил такой же тяжелый и липкий запах, как от крови. Весь пол покрылся этой густой массой. Ею пропитались мои волосы и одежда. Она оказалась у меня во рту, и ее отвратительный вкус вызвал непроизвольный приступ рвоты.

Едва не выплюнув на пол желудок, я закашлялась от нестерпимой боли в груди, после чего завалилась на спину, и меня поглотило мерзкое, цепляющееся ко мне, словно клей, красное месиво.

Корчась и плача, я не сразу заметила, как эта жижа начала пузыриться, закипая прямо подо мной. Тело сгорало медленно. Боль полыхала снаружи и внутри, а затем она вдруг прекратилась.

Тогда же я увидела карточку-приглашение на игру, плавающую на кипящей поверхности…

Проснулась я с криком, едва дыша от страха. Сразу включила лампу, стоящую на тумбе рядом с кроватью. В глаза бросилось приглашение на игру «Мафия», которое накануне пришло по почте. Я просила себя успокоиться, но сердце продолжало бешено колотиться в груди. Казалось, что воображение сошло с ума из-за чертовых приглашений — черных карточек с текстом, стилизованным под кровавые надписи.

Мама ворвалась в комнату, даже не постучав. Она выглядела не просто встревоженной неожиданным ночным пробуждением. На ее лице застыла такая жуткая гримаса, что мне стало не по себе.

— Что с тобой?

— Кошмар приснился, — ответила я, не желая вдаваться в подробности сна.

Мама довольно впечатлительная, она всегда верила во всякие приметы. Приснись ей подобный сон, она бы сочла его дурным знаком, предвестником надвигающейся беды.

— Ты так кричала… Запомнила что-нибудь?

— Вроде нет, — соврала я, а тело продолжало содрогаться от страха.

Я потянулась к лампе и, не дожидаясь, пока мама уйдет, выключила свет. Уже в темноте она пожелала мне спокойной ночи и ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Думаю, если бы она громко стукнула ею, мое сердце просто бы разорвалось.

И тогда мне бы не пришлось проходить через предстоявший ад.

Сейчас, сидя в допросной комнате в окружении двух полицейских и частного детектива, я нахожу это воспоминание безумно приятным по сравнению с тем, во что превратилась моя жизнь после игры.

— Через несколько дней годовщина трагедии, — начинает один из мужчин, тот, который представился главным следователем. — Три года — долгий срок для преступлений подобного рода. У вас есть идеи, почему именно сейчас?..

— У меня? — переспрашиваю я, не поднимая головы.

— Вместе со ссылкой на трансляцию нам пришло кое-что еще, — подключается к разговору детектив.

Из них троих он единственный буквально источает спокойствие, но даже это не способно унять мою тревогу.

— Прочесть вам вслух или хотите посмотреть сами?

— Прочтите, — коротко отвечаю я и замираю на неудобном стуле, боясь пошевелиться.

— «Покажите ей!» — почти шепотом произносит он содержание послания. — Есть идеи, почему они хотят, чтобы вы это увидели?

— Идеи?..

Взглянув на сидящих передо мной мужчин, я в очередной раз поражаюсь тому, насколько по своей природе беззащитен человек. И насколько перед этим делом беззащитна конкретно я.

Спустя три года, в течение которых мне пришлось пережить несколько судебных заседаний и пройти полноценный курс психиатрической реабилитации, я все еще заложник игры. Потому что организаторов никогда не устроит ее результат и им никогда не будет достаточно того, что уже случилось. Сколько бы жизней ни унесла прошлая трагедия, они никогда не откажутся от еще одной.

— Взгляните на экран, — протягивает мне телефон следователь. — По-вашему, на каком этапе сейчас игра? Сколько у нас времени?

— Времени?.. — недоумеваю я, стараясь не смотреть трансляцию. — Вы верите, что сможете их спасти?

— Если вы нам поможете, Аделина, — мягко вклинивается в разговор помощник следователя, судя по всему, мой ровесник.

Я опускаю взгляд на лежащий передо мной телефон. Бетонные стены, скрытые за металлическими дверьми кабины, стоящий посреди помещения электрический стул…

— Почему так все…

— Знакомо? — подсказывает следователь. — Мы считаем, что этот подвал похож на прошлый.

— Это его точная копия.

Несмотря на мое плачевное состояние и помутнение рассудка во время игры, я умудрилась запомнить все до мельчайших подробностей.

— Уверены? Совсем никаких отличий?

— Никаких, — бескомпромиссно заявляю я.

— Трудно сказать, хорошо это или плохо, — говорит детектив. — Возможно, нам удастся отследить движение запчастей, которые необходимы для создания подобного оборудования… С другой стороны, в прошлый раз они не оставили никаких следов, что автоматически снижает наши шансы обнаружить хоть что-нибудь.

— Разве полиция не должна была отслеживать движение этих запчастей до того, как начнется очередная игра? — язвительно замечаю я.

— Напоминаем вам, что дело закрыли три года назад, — отвечает следователь в таком же язвительном тоне.

— Очень жаль, что никто не пытался найти и арестовать организаторов игры. Но теперь-то у вас нет выбора. Придется заняться поисками.

— Мы сделаем все возможное. Что скажете по поводу трансляции? — с откровенной надеждой в голосе спрашивает детектив.

— Думаю, они еще живы. Но это только начало.

Я провожу пальцем по черно-белым очертаниям электрического стула.

— Уже скоро кто-то из них умрет.

2 глава

Помню, как испугалась в самом начале, когда нас только повели в подвал. Мы спускались в сопровождении охранников, державших нас на прицеле, хотя никто не сопротивлялся и даже не думал бежать.

Я видела такое в фильмах и никогда не понимала, почему люди не кидаются в драку. Как они могут безропотно подчиняться и совершенно не бороться за себя и свою жизнь? Но в тот день я вела себя точно так же… Хотя нет, даже хуже. Сцепив перед собой руки, я шаркала в подвал, словно отправлялась на добровольную бойню.

В какой-то момент из-за слабости в дрожащих ногах я поскользнулась на середине лестницы и кубарем покатилась вниз, сбивая в кровь колени о края порожков. Долгое время я сожалела, что не сломала в том падении шею. Охранник наблюдал за мной сверху, и уже тогда я ощущала его превосходство и власть над моей жизнью. Да и кем мы, игроки, в сущности, для них являемся? Валяющимися в ногах ничтожествами, не более того.

С трудом поднявшись на ноги, я все же смогла спуститься вниз и увидеть то, что ведущая игры назвала «совершенством, доведенным до непревзойденного идеала». В бетонные стены подвала были встроены кабинки, напоминающие по размеру лифт: шесть на одной стороне и семь на противоположной. Рядом с двойными автоматическими дверьми закреплена панель с кнопкой для их открытия. Над каждой кабинкой висело электронное табло с именем игрока. Мой взгляд впился в красную светодиодную надпись «Аделина». Я смотрела на нее так долго, что пелена выступивших слез начала застилать глаза.

— Заходи, — велел охранник.

Уже и не помню, какая у него была интонация. Но вряд ли сочувствующая. Мне следовало сразу понять, что никому из присутствующих нет до нас никакого дела.

После его приказа я осталась на месте, потому что не смогла отвести взгляд от кресла с высокой спинкой в центре комнаты. Оборудованное ремнями, шлемом и зажимами для ног, с подведенными к местам крепления лодыжек и шлему электрическими контактами, начало которых шло от трансформатора, оно внушало не просто страх, а животный ужас перед чем-то невообразимым и абсолютно неприменимым к реальности. У меня приоткрылся рот и застучали мои резко заболевшие зубы.

— Заходи! — уже громче повторил охранник.

Оказавшись внутри кабины, я сразу обнаружила большую кнопочную панель с именами всех игроков и небольшой экран прямо над ней. Чтобы понять, для чего она нужна, мне пришлось вспомнить услышанные из динамиков правила игры.

В игре тринадцать участников.

Горожане: самая мирная роль. Игровой ночью они сидят в кабинке и дрожат от страха в ожидании скорой кончины. Они выиграют, если избавятся от всех Мафиози и Маньяка путем дневного голосования.

Мафиози: плохие ребята с пушками в руках. Их цель — убить всех остальных и не попасться Комиссару. Игровой ночью каждый из четырех мафиози должен выпустить по одной пуле в тело выбранной жертвы.

Комиссар: единственный, кто способен помочь команде Горожан победить. Кабинки оборудованы специальной панелью с экраном и кнопками, на которых выбиты имена игроков. Игровой ночью Комиссару необходимо нажать на имя того человека, чью роль узнают абсолютно все.

Доктор: еще один шанс для команды Горожан. Аналогично Комиссару выбирает игрока, которому будет оказана помощь нашими специалистами. Разумеется, если она ему действительно нужна и если он все еще жив.

Любовник (-ца): самая пикантная роль. Выбирает, с кем провести игровую ночь, тем самым лишая возможности игрока сделать ночной ход. Может ходить к одному и тому же участнику только две ночи подряд.

Маньяк: играет сам за себя. Ему не на кого рассчитывать, он выиграет лишь в случае смерти всех остальных игроков. Его оружие — нож, которым ему предстоит расправляться со своими жертвами каждую игровую ночь.

Активные игроки ходят в следующей последовательности: Любовник (-ца), Комиссар, Мафиози, Маньяк, Доктор.

Игровой день длится тридцать минут. Игровая ночь — шестьдесят.

Когда двери кабины захлопнулись, я вздрогнула от неожиданности. Хотелось перевести дыхание, но тут раздался громкий, противный, режущий слух писк, исходящий от панели. Я взглянула на текст на экране с тупостью в глазах и искренне пожалела, что умею читать. Потому что, не знай я букв, не умей я складывать их в слова, я бы никогда не узнала, какая именно у меня роль.

— Правильно понимаю, что вначале вы не понимали, что будет происходить дальше? — уточняет следователь, продолжая делать заметки.

Я быстро киваю, раздраженная тем, что вынуждена пересказывать эту историю в сотый раз.

— При этом у вас был опыт игры в «Мафию» и…

— Не в такую «Мафию», — возможно, чересчур резко перебиваю его я.

— Верно, — кивает детектив. — Ранее вы упоминали, что есть некий сайт, онлайн-версия «Мафии». Вы ведь там научились играть? Оттуда знаете все правила?

Я киваю в сторону телефона, где продолжает идти трансляция из подвала.

— В этой игре совсем другие правила.

— Точно. Очередная вариация игры на выживание, — вымученно улыбается он. — Но вы же понимали, как сложно выиграть с вашей ролью, не так ли?

— В онлайн-игре это возможно с помощью разных бонусов, но в реальности… это очень маловероятно.

Шанс одержать победу, играя за Маньяка, был так же мал, как шанс, что у ведущей игры Софии неожиданно случится инфаркт миокарда. Честно говоря, я так сильно задрожала после того, как увидела собственную роль, что удивилась, почему он не произошел у меня самой. Насколько сильно нужно испугаться, чтобы сердце не выдержало?

Тогда у меня развилась клаустрофобия. Мне хотелось сорвать с себя одежду, только бы получить желаемый глоток воздуха. В горле першило, но как только я начинала кашлять, содержимое желудка в ту же секунду просилось наружу. Я расстегнула две верхние пуговицы рубашки, обхватила руками шею и помассировала затылок, по которому струился пот. Я словно юла вертелась в поисках какой-нибудь тайной спасительной кнопки. Вот бы другие знали, как тошно мне было от самой себя в те жалкие несколько секунд после осознания собственного положения! «Как же так? — думала я. — Всю жизнь потешаться над наивностью других, но оказаться в итоге куда более простодушной?»

Еще до начала игры у меня появились раны, из которых сочилась кровь. Глядя на разбитые колени, я все отчетливее слышала невероятную, но простую истину в своей голове: я скоро умру. По-настоящему. Так, как умирают люди из новостей и газет, как умирают дальние родственники и знакомые друзей. Я так часто слышала о чьей-то смерти, даже не задумываясь, каково это — умирать самой.

Я представляла, как за мной придет Смерть с косой. У нее не будет лица, но я и без него пойму, что она криво и едко ухмыляется. Она не издаст ни звука, но я все равно услышу ее мерзкий, самодовольный смех. Когда Смерть протянет ко мне невидимые руки, я почувствую, как она вырывает длинными когтями душу из моего тела.

Но больше всего я боялась просто исчезнуть. Ведь никто не знает, как это — когда нас нет.

3 глава

Уже тогда, сидя в тесной кабине, я знала, что обо мне подумают люди. В таких историях всегда находятся те, кому проще обвинить во всем случайную жертву. А если эта жертва сама совершает ряд чудовищных преступлений, она автоматически лишается шанса на искупление.

Если бы хоть кто-то поинтересовался моим состоянием в первые минуты игры, он бы знал, как сильно я себя возненавидела. Но горькая правда этой истории состоит в том, что никому нет дела до моих чувств.

Я хорошо помню, как начала кричать. Кричать навзрыд и что есть мочи. Помню, как сдавила дрожащими руками голову в надежде расколоть ее на части, лишь бы избавиться от навязчивой мысли, что еще несколько часов назад все было в порядке, а теперь мы в смертельной ловушке.

Взглянув на сидящих напротив мужчин, я понимаю, что, как бы они ни старались, уже слишком поздно. Никто не в силах избавить людей в кабинах от пожирающего внутренности страха.

— Правильно я понимаю, что оружие уже находилось внутри? — уточняет следователь, возвращая меня к разговору.

— Да, в небольшом ящике.

— Вы осмотрели его, когда увидели?

— Нет.

— Почему?

— Потому что не имеет значения, каким ножом зарезать человека: охотничьим, боевым, перочинным, для разделки мяса или тем, которым намазывают масло на хлеб. Он все равно умрет.

— В прошлый раз вы были не столь откровенны с полицией, — отмечает детектив, просматривая, видимо, материалы прошлых допросов.

— Можем поменяться, — предлагаю я. — Посмотрим, как вы будете отвечать на вопрос, который слышите в сотый раз.

— Нам очень жаль, но в этом деле слишком много пробелов, — объясняет младший следователь. — И сейчас мы пытаемся восполнить их с вашей помощью.

— Странно, что эти пробелы смутили вас только сейчас, когда похитили еще тринадцать человек. А где вы были, когда меня судили по нескольким статьям?

— Судили, но оправдали, — не отступает он.

— Это случилось не благодаря вашей работе.

— Аделина, — встревает детектив, — мы можем вернуться к тому, что происходило на игре? Нас интересует, что произошло в самую первую игровую ночь.

Как только я слышу этот вопрос, с меня сбивается вся спесь.

— Наверное, тяжело вспоминать об этой, так сказать, точке невозврата, — колко подмечает следователь.

— Почему же? — выдавливаю из себя кривую улыбку. — Именно та ночь помогла мне избежать тюрьмы.

Из-за звукоизоляции в кабине я не смогла услышать приближающиеся шаги и подготовиться к тому, что меня ждет. Когда на пороге раскрывшихся дверей появился мужчина, я приготовилась к смерти. И только потом заметила, что в его руках нет никакого оружия. Он стоял там совершенно один и не решался войти, пока я гадала, для чего он здесь.

— Ты же понимаешь, что я должен это сделать, чтобы выжить?

Меня испугала его интонация. Слишком спокойная для того, кто стал частью этого ада.

— Сделать что? — спросила я, забившись в угол.

Не знаю, как так вышло, что он пришел именно ко мне. Но как только он двинулся в мою сторону, я сразу все поняла. В голове в ту же секунду зазвучали слова ведущей игры: «Любовник (-ца): самая пикантная роль. Выбирает, с кем провести игровую ночь, тем самым лишая возможности игрока сделать ночной ход. Может ходить к одному и тому же участнику только две ночи подряд». — «Две ночи подряд! — подумала я. — Столько мне точно не выдержать».

Он грубо схватил меня за волосы, заставив тем самым подняться. Как только его руки заскользили по моей спине, я решила зажмуриться и притвориться, что потеряла сознание. Но его это не устроило.

— Смотри! — заорал он, отвесив мне хлесткую пощечину.

Против воли я раскрыла расширенные от страха глаза. Он прижал меня к стене, навалившись всем телом, а его холодная, напоминающая мокрого слизняка рука скользнула по животу.

— Пожалуйста, не надо… — заскулила я, умоляя его остановиться, но это не помогло.

Он расстегнул мои шорты и одним резким движением сбросил их на пол.

— А теперь ложись, — тихо велел он мне.

Не уверена, что плакала в тот момент, когда он припечатал меня щекой к земле и сел сверху, чтобы обездвижить. Но я хорошо помню, как заметила лежавший под рукой маленький прямоугольный ящик. Аккуратно сняв с него крышку, я взглянула на покоящийся внутри нож.

— Что ты там делаешь?

Он снова дернул меня за волосы и продолжил возиться с одеждой. Как только рядом с моим лицом упали его штаны, у меня потемнело в глазах. А уже в следующее мгновение я очнулась сидящей на трупе.

— В материалах дела указано, что вы не помните, как нанесли ему двадцать три ножевых ранения, — зачитывает детектив. — Правильно понимаю, что с тех пор ничего не изменилось?

— Если вы читали дело, то знаете, что я не могу этого помнить.

— Верно. Судебно-психиатрическая экспертиза подтвердила наличие у вас раздвоения личности, возникшего за несколько лет до игры. Полагаю, вы благодарны своему другу за то, что он дал показания в суде?

— А вас тоже насилуют друзья, детектив?

Я опускаю руки под стол, чтобы никто из них не заметил, как сильно они дрожат от одного только упоминания этого человека.

— Тем не менее, если бы не его признание, присяжные бы никогда не поверили в теорию вашего адвоката о раздвоении личности.

— Теория? Пусть так, — пожимаю я плечами. — Как это поможет текущему делу?

— Как по-вашему, Аделина, это совпадение? — спрашивает младший следователь.

— Что именно?

— Смотрите сами: среди игроков оказывается ранее судимый насильник, ему достается роль Любовника, и в первую же игровую ночь он идет к девушке, подвергшейся изнасилованию в прошлом.

— Нам кажется, что в этой игре все гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд, — поясняет детектив. — Полицейские, расследовавшие это дело три года назад, пришли к тому же выводу, но не смогли связать всю информацию в единую картину. Потому что это просто невозможно без вас. Скажите честно: вы хотите помочь этим людям?

Я бросаю взгляд на трансляцию и вспоминаю, как тащила тело убитого мною мужчины в его кабинку. Никогда бы не подумала, что способна волочить по земле чей-то труп, словно мешок с картошкой.

— Я хотела, чтобы помогли мне. Чтобы кто-нибудь вытащил меня из того подвала. Но никто не пришел.

Впервые за все время допроса у меня по щеке скатывается слеза.

— Никто не пришел…

4 глава

Иногда я не понимаю, какое из собственных решений вызывает у меня наибольшее чувство вины.

За несколько недель до выписки из психиатрической лечебницы мы с Евой, моим врачом, заговорили о том, как мы с друзьями оказались в том злополучном подвале.

— Ты знаешь, почему погибли твои подруги и парень? — спросила Ева, внимательно наблюдая за моей реакцией.

— Из-за игры.

Отвечая, я вспоминала их мертвые лица и не могла поверить, что их больше нет.

— Кто конкретно предложил сходить на эту игру?

— Кажется, это была я.

Признаться в том, что по моей вине их затянуло в эту смертельную воронку, оказалось слишком сложно.

В тот день мы с Анной помогали Анжелике, которая с подросткового возраста была волонтером в местном приюте для животных. Вместе мы пытались отмыть котят, найденных подругой в небольшой коробке у соседнего подъезда.

— Не устаю поражаться, — возмущалась я, — что в голове у людей, которые их бросают?

— Пора уже привыкнуть.

Лика забрала из моих рук рыжего котенка и завернула его в белоснежное полотенце.

— Следующий на подходе! — крикнула Анна, нанося шампунь на очередного кошачьего детеныша.

Закончив, мы отправились в гостиную, где один из серых котят уже вовсю исследовал комнату.

— Назовем его Шустрик? — предложила Анжелика. — Он явно самый прыткий из всех.

В тот день у меня на руках уже было приглашение, и мне показалось хорошей идей позвать подруг с собой. В подростковом возрасте мы часто собирались большой компанией и играли. А когда это прекратилось, я начала играть онлайн, где и получила приглашение на «Мафию», проходящую в нашем городе.

— Не хотите пойти со мной? Будет здорово! Как в старые добрые времена.

— Даже не знаю, Ада… — замялась Анна. — У меня смена в больнице.

— Ну так поменяйся с кем-нибудь, — предложила я чересчур настойчиво.

— Попробую, — пообещала она.

— Что насчет тебя? — повернулась я ко второй подруге.

— У меня в этот день выходной, и я совсем не против тряхнуть стариной, — согласилась Анжелика.

Меня настолько поглотили счастливые воспоминания, что я и не подумала, что не все хорошее следует возрождать. Сколько бы мне ни говорили, что я не несу ответственность за их выбор, меня не покидает чувство, что они оказались там исключительно из-за меня. Разве, думая об этом, можно просто взять и простить себя?

— Позвольте уточнить, — продолжает детектив, прерывая мои размышления о том, что уже не исправить, — как именно вы получили приглашение на игру?

— Я уже давала полиции ссылку на онлайн-«Мафию».

— Да-да, она есть в наших материалах, — подтверждает младший следователь. — Вы утверждали, что получили приглашение от одного из игроков в приватном сообщении.

— Так и есть.

— В прошлый раз полиция не смогла выйти на след того, кто отправил приглашение, но нам кажется, что этот человек достаточно хорошо вас знал, — ошарашивает меня детектив.

Я с сомнением вглядываюсь в его лицо.

— Знал?.. Вы уже во второй раз намекаете, что я оказалась там не случайно…

— У нас есть все основания считать, что так и есть.

— Но мои друзья оказались там случайно, — напоминаю я им. — Они ничего не знали об этой игре и никогда бы не получили приглашение, если бы я не попросила их у того игрока.

— Разумеется, но организаторам не составило никакого труда интегрировать их в свой план.

Словно для пущей убедительности детектив дважды кивает и пристально смотрит мне в глаза.

— Подумайте, кто из игроков мог знать о вашей профессиональной деятельности?

— О профессиональной деятельности? — удивляюсь я. — А при чем здесь моя работа?

— Я немного покопался в ваших документах и нашел любопытную информацию, которую, к сожалению, упустили во время предыдущего расследования, — говорит младший следователь и протягивает мне копию моего диплома. — Взгляните сюда, на тему вашей дипломной работы.

Удивительно, но я никогда не вспоминала об этом и уж точно никак не связывала с произошедшим на игре.

— Как по-вашему, Аделина, это очередная случайность или вы все же видите в этом некую закономерность?

Пытаясь привлечь мое внимание, детектив дважды стучит по столу свежезаточенным карандашом.

— Интересно получается, не правда ли? — ехидничает следователь, явно настроенный против меня. — Сначала вы пишете дипломную о тактике хирургического лечения резаных ран, а потом оказываетесь на игре, где наносите другим участникам именно такие повреждения.

— На что вы сейчас намекаете?

С каждой секундой я злюсь на него все сильнее.

— А вы как думаете? На что это похоже?

— Ваша подруга Анжелика, — резко вмешивается детектив, — игравшая за Мафиози (поэтому ее орудием стал пистолет), писала похожую работу, но на тему огнестрельных ранений, что в очередной раз подтверждает наши предположения. Все роли были распределены не случайно.

— Вам нужно вспомнить, кто из онлайн-игры мог это знать. Возможно, вы общались где-то в реальности, — подсказывает младший следователь.

— Мне нужно подумать, — рассеянно отвечаю я, чувствуя неимоверную слабость во всем теле.

— Разумеется. Мы оставим вас ненадолго.

Детектив первым встает с места и уходит, кивнув коллегам. Оставшись наедине с собой, я погружаюсь в воспоминания, пытаясь отыскать там хоть какие-то подсказки.

5 глава

За пару дней до игры мы со Стасом отправились в ресторан с морской тематикой. С трудом отыскав вход в здание-«корабль», мы удивились тому, как сильно там ощущается запах моря. Закрыв глаза всего на несколько секунд, я почувствовала себя погруженной под воду. Мы заняли круглый столик у иллюминатора, посмотрев в который можно увидеть морское дно. Все выглядело так реалистично, будто мы находились на затонувшем корабле, за пределами которого сотни километров водного пространства.

К нам подошел официант в полосатом одеянии. Оставив на столе два меню, он пообещал вернуться через несколько минут.

— Видел, как здесь называется картошка фри? — улыбнулась я. — «Пальчики морского дьявола».

— Мне нравится, очень даже оригинально, — кивнул Стас, изучая меню.

Я захотела выбрать напиток с очередным тематическим названием и перелистнула меню в самый конец. Когда оказалась на нужной странице, зацепилась взглядом за словосочетание «Последняя экспедиция», прочла его вслух и впала в незнакомое прежде оцепенение.

— Так говорят о плаванье, из которого не возвращаются, — подсказал Стас, заметив, как сильно я сбита с толку.

— Да, я знаю.

В ответ он лишь пожал плечами и вернулся к изучению блюд. Я постаралась сбросить с себя это странное состояние и подозвала официанта.

Когда все заказанное оказалось на нашем столе, я с трудом смогла оторвать взгляд от увиденного. Заказанный в форме морской звезды салат был покрыт гранатовыми зернами и под флуоресцентной лампой казался выложенным из драгоценных переливающихся камней, напоминающих рубины. Поданный в прозрачной тарелке суп с креветками и кальмарами напоминал морскую воду. А десерт «Морские ежи» — покрытое карамельными иголками пирожное «Картошка» — буквально таял во рту.

Все было хорошо, пока передо мной не поставили заказанный коктейль. Я смотрела на этот красный напиток в стакане с пиратским черепом и не решалась отпить. От накатившей тревоги стало жарко. Предчувствие чего-то плохого сидело под кожей и назойливо зудело. И как я ни пыталась отвлечься, общаясь со Стасом, мне с трудом удавалось удерживать нить нашего разговора.

Он придвинулся ближе и коснулся моего колена.

— С тобой все нормально? Ты какая-то рассеянная.

— Сама не знаю, что со мной. В голове дурацкие мысли.

— Например? Я начинаю переживать. Пожалуйста, расскажи, что происходит.

Я всегда знала, что могу рассказать ему обо всем, что творится внутри. Даже могла поведать о кошмарном сне, снова посетившем меня прошлой ночью. Но разве справедливо портить столь прекрасный вечер своими странными, до одури пугающими ощущениями? В голове крутился лишь один вопрос: может ли что-то действительно случиться, если я промолчу?

— Все нормально, правда. Это просто стресс.

Решив ничего не говорить, я окончательно закрылась в себе. И от этого стало только хуже. Молчание, бережно хранимое мною весь вечер, не помогло избавиться от навязчивого чувства. Оно не исчезло даже дома. Ощущение было таким, словно кто-то играет на скрипке, струны которой заменили на мои нервы.

Перед сном мой взгляд снова застыл на приглашении, лежавшем на тумбе. И чем дольше я на него смотрела, тем хуже мне становилось.

— Удалось что-нибудь вспомнить? — интересуется украдкой заглянувший в допросную младший следователь.

— Ничего из того, что поможет вам спасти этих людей.

Я без конца возвращаюсь к идущей на экране трансляции и не могу перестать дрожать от мысли, что вот-вот случится нечто непоправимое.

— Мне кажется, — начинает он, маленькими шагами направляясь ко мне, — что ваша жизнь разделилась на «до» и «после» и сейчас вам трудно вспомнить о том, что было перед игрой. Гораздо проще зацепиться за пережитое потрясение и за последовавшую за ним трагедию.

— Наверное, — соглашаюсь я, кивнув. — Мне хочется помнить их живыми и счастливыми, но вы даже не представляете, как это сложно.

Впервые на могилах друзей я побывала спустя год после игры. В тот день я смотрела на передвижной календарь. Бегунок с окошком выделял дату — двадцать четвертое июля. Две недели я ждала этого дня, боясь забыть о нем, словно это вообще возможно.

Тогда я впервые задумалась, а удается ли хоть кому-нибудь спокойно прожить день, в который они кого-то потеряли. Что чувствуют люди через пять или десять лет после чьей-то смерти? Забывают ли они хоть когда-то? Хотя бы случайно или потому, что слишком заняты? А если забывают, как сильно они после этого себя ненавидят?

На кладбище меня привез отец.

— Их похоронили рядом, — сообщил он мне, когда я уже схватилась за ручку дверцы.

— Зачем?

— Так решили все остальные, — сухо ответил он, словно заранее готовился к этому неприятному вопросу.

Остальные. Те, к кому мы не имеем отношения, потому что наша семья никого не потеряла. Вот только я лишилась троих близких людей. Меня затошнило от мысли, что мне не позволено считать себя частью этого горя только потому, что я до сих пор жива.

Найти целый ряд могил, заваленных венками, оказалось пугающе легко. Одинаковые гранитные надгробия с разными черно-белыми портретами на них. Зернистые фотографии очень быстро начали плыть перед глазами, и я едва не потеряла сознание.

В себя меня привел неожиданно раздавшийся поблизости голос:

— Пришла позлорадствовать?

Обернувшись, я увидела отца Стаса. Его брезгливый взгляд будто говорил, что перед ним сейчас самое отвратительное существо на планете. Во многом благодаря этому моменту я очень быстро поняла, как смотрят на прокаженных и что теперь я одна из них. Мне не хотелось возвращаться в состояние абсолютной ненависти к себе. Нельзя было допустить, чтобы меня в очередной раз сделали козой отпущения. Но кто, если не я, виноват в том, что его сын лежит в земле? Я думала о времени, когда его родители считали меня частью семьи и мечтали о нашей со Стасом свадьбе, и не понимала, почему именно я стала тем человеком, который разрушил их жизнь.

— Даже ничего не скажешь? — поинтересовался мужчина озлобленным тоном.

Казалось, он готов голыми руками вырыть могилу и, не задумываясь, бросить меня прямо в нее.

— Скажи же! — неожиданно сорвался он на крик, а после упал передо мной на колени и начал рыдать. — Скажи хоть что-нибудь!

Он опустил голову на землю. И тогда я по-настоящему увидела, что сделала. Увидела, как выглядят вдребезги разбитые мною люди. Я медленно опустилась на землю рядом с ним. Как бы мне ни хотелось его успокоить, я так и не смогла дотронуться до его трясущегося от истерики тела.

С каждой минутой его всхлипы становились все тише и тише, а потом и вовсе прекратились. Он поднял голову и взглянул на меня красными от слез глазами. Его лицо было перепачкано кладбищенской землей. Несмотря на страх быть отвергнутой, я достала из сумки влажную салфетку. Презрение в его глазах сменилось равнодушием. Он словно вообще позабыл, кто перед ним сидит.

— Спасибо.

Взяв салфетку, он наскоро обтер ею лицо, после чего поднялся на ноги и, в последний раз бросив взгляд на могилу Стаса, ушел.

Возвращаясь к машине, я думала, что самое худшее осталось позади, но тут у ворот кладбища появились родители Анжелики. У обоих опущенные головы, сгорбленные спины и заплаканные лица. Они потеряли половину своих волос, а на оставшейся половине просматривалась седина.

Я бы хотела передать, что почувствовала в ту секунду, глядя на них, но у меня не получится. Бывает, видишь сводку о трагедии в какой-нибудь неизвестной семье и думаешь: какое горе! Ходишь и причитаешь на каждом углу, сетуя на вселенскую несправедливость, из-за которой умирают хорошие люди. Но в тот день у меня просто не нашлось слов. Я не могла пошевелиться. Во мне не оказалось смелости выбраться из машины и выразить им свои соболезнования.

На самом деле слово «скорбь» даже на каплю не выражает того, что я чувствовала и чувствую по сей день из-за этой утраты.

6 глава

Когда на трансляции появляется мужчина в костюме, я не сразу понимаю, что он ведущий игры. Потому что он совсем не похож на Софию.

Впервые мы с ней встретились в первую игровую ночь. В тот самый момент, когда я волочила труп незнакомого мужчины через весь подвал.

— Не забудь забрать нож, — заискивающе посоветовала она, — он тебе еще пригодится.

Встретившись с ней взглядом, я поняла, что ее безумие заразно. Оно распространилось на нас, как только в колонках зазвучал ее голос, объясняющий правила игры. Даже спустя годы по сей день я не могу до конца вытравить его из себя.

— Вы уверены, что не были знакомы с другими участниками? — спрашивает вернувшийся в комнату детектив.

— Я знала только своих друзей.

— Может, еще раз посмотрите на фотографии?

— Нет, — резко отвечаю я. — Это бессмысленно.

— Ладно, — кивает он и переходит к следующему вопросу. — Это непросто, но нам нужно знать, как именно вы или ваша вторая личность выбирали следующую жертву.

— Считаете это уместной формулировкой, детектив? — интересуется у него младший следователь.

— Все нормально, — прерываю я его. — Я объясню.

Когда наступил первый день, я попыталась рассмотреть игроков, стоящих в кабинках напротив, но из-за пелены слез видела лишь расплывчатые силуэты. В отличие от меня, распластавшейся на полу, как чернильная клякса, другие уверенно стояли на ногах и даже выглядывали наружу.

Откуда-то донеслось мое имя, и я, ощущая себя слепым котенком, повернула голову на звук. Наскоро протерев рукавом рубашки глаза, я заметила Стаса, стоящего в одной из кабинок напротив. Он приподнял руку, чтобы привлечь мое внимание. Я нашла в себе силы помахать ему в ответ и подняться, чтобы выглянуть наружу и найти до смерти перепуганных подруг.

София стояла в центре комнаты, с необычайной нежностью поглаживая деревянную спинку электрического стула. Она рассматривала нас всех по очереди так, будто мы ее домашний зверинец. Я бы хотела назвать ее человеком, но меня не покидало ощущение, что это всего лишь оболочка, под которой находится запрограммированная машина. Разве можно поверить, что есть люди, поступающие подобным образом? Как она вообще смогла до такого додуматься? А мы? Чем мы думали, когда сюда ехали?

Время тянулось пугающе медленно. Ситуацию усугубляли громко тикающие на стене часы. Несмотря на тринадцать игроков, шесть охранников и Софию, в комнате стояла оцепенелая тишина. Это мучительное безмолвие напоминало могильное молчание.

А потом кто-то заметил трупы убитых ночью людей.

Несмотря на поднявшийся шум и крики, внутри моего тела наступил странный покой. Словно из меня разом выжгли все эмоции. Глядя на остальных, я примечала детали их поведения, пыталась определить их роли. Сама не заметила, как отключилась от реальности и погрузилась в игру. Стала ее частью.

— В материалах дела есть информация о том, что никто из убитых вами игроков не сопротивлялся, — читает вслух детектив. — Но вы это никак не объяснили.

— Я ничего не помню, — в миллионный раз повторяю я.

— Верно. Как только наступала ночь, вами овладевала вторая личность.

— Овладевала? — не могу я не закатить глаза. — Речь не о демонах, если что.

— Как только наступала ночь, вторая личность брала исполнительный контроль над вашим телом, — поправляет коллегу младший следователь.

— Спасибо, — награждаю я его легкой улыбкой. — Так оно и было.

— Мы почти уверены, что охранники держали игроков, пока их убивали, — объясняет детектив.

— Боюсь, что скоро вы все сами увидите, — киваю я на экран телефона, на которой ведущий игры неспешными шагами меряет подвал.

— Далеко не факт, Аделина, — опустив голову, возражает младший следователь.

Я с подозрением рассматриваю их лица и понимаю, что что-то не так.

— Думаете, что успеете их спасти еще до начала игры?

— Не совсем.

Я невольно подаюсь вперед.

— В чем дело?

— Перед тем, как мы вернулись в допросную, нам пришло еще одно письмо, — сообщает детектив.

— От организаторов?

— Да. И к сожалению, оно касается вас.

Он будто специально выдерживает паузу, опасаясь моей реакции.

— Дело в том, что они не начнут игру, пока мы не доставим вас в назначенное место. На это у нас есть двадцать четыре часа. После этого мы и впрямь станем свидетелями очередной трагедии.

— И что? Вы собираетесь сделать меня приманкой?

— Вы злитесь? — прищуривается он.

— Это не злость, детектив, а ярость, — честно признаюсь я.

— Мы не собираемся делать вас приманкой. Да и как это сделать без вашего согласия? К тому же у нас нет уверенности, что это действительно поможет спасти запертых в кабинах игроков.

Тяжело вздохнув, он поднимается с места.

— Попробуйте успокоиться. Я вернусь через пятнадцать минут.

— Как будто у нас есть эти минуты.

— У вас, Аделина, есть минуты всего мира, а вот у этих людей… боюсь, что нет.

Когда он уходит, хлопнув дверью, младший следователь отодвигает от меня телефон с трансляцией.

— Он прав, вам нужно прийти в себя.

Я сама не замечаю, как хватаюсь за край стола.

— Вы же это не всерьез? От меня зависят жизни тринадцати человек! Вы бы смогли успокоиться?

— Следователь вместе с нашими специалистами уже изучают ваши переписки трехлетней давности с другими игроками. Мы точно выйдем на чей-нибудь след.

— Вы напрасно тратите время.

— Остается только надеяться.

— Простите, но мою надежду отобрали в том подвале.

— Мне жаль, — кажется, искренне говорит он.

— Я не стану приманкой.

— И не придется. Мы найдем их раньше.

— Я только начала жить.

— Конечно, Аделина, — успокаивает он меня. — Никто не собирается отнимать вашу жизнь.

— Мне нечем дышать.

Я задыхаюсь. Прямо как тогда, на игре, когда на панели отобразилось имя моей подруги.

Тогда я склонила голову набок и в недоумении вгляделась в текст. Что значит «Анна убита»? Нет-нет-нет! Это ошибка!

Я быстрыми шагами направилась к ее кабинке, желая как можно скорее убедиться, что она в порядке.

— Анна, ты…

Даже увидев лежащую на полу подругу, которая после четырех пуль не издавала даже предсмертных хрипов, я все равно не поверила, что ее больше нет. Я помню, как пыталась ее поднять, но окровавленное тело беспомощно падало после каждой тщетной попытки.

— Нет… нет…

Я не прекращала надеяться на чудо, даже поднимала ей веки. Может быть, она умерла не сразу, но, когда я ее нашла, в ней уже не осталось ни малейших признаков жизни. А ее глаза… они были такими же пустыми, какими, должно быть, стали мои собственные в тот момент. Осознав, что потеряла ее навсегда, я плотно зажала рукой рот, чтобы не сорвать голос от рвущегося наружу крика.

На стене в гостиной родителей Анны всегда висели ее фотографии. Если хорошенько присмотреться к их цветовой гамме, то можно заметить, что они образуют радугу.

Первая фотография — маленькая Анна в ярко-красном платье. На ее маленькой рыжей голове золотая корона. У девочки нет переднего зуба, но она улыбается во весь рот, совершенно не стесняясь своего изъяна.

Вторая — Анна чуть постарше. Она сидит за столом и держит в руках огромный апельсин. Ее карие глаза широко распахнуты, будто она впервые видит этот фрукт.

На третьей фотографии ее выпускной в детском саду. На ней костюм Солнца — огромный желтый круг с лучами вокруг ее маленького тельца. Рыжая прядь выбилась и ниспадает на лицо, усыпанное веснушками. Она не улыбается, потому что не особо довольна своим костюмом и ролью в театральной сценке.

Следующий снимок — Анна лежит на ярко-зеленой газонной траве, на глазах у нее очки в толстой оправе в форме сердец, а в руке розовый «Чупа-чупс».

Затем фото на море, сделанное ранним утром, когда вода кристально голубая, а небо абсолютно безоблачное. Рыжие волосы намокли и небрежно лежат на плечах.

И крайняя фотография — выпускной вечер в школе. На ней синее платье, а в волосах венок из искусственных орхидей. Анна держит в руках аттестат и широко улыбается, ее глаза слегка прищурены из-за слепящего солнца.

Подруга так и не успела сделать для родителей снимок в фиолетовом цвете.

Держа в руках ее мертвое тело, я думала лишь об этих фотографиях. Казалось бы, что такого особенного в этом элементе декора? Но они передают весь пройденный ею путь. Это линия ее жизни со всеми радостями и печалями, и она закончилась на игре, на которой Анна оказалась по моей вине.

Когда у меня перед глазами всплыл образ подруги, лежащей в фиолетовом гробу, я начала задыхаться. Не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Казалось, что грудная клетка вот-вот взорвется. Я ощущала не просто тревогу, а беспощадный и опустошающий нутро страх. Из-за онемевших конечностей мне не удавалось пошевелиться, не получалось даже приподняться.

Продолжая задыхаться, я упала на спину. В ушах пульсировало бешеное сердцебиение. Я понадеялась, что умираю. И на долю секунды испытала облегчение, что все кончено.

Но умереть мне не дали. В кабине появился охранник со шприцем в руке. Я видела, как блестит приближающаяся ко мне игла и как она проникает под кожу. Неизвестная жидкость разливалась по телу, пока меня несли обратно. Будто специально охранник грубо бросил мое обмякшее тело на пол игровой кабины. Я с грохотом приземлилась на спину, и к невыносимой эмоциональной боли добавилась еще и физическая.

Когда человек получает серьезную рану, у него зачастую случается шок, и если вовремя не оказать помощь, он умрет. Тогда я испытывала нечто похожее. Каждый новый вдох сопровождался невыносимой болью, а каждая следующая минута становилась тяжелее предыдущей.

Спустя какое-то время мне удалось приподняться, но голова беспомощно свисала над коленями. Я хорошо помню, что не плакала. Никто не плачет, когда у него шок.

7 глава

Я напрягаюсь, когда в допросную возвращается следователь.

Для меня он, его младший помощник и детектив — люди без имени. Не знаю, замечают ли они, сколь велика моя к ним неприязнь. Как и не знаю, волнует ли их это вообще.

Тогда, два с половиной года назад, полицейские пришли за мной ровно через полтора часа после выписки из лечебницы.

— Вы не можете ее забрать, она только вернулась! — кричала навзрыд мама, преграждая им путь ко мне, стоящей в другой комнате.

— Все нормально, мам. Мы же знали, что рано или поздно они придут.

Она обернулась и бросила на меня умоляющий взгляд. На щеках у нее образовались следы от потекшей туши, а в глазах стояла необъятная печаль. Думаю, будь она горой, в тот момент с нее бы сошел настоящий оползень.

— Она ни в чем не виновата, разве вы не понимаете? — орал отец, которого держали сразу несколько полицейских.

— Еще увидимся, — пообещала я им и добровольно вышла навстречу своей судьбе.

Помню мамино нежное прикосновение, а затем меня схватили чужие руки с огрубевшей кожей. С тех рук все и началось: нескончаемые расспросы, тюремное заключение, встречи с адвокатами и невыносимо долгие судебные разбирательства.

Я никогда не забуду свой самый первый допрос.

— Вы убийца, Аделина? — спросил следователь, который вел это дело в самом начале.

— Что?

— Вы считаете себя убийцей?

— А какой-то убийца считает?

— Вы не ответили.

— Нет, я не считаю себя убийцей.

— Но разве не вы убили семерых человек?

— Я этого не помню.

— То есть вы не отдавали отчет своим действиям?

— Как это?

— Вы не понимали, что делаете, когда убивали других людей? — продолжал он напирать, словно ожидая услышать мое чистосердечное признание.

— Я не помню, что кого-то убила.

— Вы не пытались сбежать?

— Нет.

— А кто-то другой пытался?

— Да.

— И что с ним случилось?

— Его застрелили.

Вспомнив раздавшийся в тот момент выстрел, я зажмурилась.

— Вам стало лучше после лечения в психиатрической клинике?

— Я вышла из нее менее трех часов назад. Трудно сказать, стало ли мне легче.

— Но сейчас вы находитесь в здравом сознании и светлой памяти, так сказать?

— Наверное, да. Откуда мне знать, я же не психиатр.

— Но вы врач, не так ли?

— Все верно. Я хирург.

— Это объясняет точность, с которой вы убили этих людей.

Он разложил передо мной снимки погибших участников игры.

— Точность? — удивилась я.

— Да. Все эти люди погибли от ножевого ранения в область печени. Специалист сообщил, что их смерть наступила из-за повреждения крупных артерий печени. В результате такой травмы человек умирает спустя десять минут из-за обильного кровотечения. Вам это известно?

— Я знаю, что любое ранение печени чрезвычайно опасно для жизни.

— Как вы считаете, может ли человек, не обладающий глубокими познаниями в медицине, нанести ранение с такой точностью?

— Откуда мне знать?

— Ну каково ваше экспертное врачебное мнение?

— Думаю, что это возможно, если тщательно изучить строение органа.

— Скажите, Аделина, вы тщательно изучали органы человека во время учебы в медицинском университете?

— Да, но эта информация находится в свободном доступе. Ее можно узнать и не поступая в вуз.

— Последний вопрос: как вам кажется, Аделина, врач должен использовать свои знания исключительно в благих целях?

— Конечно.

— Тогда как вы объясните то, что сделали с этими бедными людьми?

— Я этого не делала, — шепотом ответила я, понимая, что он мне не верит.

— Жаль, что вам не хватает смелости признаться в содеянном. Но у вас еще будет шанс. В суде.

Захлопнув папку, он поднялся со стула и вышел из комнаты, оставив меня наедине с собственными мыслями.

Я уверена, что сидящие передо мной мужчины ничем не отличаются от того следователя.

Нынешний следователь бросает на стол целую стопку бумаг.

— Вы состояли в одном интересном чате «ВКонтакте». Это распечатка переписки. Припоминаете такое?

Я пробегаю взглядом по листам.

— Да, а что?

— А то, что вы рассказывали им о своей дипломной работе, — тычет он пальцем в гору бумаг. — Страница шестьдесят восьмая. Любой из этого чата может быть связан с организаторами. Вы это понимаете?

— С чего вы это взяли? Они такие же игроки, как и я. Мы месяцами болтали обо всем на свете.

Меня злит, что они в очередной раз роются в моей жизни. Словно она всегда будет принадлежать им, а не мне.

— Мы не верим в подобные совпадения, Аделина, — говорит детектив, аккуратно собирая рассыпавшиеся по всему столу листы.

— Думаете, у организаторов этой игры на выживание нет ресурсов, чтобы узнать обо мне все, что им нужно?

— А вам не кажется, что это может быть чем-то личным? — осторожно интересуется младший следователь. — Что, если вас выбрали не организаторы, а кто-то другой? Тот, кто им помогает. Тот, кто захотел вам навредить. Тот, кто сейчас присылает нам все эти письма, желая добраться до вас всеми возможными способами.

Я не нашла, что ответить. До этого у полиции были совсем другие версии. И каждая из них непременно заводила их в тупик.

— Аделина, — продолжает детектив, — мы не хотим требовать от вас чего-то невозможного, но было бы здорово, если бы вы рассказали нам об участниках этого чата. С кем из них вы общались больше всего, а с кем не ладили. Возможно, кто-то из них проявлял к вам повышенное внимание, предлагал встретиться, но вы этого не хотели. Или, может, был кто-то особенно неприметный, кто всегда держался в тени. Подумайте, хорошо?

— Хорошо, — коротко отвечаю я.

В течение следующих нескольких минут мы выписываем имена тех, кто постоянно участвовал в общении, и тех, кто в основном отмалчивался.

— Я ни с кем не конфликтовала.

— Это точно? — переспрашивает следователь, сверля меня сосредоточенным взглядом. — Подумайте еще раз.

— Я же сказала! — сама не замечаю, как срываюсь на крик.

— Спокойно, все в порядке, — успокаивает меня детектив и награждает осуждающим взглядом коллегу. — Продолжайте.

— Простите, — извиняюсь я. — Не знаю, что еще сказать. Прошло три года, все эти люди остались в прошлом.

— Кто-нибудь из них флиртовал с вами? — неожиданно встревает в разговор младший следователь.

— Я не уверена… Вряд ли. Скорее, нет.

— Это должен быть кто-то очень любезный, чересчур милый, обходительный.

Я едва сдерживаю смешок.

— Настолько милый, что он захотел моей смерти? Какой-то абсурд.

— Расценивайте это как шанс сблизиться с вами при личной встрече.

— При личной встрече…

Зацепившись за эту фразу, я начинаю судорожно листать переписку.

— Вот! Девяносто третья страница.

Игорь: Может, как-нибудь приедешь? Покажу тебе город…

Ада: Далековато.

Игорь: Тогда я к тебе. Примешь гостя?

Ада: Конечно. Думаю, мой парень будет рад мужской компании.

— После этого к разговору подключились другие участники беседы, — комментирует прочитанное детектив. — Он так ничего и не ответил. Вы до этого упоминали своего парня?

— Не уверена, — качаю я головой. — Мне никогда не нравилось говорить о личной жизни.

— Судя по всему, больше он не объявлялся.

— Взгляните на дату, — обращает наше внимание на число в углу листа младший следователь. — Это же было за два дня до получения Адой приглашения!

— Это уже кое-что.

Очевидно довольный проделанной работой, следователь хватает со стола бумаги и быстро удаляется из допросной.

— Мы его найдем, — обещает детектив. — По-другому и быть не может.

— Хорошо, — киваю я и тут же замечаю озадаченный вид младшего следователя. — Что не так?

— Если это он, то мне трудно поверить, что он не пытался найти вас раньше. Таким одержимым людям нужен прямой контакт.

— Считаете, мы виделись после игры?

— Очень вероятно.

— Но разве он не был на игре?

— Не обязательно. Он мог наблюдать за вами по камерам… Хотя… Если подумать, то помимо вас в подвале выжил кое-кто еще.

— Чистильщик, — шепотом произношу я, уносясь воспоминаниями к последним минутам игры.

С острия моего ножа капала свежая кровь. Один из охранников сделал шаг в мою сторону. Насторожившись, я приняла позу хищника, готового броситься на добычу. Настоящий бешеный зверь, не хватало только пены изо рта.

— Я помню тебя. Это ты бросил меня, как мешок с мусором, на пол кабины.

— Все в порядке, мы хотим помочь, — выдавил он из себя кривую улыбку.

От него сквозило фальшью. Не дожидаясь, пока он нападет первым, я сорвалась с места и набросилась на него. Быстро справившись со мной, мужчина оказался сверху. После нескольких ударов по запястью нож выпал из моей руки.

Он повернулся к «коллегам».

— Сходите вниз за остальными. Решим, что с ней делать. Быстро! — рявкнул он, продолжая держать меня пригвожденной к полу. — Думала, тебе действительно позволят уйти?

Я смотрела на него и недоумевала: как он не понимает, что мне уже все равно?

Он огляделся.

— Стоило что-то заподозрить, когда мне предложили такую сумму. Блин! Я такое впервые вижу! Жесть!.. Хотя какая разница? Мне никогда столько не платили. Все-таки есть плюс работы с ненормальными — они денег не жалеют.

От его болтовни у меня сдавило виски. Но когда я собралась попросить его заткнуться, раздался оглушительный выстрел.

Выплюнутая пистолетом пуля попала мужчине в голову. Он начал оседать и быстро завалился набок. Забрызганная кровью, я небрежно сбросила с себя его ноги и принялась отползать.

И тогда заметила, как один из охранников расстреливает всех остальных. Он делал это так быстро, что те даже не успевали среагировать. После серии выстрелов в живот он подходил к каждому из них, наклонялся и пробивал пулями их виски. Я не отрываясь наблюдала за происходящим, хоть и вздрагивала после каждого хлопка. Честно признаться, в глубине души я надеялась, что вскоре очередь дойдет и до меня.

Но, закончив, он вдруг направился к выходу.

— Куда ты? — крикнула я вслед его удаляющейся спине.

— Я сделал то, что от меня требовалось, — ответил он, не поворачиваясь.

— И что же ты сделал?

— Зачистку.

8 глава

Никто и не надеялся, что имя и фамилия Игоря окажутся настоящими.

— Мы продолжим искать, — заверяет меня детектив, в очередной раз уходя из допросной.

Я снова остаюсь наедине с младшим следователем.

При первой встрече он показался мне чудаковатым и несуразным для этой работы, а теперь меня не покидает ощущение, что все вокруг совершают чудовищную ошибку, недооценивая его способности. Каждый раз, когда я погружаюсь в воспоминания, он терпеливо сидит напротив и молчит. А когда мое сознание проясняется, он оказывается рядом и встречает меня доброй полуулыбкой. Это тот редкий тип людей, которые никогда не давят и не выбивают правду любой ценой. В его присутствии искренне хочется быть честной.

— Простите, — начинаю я, — можете повторить ваше имя?

— Можете называть меня Антон.

— Хорошо, Антон… Могу я сказать кое-что, что останется между нами?

Он заметно настораживается и оглядывается по сторонам.

— Это касается расследования?

— Не совсем. Но скорее да, чем нет.

— Я не могу этого обещать. Если это поможет спасти людей и выйти на организаторов, мне придется доложить о нашем разговоре руководству.

— Ладно, — закрываю я глаза, кивнув. — Тогда забудьте.

— Как это? — подается он вперед. — Аделина, сейчас не время утаивать от следствия важную информацию. Вы разве не понимаете, что стоит на кону?

— Понимаю и именно поэтому ничего не скажу.

— Не могу поверить! Вы снова делаете это! — удивляется он, в его глазах отчетливо проглядывается разочарование. — Вы снова покрываете его. Но с чего бы вам?..

— С того, что вам этого никогда не понять! — огрызаюсь я.

Очнувшись после игры в больнице, я не могла поверить, что осталась в живых. Когда через несколько дней ко мне пришли из полиции и попросили рассказать обо всем, что происходило в том подвале, я специально умолчала о чистильщике. Но когда меня арестовали, мне пришлось рассказать.

— Помните, как он выглядел? — спросил меня следователь, который тогда вел это дело.

— Смутно.

Несмотря на явную ложь, мой голос даже не дрогнул.

— Поможете нам составить его фоторобот?

Я этого не хотела. Он оставил меня в живых, а теперь я должна его сдать?

— Аделина, он не убил вас только потому, что у него не было соответствующего приказа. Вы же не думаете, что в нем проснулось чувство жалости или сочувствие? Он сделал ту работу, за которую ему, вероятно, заплатили приличную сумму. И пока есть такие люди, как он, такие, как вы и ваши друзья, будут страдать и умирать.

Я ощутила себя нашкодившим щенком. Он будто тыкнул меня носом в мои же испражнения, надеясь, что во мне проснется чувство вины. Словно я недостаточно пристыдила себя за все случившееся.

— Я спрошу еще раз, — строгим тоном продолжил он, — вы поможете нам составить его фоторобот?

Глядя на него невидящими от пелены слез глазами, я кивнула, даже не представляя, во что это выльется потом.

Демонстративно отвернувшись, Антон делает вид, что изучает материалы дела, но я вижу, как его взгляд бессмысленно блуждает по стене позади меня.

— Вы никогда не оказывались в такой ситуации, — говорю я ему. — Вы не знаете, каково жить с подобной ношей. Вы не просыпаетесь с мыслью о том, что убили семь человек. Вы не засыпаете с чувством вины такой силы, которая буквально разрывает изнутри. Я никогда не смогу оставить это позади. Никогда.

— Мне казалось, что прощение было частью вашей терапии, — отвечает он, продолжая сидеть неподвижно.

— Продолжить винить себя гораздо легче, чем простить.

— Жаль это слышать. Но это не оправдывает тот факт, что вы покрываете опасного преступника.

— Неужели?

— Да, — отзывается он бесстрастным тоном. — Я изучал криминальное профилирование. И сейчас мне начинает казаться, что следователь прав.

— В чем?

— Неважно.

— Он считает меня такой же убийцей, как и чистильщика, правда же? — чересчур эмоционально спрашиваю я. — С самой первой минуты он относится ко мне как к отъявленной преступнице. А теперь и вы…

— Я всего лишь хочу знать правду, — пожимает плечами Антон и поднимается с места.

— У нас с вами разная правда. И боюсь, что мою вам никогда не понять.

Через полгода после переезда в другой город мы вернулись в нашу старую квартиру, чтобы забрать остатки вещей. Когда родители уехали повидаться с родственниками, я в одиночестве вошла в квартиру, где уже не пахло нашей семьей. Никакого запаха маминых духов и аромата папиных наглаженных рубашек. Перебирая аккуратно сложенные в шкафу вещи, я не могла поверить, что когда-то носила всю эту одежду. Стоя в комнате, я словно слышала свои отчаянные крики и удары разбивающихся о стены кулаков. Там жил мой несчастный невидимый двойник, навсегда запертый в клетке, сотканной из страданий и слез. Я с присущей мне наивностью надеялась, что обрету свободу, когда выберусь оттуда.

Тут мои мысли прервал дверной звонок. Уверенная, что за дверью кто-то из родителей, я открыла замок и застыла, когда поняла, кто именно передо мной стоит. Словно в замедленной съемке, он поднял голову, чтобы я могла как следует рассмотреть его лицо.

— Приветик, Ада. Давно не виделись.

Его знакомый голос и самоуверенная ухмылка парализовали все тело. Я едва успела открыть рот, когда он втолкнул меня в квартиру и закрыл за собой дверь. Кожей я ощутила холод, исходящий от дверцы шкафа, к которому прижалась спиной.

— Что ты делаешь? — спросила я дрожащим голосом, наблюдая, как он мечется из одной комнаты в другую с пистолетом в руках.

— Всего лишь проверяю, не помешает ли нам кто-нибудь, — беззаботно ответил он. — Ты ведь не станешь глупить, Ада? Я хочу убрать пистолет. Не заставляй меня снова его доставать.

Я быстро кивнула, не в силах оторвать взгляд от щетины на его подбородке. Раньше ее не было.

— Отлично, — заключил он, убирая оружие.

Только тогда до меня дошло, что на нем костюм доставщика пиццы.

— Ты убил курьера?

— А ты правда хочешь это знать?

Не дождавшись моего ответа, он рассмеялся.

— Тебе не кажется, что сейчас не время думать о каком-то курьере?

Внезапно меня охватила злость, что он вот так просто ворвался в мой дом.

— Что тебе нужно?

— Надо поговорить.

— Зачем? Просто сделай то, зачем пришел.

Он бросил на меня такой недовольный взгляд, что я невольно зажмурилась, ожидая, что сейчас все закончится.

— Думаешь, я здесь, чтобы убить тебя?

— Тебя разыскивает полиция, а я единственный свидетель, который может тебя опознать. Конечно, ты хочешь меня убить.

Он провел ладонью по щетине.

— Ах да, симпатичный вышел фоторобот. Но в него нужно внести некоторые коррективы.

После освобождения из заключения во мне появилась тяга к жизни. И я решила, что он не заберет ее у меня сейчас, когда я только свыклась с тем, что мое сердце по-прежнему бьется.

Мы устроились в гостиной, сев по разные стороны дивана.

— Тебе не кажется несправедливым, что только я буду отвечать за произошедшее?

Задавая этот вопрос, он смотрел мне прямо в глаза.

— Ты пришел переубедить меня? Хочешь, чтобы я не указала на тебя пальцем, когда придет время?

Он хитро улыбнулся, а затем подсел ближе.

— А ты стала смелее, да? — Он запустил пальцы в мои волосы. — Впервые увидев тебя в подвале, я подумал, что ты точно не выдержишь и зарежешь сама себя. Но каждую игровую ночь ты выходила из кабины с ножом в руке и делала все, чтобы победить.

— Это была не я.

— Да-да, конечно. Я читал новости. Хорошо придумано. Твой адвокат — настоящий гений. Можешь передать ему мой персональный низкий поклон.

Когда я попыталась дернуть головой, он грубо схватил меня за волосы. Несильно, но я все равно застыла и даже перестала дышать.

— Какой бы смелой ты ни была, Ада, со мной тебе не справиться.

Его дыхание и шепот буквально прожгли мне ухо. Я впилась ногтями в кожу его рук.

— Ты такой же ненормальный, как и София.

Но в ответ он лишь ухмыльнулся и отпустил меня.

— Хочешь секрет, Ада?

— Мне ничего от тебя не нужно.

— Конечно-конечно. И все же… Организаторы уже готовят новую игру. Как тебе такая новость?

Сначала я решила, что он лжет:

— София мертва. Все кончено.

— Все не так просто.

Расстегнув кожаную куртку, он достал оттуда папку, на картонной обложке которой черным маркером было написано лишь одно имя: «София».

Я возненавидела все, что о ней напоминает. Меня выворачивает наизнанку каждый раз, когда мне встречаются люди с ее именем, с таким же ярко-красным цветом волос или с похожими чертами лица. Даже после смерти она продолжает жить в моей голове. Неизвестно, сколько людей успели заразиться ее безумием, пока она дышала с нами одним воздухом.

— Что в ней?

— Знаю, что ты ее ненавидишь, но она не…

— Даже не вздумай это сказать, — прервала я его. — Мне это не нужно.

— Я бы все равно убил ее. Она была не важна.

Я изо всех сил постаралась сделать вид, что меня не уничтожила эта новость. Никто не должен знать, что на самом деле случилось между мной и Софией в конце игры.

— А я важна?

— Таково правило — победитель остается в живых.

— Какой абсурд! У этих людей есть свод правил?

Так и рождаются преступники. Они создают собственные законы и следуют только им. Оставить меня в живых — это не более чем их попытка доказать что-то самим себе.

— Тебе нужно сдаться.

Услышав это, он громко фыркнул.

— Этим мы никому не поможем.

— А ты хочешь кому-то помочь?

— Мне нужно покончить с этим.

— С чем?

— С организаторами. Они контролируют мою жизнь.

Я не могла поверить, что он всерьез надеется вызвать у меня жалость.

— Когда придет время, мне придется сделать это снова.

— Что? Убить всех?

— Только охранников и ведущего игры.

— С Софией ты не очень-то торопился, — напомнила я ему.

— Не нужно указывать мне, как выполнять мою работу.

— Работу? Ты устроил настоящую казнь! Прямо на моих глазах!

— Пусть так, — пожал он плечами. — Мне нужно покончить с этим. Выйти из игры, понимаешь?

— Нет. С чего вдруг тебе идти против них?

— Почему бы и нет?

— Ты такой же, как они.

— Очень жаль, что ты так считаешь, — состроил он расстроенную гримасу. — У меня свои мотивы, Ада. И тебя они не касаются.

— Не касаются? Тогда уходи, — указала я ему пальцем на дверь.

В его руке вновь появился пистолет.

— Ты уверена, что выбрала подходящий тон для разговора со мной?

— Хочешь убить меня? Ну давай. Это ты пришел сюда и талдычишь о том, как сильно устал и хочешь спастись от вездесущих организаторов. Меня предстоящая игра никак не касается. Я свое уже отыграла. Сполна отыграла!

Сорвавшись на крик, я грубо ткнула его в грудь. Он кивнул и положил пистолет на стол рядом с диваном.

— Мне не нравится, когда кто-то распоряжается моей жизнью.

Это прозвучало как издевка. Во время игры я не обладала ни одним из существующих в мире прав. Даже самым примитивным — на жизнь. Кому, если не мне, понятно, что он имеет в виду?

— Разве убивать людей — не значит распоряжаться их жизнями? Ты ведь этим занимаешься в свободное время?

— Да и ты далеко не святая, Ада.

— И что? Раз я свихнулась из-за устроенной вами игры и убила семь человек, даже не соображая, что делаю, мы теперь похожи?

— Мне не все равно то, что они делают.

Меня возмутило то, как он отделяет себя от происходящего.

— Они? А ты совсем не при делах?

— Мы все хороши. Я, ты, София…

— Вот только не надо ставить меня в один ряд с тобой и этой полоумной!

— Ты и сама не до конца здорова.

Его неуместная ухмылка почему-то меня развеселила и успокоила. Я взглянула на свои руки, а затем на сидящего рядом парня. Мы погрязли в крови. Это следовало признать.

— Расскажи мне о ней.

— О Софии?

Кажется, его искренне удивила моя просьба.

— Да.

— Здесь ее биография и, скажем так, разработки различных приспособлений.

— Она придумала это все в одиночку?

Я открыла папку и начала читать. Ее садизм проявился еще в школе. Все началось с того, что она напала на одноклассницу, дразнившую ее из-за слишком тонких губ.

— «Изуродовала степлером губы, избила ногами и пригрозила убить», — прочла я вслух.

— Ага. Чуть позже она призналась, что испытала в тот день ни с чем не сравнимое удовольствие.

— Какой кошмар.

— Это лишь начало. Она была умная и сообразительная, а ее больная фантазия не знала границ.

— И поэтому она стала ведущей?

— Просто взгляни на эти разработки, чертежи, планы кабинок, правила игры. Это же поразительно! В изобретении пыток над людьми ей не было равных. Этим они и воспользовались.

— Как?

— Они нашли ее в психиатрической больнице и предложили воплотить одну из ее игр в реальность.

— Кто они такие?

— Слышала когда-нибудь о тотализаторах?

— Конечно.

— Если я скажу тебе, что есть некие обеспеченные люди, которые изобрели новый вид тотализатора, ты поверишь?

— На нас ставили деньги? — подскочила я на месте.

Он кивнул, пожимая плечами, словно ничего удивительного в этом нет. У меня по щекам потекли слезы.

— Твоя победа вывела их из себя.

— Почему?

— Никто не поставил на Маньяка.

— Какая жалость!

— Именно поэтому важно прекратить то, что они делают.

— И как это сделать?

Он пристально посмотрел на меня, его взгляд стал по-настоящему сочувствующим.

— Когда придет время, тебе придется отправиться прямиком в ловушку.

9 глава

Как только в комнату возвращается детектив, все начинается по новой.

— Нам нужна хоть какая-нибудь зацепка.

Несмотря на очевидный профессионализм и довольно устойчивую психику, его голос выдает все накопившееся в нем напряжение и растерянность. Я почти уверена, что близок тот момент, когда он и его горе-коллеги потеряют веру в собственные силы. И тогда они сдадутся, как это сделали все без исключения полицейские, расследовавшие дело до них.

— Ведь не слишком просто добыть электрический стул, да? — интересуется он у Антона, до сих пор пребывающего в смятении после нашего недавнего разговора.

— Уверен, что нет. Это очень даже непросто.

Хорошо, что они заняты разговором, потому что меня, как это всегда бывает, когда речь заходит об электрическом стуле, начинает сильно тошнить. Я тянусь к бутылке с водой, надеясь, что они не попросят рассказать о нем еще раз.

К третьей ночи происходящее стало походить на сон. Я то и дело проваливалась в беспамятство, а когда приходила в себя, находила новый труп. Меня перестал удивлять буквально приросший к руке нож. И я даже не думала о том, чья на этот раз кровь стекает с его острия.

Ставший привычным визг панели оповестил нас об итогах очередной ночи. Присмотревшись, я ощутила уже знакомое чувство приближающейся потери.

Комиссар сообщает, что Анжелика играет за Мафиози. Вы можете проголосовать против игрока, нажав на его имя.

Смотреть на стоящую в кабине напротив подругу оказалось тяжелее, чем признаться себе в том, что я убиваю людей. Конечно, это моих рук дело. Чьих же еще, если на их телах отчетливо видны ножевые ранения? Но невыносимо не это. Невыносимо наблюдать за Ликой и содрогаться от мыслей о ее судьбе.

Радостная София на одних носочках подбежала к электрическому стулу и принялась энергично хлопать в ладоши. Улыбка при этом была у нее самая счастливая из всех, что я когда-либо видела. Может быть, в своем сумасшествии она нашла счастье?

— У вас есть пять минут, чтобы проголосовать. Анжелика — плохой человек. Она убивает людей. Так давайте ее накажем!

София расставила руки в стороны, словно ожидая оваций за свою помпезную речь.

Все прожитые годы в тот момент показались сущим пустяком. Разве тому, кто живет полной жизнью, может быть достаточно прожитых лет? Я никогда не радовалась новому дню так, как это делала София. Не такой человек, как Анжелика, должен был умереть. Это просто неправильно. Но разве это кого-то интересовало?

Все почти синхронно начали голосовать, даже не задумываясь, что она на самом деле за человек. Охранник схватил Лику за руку, но она сразу же вырвалась.

— Я пойду сама, — заявила подруга и уверенными шагами направилась к не прекращающей улыбаться ведущей.

Когда после приглашающего жеста Софии Анжелика села на электрический стул, в ее глазах я заметила не только страх, но и облегчение. Интересно, испытала бы я такие же чувства, окажись тогда на ее месте? Жаль (или не жаль), мы этого уже никогда не узнаем.

Спустя несколько минут на этом свете Анжелику держало лишь одно: я отказывалась отдать против нее свой голос и искренне не понимала, зачем это сделали остальные.

— Переголосуйте! Сделайте ничью, тогда никакой казни не будет! — отчаянно завопила я на весь подвал.

— Заткнись, идиотка! — послышалось в ответ.

— Это наш шанс! — закричала какая-то женщина.

— Я не хочу тут умереть! — завыл кто-то совсем рядом.

— Ты что, еще не поняла? Мы все тут сдохнем, — сказал мужчина, который проголосовал самым первым.

Анжелика подняла опущенную голову. И тогда я в последний раз вгляделась в ее живое лицо: выпученные, почти не покрытые веками глаза и губы, двигающиеся так, словно она задыхается. Кончики ее пальцев беспомощно скользили по подлокотникам деревянного стула, то и дело сжимаясь в кулаки.

— Электрический стул идеально подходит для приведения в исполнение смертного приговора, — решила поведать нам София.

Меня разозлил ее преподавательский тон, и я не смогла проглотить ее слова, не смогла промолчать.

— Только у тебя нет никаких прав приговаривать кого-то к смерти!

Испугавшись собственной дерзости, я хлопнула себя ладонью по губам. София обернулась и взглянула на меня с язвительной ухмылкой.

— А у тебя есть?

Я вздрогнула. Всего несколько слов, но их было достаточно, чтобы выдать мою роль и сделать следующей после Анжелики.

— Как и у остальных, отдавших свой голос против нее, — продолжила она, отводя от меня подозрения. — И, между прочим, это один из самых гуманных способов умерщвления.

— Что гуманного в поджаривании мозгов? — спросила я, ощутив некий вызов.

— Ты бы предпочла гильотину? — усмехнулась она, и мне захотелось плюнуть ей прямо в лицо.

Не знаю, в какой момент, но все происходящее будто превратилось в наше с Софией противоборство. Мы сверлили друг друга полными презрения взглядами и не могли остановиться. Я даже решила, что смогу вывести ее до такой степени, что она посадит меня на стул вместо подруги.

Но затем София, словно вспомнив, где находится и что происходит, резко повернулась к Анжелике. Время, которое выделили на голосование, давно вышло. И мне, как заядлому игроку, хорошо известно, что на самом деле мой голос никогда ничего не значил.

София зафиксировала руки подруги на подлокотниках, а ноги — на креплениях ножных контактов. Тело оказалось привязано дополнительными ремнями, а на лицо опустилась маска. Когда на голову Лики надели шлем, я больше не смогла стоять на месте. Окончательно обезумев, я сорвалась с места.

— Не надо!

Склонившаяся над Анжеликой София напоминала хищника, никого не подпускающего к своей добыче.

— Давай! Сделай еще один шаг — и увидишь, что будет с тобой и твоим парнем!

Услышав про Стаса, я, как участник игры «Море волнуется», застыла на месте. София самодовольно улыбнулась, а затем быстро кивнула охраннику и отошла немного в сторону.

Легкий кивок, но именно он ознаменовал начало казни. Охранник повернул рубильник. Сотрясающееся в конвульсиях тело Анжелики подавалось вперед так сильно, что, не будь она пристегнута, оно бы отлетело на несколько метров. Страшно подумать, какое напряжение прошло через подругу, но после яркой вспышки все помещение заполнилось запахом паленого мяса. От ее головы шел дым, а голые ноги стали черно-фиолетового цвета. Все остальное тело раздулось и приобрело темно-красный оттенок. Я сразу представила, что находится под маской: лопнувшие глаза и струящаяся из них кровь, почерневшие губы и пена изо рта.

Больше не в силах это видеть, я отвернулась, но почти сразу поняла, что приступ рвоты мне не сдержать. И никто не сдерживался. Подвал заполнился кровью и рвотой, ставшей неотъемлемым атрибутом каждой кабины. Согнувшись пополам, я и сама словно ощутила, как закипела кровь внутри тела подруги и как она буквально сгорела, сидя в этом деревянном кресле.

Через какое-то время стул с Анжеликой перетащили в дальний угол подвала, но отвратительный запах проник в меня и заполнил все внутри.

— Аделина, вы с нами? — спрашивает детектив.

Несколько раз моргнув, я киваю и выпускаю из рук крепко зажатую пластиковую бутылку.

— Вспомнили что-нибудь полезное?

— Нет.

— Досадно.

— Простите.

Пожав плечами, я отпиваю глоток воды.

Спустя несколько дней после переезда в другой город, куда нам пришлось уехать из-за непрекращавшихся нападок, я вошла на кухню и сразу уловила запах жареного мяса. Мама готовила курицу, обвалянную в ярко-красных специях. Нервно сглотнув подступивший к горлу ком, я сказала себе, что нельзя позволить какой-то курице вызвать у меня рвоту.

— Будешь есть? — заботливо поинтересовалась мама.

— Я больше не ем мясо.

Да, тогда в подвале пахло вовсе не жареной курицей, но мое сознание считает иначе. Мама ничего не знает, потому что факт казни одного из игроков на электрическом стуле тщательно скрывается по сей день.

После произошедшего подобные игры и прочие квесты в закрытых помещениях стали отслеживать и всячески контролировать. Но со временем поначалу опасавшиеся люди вдруг стали забывать о том, что случилось. Наверное, им кажется, что это коснется кого-то другого. Например, меня. Но точно не их.

— Я могу приготовить то, что ты любишь.

Несмотря на попытку перебороть себя и обмануть дурацкий мозг, все, что я могла в тот момент, — смотреть на жареную курицу и чувствовать, как волнами накатывает жуткая тошнота. В глазах внезапно вспыхнул образ обугленного тела Лики, и сдерживаться стало просто невозможно.

— Мне нужно…

Я побежала в туалет, умоляя саму себя немного подождать. Позади отчетливо слышались шаги: мама неслась вслед за мной. Когда я оказалась над унитазом, мама подхватила мои волосы и аккуратно придержала их, чтобы они не испачкались.

Внезапно я осознала, что на самом деле этот запах исходит не от курицы, а от меня самой. Он словно живет внутри моего проклятого тела. Снова открывая рот, я испугалась, что, если сейчас не прекращу думать о подруге, меня стошнит собственными органами.

— Не могу остановиться…

В желудке больше ничего не осталось, поэтому я лишь сжималась от рвущейся наружу боли, а по щекам текли горячие слезы. Мама взяла меня за плечи и усадила на пол.

Они с отцом готовились к этому, зная, как тяжело нам всем придется, когда я вернусь домой. Не понимаю, как они пережили мое исчезновение и возвращение, лечение в психиатрической лечебнице и тюремное заключение. Они не пропустили ни одного слушания и всегда навещали меня, где бы я ни оказывалась. Пожалуй, никто бы не последовал за мной в этот кошмар. Только они.

10 глава

Спустя полтора часа допроса мне приносят контейнер с картофельным пюре и порцией овощного салата.

— Самое съедобное, что есть в нашей столовой, — заверяет меня Антон.

— Спасибо.

Я настолько голодна, что готова съесть любую похлебку, какую они только принесли бы. Но этот неожиданный обед оказывается довольно вкусным.

— Похоже на пюре, которое готовит мой отец, — говорю я сама себе, совершенно забыв о том, что младший следователь все еще в комнате.

Он поднимает голову и с удивлением наблюдает за моей трапезой.

— Вы так хорошо держитесь. Это просто не укладывается в голове, — признается Антон. — Только не посчитайте это оскорблением. Я просто удивлен. Очень сильно удивлен.

— Я часто это слышу.

— И как вы это объясняете?

Заинтересовавшись разговором, он откладывает в сторону все материалы дела. Я закидываю в рот очередную дольку помидора и пожимаю плечами.

— Никак. Сама не понимаю, как это работает.

— Родители все еще поддерживают вас? — внезапно спрашивает он.

— Конечно. Всегда.

— Я видел фотографии… того, что стало с дверью вашей квартиры.

— Пустяки.

— Мне так не кажется.

Антон без зазрения совести ворует из моего контейнера кругляшок огурца.

— Эй! — возмущаюсь я. — Это ведь мой обед!

— На самом деле нет, — награждает он меня неловкой улыбкой.

— Вы отдали мне свой обед? — догадываюсь я.

— Исключительно по собственной воле.

— Боже, простите…

Я отодвигаю от себя еду, но он сразу возвращает ее обратно.

— Я правда хочу, чтобы вы поели.

— Точно?

— Конечно.

— Дважды я от еды не отказываюсь.

— Вот и отлично.

— Ладно. Спасибо.

Давно мне не доводилось испытывать подобные неудобство и стеснение. Не понимаю, чего он добивается столь добрым отношением. После игры в любом поступке, взгляде и слове я непременно ищу подвох.

— Почему со мной сидите именно вы? — напрямую спрашиваю я.

— В каком смысле?

— Почему не детектив и не следователь?

— Сказать честно?

— А как иначе?

— Из нас троих я самый бесполезный.

Я прищуриваюсь, пытаясь распознать его ложь.

— Вы не кажетесь мне бесполезным.

— Я стараюсь делать то, в чем хорош.

— И в чем же вы хороши? В забалтывании и откорме подозреваемых?

Не сдержав смешок, он снова улыбается, но уже более уверенно, чем несколькими минутами ранее.

— В составлении профиля преступника. И немного в допросе. Мне нравится общаться и докапываться до человеческой природы.

— Значит, все это, — киваю я на практически пустой контейнер, — ваша попытка понять мою природу?

— Не обязательно искать во всем скрытый смысл. Мне просто показалось, что вы голодны.

— Еще бы вам так не показалось! — усмехаюсь я. — Мой желудок разве что симфонию Баха не играл.

— Это была, скорее, симфония Моцарта.

— И все же… — настаиваю я. — Вы трое похожи на плохого, хорошего и индифферентного полицейских. Следователь относится ко мне как к преступнице и всячески пытается запугать. Детектив старается держать нейтралитет и выполняет функцию своего рода рефери. А вы при каждом удобном случае демонстрируете свою невероятно развитую эмпатию. Вы трое весьма органичны в своих образах. Но мне интересно, насколько они совпадают с вашими реальными «я». Может, расскажете?

Он искренне удивлен моим анализом происходящего на допросе.

— Ого! Впечатляет…

— Так что насчет моего вопроса?

— Я полностью искренен с вами.

— Неужели?

— Абсолютно точно, — уверенно кивает он. — А вы?

— А что я?

— Мы все видим, как у вас в голове проносятся сотни воспоминаний об игре и о том, что происходило после нее. Но вы отказываетесь поделиться этим с нами. И почему-то не верите, что это способно помочь текущему расследованию. Хотя, уверяю вас, иногда самые сложные и запутанные дела раскрываются за счет одной незначительной детали, на которую никто бы и не подумал обратить внимание.

— Я много раз пересказывала свою историю и, честно говоря, уже устала обнажать перед незнакомыми людьми свою душу. Ради чего я делала это прошлые двадцать раз? Это ничем не помогло, организаторы все еще на свободе и вот-вот убьют еще тринадцать человек.

— Мы можем хотя бы попробовать?

Его робость в некоторой степени даже умиляет меня.

— Что именно?

— Просто расскажите, о чем сейчас думаете.

— Прямо сейчас?

— Ну да. Вы ели картофельное пюре и сказали, что оно похоже на то, которое готовит ваш отец. А потом подтвердили, что родители все еще поддерживают вас и не бросают, несмотря ни на что. И почему-то вы считаете сущим пустяком то, как относятся к вам люди после оправдательного приговора.

Я начинаю злиться. Так бывает, когда меня заставляют вспоминать то, что хотелось бы забыть.

— Что вы хотите услышать?

— Лишь то, чем вы сами желаете поделиться.

— Да бросьте!

Откинувшись на спинку неудобного стула, я ненадолго закрываю глаза.

— Вам нужно, чтобы из меня полился словесный поток. Хотите, чтобы я рассказала, каково это, когда весь город считает тебя убийцей. Каково это, когда родственники погибших на игре людей считают тебя виноватой во всем, что случилось. И каково пройти через ад и выжить.

— Ада…

Он пытается меня успокоить, но уже слишком поздно.

— Ничего, я понимаю ваш интерес. Как понимаю и ненависть окружающих. Такие люди, как я, не заслуживают прощения. И поверьте, Антон, мне не стыдно признаться в том, что я сделала, хоть и не помню этого.

Когда на нашей двери начали появляться первые оскорбительные надписи, включая пожелания смерти, папа не мог найти себе места.

— Зачем они это делают? — сокрушался он, замазывая очередное слово «убийца». — Неужели им от этого легче?

На протяжении двух месяцев он исправно закрашивал эти гадости, пока, однажды придя домой, не застал меня у двери с банкой краски.

— Как это понимать? — шокированный, с трудом спросил он.

Вся дверная поверхность была покрыта красными надписями «я убийца», «я убила семь человек», «здесь живет убийца».

— Что ты наделала, Ада? Тебя же только освободили! Не нужно их снова провоцировать!

В его глазах отчетливо читался страх потерять меня снова.

— Я устала защищаться.

— Это, — указал он пальцем на дверь, — не решение.

— Это, — повторила я его жест, — правда.

Он отчаянно замотал головой, не желая принимать очевидные факты.

— Нет…

— Да, пап, да!

Я уткнулась ему в грудь и зарыдала.

— Они увидят это, — шепотом сказал он.

— Хорошо.

— Это попадет в новости.

— И пусть.

— И пусть, — согласился он, целуя меня в макушку.

Мне кажется, в тот момент он по-настоящему принял меня со всем, что я натворила.

Никто не знает, но именно безоговорочная любовь родителей меня и спасла. Когда кто-то спрашивает, благодаря чему я держусь и продолжаю бороться за жизнь, у меня в голове раз за разом всплывает один и тот же ответ, который я никогда не произнесу вслух. Просто потому, что не хочу, чтобы кто-то другой знал, как сильно мне повезло с семьей.

— Спасибо за обед, — благодарю я Антона, который так ничего и не ответил на мое последнее откровение.

— Не за что.

Рассеянно кивнув, он забирает пустой контейнер. Его задумчивый взгляд настораживает и даже пугает.

— С вами все нормально?

— Кажется, я почувствовал…

Он изо всех сил старается подобрать нужное слово, от напряжения на его лбу проступает одинокая вена.

— Почувствовали что?

— Вашу боль, наверное…

Теперь моя очередь удивляться.

— Правда?

— Вы столько потеряли и совсем ничего не приобрели. Я… я… у меня нет слов.

В голове внезапно всплывает воспоминание из детства. В то время я часто гостила в деревне. Однажды бабушкин кот напал на гнездо с птенцами. Он перенес их тела в огород и начал забавляться, словно с игрушками. Я помню, как он цеплял беззащитные тельца острыми кошачьими когтями, подбрасывал кверху, а потом впивался в них хищными зубами. Он играл с ними до последнего. А когда надоело, бросил их трупы там же, где и развлекался. Я видела, с какой довольной мордой он отправился сладко спать, и собиралась пойти вслед за ним в дом, когда вдруг появилась она. Белокрылая птица нарезала круги над своими мертвыми птенцами, крича так отчаянно и сильно, что у меня впервые в жизни заболела душа. Ее несчастный плач был слышен даже через плотно закрытую дверь и зажатые уши. Стоя недалеко от трупов ее детей, я думала, что эта птица меня ненавидит. Проклинает за то, что я не остановила кота-душегуба и не подумала, какой трагедией обернется его развлечение.

Сейчас я понимаю, что мы похожи с той птицей. Не думаем, что хоть кто-то слышит боль наших потерь, но на самом деле пугаем окружающих одним своим видом.

— Скоро вернусь, — обещает Антон и уходит, громко хлопнув дверью.

Не знаю, способен ли кто-то выдержать все то, что я храню в себе уже три года. И порой кажется, что совсем скоро это не смогу делать даже я.

11 глава

Справедливости ради стоит отметить, что весь последний год я провела в компании замечательной подруги по имени Бэль.

По решению суда меня лишили права осуществлять врачебную практику. Это означает, что отныне мой выстраданный диплом хирурга годится только в качестве доски для нарезки продуктов. Но, несмотря на это, как только мы с родителями переехали в соседний город, я начала искать работу.

После череды отказов я была на грани отчаяния, когда меня неожиданно взяли аниматором в одно небольшое агентство. Каждую неделю мне предстояло отправляться на новую точку и раздавать рекламные флаеры. И все бы ничего, если бы не одно огромное жирное «но»: делать это приходилось в тяжеленном пушистом костюме рыжей лисицы.

— Они издеваются? — с негодованием воскликнул отец, когда я рассказала ему об этом. — Это же дискриминация!

— Пап, их можно понять.

— Нет, нельзя! — настаивал он. — С чего вдруг ты должна прятать свое лицо?

— Хотя бы потому, что я участница самого громкого преступления за последние несколько лет.

— Тебя оправдали. Не забывай об этом.

— Я помню, пап. Дело совсем не в этом.

— А в чем?

— Они заботятся о своей репутации. Да и не только ведь я буду работать в костюме.

— Думаю, — вмешалась в наш разговор мама, — это отличный вариант.

— Ты шутишь? — удивился отец.

— Нет, — серьезно ответила она. — Это наиболее безопасный вариант для Аделины. Так ее никто не узнает. А значит, никто не навредит.

— Господи, я просто не могу в это поверить! — прошептал папа. — Дипломированный врач будет раздавать листовки в костюме жирной лисы!

— И вовсе она не жирная, — поспорила я с грустной улыбкой на лице.

Конечно, эта работа стала настоящей пыткой. Находиться в душном костюме и осознавать, что такая теперь у меня жизнь, было очередным испытанием для моей и без того расшатанной психики. Вдобавок ко всему внутри лисицы я с трудом могла разглядеть, что происходит вокруг.

Наверное, именно по этой причине мое тело каким-то невероятным образом оказалось на проезжей части, где меня сбила спешащая на работу Бэль. Во время падения с меня слетела лисья голова, и я, едва придя в себя, судорожно начала ее искать, боясь, что кто-то из прохожих обязательно узнает мое лицо. Еще не хватало увидеть в новостях фотографию себя, валяющейся на асфальте в несуразном костюме мохнатого существа.

— Ты в порядке?

Передо мной стояла невысокая худощавая девушка с бордовыми волосами, одетая в элегантный брючный костюм.

— Мне так жаль… — извинилась она, пытаясь меня поднять.

— Все нормально.

Я всячески отнекивалась, не соглашаясь сесть к ней в машину, когда она предложила отвезти меня к врачу.

— Я отвезу тебя в больницу — нужно сделать рентген, — убеждала она меня.

— Мне ничего не нужно. К тому же я на работе.

— Просто позволь мне помочь!

— Помоги. Ты не видела, где моя голова?

Я огляделась по сторонам, не понимая, куда она исчезла. Бэль испуганно посмотрела мне в лицо.

— Черт, у тебя точно сотрясение!

— Да все со мной хорошо! Просто у меня на голове была…

В этот момент я заметила на дороге то, что осталось от лисьей морды после того, как по ней проехались несколько машин. В ту секунду я поняла, что лишусь работы. Расстроенная и почти в слезах, я опустилась обратно на землю.

— Ну почему, почему это происходит именно со мной? — воззвала я к небу, не зная, как взять себя в руки.

Девушка села рядом и приобняла меня за плечи.

— Эй, ты чего?.. Это всего лишь костюм!

— Ты не понимаешь…

— Предлагаю поступить следующим образом: сейчас мы поедем в больницу, а по дороге ты расскажешь, почему так дорожишь этой работой. Как тебе такой план?

Я с подозрением отодвинулась от нее.

— Уезжай.

— Ладно, тогда я вызову скорую и дождусь ее приезда, — кивнула она, словно соглашаясь с тем, что ведет себя слишком настойчиво.

— Нет, спасибо, — отказалась я.

— Что тогда? Как я могу искупить свою вину?

— Никак. Оставь меня в покое.

— Как скажешь, Аделина, — сказала она, поднимаясь с места.

— Значит, ты меня узнала, — кивнула я самой себе, как бы готовясь к тому, что сейчас услышу очередную порцию дерьма в свой адрес.

— Конечно. Поэтому мне и захотелось чем-нибудь тебе помочь.

— Почему «поэтому»?

— Ты прошла через такие ужасы, а теперь я взяла и сбила тебя посреди дороги. Как будто ты недостаточно настрадалась.

— Не понимаю…

Я моргнула несколько раз, уверенная, что это галлюцинация.

— Что именно?

— Все, кого я встречаю, относятся ко мне с осуждением.

— Но почему?

— А ты как думаешь?

— Но ведь тебя оправдали.

Она выглядит так, будто искренне поражена тем, как ко мне относятся другие люди.

— Этого недостаточно, чтобы забыть обо всем и позволить мне просто жить.

— Это может случиться с любым из тех, кто тебя осуждает. Никто не застрахован, — уверенно заявила она.

— Наверное…

Я пожала плечами, постепенно расслабляясь в компании этой незнакомой девушки.

— Я Изабель, но для друзей просто Бэль, — протянула она мне руку.

— Очень приятно.

— Извини, что сбила тебя.

— Ничего страшного, костюм смягчил падение.

Мы обменялись быстрыми и неловкими улыбками.

— Позволишь отвезти тебя в больницу?

— Ладно, — согласилась я, уверенная, что мы все равно ни за что на свете не подружимся.

После игры никто не желал со мной сближаться. И мне казалось, что эта девушка не станет исключением, но, к счастью, я ошиблась.

Через пару месяцев, когда мы с Бэль стояли у кассы, одна женщина из соседней очереди начала показывать на меня пальцем и что-то говорить стоящему рядом с ней мужчине. Когда она закончила говорить, он поднял голову и взглянул на меня с неподдельным отвращением.

К тому моменту я уже научилась различать людей по тому, как они ко мне относятся. Существуют всего два типа: сочувствующие и презирающие. Первые создают в социальных сетях сообщества в мою поддержку, а вторые заходят туда, чтобы выложить мое фото с подписью «Убийца». Я часто наблюдаю за завязывающимися между ними спорами и не понимаю, зачем они это делают. Для чего пытаются уличить друг друга в страшных вещах. Одни — в отсутствии заботы о ближнем, попавшем в беду, другие — в защите человека, который совершил самый страшный грех, убийство.

Часть меня понимает, что эти эмоции породил страх. Из-за него люди словно лишаются остальных чувств, перестают замечать очевидные факты и отказываются по-настоящему слышать друг друга. Многие забывают о таких банальных вещах, как милосердие и сочувствие. И тогда они начинают прикрывать свое равнодушие презрением, боясь, что кто-то заметит их неумение сопереживать. А может, некоторые просто не чувствуют со мной родственной связи, потому что для них я больше не человек.

Бэль сразу не понравилось то, что происходит. Я заметила, как она буквально впивается глазами в эту парочку и как вот-вот просверлит дыры в их телах пристальным взглядом.

— Просто заплатим за продукты и уйдем, — спокойным тоном сказала я ей.

Но уже при знакомстве я поняла, что моя новообретенная подруга — из тех людей, которые, задумав что-то, уже ни за что не отступают.

— Эй! — крикнула она им. — В чем дело?

Женщина почти сразу отвернулась, а мужчина, наоборот, гордо выпятил грудь и уверенно шагнул в нашу сторону.

— Ей здесь не место, — заявил он и смачно плюнул прямо мне под ноги.

Усмехнувшись, Бэль похлопала ему.

— Браво! Чем еще порадуете сегодняшнюю публику?

— Что ты делаешь? — прошипела я, уверенная, что теперь нам обеим несдобровать. — Не зли его!

— Интересно, — не унималась она, — как бы вы повели себя на той игре.

К этому моменту вокруг нас собралась целая толпа, кто-то уже снимал происходящее на телефон. Я ощутила жуткую слабость и приготовилась рухнуть на пол, а Бэль продолжила:

— Или считаете себя выше этого? Думаете, вам чуждо испытывать настолько сильный страх, из-за которого люди идут на худшие в жизни поступки? Вы правда считаете, что так далеки от этого?

— Бэль, не надо…

Я взяла ее за руку и постаралась увести в сторону, но она не отступала.

— Вы вообще читали о том, что такое диссоциативное расстройство идентичности? Или вас хватило только на первые три строчки?

— Завались, овца малолетняя! — гаркнул мужчина.

Когда он уже собрался подойти к нам вплотную, подоспел охранник и попросил его успокоиться.

Быстро оплатив покупки, мы вышли из магазина и сделали вид, что ничего не произошло. Бэль поправила прическу, хотя ее волосы всегда оставались в идеальном состоянии, и села в машину. Я чувствовала необходимость поблагодарить ее, но потом вспомнила те времена, когда мои друзья были живы. И поняла, что настоящие подруги именно так и поступают.

— Куда теперь? — спросила я.

— Как насчет кинотеатра? — предложила Бэль, и я согласно кивнула.

12 глава

Вернувшийся в комнату детектив заявил, что полиции удалось взломать страницу Игоря.

— Он состоял сразу в нескольких похожих на вашу беседах, — объясняет он, показывая нам с Антоном новые распечатки. — Но его страница неактивна уже три года. Вероятно, он завел новую сразу после окончания прошлой игры.

— Значит, он занимается поиском игроков? — предполагает младший следователь.

— Возможно, что не только он.

Слушая их разговор, я вынуждена признать, что стала жертвой чьего-то выбора. Будь у меня сейчас время на размышления, я бы попробовала понять, что чувствую по этому поводу. Но в текущем положении гораздо проще принять тот факт, что моей жизнью уже не в первый раз управляет кто-то другой.

— Мы надеялись, что он мог переписываться с Софией, но пока ничего не нашли.

Тяжело вздохнув, детектив откладывает бумаги и переключается на меня.

— Что насчет вас?

— Меня?

— София — нить, которая может привести нас к организаторам. Но нам до сих ничего о ней не известно.

— А мне известно?

Я уверена, что за три последних года научилась прятать свои эмоции, но детектив слишком проницателен. Он только делает вид, что поправляет густую рыжую бороду или протирает платком круглые очки. Я замечаю, что он постоянно анализирует мои действия.

— У вас это имя вызывает некую нервозность, не так ли? — как бы ненароком уточняет он.

Первое время в лечебнице меня не на шутку выворачивало и передергивало от одного только упоминания этой женщины. Мне казалось, что остальные даже не подозревают о существовании такой сильной ненависти, какая жила во мне после игры. Да я и сама не ожидала, что могу каждый вечер перед сном представлять чью-то смерть. Раз за разом, по новому сценарию каждый день. Какие только жестокости не рисовало мое искалеченное воображение! В нем были ножи и розги, дробовик и бензопила, электрический стул и даже ведро кислоты, вылитой на ее мерзкое лицо. В своих фантазиях я отрезала ей по очереди пальцы, мучительно медленно выкачивала из организма кровь, выдавливала голыми руками глаза и даже снимала скальп с ее головы. С каждым днем во мне росла убежденность в том, что я стану похожей на нее больной психопаткой.

— Мне просто неприятно о ней говорить, — отвечаю я, решив умолчать, какие ужасные мысли посещали меня три года назад.

— Вы ненавидите ее сильнее, чем остальных организаторов игры?

Благодаря чистильщику мне известно, что София оказалась такой же марионеткой, как и я сама, но для полиции она все еще центральная фигура расследования.

— Очевидно, что ненавидеть ее проще, ведь она была там вместе с нами, — объясняю я.

Удивительно, но, говоря о ней сейчас, я не чувствую прежней злости. Мысль о том, что организаторы нагло воспользовались ее больной фантазией и даже не собирались оставить ее в живых в конце игры, злит меня гораздо сильнее.

— Аделина, простите мне мое любопытство, — начинает детектив, в очередной раз поправляя очки, — но вы видели то видео с вами, снятое в ресторане?

— Нет.

— Почему?

— Зачем мне его смотреть? Я была там и все видела своими глазами.

— Можете объяснить, зачем вы это сделали? — мягко интересуется он, видимо, уверенный, что меня может обидеть этот разговор.

— Просто так, — пожимаю я плечами, вспоминая реакцию окружающих.

— Некоторые считают, что на том видео вы ведете себя как…

— Как психопатка? — предполагаю я.

— Мы вас таковой не считаем, но я несколько раз пересмотрел видео и до конца не понял, что вы хотели этим сказать.

— Сказать? Я просто хотела, чтобы они от меня отстали, вот и все. — Возможно, я переоценила собственные силы, когда решила, что этим разговором детектив никогда не вытащит из меня правду. — Вы, наверное, никогда с таким не сталкивались? — спрашиваю я у него напрямую.

— Поясните, пожалуйста, — просит он, опершись подбородком на сложенные в молитвенном жесте руки.

— Вы ведь хороший человек, детектив?

— Уж надеюсь.

— Но что, если все вокруг посчитают вас плохим и станут ждать от вас плохих поступков? Как вы будете себя вести? Продолжите доказывать им, что на самом деле вы все тот же хороший человек, каким были раньше, несмотря на дурные поступки? Или просто посмотрите им в глаза и покажете им ту часть себя, которую они так хотят видеть?

Когда он ничего не отвечает, я киваю ему и самой себе.

— Об этом и речь, детектив.

После переезда в другой город мы с родителями изо всех сил старались не привлекать к себе внимание, пока в какой-то момент это не надоело даже мне. Мы сильно рисковали, отправляясь в ресторан, который пользуется популярностью у местных жителей. Но к тому моменту я так устала прятаться, что не позволяла себе думать об отступлении. Как только мы оказались на пороге заведения, ко мне пришло четкое осознание того, что я ни за что на свете не поверну назад.

Сначала все проходило подозрительно хорошо. Нам помогли выбрать столик, рассказали о меню и посоветовали вкусные напитки. Но после того, как нам принесли заказ, все пошло наперекосяк.

Боковым зрением я заметила, как нас фотографируют со вспышкой. Мама, всегда спокойно реагирующая на подобное поведение, даже не моргнула и продолжила наслаждаться ужином. А предсказуемо занервничавший отец постарался усидеть на месте и не показать окружающим, как сильно он на них зол. Что до меня… я просто замерла и не смогла пошевелиться.

— Ада, ты как? — спросила мама, накрывая мою резко похолодевшую руку своей теплой ладонью.

Я подняла голову и встретилась взглядом с сидящей напротив нас компанией молодых людей. Они смотрели прямо на меня, держа наготове телефоны. Сбоку снова засверкала вспышка, кто-то сзади назвал мое имя.

С каждой проведенной в ресторане секундой моя броня рассыпалась все больше, пока от нее ничего не осталось. И тогда я предстала перед ними такой, какой меня нашли после игры. Одинокой и сломленной. Когда по щекам потекли слезы, я понадеялась, что они остановятся. Но внимание лишь усиливалось, потому что мои страдания лишний раз подогревали их интерес.

Наскоро обтерев лицо, я положила мокрую салфетку рядом с тарелкой, а затем взяла нож, на который все это время старалась не смотреть, и поднесла его ко рту.

— Аделина, — обратился ко мне шепотом папа, — что ты делаешь?

Ничего не ответив, я взглянула на сидящих напротив меня людей. К тому моменту никто из них уже не разговаривал.

Казалось бы, на этом можно было бы остановиться, но внутри меня уже всколыхнулась знакомая злость, и мне ничего не оставалось, кроме как позволить ей выйти наружу и проявить себя во всей красе. Только по сделанным посетителями ресторана фотографиям мне известно, насколько безумным выглядело мое лицо в тот момент, когда я провела кончиком языка по острию ножа.

Прийти в себя мне помог чей-то визг. Медленно опустив нож на стол, я увидела, как оставшаяся на нем кровь впитывается в белоснежную скатерть.

— Вы порезали себя на глазах у всего ресторана, — констатирует очевидное детектив.

— Что сделано, то сделано, — отвечаю я и пожимаю плечами.

Перед глазами все еще стоят образы шокированных родителей, а в ушах — поднявшийся шум от убегающих прочь людей.

— Вы не давали никаких комментариев по этому случаю, но лично мне интересно знать, что там случилось. Вы контролировали себя или это были уже не совсем вы?

— Трудно сказать. В один момент я плачу от обиды и хочу провалиться сквозь землю, а через минуту в моей руке оказывается нож.

— Вы их здорово напугали своим поведением.

— Ну и поделом, — неожиданно встревает в наш разговор младший следователь. — Они вели себя невежливо.

Очевидно удивленный реакцией коллеги, детектив откашливается и предлагает сделать перерыв.

— Антон, сходи узнай, как продвигаются поиски.

Когда за младшим следователем закрывается дверь, я с подозрением смотрю на детектива.

— Зачем вы его отослали?

— Он ведет себя непрофессионально.

— Я не заметила.

— Куда уж вам…

Покачав головой, он проверяет трансляцию и комментирует происходящее на ней:

— Без изменений. Ничего не происходит. Начинаю думать, что они не блефуют.

— А вы думали, что они блефуют, требуя доставить меня к ним?

— Никогда нельзя быть уверенным в чем-то на все сто процентов. Даже если все указывает именно на это.

— А какие еще есть варианты?

— Они могут использовать вас как отвлекающий маневр. И даже эта трансляция может быть ненастоящей. Мы даже не знаем, точно ли внутри игровых кабин находятся люди. Вполне возможно, что это всего лишь обманка, а настоящее преступление происходит в совершенно другом месте.

— Видимо, нам остается только ждать.

На несколько минут мы погружаемся в тишину, а затем ее нарушает ворвавшийся в допросную следователь.

— У меня для вас плохие новости, — говорит он, обращаясь ко мне. — Только что организаторы прислали нам записи с камер видеонаблюдения, расставленных по всему подвалу и в кабинах.

— Серьезно?

Детектив поднимается с места и смотрит на экран ноутбука, который держит в руках следователь.

— Здесь все.

— Что все? — спрашиваю я, уже зная ответ.

— Предлагаю вам посмотреть, как вы убили всех этих людей, Аделина, — отвечает он, ставя передо мной ноутбук. — Наслаждайтесь.

13 глава

За следователем закрывается дверь, но я не ищу поддержки у вошедшего в комнату Антона. И я вовсе не ищу поддержки у самой себя. Чувство тревоги мне уже знакомо: я испытывала его в самом начале лечения в психиатрической лечебнице.

— Я сумасшедшая, — сказала я маме, когда она впервые пришла меня навестить.

— Это не так. Но врачи считают, что без должного лечения ты не сможешь справиться с этим.

— Что это вообще значит?

— Ада, ты же знаешь…

И я действительно знаю, ведь каждый раз, когда действие нейролептиков и антидепрессантов прекращалось, я чувствовала приближающуюся истерику, после которой неизбежно появлялась тоска, окутывающее ядовитой паутиной состояние, разрушающее меня изнутри. Неистовая боль высасывала из тела остатки сил и здравого рассудка. Я чувствовала, что ей всегда будет мало, она будет глодать меня, пока не останутся только кости. И тогда между мной и всеми погибшими на игре не будет никакой разницы.

Сыпавшиеся словно проливной дождь диагнозы не помогали понять, кем я стала. Бродя по коридорам лечебницы и посещая кажущиеся бесконечными сеансы когнитивно-поведенческой терапии, я все больше превращалась в тень затаившегося внутри меня существа.

Когда случился первый провал в памяти, мне и в голову не пришло, что он связан с каким-то серьезным диагнозом. После того, что со мной сделал тот, кого я считала хорошим парнем, это не казалось чем-то удивительным. Скорее — закономерным. Последнее, что отложилось в памяти, — это мой собственный вскрик и острая боль в заведенных наверх руках.

— Твоя вторая личность сформировалась из травмирующей ситуации, в которой ты оказалась. Она стала своего рода защитником, включающимся именно в те моменты, когда ее присутствие жизненно необходимо для твоего разума, — объяснила мне Ева на очередной встрече, но ее слова прозвучали слишком непостижимо.

— Разве можно примириться с убийцей, живущей в моей голове?

— Ты бы хотела помнить то, что она сделала, пока контролировала твое тело?

— Я бы хотела, чтобы всего этого просто не было.

— Чего «этого»?

— Второй личности, игры, Софии и… меня.

Я боялась признаться в том, что хочу исчезнуть, ведь это лишний раз доказывало, насколько все плохо.

— Ада… — ласково позвала меня Ева.

— Что? — отозвалась я, отводя в сторону растерянный взгляд.

— Мы здесь как раз-таки для того, чтобы в будущем ты смогла жить.

— Я не смогу. Точно не с таким количеством проблем в голове.

— Пару месяцев назад ты едва могла рассуждать на эту тему, — напомнила она мне.

— Тогда было хуже.

— Само собой. Давай продолжим и посмотрим, что будет еще через два месяца.

Я кивнула, уверенная, что остаток жизни проведу в лечебнице под надзором врачей.

— Вы не обязаны это смотреть, — говорит детектив, возвращая меня в настоящее.

Отойдя от минутного ступора, я замечаю стоящий передо мной ноутбук, на экране которого открыто видео, стоящее на паузе.

— А вы будете?

— Мы обязаны взглянуть, — отвечает Антон.

Не нужно изучать профилирование, чтобы увидеть любопытство в его светлых глазах. Удивительно, что существуют люди, обожающие копаться в ужасающих преступлениях.

— Можем посмотреть вместе, — предлагает он.

— Не думаю, что это хорошая идея, — встревает детектив.

— Почему?

— Потому что могут быть последствия. Фактически это улики. И если на этих видео есть доказательства чьей-то вины, дело могут открыть повторно.

— Повторно? — ахаю я.

— А если мы упустим нечто важное? — спрашивает Антон, обращаясь к коллеге.

— Тогда эти видео нам ничем не помогут, — отвечает детектив.

Они бы так и продолжали рассуждать, но в комнату возвращается следователь. Застав коллег за переговорами, он громко откашливается.

— Не помешал?

Быстро переглянувшись, мы втроем одновременно качаем головами. Вернувшись на прежнее место за столом, следователь пододвигает к себе ноутбук.

— Я так понимаю, запись вы еще не смотрели?

— Мы не можем показывать ей эти кадры, — объясняет детектив.

— Нам нельзя сидеть сложа руки и ничего не делать. К тому же я говорил с руководством. Они дали добро.

Ничего не понимая, я в очередной раз задаюсь вопросом, сколько еще это продлится. Как долго будет продолжаться скитание по руинам моей жизни? Почему нельзя просто оставить меня в покое, навсегда забыв о моем существовании?

— Аделина, что скажете? Хотите взглянуть?

Голос детектива словно выдергивает меня из морока. Хочу ли я этого по-настоящему? Мне известны почти все детали этого дела: какие повреждения получили игроки, кто из них умер быстро и почти безболезненно, а кто умирал медленно и мучительно, я могу в любое время дня и ночи перечислить всех, кого убила. А благодаря большому количеству статей в интернете и тщательному изучению соцсетей мне по плечу пересказать историю жизни каждого из погибших: из какой они семьи, где учились и работали, каких успехов достигли, а в чем обрекли себя на провал. Никто не знаком с биографиями этих людей так же хорошо, как я. Действительно ли мне нужно увидеть последние мгновения их жизни? Увидеть, чтобы в очередной раз убедиться, что именно я отправила их на тот свет?

— Если решите посмотреть, то помните, что на видео запечатлены не вы.

Мы с Евой много работали над тем, чтобы я смогла понять механизм раздвоения личности и примириться с той, которая в любой момент может захватить контроль над моим телом. День за днем я взращивала внутри себя уважение и благодарность за спасение, привыкала называть ее защитником, но никак не врагом. И теперь мне хочется показать ей, что на самом деле я тоже сильная и что я могу позаботиться о нас вместо нее. Она никогда не заслуживала осуждения, и мне с самого начала следовало простить ее за все содеянное. Но сейчас, когда у меня появился шанс увидеть ее на экране, я боюсь вернуться к тому чувству, которое испытывала в самом начале нашего пути.

— Вы хотите, чтобы здесь появилась именно она, — догадываюсь я и, не скрывая разочарования, наблюдаю за реакцией полицейских.

— Она может помочь, — обыденно отвечает следователь, даже не собираясь извиняться за попытку использовать меня.

— Для вас это просто игра?

— Вовсе нет.

— Тогда что?

— Это наша работа.

— И какая у вас работа?

— Раскрывать преступления, спасать людей, помогать таким, как вы, освободиться от оков прошлого. Разве вы не хотите, чтобы организаторы получили по заслугам?

— Думаете, меня волнует возмездие? — удивляюсь я.

— Думаю, что вы сами не до конца понимаете, что делать со вторым шансом, который вам даровал случай.

— Случай?

Поверить не могу, что он так сказал!

— Извините, Аделина, но ваша история соткана из таких случаев. С трудом верится, что все это случилось с одним и тем же человеком. И все же вы здесь.

— Она не станет вам помогать.

— Почему?

Потому что я знаю ее как никто другой, хоть мы никогда и не встречались.

— Вы считаете, что человек, безжалостно убивший столько людей, станет сотрудничать с полицией? Это просто смешно.

— Пожалуй, вам все же стоит взглянуть на эти видео.

Следователь ставит ноутбук на край стола, разворачивая его так, чтобы мы все могли видеть происходящее на экране.

— Узнаете этого парня?

Когда первое видео начинает проигрываться, по моему телу словно пробегает электрический ток. Раньше мне казалось, что я могу лишь слышать ее голос, но сейчас я отчетливо ощущаю ее присутствие в своей голове. И это означает только одно: если я не справлюсь с тем, что увижу, она сделает это за меня.

14 глава

Я наблюдала за этим парнем, за тем, как он теребит волосы, нервно расхаживает по кабине и покусывает кончики пальцев. В голове вспыхнула и тут же рассеялась мысль, что он может быть Мафиози. Я сказала себе, что это не имеет никакого значения, ведь в этой игре не существует верных решений. Любое из них приведет к чьей-то смерти.

Позже, когда мы с Евой обсуждали вторую игровую ночь, я призналась, что страх причинить кому-то вред сильнее страха собственной смерти. Это прозвучало крайне странно, учитывая, что произошло в первую ночь. Несмотря на случившийся провал в памяти, я отдавала себе отчет в том, кто зарезал того мужчину. Но не верила, что это повторится снова.

— Вы не помните этот момент? — спрашивает детектив, когда я появляюсь на пороге кабинки парня, за которым так пристально наблюдала.

Прошло всего несколько секунд, как детектив включил видео, а мне уже хочется закрыть глаза.

— Не помню, — отвечаю я шепотом.

Мы отчетливо видим, как из моих рук выпадает нож. Когда он с дребезгом приземляется на пол, я вздрагиваю. Заметив это, младший следователь быстро ставит видео на паузу.

— Все нормально? — шепотом интересуется Антон.

— Не хочу смотреть, — честно признаюсь я.

— Но придется, — бескомпромиссно заявляет следователь и, не глядя на меня, нажимает на кнопку воспроизведения.

Охранники действительно держат несчастного парня, пока я пытаюсь взять себя в руки. Мне казалось, что живущая во мне личность гораздо увереннее и жестче. Но сейчас мы видим, насколько ей тяжело решиться на этот шаг.

— Тебе все равно придется это сделать — так не тяни время, — негромко произносит парень.

— Ты хотя бы осознаешь, что происходит? — спрашивает она, опускаясь на колени, чтобы дрожащими руками поднять нож.

— Осознаю, когда умру.

Она подползает к нему на четвереньках, снова сжимая в правой руке черную рукоять. Мне физически больно видеть, как она наскоро смахивает текущие по щекам слезы.

— Знаешь, почему из носа течет, когда мы плачем?

Меня удивляет заданный ею вопрос, и я непроизвольно переглядываюсь с явно озадаченным Антоном.

— Что?.. Нет…

Во взгляде парня тоже читается полное недоумение. Наверное, в тот момент он решил, что перед ним окончательно съехавший с катушек человек. Что ж, он не так далек от истины.

— Дело в том, что глаза и нос связаны между собой. В носовые ходы открывается слезный канал, по которому в процессе плача поступает слезная жидкость.

Она оказывается настолько близко к нему, что почти наверняка видит собственное отражение в его зрачках.

— Обратите внимание, как она держит нож, — указывает пальцем детектив на острие, приставленное к ребрам.

— Он, как и другие игроки, умер в результате крайне точного удара в печень, — напоминает нам Антон.

Но я их практически не слышу, продолжая завороженно наблюдать за происходящим на экране.

— Слезная жидкость омывает слизистую носа и вытекает наружу. Интересно, правда?

На ее лице появляется пугающая улыбка. Неестественная настолько, что кажется, будто приподнятые уголки губ приколоты канцелярскими кнопками.

— Зачем ты это рассказы…

Она не дает ему договорить — ударяет под правое нижнее ребро, а затем уверенно проворачивает нож. Звук пронизываемой плоти едва слышен, но я все равно сжимаюсь от охватившего меня ужаса. В конце видео она возвращается к себе в кабину, кладет оружие в ящик, после чего быстро проверяет, не осталось ли на одежде следов крови.

Но самыми пугающими кадрами становятся последние секунды записи, когда, тщательно поправив растрепавшиеся волосы, она вдруг исчезает, и вместо нее появляюсь я. Мне бы хотелось забыть то, что происходило дальше, но, к несчастью, я отлично помню, как увидела на игровой панели информацию, что прошедшей ночью Маньяк убил Мафиози. Без остановки покусывая нижнюю губу, я выглянула наружу и практически сразу увидела труп того самого парня. Меня затрясло так сильно, что пришлось забиться в угол, чтобы успокоить дыхание.

— Что со мной? Почему я ничего не помню? — сквозь слезы шепотом спрашивала я у самой себя до тех пор, пока меня не стошнило на собственные ноги.

Именно тогда мне стало не по себе от того, что я не контролирую собственное тело и понятия не имею, как это остановить.

— Что ж, — прерывает мои размышления следователь, — предлагаю обсудить увиденное.

— Возможно, ей нужно время… — предполагает детектив.

— К сожалению, наше время на исходе. Итак, Аделина, это помогает вам заполнить пробелы?

Пытаясь прийти в норму, я вспоминаю все, чему меня учила Ева.

Теперь ты в безопасности. Тебе больше не нужно себя спасать. Почувствовав страх, делай глубокие вдохи и выдохи. Если покажется, что ты исчезаешь, вновь теряя свое тело, срочно найди опору и схватись за нее. Возьми кого-нибудь за руку, напомни себе, что ты существуешь. Обрати внимание на ноги, не забудь, что они прочно стоят на земле. Если что-то пойдет не так, попробуй вспомнить, что ты недавно видела, слышала или пробовала на вкус. Сосредоточься на этих воспоминаниях. Когда никого не окажется рядом и ты не найдешь опору, просто обними себя. Крепко-крепко, чтобы почувствовать границы своего тела. Не забудь приложить руку в область сердца. Это обязательно поможет. И помни, что ты не одинока.

Но паника и страх не отступают. Антон поднимается с места и, обойдя стол, опускается на корточки рядом с моим стулом.

— Ада, вы как? Я могу чем-то помочь? Может, вызвать скорую? Или позвонить вашему врачу?

Продолжая судорожно вдыхать воздух, я поворачиваюсь и в попытке найти так необходимую мне опору хватаю его за руку. От неожиданности он покачивается, но, сохранив баланс, крепко сжимает мою ладонь своей.

— Пожалуй, нам и впрямь стоит сделать перерыв, — говорит детектив, и они вместе со следователем выходят из допросной.

— Так лучше? — встревоженно спрашивает Антон, продолжая держать меня за руки.

— Да, это очень помогает, — все еще дрожащим голосом отвечаю я. — Совместить диссоциативное расстройство идентичности и посттравматическое стрессовое расстройство — не самая лучшая идея моего организма. Но приходится жить с тем, что есть.

На его лице появляется облегченная улыбка.

— Вы шутите, это хороший знак.

— Спасибо. Даже если это ваша очередная попытка задобрить меня, чтобы вытянуть нужную информацию. Все равно спасибо.

— Это не… — Он качает головой. — Впрочем, неважно. Главное, что все обошлось.

— Да, что удивительно после такого.

— Извините, что вам пришлось это смотреть.

— Вам и вашим коллегам нравится наблюдать за чужими страданиями.

— Это не так.

— Тогда зачем все это?

— Если вы вспомните, что случилось на игре, это поможет нам спасти этих людей.

— Не понимаю.

Медленно освободив ладонь из крепкой хватки младшего следователя, я отворачиваюсь.

— Вы наверняка знаете человека, который пригласил вас на игру. Возможно, он присутствовал там.

— Я бы точно запомнила, если бы кого-то узнала.

— Только если в тот момент вы были собой, а не… ею.

— То есть вы издеваетесь надо мной, заставляя смотреть эти записи, только ради призрачного шанса, что у меня получится вспомнить то, что видела другая я?

— В текущем положении мы обязаны хвататься за любую возможность.

— Мне все ясно.

Я даже не пытаюсь скрыть свое разочарование.

— Ада… — начинает Антон, но я отрицательно мотаю головой.

— Зовите коллег, будем досматривать кино.

— Но…

— Я серьезно! — срываюсь я на крик.

Мне не становится легче, но после услышанного общаться по-другому просто не получается. Пусть возвращаются.

— Ладно, схожу за ними.

Когда за Антоном закрывается дверь, я даю волю слезам и почему-то вспоминаю день, когда собралась себя убить.

Это случилось еще до переезда, сразу после того, как меня оправдали. Толком ничего не съев на обед, я вылила остатки грибного супа в раковину и, взяв пульт, включила первый попавшийся канал. От мытья посуды меня отвлекла ведущая, заговорившая об игре на выживание. Подойдя с тарелкой в руках к телевизору, я увидела собственное фото и подпись под ним: «Единственная выжившая в ужасающей трагедии оправдана, но заслужила ли она эту свободу?»

Мне следовало избегать просмотра новостей, таков был наш с Евой уговор. Но меня словно парализовало. Я представляла, как сотни тысяч человек пялятся на мою физиономию и обсуждают каждый сделанный мною шаг на игре. Мысленно я пыталась сосчитать, сколько из них, несмотря на оправдательный приговор, продолжают считать меня убийцей.

Когда на экране появились фотографии участников игры, включая моих друзей, тарелка медленно выскользнула из рук. Звук разбивающейся на осколки посуды довел меня до немой истерики. Опустившись на пол, я прислонилась спиной к шкафу, в котором хранились мамины заготовки.

Когда первым делом моя рука потянулась за телефоном, я вдруг осознала — по-настоящему осознала, — что у меня больше нет друзей. Некому позвонить. Некому написать. Не с кем встретиться.

Все, что у меня осталось, — родители, которым остаток жизни придется провести под гнетом моих поступков. Я не просто бросила тень на их репутацию. Из-за меня им пришлось перекроить собственную жизнь. И как бы они ни храбрились и ни убеждали меня в том, что это не так уж и сложно, я видела, как тяжело им это дается и как порой им больно даже смотреть на меня.

Взяв осколок тарелки в правую руку, я поднесла его к левому запястью и попыталась представить, как это будет. Дрожащее тело окутает холод, а в глазах начнет темнеть. Вместе с вытекающей кровью появится ощущение засасывания в воронку. А потом, когда мое тело найдут и об этом прознает общественность, мою смерть назовут справедливой и даже ироничной.

Я до сих пор не знаю, чем бы все закончилось, если бы не «она», ведь мои воспоминания обрываются на том моменте, когда осколок только начинает вскрывать кожу. Придя в себя и заметив небольшой пластырь на запястье, я искренне улыбнулась и вздохнула с облегчением.

— Спасибо, — прошептала я в пустоту, уверенная, что «она» непременно меня услышит.

15 глава

Несмотря на мои слова о готовности продолжать просмотр видео, в глубине души я надеюсь, что они передумают и уберут эти записи как можно дальше от меня. Но когда в комнату вместе с Антоном и детективом возвращается следователь, я понимаю, что дела мои крайне плохи. Не удивлюсь, если они предъявят мне обвинение и задержат как главную подозреваемую в организации новой игры.

— Нам нужен список всех, с кем вы контактировали после игры, — привычно резким тоном, торопливо заявляет следователь и протягивает мне стопку белоснежных листов.

— Всех? — переспрашиваю я, не совсем уловив данное мне задание.

— Всех, с кем у вас был непосредственный контакт. Мы хотим знать имя каждого, кто общался с вами после того, как вы оказались за пределами подвала.

— И по возможности подчеркните имена тех, кто особенно подробно расспрашивал вас об игре и о том, что вы чувствовали, находясь там, — дополняет Антон, явно стараясь не встречаться со мной взглядами.

— Но это… огромное количество людей! — восклицаю я, не в силах сдержать бьющие через край эмоции.

Уж лучше бы предъявили обвинение — хотя бы понятно, что с этим делать.

— Давай… давайте помогу.

Антон забирает у меня листок бумаги.

— Разделим всех на категории.

— На какие?

— Начнем по порядку. Сразу после игры вы оказались в больнице, так?

— Так.

— Значит, первая категория — медицинский персонал.

— Боже. Мой. Какой. Ужас!

Мне захотелось немедленно пуститься в бега или потерять сознание.

— Вторая, — продолжает младший следователь, — все причастные к расследованию: полицейские, адвокаты, свидетели по делу.

— Разве у вас нет этих имен?

— Есть, — кивает детектив. — Но важно понять, кого вы запомнили лучше всего. Как и было сказано ранее, сделайте акцент на тех, кто проявлял слишком большой интерес к игре. Тому, кого мы ищем, важно знать все в мельчайших деталях, чтобы ощутить эффект от собственных действий.

— Иными словами, — подводит итог следователь, — нам нужен тот, кто наслаждался вашими рассказами о случившемся на игре, хоть и не показывал этого.

— Вы уверены, что мы общались с ним в реальности?

— Поверьте, этот человек никогда бы не отказал себе в удовольствии напитаться вашей болью, — уверяет меня Антон.

Стараясь вспомнить каждое имя, я мысленно прокручиваю в голове все разговоры об игре и не могу представить, какой из них полиция сочла бы подозрительным.

— Не понимаю! — сокрушаюсь я.

— Что именно? — уточняет детектив.

— То, что вы попросили написать.

— Почему?

— Все, с кем я встречалась и говорила после игры, расспрашивали меня о том, что случилось. И я не преувеличиваю, говоря «все». У меня не получится отличить коварный умысел от банального любопытства. Я не такая, как вы. Меня учили оперировать людей, а не копаться у них в душе.

— Тем не менее, — произносит Антон со странной ухмылкой, — чуть раньше вы продемонстрировали прекрасное владение навыками профилирования.

— Вы о чем?

— Я про то, как вы проанализировали наше с коллегами поведение. Плохой, хороший и индифферентный полицейский, помните?

— Это совсем другое, — отмахиваюсь я.

— И все же…

Кто бы мог подумать, что обнадеживающая улыбка младшего следователя способна вселить в меня уверенность в собственные возможности, но это и впрямь начинает работать. Сосредоточившись на уже написанных именах, я обвожу те, чьи обладатели вышли за рамки, спрашивая об игре.

Когда через час готовый список попадает в руки следователю, его недовольное лицо смягчается и он выдавливает из себя полуулыбку.

— Мы ценим вашу помощь, Аделина.

— Рада слышать.

— Надеюсь, пока мы будем проверять имена, вы досмотрите видео и сможете сказать нам что-нибудь новое.

Составление списка помогло отвлечься от увиденного на экране, а теперь он хочет, чтобы мы продолжили смотреть то, что годами преследует меня во сне. Будет обидно, если это окажется пустой тратой времени и бессмысленным издевательством над моей психикой.

— Детектив, справитесь один? — Следователь кладет руку на плечо Антона. — А ты идешь со мной.

— Конечно, мы с Аделиной досмотрим запись, пока вы будете заниматься списком.

Уходя со следователем, Антон оборачивается и бросает на меня извиняющийся взгляд. Я ловлю себя на мысли, что с ним мне гораздо проще и спокойнее, но тут же напоминаю себе, что он наверняка неискренен и лишь пытается добиться своего.

— Вы не доверяете нам. Почему? — неожиданно спрашивает детектив.

— А должна доверять?

— Вы злитесь из-за того, что дело до сих пор не раскрыто?

— Нет.

— Точно?

— Определенно, — уверенно отвечаю я. — Вы не всесильны. И почти невозможно раскрыть дело, в котором нет свидетелей и улик.

— Скажите, Ада, это правда, что вы поддерживаете связь со следователем, который последним вел ваше дело?

Прищурившись, я пытаюсь понять, есть ли в этом вопросе подвох.

— Мы не пытаемся его скомпрометировать, если вы об этом сейчас задумались, — спешит успокоить меня детектив.

— Михаил Романович хороший человек. Все следователи, которые занимались этим делом до него, черствы, они абсолютно не были заинтересованы в моей дальнейшей судьбе.

— Это ведь он нашел адвоката, который в итоге вытащил вас из тюрьмы, не так ли?

— Он…

Запнувшись, я молюсь всем богам, чтобы это был обычный разговор, а не попытка уличить Михаила Романовича в нарушении должностных инструкций.

— Он всего лишь поделился контактами с моими родителями, которые в тот момент находились на грани отчаяния, потому что ни один адвокат не хотел браться за это дело.

Однажды у нас состоялся разговор, который не должен происходить между ведущим следователем и главной подозреваемой. Но все же он случился, и я его никогда не забуду.

— Я часто приходил к вам в больницу, пока вы были без сознания, — признался Михаил Романович в перерыве перед вынесением вердикта.

— Хотели допросить?

— Хотел убедиться, что вам не стало хуже.

— Почему?

— Вы напомнили мне дочь. Она умерла в вашем возрасте. Отправилась с друзьями на праздник, а через два дня ее нашли мертвой.

На глаза навернулись слезы.

— Мне очень жаль… Вы знаете, кто ее убил?

На его лбу от напряжения и нахлынувших воспоминаний выступили вены.

— Она сама. Ее нашли повешенной на дереве в лесополосе недалеко от дома, где проходил праздник.

— Вы знаете, почему она…

— За год до этого умерла ее мать. Я еще сильнее погрузился в работу, а у нее в это время началась тяжелая депрессия. Мне казалось, что она скорбит, но все оказалось гораздо сложнее.

Мне стало так грустно, что я с трудом подбирала нужные слова.

— Как давно это случилось?

— Шесть лет назад.

Я не спросила у него, смог ли он себя простить. Потому что и так знаю ответ. Увидела в его глазах, наполненных ненавистью и злобой. А кого еще можно так сильно презирать, если не самого себя?

— Не выкини чего-нибудь подобного, Ада. Знаю, что это сложно, но твои родители заслуживают того, чтобы ты жила.

— Вы так говорите, будто меня уже оправдали.

Он в ответ лишь загадочно улыбнулся.

— Тогда с чем связаны ваши злость и недоверие? — спрашивает детектив, возвращая меня в реальность.

— Может, с тем, что никто из вас не жалеет моих чувств?

— Это не так.

— Неужели? Когда с меня сняли обвинения, я решила, что свободна. Но это оказалось лишь очередной иллюзией.

— Почему же? Вы по-прежнему свободны.

— И я могу уйти прямо сейчас?

Так и не дождавшись ответа от поджавшего губы детектива, я киваю.

— Так я и думала. А теперь предлагаю продолжить просмотр видео. Вы ведь этого хотите?

Он опускает непривычно опечаленный взгляд.

— Послушайте, мы все искренне вам сочувствуем, но я просто не верю, что вы не хотите покончить с этим делом раз и навсегда.

— А это возможно?

— Мы прикладываем максимум усилий и даже больше, чтобы это случилось.

— То есть, если через несколько лет появится подражатель, который затеет похожую игру, вы не приедете с «мигалками» к моему дому, требуя помочь с расследованием?

Я почти уверена, что завела его в тупик. Но после длительного молчания и задумчивого поглаживания бороды он все же подает голос.

— Конечно, мы не можем обещать, что это не повторится. Но я верю, что мы способны остановить организаторов игры, в которой погибли ваши друзья. И мы можем сделать это прямо здесь и сейчас.

— Надеюсь, это не пустые слова.

Когда он запускает второе видео, я уже не сомневаюсь в том, что справлюсь. Ведь в одном детектив прав: мы способны покончить с этим. Раз и навсегда.

16 глава

Я познакомилась с Марией в первые минуты пребывания в доме, когда еще никто из нас не знал, что произойдет через какие-то жалкие полчаса. Мы столкнулись в коридоре и неловко улыбнулись друг другу. Она поздоровалась первой:

— Привет!

— Привет.

Я бросила взгляд на ее плечо, которое только что задела локтем.

— Извини, что задела.

— Все хорошо… Я Мария. А ты?

— Аделина.

Тут к нам подошел крепко сложенный мужчина. Он притянул мою собеседницу к себе и наградил ее быстрым поцелуем.

— Это мой муж Константин, — сообщила мне новая знакомая.

— Аделина.

— Ты одна? — спросил он, неприкрыто разглядывая меня.

— Нет. Мои друзья вот-вот будут здесь.

— Уверена?

— Конечно.

— Ну, тогда удачной игры, Аделина. Если что, мы будем во-о-он за тем столиком с шампанским.

— Поняла, спасибо, — кивнула я, про себя надеясь, что они оставят меня в покое.

Когда они уже развернулись, чтобы уйти, Мария неожиданно сказала странную фразу, которую я до сих пор не могу выбросить из головы:

— Если мы окажемся в разных командах, пощады не жди.

Я выдавила из себя улыбку и сделала вид, что меня повеселила ее угроза.

— Ага, взаимно.

Когда ко мне присоединились друзья, я рассказала им об этой странной парочке, но они не увидели в ней ничего примечательного, кроме того, что Мария вырядилась в ярко-красное коктейльное платье.

Перед третьей игровой ночью, когда я только-только осознала, что со мной происходит нечто иррациональное, мою щеку пронзил огонь. Кто-то рассматривал меня. И делал это настолько внимательно и тщательно, что тело бросило в жар. С трудом сохраняя самообладание, я исподлобья оглядела всех игроков в моем поле зрения и сразу нашла того, кого искала. Мария даже не пыталась скрыть свои подозрения. Только слепой бы не понял, что она изучает меня.

«Неужели она так хорошо разбирается в людях, что определила мою роль?.. Да нет, не может быть. Она не настолько умна, какой хочет казаться. Скорее всего, просто делает вид, что обо всем догадалась… А вдруг нет?» Меня охватила необъяснимая и совершенно неконтролируемая паника. Когда двери кабины захлопнулись, я с трудом дышала. Помню, как начали подгибаться колени, а потом все снова исчезло.

Ее смерть особенно тяготила меня эти годы. Мерзкий червяк, извивающийся в животе, изо дня в день напоминал, что она погибла из-за моего страха быть пойманной за содеянное. И этот холодный расчет пугает меня до сих пор, потому что он всегда принадлежал именно мне, а не той личности, которая управляла моим телом в моменты убийства.

А теперь на видеозаписи я не только вижу, но и слышу, что происходило в тот самый момент, когда уже не принадлежащие мне ноги оказались на пороге ее кабины. Меня ужасает то, с какой уверенностью двигается скрытая во мне личность. Приблизившись к Марии, она поднимает нож на уровень глаз, словно пытается увидеть в нем свое отражение.

— Так и знала, что это ты! — с ненавистью говорит Мария.

— Да что ты?

Поверить не могу, но «ее» голос звучит совершенно иначе. «Ее» тонкий дрожащий голос из предыдущей записи вызывал сочувствие, а теперешний, низкий, почти хриплый и невероятно грубый, заставляет меня усомниться в том, что это один и тот же человек.

— Ты — настоящий игрок и убийца, — резюмирует Мария и презрительно плюет.

Плевок попадает прямо на «ее» и без того скорченное от злобы лицо.

— Тварь!

Когда «она» с размаху ударяет Марию ножом по лицу, я вскрикиваю. Детектив тут же ставит видео на паузу.

— Вы как?

— Я…

— Принести еще воды?

— Не надо… Я в порядке. Просто не ожидала, что «она» на такое способна…

— Готовы смотреть дальше?

— Думаю, да…

— Хорошо.

Сразу после первого удара «она» наносит три других, но уже в живот. Эти резкие движения почему-то напоминают мне прокалывание воздушных шаров. Хлоп-хлоп-хлоп. Уже изрезанная, Мария продолжает безуспешно вырываться из рук охранников, истошно крича на весь подвал.

— Да заткнись ты уже, сука!

Еще несколько ударов. Постепенно глухие звуки становятся все более смачными и хлюпающими из-за образовавшегося на животе кровавого месива. Поморщившись от вида истерзанной человеческой плоти, я едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать от этой чудовищной картины.

— Прости, дорогая, — раздается голос подошедшей к кабине Софии, — но пора заканчивать. К сожалению, ночь не бесконечна.

— В следующий раз тебе стоит получше поработать над правилами своей дурацкой игры.

— А «она» дерзкая! — комментирует детектив происходящее на экране. — В этом вы с ней похожи.

Я и убийца внутри меня похожи? Даже не знаю, что на это ответить, поэтому просто продолжаю молча наблюдать, как «она» завершает начатое финальным ударом в область печени.

— Почему вы плачете? — спрашивает меня детектив, когда «она» возвращается в кабину и заходится в приступе неконтролируемой истерики.

Я пожимаю плечами, растерянная от резкой смены «ее» настроения.

— Это не я. Это все еще «она».

— Уверены?

— Да. Я хорошо помню момент, когда пришла в себя.

— Странно…

— Да уж. Неожиданно.

— Вы точно не были знакомы с этой женщиной?

— С Марией?

— Да.

— Нет, мы пересеклись в коридоре за полчаса до начала игры. Тогда же и познакомились.

— И она вас ничем не разозлила?

— Нет, когда бы она успела?

— Может, уже в процессе игры. Например, вы заподозрили, что она Мафиози и убила вашу подругу.

— Ничего подобного, — возражаю я, не желая признаваться в страхе быть разоблаченной, который охватил меня прямо перед этим кровожадным убийством.

— Значит, версию, что «ей» передаются ваши эмоции, отметаем.

— Передаются?..

— Вы же видели злость, с которой «она» убила эту несчастную женщину?

— По-вашему, я злилась на Марию?

— Возможно, несильно, но «она» приумножила в несколько раз то, что было. И это вылилось в… это.

— Думаю, мне стоит обсудить это с врачом.

Я опускаю взгляд, надеясь, что он не станет дальше развивать эту тему.

— Конечно, — кивает он и проверяет телефон. — Сейчас вернется Антон. До его прихода успеем посмотреть еще одно видео.

Я ничего не отвечаю — слишком глубоко погрузилась в ворох пугающих мыслей.

— Или, если хотите, можете подождать и посмотреть с ним. Возможно, вам так будет комфортнее.

— Мне все равно, с кем смотреть этот кошмар, детектив.

— Они обескураживают, не так ли?

— Что именно?

— Видеозаписи. Вы не ожидали, что они могут всплыть спустя три года?

— Думаете, я знала об их существовании?

— При обыске подвала были найдены камеры. Можно было догадаться.

— Уж простите, но мне там как-то не до них было.

Пристально разглядывая меня, он скрещивает на груди руки.

— Интересно…

— Снова хотите предъявить мне обвинение? — спрашиваю я напрямую.

— С чего вы взяли?

— С того, что мне известно, как общаются с подозреваемыми.

— Да, точно. Я и забыл, что у вас богатый личный опыт.

Усмехнувшись, я едва сдерживаюсь, чтобы не показать ему средний палец.

— Эти записи могли полностью изменить ход предыдущего расследования, — продолжает он рассуждать вслух.

— Да ну?

— Конечно. Вся линия защиты строилась на том, что вы не отдавали отчета своим действиям. Вы предстали в роли жертвы, и суд встал на вашу сторону. Но поверьте, если бы присяжные увидели эти шокирующие кадры, они бы не были столь благосклонны к вам.

— Скорее, наоборот, — внезапно раздается голос Антона.

— И давно ты там стоишь? — интересуется обернувшийся детектив.

— Достаточно.

— И ты считаешь, что…

— Я считаю, что, будь эти видео у полиции с самого начала, Аделине бы не пришлось проходить через такое количество судебных разбирательств.

— Правда? — со слезами на глазах спрашиваю я, удивляясь тому, как сильно меня обрадовало его возвращение в допросную.

— Конечно. По этим видео было бы гораздо проще сделать судебно-психиатрическую экспертизу. Это определенно помогло бы. Но уже ничего не поделать, к сожалению.

— Может, ты и прав, а может быть, и нет. Потом разберемся… Ну ладно.

Тихо хлопнув в ладоши, детектив со скрипом поднимается со стула.

— Что там со списком?

— Пока ничего. Но у нас впереди еще несколько имен.

— Хорошо. Пойду проверю, как идут дела. Побудешь тут?

— Разумеется.

— Я и не сомневался.

Похлопав Антона по плечу, он наконец-то уходит. Не зная, как себя вести после увиденного на экране ноутбука, я прячу лицо в руках.

— Это было ужасно, — признаюсь я.

— Даже не могу представить, каково увидеть все это спустя три года, — сочувствующе говорит младший следователь.

— Лучше не смотри его.

— Я уже посмотрел, пока был у себя в кабинете.

— Господи… Зачем?

— Мне же нужно знать, что там произошло. Вы… ты в порядке?

Переглянувшись, мы киваем друг другу, как бы одобряя взаимный переход на «ты».

— Честно? Думаю, что после финального видео меня отправят обратно в лечебницу.

— Неправда. Все будет хорошо.

Я решаю сменить тему, потому что меня смущают его попытки меня успокоить.

— Значит, список ничего не дал?

— Пока нет, но мы не собираемся сдаваться. А ты?

— Что я?

— Не собираешься сдаваться?

— Не дождетесь, — награждаю я его вымученной улыбкой.

— Вот и отлично.

Да уж. Вот и отлично.

17 глава

Отвлечься от увиденного на экране ноутбука мне помогают воспоминания о нашей с Бэль поездке на море.

До того как мы сели в машину и тронулись с места, я не верила, что после всего пережитого мне по-прежнему доступна такая банальная вещь, как путешествие. Это казалось далекой мечтой, которой не суждено сбыться, ведь бывшие подозреваемые в массовом убийстве не могут вот так просто разъезжать по стране в поисках самого лучшего песчаного пляжа.

Все предыдущие поездки словно стерлись из памяти, оставшись призрачными отголосками уже давно минувшей жизни. Сидя на переднем сиденье, я в основном пялилась в окно и пыталась понять, что чувствую: предвкушение и жажду приключений или страх и тоску.

Бэль с самого нашего знакомства не давила и предпочитала концентрироваться на настоящем. Этому она учила и меня. Но тогда, по дороге на море, подруга впервые заговорила о моем прошлом.

Машина остановилась у невзрачного придорожного кафе.

— Перекусим? — предложила Бэль, явно уставшая после целого дня, проведенного за рулем.

Я с подозрением взглянула на небольшое здание.

— Если это безопасно для желудка.

— Сейчас и проверим. Пойдем.

Как только мы оказались на улице, нас обдало леденящим до костей сильным ветром. Ахнув, Бэль открыла багажник и достала наши теплые вещи. Натянув толстовку, я устроилась за небольшим круглым столиком под высоченным деревом со скрипящими и сгибающимися от ветра ветвями. Не самое лучшее решение, но разумнее всего сидеть подальше от других людей.

Подруга возвращается с двумя хот-догами, чашкой чая для меня и чашкой кофе для себя. Сделав небольшой глоток, я одобрительно киваю:

— Вполне сносно.

— Лучше того, которым я тебя угощала дома?

— Шутишь?

Когда я впервые оказалась в гостях у Бэль, первым делом она повела меня туда, где хранится ее главная гордость — коллекция самых разных чаев.

— Черный, зеленый, белый, желтый, улун, пуэр, — с самодовольной улыбкой перечисляла она, указывая на ту или иную упаковку.

— Пу… что? — совсем растерялась я, поняв, как много мне еще нужно узнать.

— Пуэр. Один из самых дорогих сортов чая в мире. У меня его совсем немного. Пуэр — для особых дней и особенных людей. Его нужно пить маленькими порциями, чтобы оценить послевкусие, которое, поверь, просто незабываемо!

Она рассказывала о чае с таким вдохновением, что я невольно прониклась его волшебством.

— А это, значит, улун, — потянулась я к ярко-желтой коробочке.

— Да. Улун — это что-то среднее между черным и зеленым чаями. Он содержит очень много полезных для организма соединений. Если быть точной, то сейчас у тебя в руках улун сорта «Тегуаньинь». Он янтарного цвета, с медово-орхидейным ароматом.

— Звучит вкусно! И ты так этим увлечена! — восхищенно прокомментировала я, возвращая улун на место.

— Это моя страсть, — призналась Бэль. — А теперь я угощу тебя вкусным чаем. Согласна?

— Конечно!

— Тогда отвернись, чтобы не видеть, какой я возьму. Надеюсь, тебе понравится.

Послушавшись, я искренне улыбнулась и подумала, как хорошо, что мне удалось дожить до этого момента.

Когда на столе оказались две белоснежные фарфоровые чашки с золотым ободком, я наклонилась, чтобы вдохнуть аромат и попытаться угадать название чая.

— Так, ну… он темно-коричневый.

— Не знала, что ты такой большой эксперт по чаю, — съехидничала Бэль. — Давай пробуй. Только маленькими глотками, чтобы распробовать сладость.

Сделав как она велела, я поняла, что ничего в этом не смыслю и никогда в жизни не отгадаю, что это за чай.

— Пахнет черносливом и, кажется, древесиной.

— Ты и впрямь немного шаришь, — похвалила меня подруга и потянулась к своей чашке.

— Ну и?

— Что?

— Скажешь, как он называется?

В ответ она отрицательно покачала головой и наградила меня загадочной улыбкой. После чаепития, когда мы уже направлялись в гостиную, она переспросила, точно ли мне понравилось.

— Конечно. А могло быть иначе?

— Рада, что у тебя хороший вкус.

— Почему? — удивилась я.

— Не каждый способен оценить «Шу пуэр Лао Бан Чжан».

Сначала я толком не разобрала произнесенных ею слов, но потом с опозданием до меня все-таки дошло.

— Пуэр? Ты же сказала, что он только для особенных дней и…

— …и особенных людей, — закончила она за мной предложение. — А теперь идем смотреть фильм.

Позже я часто возвращалась мыслями к тому вечеру, потому что он до краев наполнил меня теплотой и заботой.

Доедая вполне сносный хот-дог и запивая его довольно посредственным чаем, я не могла перестать улыбаться.

— До сих пор не могу поверить, что ты напоила меня дорогущим пуэром.

— Да ладно тебе! Что такого?

— Мы же тогда едва были знакомы.

— Мне хотелось тебя порадовать.

— Тебе удалось.

Я снова широко улыбнулась, преисполненная благодарности.

— Слушай, Ада, — внезапно начала Бэль, — могу я спросить тебя об игре? Обещаю: это в первый и последний раз.

— Спроси.

Мое настроение резко переменилось, но я изо всех сил постаралась не показать ей это, чтобы она не почувствовала себя виноватой.

— Каково было находиться там и не знать, выживешь ли?

Такие вопросы определенно действуют подобно внезапной грозе и обрушившемуся на голову ледяному граду.

— Прости, Ада! — поторопилась извиниться подруга. — Можешь не отвечать. Не знаю, что на меня нашло. Проклятое любопытство! Обычно у меня получается держать его под контролем, но сегодня что-то явно пошло не так.

— Ничего страшного. Все спрашивают меня об игре. В этом нет ничего удивительного.

— Как же стыдно! Я тысячу раз говорила себе, что мне нельзя быть как все остальные!

— Не нужно этого стыдиться. Любопытство у нас в крови. Иначе я бы не отправилась на игру.

— Ты пошла туда из любопытства?

— Ну да. Меня заинтриговало приглашение. Хотелось узнать, как и где это будет происходить, какие люди туда придут.

На мгновение я задумалась, пытаясь откопать глубоко внутри себя нужные чувства.

— Если честно, то я буквально сгорала от любопытства… Что до твоего вопроса, то я с самого начала ждала смерти. Каждую игровую ночь смотрела на двери кабины и ждала, когда же они откроются. Но никто не приходил убить меня. Вместо меня умирали другие игроки, включая моих друзей. Один за другим они уходили из жизни, оставляя меня наедине с осознанием собственного сумасшествия и тотального одиночества. Не успевала я опомниться, как умирал кто-то еще. Снова и снова. Настоящий замкнутый круг. И я лишь напрасно ждала, что этот круг оборвется. Боялась ли я умереть? Да. Но оставаться в живых было гораздо хуже. А жить с последствиями произошедшего на игре практически невозможно. Хотя, как видишь, я стараюсь.

Договорив, я заметила на глазах Бэль слезы.

— Я так рада, что ты согласилась на эту поездку! Очень-очень рада!

— Я тоже. Спасибо, что позвала.

— Ну, наверное, нам пора выдвигаться…

— Уже? А как же разговор об игре?

Меня искренне удивило, что она решила остановиться и не продолжать допрос.

— Мы ведь едем отдыхать — нельзя задавать грустный тон нашей поездке. Зря я вообще затеяла этот разговор. Но зато теперь я точно знаю, что делаю все правильно, не говоря с тобой об этом.

— Бэль, я правда не против. Если захочешь что-нибудь узнать, просто спроси.

— Хорошо. Но это вряд ли.

— Ладно.

Когда наша машина вновь выехала на трассу, я заметила на лице подруги обеспокоенность. Ей определенно было интересно, через что мне пришлось пройти, но, узнав лишь крохотную часть правды, она, кажется, пришла в настоящий ужас.

18 глава

Следующее убийство произошло сразу после казни Анжелики.

Когда мы только оказались в подвале, я помнила собственное имя и продолжала ощущать себя человеком, но к четвертой игровой ночи все изменилось. Из головы не выходили образы убитых подруг, а я сама превратилась в бледную тень живого существа, у которого ничего, кроме желания умереть, не осталось.

На следующей записи хорошо видно, как я неподвижно лежу на полу и смотрю в одну точку — ящик с окровавленным ножом внутри. В тот момент мое сознание пыталось принять то, что уже не исправить: смерть подруг, потерю контроля над телом и разумом, трупы, остающиеся после каждой игровой ночи.

— Помнишь этого парня? — спрашивает Антон.

— Лучше других, — признаюсь я, разглядывая темноволосого парня, появившегося на экране ноутбука.

— Почему?

— Потому что я видела, что с ним сделала эта проклятая игра.

— В каком смысле?

— После казни Анжелики он впал в настоящий ступор.

Увидев его реакцию на смерть моей подруги, мне захотелось закричать: «Это не тебе здесь плохо! Это мне, мне здесь плохо!» Как он может быть таким разбитым, если даже не знаком с той, кого только что поджарили на электрическом стуле? Это казалось в корне неправильным и даже чем-то преступным. Но позже моя злость утихла, а затем и вовсе сошла на нет. И тогда я узнала в нем себя.

— Насколько я знаю, ты встречалась с его родителями?

— Так и есть. Они единственные, кто согласился встретиться со мной и поговорить.

— Поговорить о чем?

— О том, что пережил их сын перед смертью. Им было важно это знать.

— Но ведь они знают, что формально его убила именно ты.

— Они так не считают.

— Хорошо, что есть такие понимающие люди, — одобрительно кивает Антон.

Он тянется к кнопке воспроизведения, но я его останавливаю.

— Скажи честно, что ты обо всем этом думаешь?

— О чем именно?

— Об этих видео. От них есть хоть какой-то толк?

— Ада, мы лишь надеемся, что ты вспомнишь что-нибудь важное.

— Ладно, пусть будет по-вашему. Включай.

— Я знаю, что «она» — не ты, — напоминает он, и я слегка улыбаюсь.

«Она» не я, но «ее» состояние очень похоже на мое собственное в тот момент.

— «Она» выглядит подавленной, — подмечает Антон.

Я оставляю его комментарий без ответа.

Гарик — так звали этого парня — сидит на полу и качается словно маятник. Его губы то сжимаются, то искривляются в истеричной улыбке, а руки обхватывают прижатые к груди колени. Заметив вошедшего в кабину человека, он, будто в бреду, жалобно зовет маму. Охранники тут же поднимают его и обез-движивают. Он смотрит на происходящее сверкающими от слез ореховыми глазами. Его мальчишеский невинный взгляд заставляет меня проникнуться к нему всем сердцем. «Она» просит охранников отпустить его.

— Сделайте, как она сказала, — раздается голос Софии.

Освободившись от хватки двух мужчин, Гарик быстро оседает на пол, и «она» устраивается рядом с ним, обняв его правой рукой. Вместо того чтобы остановить его возобновившиеся покачивания, «она» начинает качаться вместе с ним — вправо-влево, вправо-влево. Гарик склоняет голову на «ее» плечо, и «она» взъерошивает его лаково-черные волосы.

— Мама никогда не простит меня, — говорит он почти шепотом.

«Она» не прекращает успокаивающе поглаживать его по голове.

— Почему?

Его голос начинает дрожать.

— Она такая набожная… Как ей жить, зная, что ее сын — убийца?

Неожиданно Гарик разворачивается всем телом и впивается пальцами в «ее» плечи.

— Если выберешься отсюда, пообещай, что она ничего не узнает!

Он давит с такой силой, что на его руках проступают вены.

— Если убийца забирает грехи убиенного, то тебе будет все прощено, — обещает «она» ему.

Не понимаю, какая разница, куда мы попадем после смерти, если уже при жизни нам довелось побывать в аду.

«Она» наклоняется, и их лбы соприкасаются.

«Она» убивает его тихо и без лишних движений, и его смерть кажется мне самой мирной из всех.

По возвращении в кабину по «ее» щекам струятся слезы. «Она» опускается на колени и кладет перед собой нож. Рядом появляется уже знакомый силуэт.

— Что тебя так расстроило, дорогая? — заискивающе интересуется София.

Наскоро обтерев лицо и схватив нож, «она» поднимается и вплотную подходит к ведущей. Рядом тут же материализовывается охранник с пистолетом наготове.

— Меня расстраивает только одно.

— И что же это?

— Что рядом с тобой стоит эта шавка. А то бы зарезала тебя прямо тут.

— Ух ты! Какой настрой! Мне нравится! — одобрительно восклицает София.

— Обещаю, твоя очередь подойдет уже очень скоро.

Демонстративно отвернувшись, «она» наклоняется и убирает нож в ящик. На этом запись заканчивается.

— «Она» сдержала свое обещание, убив ее в конце игры, — говорит Антон.

— Да уж.

Я опускаю взгляд, не желая говорить о Софии.

— А что насчет обещания, которое «она» дала Гарику? Его родители ведь в курсе, что он играл за Мафиози. Как они это перенесли?

— Да, благодаря полиции они в курсе. Но им известно, что он жертва и ни в чем не виноват. Так же, как и я.

— Жаль, что родственники других погибших ополчились против тебя.

— Их право, — пожимаю я плечами, не желая рассказывать, как сильно они меня ранили своим отношением.

Хуже всего прошла встреча с мамой Анны, с которой я всегда состояла в хороших отношениях. Мы с ее дочерью дружили с самого детства, ходили в одну школу, приглашали друг друга на ночевки, вместе гуляли по улицам города жаркими летними днями во время каникул и даже поступили в один университет.

Дороги, которые ведут к домам любимых людей, — это родные тропинки, каждый метр которых несет в себе бесценные воспоминания. Долгий этот путь или короткий, прямой или извилистый — он все равно особенный, не похожий на все остальные. По дороге к дому Анны мне встретился куст черноплодной рябины, с которого в детстве мы обрывали листья — денежную валюту в воображаемом магазине, — а еще наши любимые качели и небольшая горка, с которой я упала, решив скатиться по ней на роликах. Проходя мимо таких важных моему сердцу мест, я внезапно поняла, что дорога, ведущая к дому человека, который уже мертв, стала невыносимой пыткой.

Звоня в дверь, я и не надеялась, что мне откроют. Сама не знаю, почему в тот день я оказалась именно там. Может быть, мне хотелось знать, что хотя бы здесь меня не ненавидят и не винят в смерти своего ребенка.

Приоткрыв дверь, мама Анны выглянула наружу.

— Чего тебе? — рявкнула она, поправляя растрепанные волосы.

Впервые увидев ее такой неухоженной и пьяной, я оторопела. Своим вопросом она завела меня в тупик. Ноги сами пришли на порог ее дома в поисках надежды, что в городе есть люди, которые меня не презирают.

— Ну и что ты молчишь?

— Я так сильно по ней скучаю…

Начав говорить, я вдруг замолкла от подступившего к горлу кома. Поднимая опущенную голову, я надеялась увидеть знакомый ободряющий взгляд, но вместо этого столкнулась с бешеными, налитыми кровью глазами.

— Я рада, что тебе хватило совести не произносить ее имя.

Плюнув мне в лицо, она с грохотом хлопнула дверью. Словно обезумев, я начала колотить по ней кулаками и кричать. Меня испугал собственный голос, полный глубочайшей ненависти к самой себе.

— Я знаю, что виновата! Знаю! Мне очень жаль! Простите меня! Простите!

Устав, я сползла на мокрый после дождя порог, совершенно не обращая внимания на дрожащее от холода тело.

Сидя у дома мертвой подруги, я не могла избавиться от чувства, что вот-вот откроется дверь и оттуда выйдет Анна. Обнимет меня и как ни в чем не бывало пригласит войти. Приготовит какао, расскажет, что нового у нее на работе и как она повздорила накануне с родителями. Я улыбнусь ей и, как обычно, заверю, что все будет хорошо. Мы включим какой-нибудь забавный фильм и будем смеяться все два часа, пока он будет идти. Она оставит меня у себя с ночевкой, а утром я тихо уйду домой.

Мне до сих пор нестерпимо больно от того, что это уже никогда не повторится.

19 глава

В допросную словно ураган врывается следователь. От неожиданности я вздрагиваю и в поисках поддержки ищу взгляд Антона, но он выжидающе смотрит на вошедшего начальника.

— Здесь ваш психиатр, — объявляет следователь.

От услышанного моя нижняя челюсть медленно, но верно стремится вниз.

— Что? Ева здесь?

— Она требует вас отпустить. Вы можете ее успокоить?

— Я… Да, конечно. Она за дверью?

— Да. Сейчас приглашу ее войти. Только не вздумайте посвящать ее в детали расследования.

— За дуру меня держите?.. Пусть скорее заходит.

Когда в дверном появляется знакомая ярко-рыжая голова, я едва не вскрикиваю от радости. Не сумев сдержаться, срываюсь с места и бегу в ее уже раскрытые объятия.

— Не могу поверить, что ты проехала двести шестьдесят километров ради меня!

Она поправляет отросшую челку.

— Вообще-то, двести семьдесят три. Мне пришлось объехать пробку.

Я так сильно ей благодарна, что готова расплакаться.

— Спасибо! Не понимаю, как продержалась эти три часа без тебя!

— Следователь заверил, что они ни к чему тебя не принуждают и ты здесь исключительно по своей воле. Это так?

Не успеваю я кивнуть, как Ева проходит к столу, и ее взгляд тут же падает на ноутбук, где открыта папка с видеозаписями игры.

— Это что еще такое?

— Организаторы игры прислали полиции видео, на которых я… то есть «она» совершает убийства.

Я хорошо ее знаю и вижу, что она с трудом сдерживается, чтобы не разнести этот полицейский участок в щепки.

— Ты их смотрела?

— Да, но не все.

— Ладно, давай сядем.

Мы устраиваемся за столом и некоторое время молчим.

— Как там мама и папа? — тихо интересуюсь я, решив начать разговор издалека.

— Они в ужасе, но я постаралась их успокоить.

— Спасибо.

— Не за что, Ада.

Грустно улыбнувшись, она тяжело вздыхает.

— Мне плохо из-за того, что тебе приходится снова это переживать.

— Может, оно и к лучшему.

— Почему ты так думаешь?

— У нас есть шанс покончить с этим.

— Если бы все было так просто…

Она накрывает мою руку своей ладонью.

— Пожалуйста, объясни, что здесь происходит.

— Кто-то прислал на почту одному из сотрудников полиции ссылку на трансляцию новой игры.

— Ты видела эту трансляцию?

— Да. Подвал, кабины, электрический стул, ведущий, охранники. Все то же самое, что было тогда.

— Чего они хотят от тебя?

— Помощи. Они уверены, что я знакома с кем-то, кто может вывести их на организаторов. Говорят, что я оказалась на игре не просто так. Кто-то хотел мне навредить. А когда я выжила, решил сблизиться, чтобы насладиться моими страданиями.

— И на чем основаны эти безумные предположения?

— Один из них владеет методом профилирования. И, честно сказать, это похоже на правду.

— И чем подкреплено это суждение?

— Например, темой моей дипломной работы.

— А что там?

— «Тактика хирургического лечения резаных ран».

Нескрываемый скептицизм на лице Евы постепенно сменяется пониманием. Когда-то она и сама помогала с расследованием жестокого убийства одного из ее пациентов. Поэтому я ни на минуту не сомневалась, что она сразу же увидит связь.

— Оказалось, что я рассказывала о своем дипломе нескольким игрокам из онлайн-«Мафии», когда состояла с ними в общем чате. Потом мне удалось вспомнить имя парня, который пытался со мной сблизиться. Полиция взломала его страницу, но она неактивна с прошлой игры.

— Значит, они думают, что он занимался подбором жертв?

— Да.

— Понятно. А зачем смотреть эти видео?

Она тянется к ноутбуку и наводит курсор на одну из записей.

— Тебе нельзя их включать, — напоминаю я ей. — Это что-то вроде улик.

— А не надо было оставлять здесь ноутбук.

— Ева!.. Мы посмотрим эти записи вместе. Потом, когда все закончится. Ладно?

Ее указательный палец застывает прямо над кнопкой воспроизведения. Она явно колеблется, но все же уступает мне.

— Твоя взяла.

— Спасибо.

— Хочешь поговорить о том, что ты чувствуешь при просмотре этих видео?

— Не сейчас. У полиции не так много времени, чтобы спасти этих людей.

— Я горжусь твоим стремлением помочь следствию, но это может быть опасно для тебя самой. Если хочешь знать мое мнение, то я хочу, чтобы мы ушли отсюда прямо сейчас. Но решать только тебе.

После всего, через что мы вместе прошли, ее воинственный настрой меня совсем не удивляет. И я бы рада им заразиться, но желание закончить начатое гораздо сильнее. И дело не только в стремлении спасти чью-то жизнь, а в наивной надежде простить саму себя.

Так и не дождавшись моего ответа, Ева встает из-за стола.

— Ада, оставайся до тех пор, пока не будешь уверена, что сделала все возможное. Я буду ждать тебя в коридоре.

— Ты… ты не уедешь домой?.. Но как же твоя работа?..

В уголках глаз у меня собираются слезы. У Евы полно пациентов, которые нуждаются в ней не меньше, чем я. Но эгоистичная часть моей натуры прыгает от счастья из-за того, что она сейчас здесь. Со мной.

— Я обо всем позаботилась. Не переживай.

— Передай маме и папе привет, — прошу я, подойдя к ней, чтобы обнять.

— Обязательно.

— И… Ева…

— Да?

— Я остаюсь не только из-за этих людей, — признаюсь я, — но и ради себя.

Она бережно вытирает дорожку слез с моей щеки.

— Знаю. Поговорим об этом, когда все закончится… Если что, я рядом, ты в любой момент можешь меня позвать.

— Хорошо. Спасибо.

— И не позволяй им плохо с тобой обращаться. Ты сильнее, чем они могут себе представить.

— Они нормальные…

— Уж надеюсь.

Подмигнув мне, она распахивает дверь и на весь коридор кричит:

— Господин следователь!

— Обязательно кричать так громко? — недовольно интересуется он, подойдя к допросной.

— Не понимаю, о чем вы.

Пожав плечами, она выходит в коридор, но я точно знаю, что ее присутствие будет поддерживать меня до самого конца этого безумного дня.

— Не знал, что у вас такие близкие отношения, — внезапно говорит следователь. — Вы с ней сразу поладили?

— На самом деле нет. Сначала наше общение вообще не задалось.

— Почему?

— Когда мы только встретились, она…

Умолкнув, я вдруг задумываюсь, для чего ему эта информация.

— А что?

— Ничего. Просто любопытно.

У него и без того лукавые глаза, а сейчас от них и подавно разит враньем.

— Нет-нет, скажите прямо. Зачем вы спрашиваете о Еве?

— Она есть в списке, который мы проверяем, но вы почему-то не выделили ее имя.

— Хотите записать в подозреваемые моего психиатра?

— Я этого не говорил.

— А что вы только что сказали?

Мое возмущение растет с каждой секундой. И конечно, это не остается незамеченным.

— Успокойтесь, Аделина. Не нужно так нервничать. Это всего лишь стандартная процедура проверки каждого так или иначе причастного к текущему делу человека. Ваш психиатр с вами почти с самого начала, ей известны все детали игры и того, что вы испытывали во время нее и после. Вы уже не раз доказали, что умеете мыслить здраво. Думаю, если вы построите в своей светлой голове небольшую логическую цепочку, то поймете ход моих мыслей.

— Боюсь, что ход ваших мыслей поймет лишь тот, у кого вместо сердца такой же бесчувственный механизм, как у вас.

Мы с ним впервые остались наедине, но я, несмотря на небольшой страх, не собираюсь пасовать перед ним и бояться возможных последствий. Однако он, на удивление, совсем не злится.

— Вам нужно досмотреть видео, — говорит он спокойным тоном, совсем не похожим на тот, который звучал в начале допроса. — Приглашу Антона.

— Пригласите, раз не хотите со мной общаться.

— Что? — удивляется он, и в этот момент я замечаю, насколько густые у него брови — такие же каштановые, как и коротко подстриженные волосы.

— Вы постоянно куда-то уходите.

— Конечно, ведь я веду следствие, если вы забыли. Мне нужно контролировать многие процессы, и…

Он настолько сбит с толку, что я едва сдерживаю улыбку.

— Я не должен ничего объяснять.

— Я и не прошу. Просто странно, что вы перекладываете общение со мной на других. Как будто что-то не так со мной или с этим делом в целом.

— Послушайте, Аделина, — нервно отвечает он, — мне некогда обсуждать ваши немыслимые подозрения. Сейчас придет Антон. Будьте добры досмотреть все видео и выудить из своей памяти хоть что-нибудь полезное.

— Обязательно, — киваю я, ухмыляясь, потому что понимаю, что права: с ним что-то не так.

20 глава

В ту нашу поездку мы с Бэль остановились в небольшом курортном городке, похожем на все те, которые я посещала в детстве вместе с родителями. Выйдя на улицу, я услышала доносящиеся из аквапарка громкие визги, смех и всплески воды, возникавшие из-за очередного плюхнувшегося в нее человека. Проходящие мимо меня отдыхающие с надувными кругами в руках и облаченные в разноцветные купальники и плавки так и светились на палящем южном солнце, но, заметив мою бледную суровую мину, мгновенно менялись в лице. Даже оказавшись в восьмистах километрах от дома, я все равно осталась белой вороной.

Нас с подругой встретил необычайно харизматичный мужчина с усами как у Эркюля Пуаро.

— Уже бывали у нас?

— Несколько лет назад, — быстро ответила Бэль.

— Несколько лет? На море нужно выбираться почаще!

Он закашлялся после очередной затяжки и тут же поймал мой внимательный взгляд.

— Что, хотите прочитать лекцию о том, что однажды это убьет мой организм? Вот что я вам скажу: меня сто процентов убьет какая-нибудь другая зараза. Смерть просто не может быть такой предсказуемой. Уж кто-кто, а она умеет удивлять.

— Вы с ней хорошо знакомы?

— Со смертью-то? Конечно. Я знаю, какой она может быть. Беспощадной, жестокой, странной, но точно никак не предсказуемой, — улыбнулся он с сигаретой во рту.

— Мы можем пройти в наш номер? — перебила его Бэль.

— Ну разумеется! Пройдите за мной.

Мужчина толкнул незапертую дверь и направился во двор. Мы последовали за ним.

— Я поселил вас на третьем этаже, оттуда открывается отличный вид на море, как вы и хотели.

— Отлично, — довольно кивнула подруга.

— Ровно в девять утра я собираю всех постояльцев на завтрак. Буду рад, если присоединитесь.

— Вы сами готовите? — поинтересовалась я, стараясь поддержать беседу, потому что не каждый день мне удается пообщаться с человеком, который не знаком с моей историей.

Он рассмеялся так сильно, что схватился за живот.

— Нет, что вы! Я просто люблю поесть.

— И чем угощаете?

— Узнаете, когда придете.

— Ладно, мы обязательно составим вам компанию.

Мужчина проводил нас в небольшой, но уютный номер. Бежевые обои и светлый потолок, две широкие односпальные кровати, по бокам которых стоят тумбы с лампами, внушительный комод для одежды, совсем крошечный телевизор и не уступающий ему в размерах холодильник.

— Располагайтесь.

— Спасибо, — поблагодарили мы с Бэль одновременно.

— Сейчас позову кого-нибудь помочь вам с вещами.

— Предлагаю отдохнуть!

Только когда подруга произнесла эти слова, я поняла, насколько она вымотана после дороги.

— Конечно.

— Но только несколько часов. Потом на пляж.

— Это еще зачем? — не поняла я.

— Пойдем купаться.

— А обязательно купаться?

Мне почему-то непросто признаться, что в воде я как идущий ко дну камень.

— Ну разумеется! Что за вопрос?

— Обычный вопрос, — пожала я плечами, предпочтя не развивать эту тему.

Когда она потащит меня на глубину, сама все поймет.

В комнату, держа наши сумки, зашел долговязый загорелый парень.

— Джамиль просил передать вам, чтобы вы не забыли про завтрак.

— Забудешь тут…

Тяжело вздохнув, Бэль выпроводила его в коридор и закрыла дверь, напоследок крикнув:

— Спасибо за помощь!

Приняв быстрый душ и устроившись каждая на своей кровати, мы очень быстро погрузились в сон. А проснувшись, я заметила сидящую рядом со мной подругу.

— Ты чего за мной наблюдаешь, как маньячка какая-то?

— Знаешь, сколько уже ты спишь?

— Полагаю, — сонно пробормотала я, — что чуть дольше тебя.

— А вот и нет! Ты проспала целую вечность. Вставай, Ада! Уже скоро стемнеет, а мы еще не искупались!

Когда она поднялась с места, я заметила, что на ней уже купальник.

— Может, отложим до завтра?

— Даже слышать не хочу! Собирайся!

Повиновавшись, я достала из сумки черный закрытый купальник. Даже не могу передать, насколько странно было снова облачиться в него спустя столько лет. Словно он моя старая, уже сброшенная кожа. И почему-то казалось, что, как бы я ни старалась снова в нее влезть, эта часть меня давно отмерла.

— Готова? — спросила уставшая ждать Бэль.

Я в этот момент как раз пыталась намотать на себя парео, но получалась какая-то ерунда. Ткань не держалась на костлявых бедрах, а узел на шее буквально душил меня. Раздраженная неудачными попытками закрепить его на теле, я с остервенением бросила его на пол.

— Да забей ты на него! — предложила подруга, не скрывая улыбки.

— Это не смешно.

Она сразу же вскинула руки.

— Простите. Не хотела вас обидеть, мисс Ненавистница парео.

Спустя пятнадцать минут мы наконец пришли на набережную. Увидев море, я не смогла понять, как обходилась без него раньше.

В воду мы заходили медленными осторожными шагами. Кое-где попадались камни с острыми краями, наступив на которые я непроизвольно закрывала глаза и издавала громкое «ай!» или «ой!».

Как и ожидалось, с каждым метром мы все больше отдалялись от берега. Прохладная вода касалась груди, а под ногами проплывали осмелевшие рыбы.

— Нырнем? — предложила Бэль, наконец-то остановившись.

— Слушай, надо было сказать раньше, но… Короче, я не умею плавать. Совсем.

И тут нас внезапно накрыло волной. После нее на моих плечах осталась морская пена, а во рту — привкус соленой воды.

— Мне срочно нужно на берег!

У меня началась самая настоящая паника, но подруга взяла меня за руку и не позволила уйти.

— В следующий раз, когда подойдет волна, задержи дыхание, — спокойно проговорила она.

— Ты издевае…

Я не успела договорить и закрыть свой дурацкий рот. На этот раз волна не просто накрыла меня с головой, но еще и сбила. Подруга очень быстро подняла меня и предложила вернуться на меньшую глубину. Не думала, что еще способна так сильно чему-то радоваться!

До мелководья доходили лишь слабые отголоски мощных волн, так что Бэль решила научить меня задерживать дыхание и опускаться под воду. Это оказалось не так сложно, как можно подумать.

Затем она уложила меня на поверхность воды и предложила посмотреть на закатное небо светло-оранжевого цвета. Раскинувшись в позе звезды, я представляла, что превратилась в поплавок и что меня вот-вот унесет в открытое море. И я совсем не боялась и не сожалела о том, что затеряюсь там навсегда.

— Теперь ты кое-что умеешь, — с улыбкой заключила Бэль. — Идем отдыхать?

— Я бы еще немного полежала, — призналась я, вставая на ноги.

— Неужели понравилось?

— Раньше я не понимала, почему люди при первой же возможности едут на море.

— А сейчас?

— Все еще ни черта не понимаю, но есть в нем что-то такое, что заставляет чувствовать себя свободным.

— Значит, не зря я рулила столько часов? — явно обрадовавшись моим словам, спросила подруга.

— Определенно не зря, — ответила я, искренне улыбаясь.

21 глава

Остаются всего три видео, два из которых уже сейчас пугают меня до смерти. Антон предлагает сделать перерыв, но я отказываюсь.

— Лучше поскорее покончить с этим.

— Как скажешь.

В игре осталось всего четыре игрока: я, Стас, незнакомая мне на тот момент девушка и Константин. Последний после смерти жены настолько убит горем, что даже перестал двигаться.

В детстве мы с семьей часто бывали в деревне. В одну из таких поездок, выйдя утром на улицу, я столкнулась с повешенным посреди двора мощным телом быка. Подходя к животному, я и подумать не могла, что увижу слезы в его выпученных глазах. Я провела кончиком указательного пальца по мокрой шерсти. Во мне зрела уверенность, что мои руки никогда не причинят кому-то боль и что ни одно живое существо не будет плакать по моей вине.

Во время игры крепко сложенный Константин напомнил мне того самого быка. Из-за тяжелого дыхания у него раздувались ноздри и живот, а в маленьких круглых глазах-бусинках блестели слезы. Сидя в кабине, я чувствовала, что очень скоро он отмучается и отправится на тот свет.

Но мне не давал покоя один-единственный вопрос: почему только я прекращаю чьи-то страдания, а моим нет конца?

— Все как-то быстро закончилось, — комментирует Антон произошедшее только что на экране.

Убийство Константина и впрямь оказалось самым быстрым. Он не сопротивлялся и ничего не говорил, охранникам даже не пришлось держать его, он сам отдал себя на растерзание.

— Похоже, «она» выдохлась.

Возможно, он прав. Ведь личность внутри меня не всесильна и далеко не бессердечна. У нее есть чувства и ей тоже больно от содеянного. И если раньше это было лишь размытым предположением, то теперь я убедилась в том, насколько она живая во всех смыслах этого слова.

Когда мое тело добралось до кабины, я пришла в себя, даже не подозревая, что в следующую игровую ночь мне придется справляться самостоятельно.

— Готова смотреть дальше? — интересуется Антон, явно озадаченный моей задумчивостью.

— Теперь я бы не отказалась от перерыва.

— Потому что там убийство твоего жениха?

Его прямота обескураживает, и я не сразу нахожу, что ответить.

— Не совсем. Просто мы посмотрели почти все записи, а я до сих пор не вспомнила ничего полезного.

— Ада, никто не ждет, что на тебя снизойдет божественное озарение и ты сама раскроешь это дело.

— Но я хочу, чтобы это произошло. Не зря же я проделала весь этот путь и оказалась здесь. И может, когда все закончится, станет легче…

Сложно признаться в том, насколько мне важно заслужить прощение. Не чье-то, а свое собственное. Чтобы не жить, терзаясь вопросом, правильно ли я сделала, решив не сдаваться.

В институте на занятии по психологии мы не раз обсуждали эту тему. Преподаватель объяснял нам, что такое чувство вины.

Чувство вины — сложное и довольно опасное явление. По сути, оно представляет собой аутоагрессию — наказание человеком самого себя. Мы не рождаемся с этим, а приобретаем, находясь в социуме. Это абсолютно естественный процесс, а его отсутствие порождает появление серьезных психических отклонений. Такое встречается, например, у людей с садистическим расстройством личности. Они получают удовольствие от страданий подобных себе и совершенно не способны на раскаяние. Не забывайте про понятие совести. Она помогает нам принимать верные решения и достойно вести себя в трудных ситуациях. Когда мы, вопреки знанию о последствиях, совершаем нечто плохое, чувство вины обязательно приходит по нашу душу. Это переживание побуждает нас искупить вину, исправить случившееся. В этом случае чувство вины выступает в качестве социально полезного чувства. К сожалению, иногда можно перегнуть палку и не справиться с содеянным. Такой человек обречен быть пожираемым чувством вины до конца жизни.

Никогда не думала, что на себе испытаю всю прелесть этого явления. Но вышло так, что сейчас я именно тот человек, которому суждено провести остаток дней наедине с удушающим чувством вины.

— Когда мы раскроем это дело, тебе обязательно станет легче, — подбадривает меня Антон.

Но я не реагирую. Слишком погрузилась в себя. Конечно, меня беспокоит, что на следующем видео мы увидим смерть Стаса. Но хуже то, что я помню этот момент и без видео. И поэтому его просмотр кажется еще более тяжелым испытанием, чем непосредственное присутствие там.

— Очень… надеюсь, что… у вас все… получится, — еле-еле выговариваю я, запинаясь на каждом слове.

— У нас, Аделина. Мы вместе найдем организаторов и отправим их за решетку.

Внезапно я вспоминаю о послании, которое пришло в полицию вместе со ссылкой на трансляцию.

— Скажите честно, полиция рассматривает возможность использования меня в качестве приманки?

— Лично я — нет.

— А твои коллеги?

— Аделина, даже если кто-то рассматривает такой вариант, никто не сделает этого без твоего согласия. Но ты же не собираешься идти на это?

— Я… у меня пока нет ответа на этот вопрос.

Странно, что у меня вообще возникли сомнения по этому поводу, ведь еще в начале допроса я не собиралась рисковать своей жизнью. А теперь всерьез об этом задумываюсь.

— У нас еще полно времени. Не думай об этом.

— Постараюсь.

— Слушай, если хочешь, я могу выйти, — предлагает Антон.

— Что? Зачем? — удивляюсь я, сначала решив, что не так его расслышала.

— Все-таки на следующем видео — смерть твоего любимого человека.

— И что?

— Подумал, что в такой момент тебе захочется побыть одной.

Он виновато улыбается и пожимает плечами.

— Лучше останься.

— Я сказал что-то не то?

Очевидно, он смущен собственными словами, хотя его вины здесь нет. Просто на самом деле я никогда не любила Стаса. По крайней мере так, как этого хотели он и наши с ним семьи.

Мы познакомились еще в детстве, когда дети так легко заводят разговор и впоследствии дружбу.

Родители следовали в больничную палату к моей прабабушке, пока я, понурив голову, плелась позади с глазами на мокром месте.

— Ада! — окликнула меня мама, когда я не остановилась вместе с ними у нужной двери, а продолжила брести дальше.

Я отказывалась слушаться, а от проходящих мимо врачей вообще пыталась спрятаться под больничные кресла. Отец подошел ко мне и протянул руку.

— Ты не можешь стоять одна в коридоре. Если тебе страшно, можешь не смотреть, но придется поднять глаза, если хочешь попрощаться.

Нетрудно было протянуть руку в ответ. Намного сложнее было совладать с ногами, никак не желавшими переместить меня в больничную палату. Но любовь к умирающей прабабушке, возраст которой перевалил за девяносто лет, оказалась сильнее, и я смогла сделать шаг. А затем еще один и еще, пока не дошла до нужной двери.

В тот день я впервые столкнулась со смертью, познакомилась с ней, едва перешагнув порог палаты. Она тенью скользила по серому лицу бабули, а когда та протянула ко мне руку, подзывая к себе, я вскрикнула и попятилась назад.

— Не бойся, подойди, — успокаивающе сказала мама.

Но я ее не слышала, лишь продолжала удаляться прочь, пока не оказалась в коридоре, где на одном из больничных кресел сидел девятилетний Стас.

— Ты чего? — с нескрываемым любопытством поинтересовался он.

В отличие от меня, напуганной до чертиков, он казался совершенно спокойным.

— Тебя кто-то обидел? — задал он уже второй вопрос.

Я продолжала молчать, не в силах прийти в себя после увиденного в палате умирающего человека.

— Тебе страшно? Это ничего. Мне тоже иногда бывает страшно. Например, вчера на уроке математики меня вызвали к доске, а я ничего не понимаю в ней. А ты?

— Я люблю математику.

— Везет тебе! — воскликнул Стас.

Я пожала плечами.

— Ну и чего ты так испугалась в той палате?

Я была уверена, что он засмеется, если скажу правду. Почему-то думалось, что мальчик, боящийся математики, не сможет понять моих страхов. Страхов, которые мне и самой до того дня были чужды.

— Бабуля хотела попрощаться, а я испугалась, — начала я, шмыгая носом.

— Ты испугалась своей бабушки?

— Прабабушки, — поправила его я. — Она тянула ко мне руки, будто хотела забрать с собой! — объяснила я сквозь слезы.

— Прабабушка?

— Нет! Не она! — отрицательно замотала я головой.

— А кто?

Его интерес усилился. Он подался вперед в ожидании ответа.

— Смерть! Кто же еще! — выпалила я.

Стас заметно расслабился.

— Так ты всего лишь смерти испугалась. А я-то думал…

Казалось, от накатившей скуки он вот-вот зевнет.

— А разве не страшно, когда смерть тянет к тебе руки? — возмутилась я.

— Тебя никто не заберет. Можешь вернуться в палату.

— Откуда тебе знать?

— Потому что я уже так делал.

— Когда?

— Когда это было совсем не страшно.

— Ты врешь! Это очень-очень страшно!

— Не хочешь — не верь. Но я никогда не обманываю.

Постояв еще немного в коридоре, я все же вернулась в палату и подошла к бабуле. Несмотря на пелену слез, мешающих четко видеть, улыбка на ее измученном лице смогла отпечататься в моей памяти на долгие годы. Взяв мою руку, она положила ее себе на живот.

— Постой со мной минутку, солнышко.

Я снова опустила глаза, из которых неспешными струйками текли слезы скорой утраты.

Уже и не помню, как мама вывела меня после этого в коридор.

— Ты был прав. Это не страшно, — тихо сообщила я Стасу, вытирая мокрые щеки рукавом шерстяного свитера.

В ответ он лишь грустно улыбнулся.

— Математика куда страшнее.

В следующий раз я встретила Стаса в школе. Наверное, если бы не случай в больнице, мы бы и не заметили друг друга, ведь он учился на два класса старше, а я редко заводила новые знакомства. Но эта случайность привела к истории длиной в двадцать лет.

— Ты не любишь о нем говорить, да? — спрашивает Антон, так и не дождавшись ответа на предыдущий вопрос.

— У нас со Стасом были непростые отношения, — признаюсь я, хотя раньше даже не заикалась об этом на допросах.

— Почему?

— Мы много раз пытались расстаться, но просто не понимали, как жить друг без друга, и сходились снова.

— А что было не так в ваших отношениях?

— Все было не так с самого начала, — объясняю я, пока меня охватывают сильные эмоции. — Мы начали общаться, когда мне только исполнилось семь. Я еще не обзавелась друзьями и поэтому все свободное время проводила с ним. Наши родители очень быстро нашли общий язык, и мы стали каждые выходные ходить друг к другу в гости. Уже тогда они начали заниматься нашим сводничеством. Я то и дело слышала их разговоры о нашем со Стасом совместном будущем. И чем старше мы становились, тем сложнее было игнорировать их слова. В подростковом возрасте мы начали отдаляться, потому что зависали в разных компаниях, но постоянные встречи наших родителей регулярно сталкивали нас друг с другом. Когда мне исполнилось пятнадцать, Стас начал ухаживать за мной: дарил небольшие подарки, приглашал на свидания, говорил комплименты. Никто другой не обращал на меня внимания, поэтому я, несмотря на отсутствие чувств, ответила ему взаимностью, убежденная, что это правильно.

— Ты насильно заставила себя с ним встречаться? — хмурится Антон.

— Я была растеряна и не понимала, чего хочу на самом деле. Подруги тоже с кем-то встречались, а родители день за днем повторяли, какая мы со Стасом прекрасная пара. Мне просто казалось, что так это и работает: ты просто находишь подходящего человека, вступаешь с ним в романтическую связь, а потом это все рано или поздно выливается в любовь, семью и детей.

— И когда ты поняла, что на самом деле это работает совсем не так?

— Когда влюбилась по-настоящему.

— И кто он? Если это не секрет, конечно.

— Вряд ли свидетель по моему делу для тебя секрет.

На место смятения приходит понимание, и Антон опускает взгляд.

— Прости. Можешь не продолжать. Это слишком тяжелая тема.

Его реакция напоминает мне мою собственную, когда я полностью осознала, как со мной поступил человек, пробудивший в сердце такие светлые и прекрасные чувства.

— Представить не могу, что ты испытала, когда он появился в суде, — шепотом говорит Антон.

— Он сделал это в обмен на гарантии, что я никогда не заявлю на него. Поэтому ничего, кроме отвращения, он к тому моменту уже не вызывал.

Совсем не хочется вспоминать его разговор с моим адвокатом, но услышанные тогда на записи слова до сих пор имеют надо мной власть.

— Просто скажите, как вы оцениваете произошедшее, — попросил адвокат человека, который даже не заслуживает носить хоть какое-то имя.

— Она несколько месяцев вешалась на меня, а когда я позвал ее в спальню и сделал то, на что она давно напрашивалась, сразу дала заднюю.

— Правильно я понимаю, что Аделина не давала согласия на половой акт?

— Она изображала недотрогу и пыталась уйти, но я знал, что после первого раза она попросит добавки.

— И как? Попросила?

— Нет.

— Как думаете почему?

— Она сейчас подозревается в массовом убийстве. Это разве не ответ?

— Ответ на что?

— Она конченая психопатка. И я буду рад, если она сядет. Именно в тюрьме ей и место.

— Вы в курсе, что после полового акта с вами Аделина посещала врача?

— Зачем? Я ничем не болею.

— Затем, что она подверглась изнасилованию. Данные в ее медицинской карте подтверждают эту информацию.

— К чему вы клоните?

— К тому, что у вас есть всего два варианта. Первый: вы под присягой в суде рассказываете о том, что произошло между вами и Аделиной. Второй: догадайтесь сами.

— И что это даст?

— Ваш рассказ даст присяжным более полную картину о жизни подсудимой до игры.

Адвокат специально умолчал о том, что его признание подтвердит наличие у меня сильной травмы, способной вызвать диссоциацию идентичности. Если бы он заранее знал, что именно его свидетельские показания подарят мне свободу, он бы никогда на это не согласился.

— Я дам показания, но только при условии, что она даст мне гарантии.

— Какие именно гарантии вы хотите получить?

— Что она не станет писать заявление.

— Заявление на что?

Адвокат давил до последнего, желая услышать, как он произносит эти слова.

— На… изнасилование.

— Отрадно, что вы все же смогли признаться. Я узнаю насчет гарантий и вернусь через несколько минут. Ждите.

Когда прослушала запись их разговора, я впервые разревелась из-за того, что он со мной сделал.

Мне не следовало испытывать симпатию к другому человеку, но и любить Стаса у меня не получалось. Я бы никогда не стала ему изменять, но и не могла не сблизиться с тем, к кому тянулось сердце. Мы много переписывались и всего несколько раз ходили в кафе на обычную дружескую встречу. Я и подумать не могла, что вечеринка, которую он устроит, закончится на такой ужасной ноте.

Он не соврал, когда сказал, что это произошло у него в спальне. Но я зашла туда лишь потому, что он притворился пьяным и попросил помочь ему добраться до кровати. Не думаю, что кто-то другой смог бы так легко меня провести, но я наслаждалась каждой проведенной с ним минутой и просто не могла ему отказать. Не думаю, что стоит в красках описывать, как он начал меня лапать и грубо хватать за руки, когда я попыталась уйти. Достаточно сказать, что спасти себя от насилия мне так и не удалось.

Я потеряла контроль над сознанием и телом не только тогда, но и после, когда, придя домой, собралась принять душ. О том, что в моей медицинской карте есть информация о пережитом сексуальном насилии, я узнала только от полиции во время расследования случившегося на игре.

— Тогда мы со Стасом расстались в первый раз, — продолжаю я после долгого молчания.

— Ты чувствовала себя виноватой? — понимающе кивает догадливый Антон.

— Я постоянно говорю о чувстве вины, которое испытываю из-за игры, но оно зародилось уже тогда. В восемнадцать лет я по глупости влюбилась в другого парня, хотя рядом всегда был Стас, который любил меня до самого конца. И мы все прекрасно знаем, чем закончилась эта история.

— Еще нет, — напоминает он, пододвигая ближе ноутбук. — Думаю, что пришло время увидеть, что случилось на самом деле. Готова?

Я киваю, не уверенная, что смогу изобразить искреннее удивление, когда Стас сделает то, чего от него не ожидал никто из присутствовавших в подвале.

22 глава

Незадолго до игры мы со Стасом решили жить вместе. Дело оставалось за малым — найти подходящую квартиру. Но это оказалось совсем непросто. Наши представления об идеальном жилье различались слишком сильно, чтобы нам удалось быстро прийти к единому мнению. Никто не хотел идти на компромисс и каждый продолжал гнуть свою линию до тех пор, пока мы не оказались в последней квартире, которую могли позволить наши не сильно набитые кошельки.

Осматривая каждую комнату, я приятно удивлялась качественному ремонту и новой мебели, но почти сразу распознала подвох. Не может же все быть настолько идеально. Везение — это совсем не про нас. И когда хозяин провел нас в кухню, мы со Стасом обомлели и одновременно выдохнули протяжное «оу». Рядом с газовой плитой как ни в чем не бывало стояла ванна. И если сначала это показалось мне странным, то, присмотревшись, я разглядела в этом некую изюминку, которая могла бы стать нашей фишкой. В тот момент я уже представила, как рассказываю об этом подругам и родителям, а они ошарашенно хватаются за голову и прикрывают удивленные рты. «У-ха-ха-ха!» — именно так в голове звучал мой ехидный смех.

Но его прервал недовольный Стас:

— Какой дурак это придумал? — Он не обращался к кому-то конкретно, а просто выплескивал те эмоции, которые у него вызвала представшая перед нами картина. — Ерунда какая-то! — продолжал он возмущаться.

— А по-моему, будет круто здесь жить, — заявила я таким бескомпромиссным тоном, что он сразу понял, что это никакая не шутка.

— Ада, ты уверена? Я буду мыться, пока ты готовишь еду, и наоборот. Уверена, что тебе понравится это?

— Мне нравится квартира, а это, — махнула я рукой в сторону ванны, — только добавляет ей шарма.

— Так нельзя. Это странно, — сопротивлялся он изо всех сил.

— Я хочу ее. Хочу эту квартиру со всеми ее странностями. Не сопротивляйся. Вот увидишь, тебе здесь понравится.

— Я так не думаю.

— Просто представь: мы ужинаем и одно-временно принимаем ванну. Кто еще так делает?

— Ада, так может сделать кто угодно. Достаточно принести еду в ванную комнату.

— Да, но нам не придется никуда идти. Все здесь.

Я широко улыбнулась, на что он ответил тяжелым громким вздохом.

— Оставите нас? — обратился он к хозяину квартиры.

Когда тот ушел, закрыв за собой дверь, Стас подошел ближе и взял меня за руки.

— Объясни, почему ты так прицепилась к этой квартире?

— Она последняя в нашем списке, — решила я напомнить ему, что мы уже отклонили все остальные предложения.

— Я бы лучше подождал. Уверен, скоро появятся другие варианты.

— Мы уже месяц скитаемся по убитым квартирам и не можем найти ничего хорошего. С чего ты взял, что появится хоть что-то стоящее?

— Ни с чего. Я просто надеюсь, что так будет. Потому что эта квартира нам не подходит.

— Да почему? — возмутилась я чересчур громко. — Почему ты всегда хочешь, чтобы все было правильно?

— А ты почему всегда хочешь выделиться?

— По-твоему, я люблю привлекать внимание?

— По-моему, Ада, я уже не так хорошо понимаю тебя, как раньше.

Проведя ладонью по вспотевшему лбу, он опустился на стул.

— И, честно говоря, начинаю думать, что мы поторопились.

— Мы уже пару лет откладываем этот момент. Хочешь еще подождать? Не хочешь жить со мной?

— Шутишь? Я только об этом и мечтаю.

Он одной рукой притянул меня за талию к себе, и я с радостью устроилась у него на коленях.

— Тогда соглашайся на эту квартиру, — прошептала я, припав к его губам.

После долгого поцелуя между нами установилось молчаливое ожидание так и повисшего в воздухе решения. Я знала, что, сколько бы мы ни сидели в абсолютной тишине, наши противоположные взгляды на жизнь никогда не изменятся. Стас с нежностью прижимал меня к себе, а я размышляла о том, что спустя столько лет знакомства мы уже не в силах что-то изменить в наших отношениях. В тот день он показался мне самым родным человеком из всех, и никак иначе, кроме как всецело, принять его я не могла.

— Не соглашайся, если тебе здесь некомфортно, — сказала я, не веря, что решила уступить.

— Уверена? Мы бы могли купить плотные занавески и…

— Стас, не надо, — прервала его я, еще раз крепко обняв. — Как ты и сказал, появятся другие варианты. Нам некуда спешить.

— Хорошо.

Он довольно улыбнулся и, заправив прядь моих волос за ухо, снова поцеловал.

Если бы я только знала, что через девять дней потеряю его навсегда…. Будь у меня возможность вернуться в прошлое, я бы сняла любую из тех квартир, которые мы смотрели на протяжении месяца. Даже ту, где водились тараканы или ту, где воняло экскрементами. Я бы многое сейчас отдала, чтобы хоть ненадолго исполнить нашу с ним общую мечту.

Анализируя его поступок, я часто вспоминаю наш разговор на смотровой площадке, с которой видно большую часть города. Мы каждую неделю выбирались туда, чтобы посидеть в плетеных креслах, потягивая сезонный напиток. Горячий чай — осенью и зимой и молочный коктейль — весной и летом. Каждый раз, подходя к ограждению, я вдыхала свежий воздух и говорила Стасу, как сильно мне нравится быть на высоте.

— Снова ты о своем парашюте думаешь?

Мне даже не пришлось оборачиваться, чтобы посмотреть на его реакцию. Эти разговоры всегда вызывали в нем раздражение, смешанное с паникой и беспокойством.

— Не обязательно прыгать. Можно полетать, прицепленной к катеру, — заметила я.

— А если трос оборвется? Полетишь вниз непонятно с какой высоты.

— Сам знаешь, что если бы да кабы…

— Знаю. Просто не могу одобрить эту опасную затею. Если есть шанс уберечь тебя от чего-то плохого, то я обязательно это сделаю. И так будет всегда, обещаю.

Я беззаботно кивнула, даже не задумываясь о том, какую решительную заботу он вложил в каждое слово. Это и близко не было лукавством, потому что на игре он сделал именно то, что пообещал…

Антон включает очередное видео, пообещав остановить его в любой момент, если мне станет слишком тяжело. Но я только делаю вид, что смотрю, а на самом деле погружаюсь в воспоминания. И все случившееся будто становится явью.

Не зная, жив ли Стас после очередной игровой ночи, я с трудом дождалась открытия кабин. И как только двери раздвинулись, бросилась к нему, не обращая внимания ни на кого вокруг.

— Ты жив, ты жив, ты жив… — причитала я, обнимая его.

— Да, но… Ада…

Он медленно отстранился от меня. Его взгляд был прикован к моим рукам, на которых и буквально, и фигурально была кровь других людей.

— Что? — шепотом спрашиваю я, боясь поднять голову.

— Мы остались вдвоем.

Ему не нужно было напоминать мне о правилах игры, которую я знаю вдоль и поперек.

— Я не буду ничего делать, — уверенно сказала я, надеясь, что у меня не случится очередное помутнение рассудка.

— Будешь. Ты должна. Только так можно спастись.

Только спустя время я понимаю, насколько здраво он мыслил в тот момент. Никогда не пойму, что помогло ему не сломаться. Может, призрачная надежда, что мы все же спасемся и продолжим жить с той точки, на которой остановились?

— Пусть они убьют меня, — всерьез заявила я, осмелившись взглянуть ему в глаза.

— Нет!

Резко вскочив на ноги, он оставил меня без опоры. Рухнув на пол его кабины, я осознала, в какое ничтожество превратилась. Вся одежда пропитана кровью, рвотой, потом и слезами. А внутри только ненависть и отвращение к самой себе. Стас наклонился и обнял меня, но его руки были словно невидимы. Я оказалась в коконе, выстроив вокруг себя стены, чтобы только оградиться от происходящего.

— Ада, где нож? — Его голос прозвучал будто из-под воды. — Слышишь меня? Где он?

Он тормошил мое обессиленное тело, но я не реагировала.

Первое свидание, робкое касание руки, его пальцы, запущенные в мои волосы, нежный поцелуй и ласковое объятие. У него практически отсутствовало чувство юмора, зато он всегда был вежлив с моими родителями. Не знаю ни одного другого человека, чья забота и любовь настолько осязаемы. Мы собирались прожить данные нам жизни как нельзя лучше, но вместо этого оказались здесь, где все и закончилось.

Он ненадолго отошел, а когда вернулся, у него в руках блестел нож. Увидев, что он держит перед собой, я отрицательно помотала головой.

— Нет-нет-нет! Зачем ты его принес? Убери! — схватившись за голову, закричала я.

— Ты будешь жить.

Я не понимала, о какой жизни он вообще говорит. Для меня уже все закончилось. Лежа на спине и прижав колени к груди, я каталась из стороны в сторону, издавая душераздирающие вопли. Мне было так больно, словно каждый орган завязался в тугой узел. Казалось, что сердце вот-вот разорвется, а сосуды в голове полопаются, как мыльные пузыри. Стас пытался меня поднять, но ничего не выходило: меня не держали обмякшие ноги. Может, я стала овощем, полностью лишилась здравого рассудка?

— Просто подыграй мне, ладно? — попросил он, наклонившись над моим ухом.

Ничего не понимая, я смотрела в его добрые карие глаза и спрашивала саму себя, почему так и не смогла их полюбить. О чем думало мое сердце, какого особенного момента оно ждало, когда собиралось ответить ему тем чувством, которого он по-настоящему заслуживал?

— Ада, пожалуйста…

Он почти плакал, но не оставлял попыток достучаться до остатков моего разума.

— О чем ты говоришь? — дрожащим голосом спросила я, немного придя в себя.

— Просто возьми нож.

— Нет!

— Пожалуйста!

— Нет!

Когда Стас пытался вложить оружие мне в руку, я сопротивлялась, но он насильно раскрыл мою сжатую в кулак ладонь и положил на нее нож.

— Хорошо.

Одобрительно кивнув, он схватил меня за локоть.

— Мне больно, — сквозь слезы произнесла я, когда он поднял мою руку выше. — Прекрати!

— Вот так… Еще чуть-чуть.

Он был сам не свой и в то же время такой же рассудительный и серьезный, как и всегда. Стас не позволял мне опустить руку с ножом, направленным прямо на него.

— Насчет три? — спросил он чересчур бодро.

— Отпусти! — взмолилась, чувствуя, что у меня начинается истерика. — Отпусти! Не надо! Пожалуйста, не надо!

Я не успела всерьез допустить мысль, что он умрет от моей руки, как это уже случилось. Сначала он, продолжая мертвой хваткой держать мою руку, отклонился назад, а затем с силой подался вперед и врезался прямо в острие ножа. А затем повторил это еще дважды. Только когда издающий хрипы и кашляющий кровью Стас рухнул на мои колени, я осознала, что случилось.

Мысль нанести хоть кому-то физическое увечье, даже случайно, всегда вызывала у меня дикий ужас. Но настоящий ужас выглядит не так. Для меня настоящий ужас — это оказаться в подвальном помещении дома на окраине города, оборудованного так, что никто не услышит твоих криков, даже если сорвать голос. Лежать на отвратительно грязном полу и не испытывать брезгливости. Быть окруженным двенадцатью трупами и знать, что шестеро из них истекли кровью по твоей вине, даже если ты не помнишь, как это сделала. Не иметь возможности сделать глубокий вдох из-за мгновенно вызывающего рвоту запаха паленой плоти. Знать, что обрек самых близких друзей на погибель. Чувствовать себя победителем в битве, но проигравшим войну за собственную жизнь.

Пожалуй, так плохо, как на игре, мне никогда не было и уже не будет.

23 глава

Видео заканчивается, но пустота внутри только растет. Ее нельзя заполнить страданиями и чувством вины. Но и заполнить ее жизнью, которую так старался спасти Стас, тоже не выходит. Эта пустота сопровождает меня в каждом новом дне. Что бы я ни делала и куда бы ни шла, мне не избавиться от дурацкой дыры в сердце. Как не избавиться от боли, которую она вызывает.

Пораженная тем, как все произошедшее выглядит со стороны, я не сразу замечаю оживленную реакцию Антона.

— Ада, — он говорит с придыханием, словно только что сделал величайшее в истории открытие, — это же ты?

Я не в состоянии ответить на его очевидно риторический вопрос.

— На видео, — уточняет он. — Мне показалось, что там ты, а не «она». Я прав?

Наградив его уставшим взглядом, я закрываю глаза и кладу голову на сложенные на столе руки.

— Мне выйти? Кажется, тебе нужно время прийти в себя после увиденного.

Он ошибается. Мне уже никогда не прийти в себя.

— Ада, тебе плохо? Мне позвать врача?

Его искренне обеспокоенный голос побуждает меня издать отрицательное мычание.

— Хорошо. Я рад, что ты в порядке… Мы можем поговорить?

— О чем ты хочешь поговорить? — тихо спрашиваю я, не уверенная, что он вообще разберет мое невнятное бормотание.

— О том, что произошло на последнем видео. — Так и не дождавшись от меня ответа, он продолжает: — Просто кивни, если я прав.

Если сделаю как он просит, то это прекратится? Или все начнется по новой? Какова вероятность, что меня снова арестуют? Ведь если я соврала о том, что не помню убийство Стаса, то могла выдумать и все остальное. Ева не раз говорила, что я далеко не беспомощна и вполне способна противостоять тем, кто настроен против меня. Но проблема в том, что мне неизвестно, как именно поступит Антон, если услышит мое искреннее признание.

Так и не придя к согласию с самой собой, я решаю все отрицать.

— О чем ты? Если бы я знала, что произошло на самом деле, стала бы я смотреть это видео?

— Нет. Я и не спорю, — спешит успокоить меня младший следователь. — Просто так показалось. Извини.

— Ничего страшного. У меня сейчас шок, потому что все три года я считала, что убила его. А теперь знаю, что он сделал это сам.

— Должно быть, ты сейчас испытываешь облегчение.

— Это не так уж и важно, — искренне признаюсь я. — Он все равно погиб из-за меня.

— Но теперь ты знаешь, что это был его выбор.

— Ты не понимаешь…

— Я помню, что ты пригласила его на игру, но ведь он сам захотел пойти. Не стоит винить себя за решения других.

— Говоришь, прямо как Ева.

Называя ее имя, я смотрю на дверь, представляя, как она сидит в коридоре и злится из-за невозможности увести меня отсюда прямо сейчас.

— Приму за комплимент.

У меня хватает сил на легкую полуулыбку.

— Это он и есть.

— Осталось последнее видео, — напоминает Антон.

— Только не сейчас. Я еще от этого не отошла.

— Понимаю. Сделаем перерыв.

— Спасибо.

Не успеваю я расслабиться и выдохнуть, как дверь распахивается и в комнату заходит детектив с очередной кипой бумаг в руках.

— Иван, — говорит он, устраиваясь за столом.

— Иван? — переспрашиваю я.

— Да. Вы довольно близко общались во время лечения в психиатрической лечебнице. Насколько я понял, вы часто обсуждали игру.

— Мы обсуждали, почему оказались в лечебнице, что подразумевает разговоры об игре! — огрызаюсь я. — А в чем, собственно, дело?

— У нас немного данных об этом парне, но из того, что нам известно, — у него расплывчатое прошлое и неясное настоящее. Вы знаете, что вскоре после вашей выписки он очень быстро пошел на поправку, и его отпустили домой?

— Простите, а вы вообще в курсе, что с ним случилось в прошлом?

— Разумеется.

— Точно? Просто, если вы забыли, я могу напомнить, через что ему пришлось пройти.

— Аделина, успокойтесь, пожалуйста…

— Успокоиться? — негодую я, закипая от злости. — Каким образом? Вы же здесь для того, чтобы в чем-то его обвинить?

— Ни в коем случае, — уверенно качает головой детектив. — Мы по порядку проверяем людей из списка и останавливаемся на тех, с кем за эти три года вы сблизились сильнее всего. Иван подходит под этот критерий, не так ли?

— Вы понимаете, как это звучит?

— Что именно?

— Ваши намеки.

— Какие намеки? Это всего лишь факты.

— По-вашему, это факт, что те немногие, кто не отвернулся от меня после игры, причастны к случившемуся и как-то связаны с организаторами?

— Не все, но кто-то из них вполне может быть связан с этим делом. Мне жаль, Аделина, но чем раньше вы признаетесь в этом самой себе, тем быстрее пойдет процесс. Нам нужно, чтобы вы оставались непредвзятой. Даже к тем, кого считаете друзьями.

— Ясно.

Я почти готова расплакаться от усталости и беспомощности. Сложно поверить, что кто-то из тех, кто буквально спас мою жизнь от краха, на самом деле желает мне зла или даже смерти.

Детектив принимает удобную позу, как бы намекая, что пора начать мой рассказ о нашем с Иваном знакомстве.

— Итак…

На очередном сеансе психотерапии Ева дала мне абсолютно невыполнимое задание — пообщаться с кем-нибудь из лечебницы. К тому моменту она уже успела заслужить мое доверие, поэтому я поперлась в коридор, выискивая других пациентов. Поняв, как сложно мне приблизиться к двум спокойно разговаривающим девушкам, я дала волю эмоциям и со всей дури пнула ногой по стене.

— Что с тобой? — раздался позади трескуче-сухой мужской голос.

— Ничего со мной. Все нормально.

Я поспешила отойти в сторону, но он последовал за мной.

— Зачем ты это делаешь?

— Что именно?

— Идешь за мной.

— Хочу убедиться, что у тебя не припадок, — безэмоционально объяснил он, и на долю секунды мне показалось, что надо мной издеваются.

— Нет у меня никакого припадка. Не ходи за мной.

— Ладно…

Рассеянно пожав плечами, он развернулся и пошаркал в обратную сторону. Я вспомнила о задании Евы и решила его окликнуть.

— Подожди!

Он не понял, что я обращаюсь к нему, и продолжил брести дальше по коридору. Мне пришлось догнать его.

— Эй! Мы можем поговорить?

— Если надо.

Кивнув, он развернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я Аделина.

Я протянула ему руку, но он будто не знал, что с ней нужно делать.

— Иван, — тихо представился он.

— Приятно познакомиться.

— Э-э-э… мне тоже… — неуверенно ответил он.

— Что-то не похоже.

Помню, как стояла перед ним и думала, что только я, выполняя задание «пообщаться с кем-нибудь», могла наткнуться на самого неразговорчивого парня в здании. Это все усложнило, и я понятия не имела, что делать дальше. Поэтому решила сказать прямо:

— Мой психиатр дала мне задание с кем-нибудь познакомиться и попробовать поговорить.

— И как? Есть успехи?

У меня снова появилось ощущение, что он просто издевается надо мной, но на его измученном лице не было и намека на насмешку.

— Если наш текущий диалог можно считать разговором, то да.

— А. Понял. Я твое задание.

Иван медленно провел ладонью по лысой голове, словно пытаясь себя взбодрить.

— Прости, что долго соображаю. Мне только что дали огромную дозу нового препарата.

— Оу…

Мне стало стыдно, что я пристаю к нему со своими заданиями, когда ему так плохо.

— Давай помогу дойти до палаты. В таком состоянии лучше не шастать по коридорам.

— А как еще помочь тебе с заданием?

Даже в таком состоянии он изо всех сил старался пошутить и говорить что-то хорошее, но невооруженным глазом было видно, что он, как и я, растерял способность смеяться и радоваться жизни. Он позволил мне довести его до медсестры, которая сразу же увела его в кабинет врача, чтобы проверить реакции организма после приема нового лекарства.

Это странное знакомство стало отправной точкой настоящей дружбы, какая только возможна у пары искалеченных людей, регулярно сомневающихся в своем желании жить. Но мы подпитывались остатками душевного тепла и с радостью делились им друг с другом. Каждый наш разговор дарил ощущение покоя, ведь я знала, что не одинока в своих чувствах. Человек с такой же дырой в сердце, как у меня, — вот кто он.

Прошлое регулярно врывалось в жизнь Ивана, и несколько раз мне доводилось стать свидетельницей ожившего кошмара. Позже, когда флешбэки отступали, он рассказывал, что будто наяву слышал знакомые отчаянные крики, выстрелы и оглушающие взрывы, а его кожа становилась горячей.

— Мне жаль твоих друзей, — сказал однажды Иван.

Я знаю, что никто другой не сказал бы это настолько искренне, как он.

— А мне — твоих.

Мы обменялись печальными взглядами, понимая, что ни одно из существующих лекарств не способно заглушить боль, которую мы испытываем, вспоминая тех, кто погиб на наших глазах.

Именно Иван сказал мне, что желание жить дальше не делает нас бесчувственными. И даже если в глазах других я выгляжу именно так, гораздо важнее, какое ощущение у меня внутри.

— Вы встречались вне стен лечебницы? — интересуется Антон, который до этого хранил молчание.

— Нет. У меня даже нет номера его телефона.

В одну из наших бесед мы договорились, что не будем обмениваться контактами и не станем искать друг друга за пределами стен, которые нас познакомили.

— Таким, как мы, лучше не сближаться, — объяснил Иван, когда я возмутилась из-за того, что нам нельзя дружить после выписки.

— Значит, мы увидимся, только если снова сюда попадем?

— Получается, так, — с грустью в голосе ответил он.

Больше мы эту тему не поднимали.

— Давайте подытожим, — начинает детектив. — Иван первым заговорил с вами, но инициатором вашего знакомства были все-таки вы. Он никогда не спрашивал вас об игре, но вы сами регулярно делились с ним пережитым и искали в нем поддержку.

— Все правильно, — подтверждаю я каждое услышанное слово.

— Если оставаться беспристрастной и забыть о том, как он вам помог в период лечения, есть хоть какие-то сомнения в его искренности?

— Никаких. Я уверена в нем на все двести процентов.

— Хорошо, — заключает он, поджав губы. — Но в нашем списке есть еще один человек, вызывающий некоторые подозрения.

— И кто же это?

Детектив не успевает ответить, потому что в допросную влетает раскрасневшийся и запыхавшийся следователь.

— Мне только что звонили коллеги из соседнего города по поводу найденного в реке тела, — заявляет он, не сводя с меня внимательного взгляда.

— Что? — удивляется Антон. — Какого тела?

— Может, Аделина знает ответ?

Следователь подходит ближе, и теперь внимание всех троих мужчин приковано ко мне. А я понятия не имею, что происходит.

— По-вашему, я кого-то утопила? — спрашиваю я, потому что совсем не удивлена их попыткам уличить меня в чем-то плохом.

— Скажите, вам знаком этот человек?

Он кладет на стол фотографию мужчины.

— Это…

От изумления я ненадолго теряю дар речи.

— Он умер?

Ответом мне становится снимок раздутого тела с едва узнаваемыми чертами лица. Я с сомнением разглядываю доказательство того, что чистильщик мертв.

— Это точно он?

— У специалистов ушло некоторое время на определение его личности, но сейчас ни у кого нет сомнений, что это тот же человек, что и на фотороботе, который вы помогли составить.

— Причина смерти? — уточняет детектив.

— Трудно определить, но у него точно присутствуют резаные раны по всему телу, — отвечает следователь, следя за моей реакцией.

Не выдержав, я смахиваю фотографии со стола.

— Хватит так на меня смотреть! Я его и пальцем не трогала!

— Уверены?

— Когда это случилось? — перебивает нас Антон, за что я ему безмерно благодарна. — Похоже, труп пробыл в воде довольно долгое время.

— Его убили полтора года назад. Тело действительно нашли не сразу, потому что кто-то сильно постарался, чтобы оно не всплывало на поверхность долгое время. К сожалению, его личность связали с нашим делом только сейчас, когда мы повторно разослали фоторобот.

От осознания, что он умер примерно в тот период, когда мы с ним виделись в нашей с родителями старой квартире, я едва не задыхаюсь от ужаса. И конечно, это не остается незамеченным. Детектив протягивает мне бутылку воды.

— Вам плохо? Позвать вашего врача? Она все еще сидит в коридоре.

Я отчетливо помню, как чистильщик вышел из квартиры живым и невредимым. Сразу после этого мне позвонила мама и попросила поискать шаль, которую ей связала бабушка. Не могла же я это выдумать.

— Подождите… — прошу я их дать мне время, пока судорожно пытаюсь привести в порядок разбегающиеся во все стороны мысли.

— Аделина, боюсь, у нас нет времени, — вежливо сообщает детектив, явно удивленный тем, какие обороты приняло это дело.

Мне с трудом удается строить логическую цепочку у себя в голове, но что-то из услышанного показалось мне странным, и я стараюсь понять, что именно.

— Убили полтора года назад… — повторяю я услышанное. — А когда нашли тело?

— Через пару месяцев после смерти, — отвечает следователь, сбитый с толку неожиданной переменой в моем поведении.

— Вы сказали, что его убийца постарался, чтобы труп всплыл не сразу. Тогда как его нашли?

— У меня нет ответа на этот вопрос.

— Предположения? — настаиваю я, уверенная, что его самого смущает эта часть истории.

— Повреждение крепления или веревки.

— Я не это имею в виду.

— А что?

— Кто его нашел?

— Полиция.

— Как?

— Поступила анонимная наводка.

Он старается скрыть смешанные эмоции от этой новости, но у него плохо выходит.

— Удобно получается, — кивнув, я немного успокаиваюсь. — И вы вместо того, чтобы искать этого анонима, решили обвинить во всем меня?

— Очень похоже, что кто-то пытается подставить Аделину, — тихо замечает Антон, явно не любящий перечить начальству. — Способ и орудие убийства — это прямые отсылки к событиям на игре.

— А может, в этом наша ошибка? — рассуждает следователь. — Если не искать никакие отсылки и отбросить все наши теории, все выглядит вполне очевидным.

— И что же вам очевидно?

Клянусь, что готова встать из-за стола и наброситься на него, впившись ногтями в это наглое лицо!

— Что его убили именно вы. Так же, как и свои предыдущие семь жертв. И нет никакого раздвоения личности. Просто вы безжалостная садистка, получающая удовольствие от чужих страданий. Вы ведь так описывали Софию? Может, вы говорили о самой себе?

Я едва сдерживаюсь, чтобы не влепить ему пощечину.

— Значит, вы предъявляете обвинение?

— Сейчас у нас есть дела поважнее, — прерывает нас детектив и тут же обращается к следователю: — Можем выйти ненадолго? Есть разговор.

Когда они уходят, Антон тут же начинает меня успокаивать:

— Он это не всерьез…

— Неужели? — сомневаюсь я, уверенная, что уже вряд ли смогу уйти отсюда свободным человеком.

— Конечно. Просто это дело сводит нас всех с ума. Он на взводе, потому что у нас все меньше времени до начала игры. А мы толком не продвинулись на пути к спасению этих людей.

— И поэтому он решил обвинить во всем меня?

— Ада, просто постарайся не реагировать на его слова, — просит он.

— Это трудно, когда тебе под нос бросают снимки трупа и говорят, что это твоих рук дело.

— Согласен. Но слушай, до этого ты явно пыталась мне что-то сказать о чистильщике. Я ведь прав?

— Даже если и прав, теперь я точно ничего не скажу.

— Думаешь, это навредит тебе?

— Сказать честно?

— Конечно.

— Я думаю, что мне вообще стоит уйти. Мое нахождение здесь не только бессмысленно, но еще и вредит мне. Мало того, что вы заставили меня смотреть эти ужасные видео, так еще и продолжаете считать убийцей.

— Никто так не считает, Ада, с чего ты это взяла?

— С того, что это читается в каждом вашем вопросе. Вы пытаетесь подловить меня. Будто настоящая цель этого допроса — вывести меня на чистую воду. Вам вообще есть дело до людей в этих кабинах?

— Ты ошибаешься. Никто не пытается тебя уличить в том, чего ты не совершала. Но в нашей профессии приходится быть начеку, нам положено подвергать сомнению любую, даже самую непреложную истину.

— Значит, для вас ничего не значит оправдательный приговор? Вам позволено продолжать считать человека виновным, даже если с него сняли все обвинения?

— Конечно нет, но в текущей ситуации, когда все настолько запутанно, мы обязаны рассматривать все варианты. Прости, Ада, такая у нас работа.

Когда я собираюсь ответить очередной колкостью, на экране телефона, который все это время показывал безмолвную трансляцию игры, неожиданно происходит какое-то движение.

— Ты это видел? — спрашиваю я, быстро подвинув к себе телефон.

Антон наклоняется, чтобы тоже видеть происходящее в подвале.

— Что там?

Ведущий игры, лицо которого скрыто капюшоном, делает несколько шагов к камере и, не поднимая головы, машет нам рукой. После этого трансляция резко обрывается.

В изумлении я поднимаю взгляд на такого же испуганного Антона.

— Что это значит?

— Похоже, игра начнется раньше времени, — отвечает он и тут же выбегает из комнаты.

24 глава

Оставшись в одиночестве и полном смятении, я снова погружаюсь в приятные воспоминания о нашей с Бэль поездке на море.

— Поднимайся, соня, — скомандовала подруга.

— Еще рано, — проговорила я сонным голосом.

— Уже десять. Вставай давай.

В ответ на ее попытки разбудить меня я с головой укрылась одеялом.

— У меня есть для тебя сюрприз, — таинственно сообщила Бэль.

Ее старания подкупали. Никто, кроме родителей, уже давно не пытался меня порадовать. А она каждый день дарила мне новый повод для улыбки. Хотя на самом деле ей не следовало ухищряться, придумывая что-то особенное, потому что сама наша дружба уже стала самой большой отрадой в моей жизни.

Я выглянула из-под одеяла, ощущая, как внутри разгорается любопытство.

— Что еще за сюрприз?

Обрадовавшись моей заинтересованности, она хлопнула в ладоши.

— Скоро увидишь! Собирайся.

Больше всего я боялась начать воспринимать ее и все, что она для меня делает, как должное. Просыпаясь, я напоминала себе о том, как сильно мне повезло найти человека, в присутствии которого я не чувствую себя той самой Единственной Выжившей. Или той, кого оправдали присяжные заседатели из-за наличия диссоциативного расстройства идентичности. Или даже той, кем я была до игры.

Когда я уже собиралась выйти из номера, Бэль резко остановила меня.

— Накинь на себя что-нибудь еще.

Я взглянула на нее с подозрением.

— А что не так с моим купальником?

— Ничего. Просто надень что-нибудь еще.

Она подошла к моей сумке и, наклонившись, вытащила лежавший сверху салатовый сарафан.

— Например, вот это. Наденешь его?

— Так, мне это уже не нравится. Что ты задумала?

— Не могу сказать. Это часть сюрприза. Просто сделай как я прошу.

Я закатила глаза, но с радостью поддалась на ее уговоры.

В этот раз по дороге на набережную мы хранили молчание, хотя все дни до этого болтали без умолку. Казалось, что подруга нервничает, но я не понимала почему. Неужели боялась, что мне может не понравиться ее сюрприз?

На пляже нас встретил пожилой мужчина. Он стоял у мольберта и приветливо махал нам рукой.

— Александр, — представился художник, когда мы оказались рядом. — А вы, должно быть, Ада?

Я неуверенно кивнула, не понимая, для чего мы здесь.

— Присаживайтесь, — указал он мне на плетеное кресло под пляжным зонтиком.

Я даже не смогла возмутиться происходящим.

— А что, собственно, вы собираетесь делать?

— Буду писать ваш портрет, — объяснил Александр и еще раз попросил меня сесть.

Заметив мой недоумевающий взгляд, подруга невинно улыбнулась и развела руки в стороны.

— Та-да-а-ам! Сюрприз!

Осознав, что у меня нет выбора, я сдалась, даже не догадываясь, сколько мне предстоит там просидеть.

— Опусти немного голову и глаза, — попросил художник, как только я устроилась в кресле.

— Нет проблем.

В моем детстве папа часто говорил, что опущенный взгляд — признак забитости и неуверенности в себе. Но лично я этим жестом всегда выражала свое искреннее нежелание соприкасаться с окружающим миром. А после игры это стало еще и способом выжить, ведь именно так, по мнению других людей, мне следует себя вести: ходить понурив голову и стыдясь посмотреть кому-то в глаза.

Из-за поднявшегося ветра волосы спутывались в узлы. Я пыталась представить, каким получится портрет, но даже не решалась взглянуть на Александра. Оказалось, что мне совсем не хочется видеть, как на меня реагируют окружающие. Я боялась, что меня узнают, и не желала терять свободу, которую обрела вдали от дома.

Удивительно, но, погрузившись в собственные мысли, я не заметила, как пролетело время. Когда Александр с воодушевлением заявил, что портрет готов, мне показалось, что он шутит.

— Уже? Так быстро?

— Прошло почти два часа, — заметила Бэль, развалившаяся на шезлонге с пятым по счету коктейлем.

— Моя шея…

Помассировав затылок, я поднялась на ноги.

— Зато какой результат! — воскликнул довольный портретист и рукой подозвал нас к мольберту.

Увидев свой портрет на фоне необъятного светло-синего моря, я едва не расплакалась. Так и не найдя слов, чтобы выразить восторг и благодарность, я просто начала обнимать сначала Бэль, а затем и добродушного художника с лучезарными глазами.

— Это невероятно красиво! — сказала подруга. — Александр, вы просто супер!

Я уже давно не испытывала подобной радости. Странно, но то, что казалось окончательно умершим, вдруг начало оживать. Сложно было вообразить, что на самом деле еще ничего не кончено и что мне есть за что бороться.

Александр пообещал, что через три дня мы сможем забрать портрет уже в рамке.

Как только мы отошли от него в сторону, я снова крепко обняла подругу.

— Твой удушающий захват — это месть за ранний подъем или все же искренняя благодарность за крутой сюрприз? — уточнила она, смеясь.

— И то и другое.

Отстранившись, она внимательно посмотрела мне в глаза.

— Нет, Ада, серьезно, тебе правда понравилось?

— Я в восторге! Даже не думала, что это вызовет у меня такие сильные эмоции! Потрясающий сюрприз, честное слово!

Я схватила Бэль за руку, и мы побежали в воду.

После игры для меня словно потух свет. Где бы я ни оказывалась, куда бы ни заходила и с кем бы ни говорила, все вокруг казалось тусклым и мрачным. Даже когда происходило что-то по-настоящему хорошее, я не радовалась. На меня постоянно нападала тоска по той жизни, которую мне уже никогда не вернуть.

— Я думала, что лучшее время осталось позади, — призналась я Бэль в тот день. — Мои подруги и Стас… они были самыми лучшими, понимаешь?

В море падали капли моих слез, но легче от этого не становилось.

— Есть один хороший способ убрать слезы с твоего лица. Знаешь какой? — тихо спросила подруга.

— Нет. Какой?

— Придется нырнуть, как я тебя учила.

Испытывая ужас от этой идеи, я все же позволила ей взять меня за руку.

— Три, два, один! — сосчитала она, а затем мы синхронно погрузились под воду…

Когда в комнату возвращается детектив, я готовлюсь к худшему. Но, устраиваясь за столом, он умудряется ободряюще улыбнуться.

— Не переживайте, Аделина, мы с этим разберемся.

— С чем именно?

— С тем, что оборвалась трансляция. Это ничего не значит. Нам пришло очередное письмо от организаторов. Их условия остаются в силе.

— То есть они все еще хотят…

— Да, их основное требование — чтобы вы стали участницей новой игры. Но мы не собираемся сдаваться.

— Ладно. И что вы собираетесь делать?

Я специально не смотрю в сторону ноутбука, надеясь, что нам не придется смотреть последнее видео.

— Мы просили вас выделить в составленном списке тех, кто пытался с вами сблизиться. А теперь я бы хотел получить имена тех, кто, наоборот, открыто выражал свою ненависть.

— Меня ненавидел весь город, — без преувеличения отвечаю я. — И, может, ненавидит до сих пор.

— Я думал, что после вашего прошлогоднего интервью количество негатива уменьшилось.

— Вы смотрели его?

— Конечно, — кивает он. — И даже читал комментарии под ним.

— Это было не совсем интервью. Скорее, правда, которая рано или поздно должна была всплыть на поверхность.

После переезда в другой город мне стало проще выходить из дома и совершать небольшие прогулки. Иногда страх налетал вместе с порывом сильного ветра, но с каждым днем это происходило все реже, и я надеялась, что однажды этот кошмар и вовсе останется позади.

В одну из таких прогулок ко мне неожиданно подкралась незнакомая темноволосая девушка.

— Аделина, могу я задать вам несколько вопросов об игре?

Не могу передать, каково это: только начать возвращаться к нормальной жизни — и в один момент оказаться снова отброшенной назад.

— Вы кто?

— Журналист. Меня зовут Оксана.

Каждый палец ее протянутой смуглой руки украшало кольцо. Я успела рассмотреть только два: со знаком бесконечности на указательном пальце и в виде золотой кобры с красными глазами на большом. А затем она, так и не дождавшись ответа, спрятала руку в карман серого пальто.

— Вы еще ни разу не говорили с журналистами. Почему? — поинтересовалась она.

— Как вы меня нашли?

Оксана расплылась в плутовской улыбке.

— Было непросто, но я очень хотела с вами увидеться.

— Зря старались — я не собираюсь с вами разговаривать.

— Значит, это правда?

— Что?

— То, что о вас говорят. Что вы эгоистичная, идущая по головам, жестокая убийца невинных людей.

— Вы понятия не имеете, о чем говорите, — злобно процедила я.

— Давайте посмотрим, — кивнула Оксана. — Вот что мне известно. Вы с подругами и парнем отправились за город, чтобы сыграть во вполне безобидную игру. А затем, когда оказалось, что «Мафия» будет не с карточками, а с реальным оружием, испугались за собственную жизнь и начали хладнокровно устранять конкурентов. А психическое расстройство — лишь попытка скрыть неприглядную правду.

— Ничего нового вы не сказали, — фыркнула я.

— Послушайте, Аделина, я бы не приехала сюда, считая вас и других игроков убийцами. Вас оправдали, но кто оправдает остальных? Почему вы не хотите рассказать, что там происходило на самом деле? Разве общественность не имеет права знать, через какие ужасы пришлось пройти всем этим несчастным людям, включая вас?

Она изменилась в лице, а ее голос стал по-настоящему сочувствующим.

— Я не настаиваю. Просто предлагаю такой вариант.

— Вариант? — неуверенно переспросила я.

— Я веду подкаст на своем ютьюб-канале. Моим зрителям — и мне самой — было бы интересно услышать вашу историю. Поймите, мы все нуждаемся в этой правде!

— Мне нужно подумать.

— Конечно.

Она протянула мне визитку и попросила связаться с ней, когда я буду готова.

Готова я оказалась только спустя полгода.

С трудом справившись с желанием убежать, а затем и с волнением перед публикой, которая услышит мой рассказ, я все же приблизилась к микрофону и поздоровалась. Сидящая напротив Оксана подбадривала меня уверенной улыбкой.

До того как прийти туда, я собиралась прочесть заранее написанный текст. Но когда услышала собственный дрожащий голос, поняла, что не смогу читать с листа. И пусть импровизация никогда не была моей сильной стороной, а мысли так и норовили запутаться, я хотела быть искренней. Чтобы каждое слово исходило из самого сердца. Говоря, я представляла себя стоящей на сцене в большом зале, где собрались все родственники погибших на игре. Это усложнило ситуацию и заставило нервничать еще сильнее, но так и должно было быть. Потому что только так я могла оставаться честной с теми, ради кого мы с Оксаной все это и затеяли. Это выступление было не исповедью и не желанием обелить себя или других. Я просто пыталась рассказать, как все происходило на самом деле.

— Двадцать четвертого июля произошла не просто трагедия. В тот день были разрушены десятки жизней. Не только тех, кто погиб, но и тех, кто так и не дождался возвращения своих близких домой, — тихо и неуверенно начала я.

— Аделина, — обратилась ко мне Оксана, — опиши одним словом период после игры.

— Ненависть, — недолго думая, ответила я.

— Тебя окружала ненависть?

— Не только. Ненависть жила и живет во мне самой. Думаю, все, кто присутствовал на игре, чувствовали то же самое.

— Вы ненавидели тех, кто сделал это с вами?

— Скорее, самих себя.

— За что?

— В первую очередь за то, что оказалась на игре. Я лично понимала, что совершила роковую ошибку, но уже не могла ничего изменить.

— Насколько мне известно, вам всем пришлось действовать против своей воли. Расскажи, как другие реагировали на происходящее? Не пытался ли кто-то сбежать?

— В самом начале игроков было четырнадцать. Когда мы выслушали правила, один мужчина взбунтовался и попытался вырваться из дома. Его застрелили на наших глазах. Я плохо запомнила этот момент, потому что спряталась за спинами друзей и закрыла глаза. А когда открыла, его тело уже лежало на полу. Позже в полиции мне сказали, что он умер гораздо позже, вместе с охранниками.

— То есть это было сделано специально, чтобы вас запугать?

— Видимо, да. Нам наглядно продемонстрировали, что произойдет, если мы попробуем сопротивляться.

— Ада, скажи честно, у вас были хоть какие-то шансы не участвовать в игре?

— Сейчас я думаю, что единственным способом избежать этого кошмара была смерть.

— Ты думала о том, чтобы сдаться?

— Эта мысль пришла позже, когда меня поместили в психиатрическую лечебницу. На игре же я потеряла связь с реальностью, все происходящее казалось мне бредовыми галлюцинациями. Когда после очередной игровой ночи нам сообщали о чьей-то смерти, несколько секунд я всерьез считала, что это всего лишь сон.

— Мы знаем, что из-за диссоциации идентичности у тебя много провалов в памяти. Но может, ты помнишь, как вели себя остальные?

— В самом начале игры я видела, как многие цепляются за надежду выбраться из подвала живыми, но уже после первой игровой ночи все изменилось. Те, кому пришлось стать палачами, погрузились в пучину отвращения к самим себе. А те, кто в любой момент могли стать их жертвами, познали настоящий животный страх перед смертью.

— А ты верила, что можно спастись?

— Нет. Мне казалось, что дорога, по которой я шла до игры, безвозвратно исчезла, а мосты между мной и другими людьми разрушены навсегда.

— Расскажи о моменте, когда ты поняла, что многие из игроков ненавидят себя.

— Таких моментов было несколько. Но самый показательный — это смерть моей подруги.

— Как ее звали?

— Анжелика.

— Можешь рассказать нам, как она умерла?

— Как многие знают, в «Мафии» есть роль Комиссара, который каждую ночь проверяет других игроков. За всю игру ему только один раз удалось найти Мафиози. Это и была Анжелика.

— Правильно мы понимаем, что вы должны были проголосовать против нее?

— Именно это все и сделали. Кроме меня.

— Как она приняла этот удар?

— Я видела, что ей страшно… Но еще… мне показалось, что она испытала облегчение от того, что все вот-вот закончится.

— Ты не… не завидовала ей?

— Думаю, завидовала. Часть меня хотела оказаться на ее месте. Потому что мне не хватало смелости закончить все самой. А в этой ситуации все бы сделали за меня.

— Ты сказала, что не отдала голос против подруги…

В уголках глаз собрались слезы.

— Да. Но это не помогло… Ничто не могло ее спасти, простите.

— Перед кем ты извиняешься?

— Перед ее семьей. Я… я не собиралась просить прощения, потому что это ничего не изменит и никого не вернет. Но мне хочется, чтобы родственники всех погибших знали, что мне искренне жаль.

Мы еще долго говорили о том, как вели себя другие, как каждый из присутствовавших в подвале переживал самый худший день в своей жизни, ставший последним. Я не знала, что они чувствовали, но старалась пересказать все, что видела собственными глазами. Мне пришлось описать крики, которые раздавались после каждой игровой ночи. И щеки, которые, не успев обсохнуть от слез, снова становились мокрыми.

— Аделина, спасибо тебе за то, что поведала нам эту ужасающую, но такую важную для многих историю. В конце нашей беседы я бы хотела спросить, как ты справляешься с той агрессией, которая вылилась на тебя после игры. Каково быть единственной выжившей?

Я не хотела отвечать на этот вопрос. Потому что считала это перетягиванием одеяла на себя. Весь подкаст мы посвятили людям, которые уже никогда не смогут рассказать свою историю. И именно на этой ноте следовало закончить эфир. Но у Оксаны были другие планы.

— Если кому-то интересен ответ, то он может найти его в самом себе. Достаточно лишь представить, что на моем месте оказались вы или ваш близкий. Думаю, не так уж и сложно понять, что чувствует тот, кого отказываются считать человеком.

— Позволь мне ответить за тебя, — попросила Оксана. — Дорогие зрители, в своих подкастах я обращаюсь к обычным людям, которые на самом деле и являются двигателем любых глобальных изменений. Потому что все и всегда начинается с нас самих. Каждый раз, когда вам хочется тыкнуть в кого-то пальцем или пошептаться о ком-либо за его же спиной, вспомните этот разговор. Подумайте о том, какую ношу несет другой человек, какие чувства испытывает и какая боль не дает ему спать по ночам. Я очень надеюсь, что наш сегодняшний подкаст станет достойным завершением длительной травли, которой подвергается Аделина. И помните, что ненависть не выход, а любовь — наше спасение… С вами была я, Окси. Увидимся на следующей неделе. Хороших выходных и просто отличного настроения! Пока-пока!

Как только на моем микрофоне погасла лампочка, я облегченно выдохнула, а затем разрыдалась.

— Ты отлично держалась, — успокаивала меня Оксана. — Я уверена, что это было не зря. Вот увидишь, теперь все изменится.

— Не нужно было…

Из-за истерики моя речь стала несвязной, но она все равно поняла, что я хочу сказать.

— Нет, Аделина. Именно это и нужно было сделать. Ты уж прости, но я не могла отказать себе в удовольствии публично пристыдить всех, кто занимается твоим линчеванием. У них нет на это никакого права.

Из-за нахлынувших чувств я не смогла признаться ей, что считаю себя достойной их ненависти.

— Так что, — уточняет детектив, выдергивая меня из воспоминаний, — есть кто-нибудь на примете?

— Простите, но нет.

— Точно?

— До игры у меня не было врагов. А после… Все, кто презирает само мое существование, слишком похожи друг на друга в своей ненависти. У меня не получится выделить кого-то одного.

— Очень жаль. Тогда придется вернуться к списку, который у нас уже есть.

— Ладно, — соглашаюсь я, готовая говорить о чем и о ком угодно, только бы не смотреть последнее видео.

Он достает из папки, лежащей в стороне, очередную стопку бумаг.

— Что ж, начнем. Кто такая, по-вашему, Изабель?

25 глава

Услышав имя подруги, я впала в недолгий ступор. Подчеркивая ее имя в списке, мне и в голову не могло прийти, что во время проверки они обнаружат нечто такое, что позволит им внести Бэль в список подозреваемых.

— Извините, детектив… — начинаю я.

— Можете называть меня по имени.

— Оу. Да, точно. По имени, — рассеянно отзываюсь я, перебирая в голове возможные варианты.

— Владимир, — напоминает он, кажется совсем не удивленный тем фактом, что я не запомнила его имя.

— Да, конечно… Владимир, могу я узнать, почему мы сейчас будем говорить об Изабель?

— Вы знаете о том, что случилось с ее семьей?

По его тону и взгляду я понимаю, что он считает, будто подруга скрыла от меня неприглядную сторону своей жизни.

— Да, я в курсе.

— Как думаете, почему она вам об этом рассказала?

— Потому что у друзей принято делиться друг с другом самыми сложными моментами своей жизни.

— Будем надеяться, что так и есть. Могу я попросить вас пересказать ее версию событий?

— А что, есть другая версия?

— Сейчас и узнаем. Потому что у меня есть только та, которая хранится в материалах дела ее матери.

— Мне это не нравится.

Недовольно скрестив руки на груди, я отворачиваюсь.

— Что именно?

— То, что вы заставляете меня сомневаться в друзьях. Сначала Иван, теперь Бэль. Вы хоть представляете, как много для меня значат эти люди?

— Догадываюсь.

— Нет, вы не понимаете.

— Объясните, — просит он, спокойно убирая бумаги в сторону.

— После игры я совершенно разучилась радоваться. Иногда во мне зарождалась искра чего-то положительного, но я очень быстро гасила ее мыслью об умерших друзьях. Улыбка и смех исчезали раньше, чем успевали вырваться наружу. А потом появились Иван и Бэль. Они вернули ту часть меня, которую я считала безвозвратно утерянной.

— Звучит очень здорово. Похоже, вам с ними повезло.

— Так и есть, детектив. В вашей жизни есть такие люди?

— Какие «такие»?

— Которые буквально вернули вас к жизни, когда вы только и делали, что думали о смерти.

— К сожалению или к счастью, мне не доводилось быть в столь тяжелой ситуации, поэтому ни один моих друзей не проходил подобную проверку.

— Если вам на ум не приходит даже одно имя, то вы точно меня не поймете.

— Я рад, что вам повезло встретить таких замечательных людей. И совсем не расстроюсь, если они окажутся непричастны к тому, что вы оказались на игре. А пока предлагаю рассмотреть любые варианты. Даже те, которые вам неприятны.

— Ладно. Я расскажу версию Бэль, — киваю я, тяжело вздохнув и искренне надеясь, что подруга не сочтет это предательством.

Во время нашей поездки на море мы часто гуляли по ночной набережной, наслаждаясь тишиной и прохладой.

— Скоро третья годовщина событий на игре, — поделилась я вслух.

— И как ты хочешь ее провести? — тихо поинтересовалась Бэль.

— Наверное, пойду на кладбище. Но мне там не рады.

— Думаешь, они до сих пор на тебя злятся?

— Не знаю. Мне хватило встречи с отцом Стаса. Это было невыносимо.

— Все так плохо?

— Даже не представляешь насколько.

— Может, совсем немного, но все же представляю… — прошептала подруга.

— В каком смысле?

Я остановилась и взглянула на расстроенную подругу. Похоже, разговор о кладбище не на шутку ее задел.

— Ты в норме?

— Я уже много лет не могу съездить на могилу отца, — призналась Бэль. — Не знаю, хочу ли я этого вообще, но мама…

— Что мама?

— Говорит, что я должна это сделать, иначе мне никогда не станет легче.

— Ты раньше не говорила о своих родителях. Что случилось с твоим отцом?

— Давай найдем, где можно сесть.

Мы устроились на пляжных качелях и некоторое время слушали шум бьющихся о берег морских волн. В тот момент мне показалось, что я разучилась успокаивать и поддерживать других.

Когда у Бэль по щекам потекли слезы, она склонила голову к моему плечу. И я, окончательно растерявшись, расплакалась вместе с ней.

— Ты чего? — удивленно спросила подруга, отпрянув.

— Прости. Я совсем не знаю, что сказать, чтобы хоть как-то тебе помочь, — жалобно проговорила я.

— Ты уже помогаешь — тем, что сидишь рядом и готова выслушать.

— Но Бэль, ты отвлекала меня от мыслей и переживаний об игре, а сама в это время переживала из-за смерти отца!

— Ада, все не так просто…

— О чем ты?

Отвернувшись, она устремила взгляд в непроглядную ночную тьму.

— Я хочу съездить на кладбище, чтобы отвезти отцу вещь, с которой он не расставался долгие годы.

— Какую вещь?

— Фляжку, из которой он беспробудно пил, пока мама его не убила.

— Твоя мама?..

— …сидит в тюрьме.

Я видела, как тяжело ей об этом говорить, поэтому берегу каждое сказанное ею слово. На самом деле этот момент абсолютно бесценен для меня, ведь далеко не каждому доверяют свою самую большую боль.

— В этой истории все до банального просто. Отец напивался и избивал маму. А когда на ней практически не осталось живого места, перешел на меня. Это и стало последней каплей.

— Получается, это была самооборона?

— К сожалению, нет.

Бэль быстро взяла себя в руки и смахнула с лица слезы.

— Я знаю, что мама была на грани отчаяния. Видела, как кончается ее терпение и с какой злостью она смотрит на папу. Наверное, будь я постарше, у меня бы получилось отговорить ее от задуманного.

— Сколько тебе тогда было?

— Тринадцать. Она убила его поздно ночью, думая, что я сплю в своей комнате. Но я была там. Видела, как она занесла над ним топор и как с силой опустила его на отцовскую грудь. Слышала, как он захрипел и как она ударила его почти сотню раз.

— Боже мой… — прошептала я. — Бэль, это ужасно. Вряд ли твоя мама была в себе.

— Ее признали вменяемой. Да она и сама заявила, что заранее спланировала его убийство. Для нее было важно избавиться от него раз и навсегда, чтобы он точно не смог мне навредить.

— Ты на нее злишься? — неуверенно спросила я.

— Нет. Мы много раз говорили на эту тему. Она не жалеет о том, что сделала. Ты даже не представляешь, как сильно я просила ее раскаяться. Как только у меня появились первые большие деньги, я наняла адвоката, надеясь вытащить ее из тюрьмы. Но она отказалась идти на контакт. Каждый раз, когда ее спрашивали, признает ли она, что совершила преступление, мама лишь улыбалась и повторяла, что с радостью сделала бы это снова.

— Спасибо, что рассказала.

— Я знала, что ты поймешь и не осудишь.

Бэль посмотрела на меня с благодарностью в глазах и снова положила голову мне на плечо.

— Когда я услышала ваш с Оксаной подкаст…

— Что? — удивилась я. — Ты его слушала до нашего знакомства?

— Да. Я читала об игре, но никогда не интересовалась твоей дальнейшей судьбой. То, как тебя травили в родном городе, просто отвратительно. Мне тоже пришлось через это пройти. Но это были наши с мамой знакомые. Я даже не представляю, каково это — подвергаться нападкам со стороны обычных прохожих.

Внутри все похолодело, а сердце забилось с бешеной скоростью.

— Бэль… — неуверенно обратилась я к подруге, с трудом совладав с охватившей меня паникой.

— Да?

— Ты что, подстроила нашу встречу?

— Что?

Она резко подняла голову и уставилась на мое встревоженное лицо.

— Разумеется нет! Конечно, после подкаста мне хотелось с тобой познакомиться и как-то поддержать, но я бы никогда не стала выслеживать тебя и, тем более, специально сбивать посреди улицы.

— Конечно. Прости… После игры мне трудно доверять людям. Я везде ищу подвох и какой-то заговор.

— Мне это знакомо.

— Я могу съездить с тобой на кладбище, — предложила я, искренне желая ей помочь.

— Правда?

— Да. Сделаем это вместе, когда вернемся домой.

— Хорошо. Спасибо большое, Ада.

Я поцеловала ее в висок, вложив в этот жест благодарность, любовь и заботу, которые именно она во мне возродила.

Удовлетворенный моим рассказом, детектив делает пометки в лежащих перед ним документах.

— Значит, вас не смутила ее история?

— А что, она в чем-то соврала?

— Нет, Аделина, Изабель была с вами предельно честна. Но меня все равно настораживают ее биография и то, насколько вы с ней близки.

— Она много для меня значит.

— Почему? Разве ваши родители не сделали для вас гораздо больше?

— Конечно, я бы не справилась без мамы и папы. И меня бы точно убил их отказ от меня после того, что случилось. Но они моя семья. Они не способны вернуть мне веру в обычных людей. В то, что кто-то способен со мной дружить. В то, что меня кто-то полюбит. Долгое время я считала, что меня ненавидит весь мир. А Бэль просто взяла и воскресила ту Аделину, которая больше всего на свете хотела жить.

— Наверное, я могу это понять. Но вычеркнуть вашу подругу из списка подозреваемых пока не могу.

— Как вам угодно.

— Я отойду, чтобы передать новые сведения коллегам.

— Ладно.

— Позову Антона, чтобы вы закончили с просмотром видео. Осталось последнее, да?

Я киваю, надеясь, что он не заметит перемену в моем лице. Именно то, что произошло после смерти Стаса, не дает мне покоя по сей день. Не сделай я то, что сделала, возможно, пожирающее меня чувство вины стало бы чуть меньше.

26 глава

Больше всего в лечебнице мне нравилась арт-терапия. После каждого такого занятия мне становилось легче, хотя в самом начале я всячески отвергала этот метод, считая его бесполезным для тех, кто с трудом выбрался из своего персонального ада. Когда Ева впервые выдала мне листок и коробку с карандашами, я едва не сбросила их на пол.

— Кому вообще может помочь подобная ерунда? — возмутилась я вслух, но никто не отреагировал на мою колкость.

— Жить с ПТСР[1] — значит быть отделенным от своего тела. Мы должны восстановить его ощущение безопасности, убедить, что ему ничто не угрожает. Вам необходимо вновь научиться осознавать свои ощущения. Мы здесь для того, чтобы вы понимали, как ваше тело реагирует на окружающий мир, — объяснила Ева. — Нарисуйте то, с чем вы сейчас себя ассоциируете.

Пока я пыталась переварить услышанное, сидящая рядом со мной девушка нарисовала небольшое деревце со светло-зеленой кроной и розовыми бутонами на ветвях. Меня удивило, что она ассоциирует себя с чем-то столь положительным, но уже через минуту она рисовала черные тучи и ползущую к дереву змею. Не выдержав изображения ее боли, я отвернулась.

— Ада, — обратилась ко мне подошедшая со спины Ева, — ты совсем ничего не нарисовала. Почему?

— У меня нет идей. Кажется, ваша арт-терапия мне совсем не подходит. Может, вернемся к гипнозу?

— Давай делать выводы только после того, как потерпим неудачу?

— Но я уже…

— Вовсе нет. Ты еще не попробовала.

— Не понимаю, что именно я должна нарисовать.

— Хорошо. Давай подумаем вместе.

Она села на корточки и взяла меня за руки.

— Закрой глаза.

— Закрыла. Что дальше?

— Теперь вспомни тот момент, когда игра уже закончилась. Ты осталась в подвале совсем одна. Что ты видишь вокруг, кроме мертвых людей?

— Не понимаю, — раздраженно буркнула я.

— Опиши, что тебя окружает, — попросила Ева, успокаивающе поглаживая меня по запястью.

— Это закончится очередным нервным срывом, — предупредила я ее, вспомнив свой недавний ночной приступ.

Я проснулась в ту ночь без малейших сомнений, что снова заперта в игровой кабине. Это не походило на галлюцинацию, все ощущалось как самая настоящая реальность. И я не знала, как от нее сбежать.

— Ада, пожалуйста…

— Ладно.

Сделав глубокий вдох, я решила попробовать, но только для того, чтобы доказать Еве неэффективность арт-терапии.

— Тот парень ушел, оставив меня одну. Все остальные игроки мертвы. Мне по-прежнему страшно, хоть все и закончилось. Не знаю, что нужно делать и куда идти. Не понимаю, как выбраться из этого подвала. Смотрю на руки, они все в крови. Пытаюсь вспомнить, что случилось, но ничего не получается. Мне плохо. Хочется умереть. Меня выворачивает наизнанку, но в желудке пусто. Больно. Мне очень больно. Тело не двигается. Свет…

— Свет?

— Там наверху была решетка. Через нее в подвал проникал солнечный свет. Лучи освещали мое лицо, мне было так тепло… Хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось.

— А теперь нарисуй то, в чем ты растворилась.

Охваченная идеей, я взяла желтый карандаш и нарисовала посреди листа огромное солнце со множеством лучей. Один из них я сделала особенно большим и ярким. Взяв черный карандаш, я написала на этом луче свое имя. Ева наградила меня улыбкой.

— Хорошо. Очень хорошо.

Сейчас мне особенно не хватает листа бумаги и пары карандашей. К тому моменту, когда младший следователь возвращается в комнату, я настолько взвинчена, что с трудом сижу на месте. Причина такого состояния далеко не в видео, которое нам предстоит посмотреть. А в том, что я продолжаю врать о том, что случилось с Софией.

— Тебе ничего не нужно? — интересуется Антон. — Могу раздобыть еще еды.

— Мне нужно, чтобы все это поскорее закончилось.

— Детектив сказал, что вы говорили о твоей подруге. Сочувствую.

— Сочувствуешь? — удивляюсь я. — Почему?

— Потому что твоя лучшая подруга, вероятно, причастна к произошедшему на игре.

— Это лишь домыслы.

— Конечно. Просто хочу, чтобы ты была готова.

— Готова к чему?

— Что мы окажемся правы.

— Если, — подчеркиваю я. — Если вы окажетесь правы. Тогда посочувствуете всей полицией. А еще лучше — извинитесь за клевету.

— Прости, если обидел. Просто у меня плохое предчувствие. Не хочется, чтобы ты в ком-то разочаровывалась. Но так бывает. И, к сожалению, слишком часто.

— Ты ее совсем не знаешь.

— Не знаю. Но мы постоянно сталкиваемся с этим на работе. Людей то и дело предают самые близкие. Те, в ком они никогда не видели угрозу.

— О, поверь, у меня куда более серьезные проблемы с доверием, чем у вас всех, вместе взятых. Но я умею отличать белое от черного и искренность от фальши.

— Правда? — улыбается он. — Тогда ты можешь запросто стать моей коллегой. Будем вместе заниматься профилированием серийных убийц и насильников. Что скажешь?

— Скажу тебе не преувеличивать, — отмахиваюсь я, мысленно благодаря его за возможность перестать быть серьезной хотя бы на пару минут.

— Ну а что? У тебя все шансы стать отличным полицейским. Или частным детективом, как Владимир.

— Он постоянно работает с вами?

— Нет, он привлекается к расследованию только в самых крайних случаях. А сейчас у нас как раз такой случай.

— Это точно, — киваю я, задумавшись о том, что увидела во время этого допроса. — Похоже, следователь доверяет ему, как самому себе.

— В каком смысле?

— Мне показалось, что в первую очередь следователь прислушивается к Владимиру. Что странно, учитывая, что есть ты, знающий это дело ничуть не хуже детектива.

— Они оба гораздо опытнее меня. И какими бы знаниями я ни обладал, мне пока рано принимать ответственные решения касаемо расследований.

Несмотря на сохранившуюся твердость в его голосе, я почти уверена, что задела его своими высказываниями.

— А как бы ты вел это дело?

Может показаться, что подобными разговорами я преследую какую-то грандиозную цель. Но на самом деле это банальная попытка оттянуть момент, когда на экране ноутбука появится финальное видео с игры.

— Думаю, что точно так же. Да и в целом — у нас не принято сомневаться в решениях друг друга.

— Вот и я не сомневаюсь в своих друзьях.

Хоть финальная точка в этом разговоре и поставлена, умом я понимаю, что мои слова ни на что не влияют. Они продолжат подозревать всех, кто мне дорог, невзирая на то, какую боль мне причиняют их слова. И пожалуй, теперь я точно понимаю, что испытывали родители, когда никто, кроме них, мне не верил.

Маме и папе так и не позволили считать себя частью случившейся трагедии. Я осталась жива, а все выпавшие на долю нашей семьи испытания не считались достаточно тяжелыми, чтобы заслужить хоть каплю сочувствия. Я точно знаю, что другие не раз пытались их переубедить, но родители оставались непреклонны и никогда не позволяли себе усомниться во мне и моей правде. И в те дни, когда я поддавалась на обвинения и провокации, именно они возвращали мне веру в саму себя.

Мне всегда будет больно от того, какими из-за меня стали родители. Вместе со мной они узнали, что такое осуждение и страх нападения. Они боялись преследования и того, что окажутся навсегда выброшенными на обочину нормальной жизни. Им пришлось принять тот факт, что наша семья уже никогда не станет прежней, а мою историю будут подвергать сомнениям, покуда вертится Земля.

Однажды вечером, уже после переезда в другой город, я спросила, смогли ли они меня простить. По-настоящему, от чистого сердца, а не потому, что должны.

— Дочка, что за вопрос? — возмутился отец, наложивший запрет на подобные разговоры. — Нам не за что тебя прощать.

— Ада, — ласково обратилась ко мне мама, — другие могут сколько угодно называть тебя монстром и убийцей, писать гадкие комментарии в интернете и снимать про тебя сотни новостных сюжетов. Это не изменит нашего к тебе отношения. Ты ничего не сделала. И даже не смей извиняться.

— Но мам, погибло семь человек…

— Не по твоей вине, — напомнила она мне в очередной раз.

— Дочка, тебе пора простить себя за все случившееся, — сказал папа и подошел ближе, чтобы обнять нас с мамой.

Ни одно сердце, даже то, которое прослыло каменным, не выдержит и, увидев глаза родителей, потерявших ребенка, непременно дрогнет. Я не умерла, но они знают, что были близки к тому, чтобы потерять свою дочь навсегда. И поэтому никогда не позволяют себе сомневаться.

— Могу я кое-что спросить у тебя? — спрашивает Антон.

— Конечно.

— Я до сих пор не уверен, что на предыдущем видео не ты. Тебе действительно не известно, что происходит на следующей записи?

После возникших у него подозрений я совсем не удивлена, что он заговорил об этом.

— Я понятия не имею, что будет в последнем видео, — уверенно заявляю я, надеясь, что ложь мне к лицу.

— Хорошо.

Кажется, он искренне старается мне поверить, но не может. Остается только надеяться, что на видео нет ничего, что вскроет мой обман.

В самом начале на записи раздаются аплодисменты.

— Поздравляю, ты победила! — довольно восклицает появившаяся в центре экрана София.

Она смотрит на меня восхищенным взглядом, словно для нее я самый настоящий герой. Не желая видеть ее мерзкое лицо, я отворачиваюсь и еще раз припадаю к груди лежащего рядом мертвого Стаса.

— Хочешь знать, какая у него была роль?

Я ничего не отвечаю.

— Хочешь знать, какая роль была у Стаса? — повторяет София протяжным, почти певучим голосом.

Тук-тук-тук. Она подходит ближе и встает прямо у меня за спиной.

— Повернись и ответь на вопрос, — настойчиво требует она.

Я остаюсь сидеть неподвижно. София дает мне пинка. Каблук ее туфли словно проделывает дыру в позвоночнике. Боль пронизывает, но я не издаю ни звука, потому что хватит с меня криков и слез.

— Повернись!

В руке я по-прежнему держу нож, края которого испачканы кровью человека, буквально пожертвовавшего собой ради меня.

— Да кто ты такая? — ломающимся голосом спрашиваю я, поворачиваясь к ней боком.

— А кто я, по-твоему? — парирует она фирменным слащаво-ядовитым тоном.

Я прячу нож под правым бедром в надежде, что она его не заметит.

— Маньяк, — отвечаю я.

Она начинает смеяться, заливается диким хохотом, и краем глаза я вижу, как от смеха вскидывается ее голова.

— Из твоих уст это звучит особенно смешно.

Лающий смех продолжает литься из ее рта. Жаль, что она не захлебнулась в этом приступе.

— Я никого не убивала, — говорит София, успокоившись.

— Это все воплощение твоих садистских фантазий?

В моем немигающем ледяном взгляде видна всепоглощающая и буквально закипающая ненависть к ней. София расставляет руки в стороны и невинно улыбается.

— Это всего лишь игра.

— Но не для тебя. Ты же получила удовольствие?

— А ты разве нет? После стольких убийств, Ада, разве ты не понимаешь меня?

София присаживается на корточки и обхватывает одной рукой мой подбородок. Я вся дрожу, а слезы застилают глаза настолько, что София становится для меня одним сплошным размытым пятном.

— Нет, не понимаю, — с трудом выдавливаю я из себя.

Она рассматривает меня, склонив голову набок.

— Что именно, Ада?

— Не понимаю, как можно светиться от счастья, когда кто-то умирает. Когда казнили Анжелику, ты была готова танцевать вокруг электрического стула.

Ее глаза начинают сверкать. Кажется, мои слова ее разозлили.

— Я всех потеряла, София! Разве ты не видишь, что вокруг одни трупы?

— Не кричи, Ада, не надо, — предупреждает она.

— Как ты оправдываешь свою ненормальность? Насилие в школе или дома?

Если она и казалась до этого неадекватной, то теперь на ее лице начинает проявляться настоящее безумие: белки наливаются кровью, стиснутые зубы издают скрипящие звуки, ногти впиваются в мой подбородок, а ее собственный начинает дрожать.

— Ты не хочешь здесь умереть, Ада, поэтому лучше замолчи.

Хотела бы я ее послушаться, но остановиться уже не в силах. Желание довести ее до предела — единственное, что у меня осталось.

— Чем ты больна? Садистическое расстройство личности? Думаешь, ты создала нечто гениальное? Твое больное сознание сделало это, а не ты! Ты сама ничего не стоишь, София! Ты всего лишь больной человек! Такой же, как тысячи других!

Она хватает мои волосы и тянет их вниз, глядя на меня окончательно обезумевшим взглядом. София явно получает удовольствие, видя, как натягивается кожа на моем лице. Видимо, поэтому она тянет еще сильнее, но мне вовсе не страшно. Я достаточно насмотрелась за время игры. Она может снять с меня скальп, выдавить глаза, по очереди отрезать пальцы, засунуть дуло пистолета в рот и выстрелить, но ничего из этого не станет хуже всплывающих перед глазами картин.

Оказалось, что у Смерти, тихо подкрадывающейся из-за закрытой двери с ножом в руке, мое лицо. Она приняла мой облик, и мы стали с ней единым целым. Я чувствую, что просто обязана завершить начатое.

Не подавая вида, я достаю из-под бедра окровавленный нож. В последний раз смотрю в сумасшедшие глаза Софии и на дрожащий от удовольствия подбородок, а затем резко ударяю ее, целясь в самое сердце. Она почти сразу выпускает из рук мои влажные волосы, раскрывает рот и падает.

Если бы кто-то знал правду, он бы обязательно спросил, зачем я ее убила. И пожалуй, я бы могла оправдать свой поступок охватившей меня ненавистью, ведь после смерти Стаса внутри и правда что-то оборвалось. Но, посмотрев видео, я еще раз убеждаюсь в том, что сделала это намеренно. В каждом моем движении читаются расчет и желание навредить ей так же сильно, как она навредила мне. София мертва, потому что я оказалась злой и жестокой, полной ярости и желания отомстить. И я ничем не лучше той личности, которая убила за меня других игроков.

Антон закрывает видео и отодвигает в сторону ноутбук. Его молчание напрягает, но не так сильно, как возникшее внутри острое желание во всем признаться. Три года лжи — долгий срок. Может, пора?

— «Она» сдержала обещание, — говорит младший следователь.

Я не сразу понимаю, о чем идет речь.

— Что?

— Ну, помнишь, после убийства Гарика «она» пообещала Софии, что доберется до нее?

— Ах да, точно, — киваю я.

— Ты молодец, — хвалит меня Антон. — Спасибо, что посмотрела каждое видео.

— Жаль, что это никак не помогло.

— Мы знаем, что ты очень старалась что-нибудь вспомнить, но, к сожалению, это невозможно.

— Тогда зачем мы пытались?

— Видишь ли, твой диагноз — довольно редкое явление и, можно сказать, не до конца изученное. У каждого пациента болезнь протекает по-разному. Всегда есть шанс, что случится нечто выбивающееся из правил. Но этого не произошло. Ты не можешь помнить то, что происходило в твое отсутствие.

— И мне от этого должно стать легче? — интересуюсь я, раздраженная проведенным на мне экспериментом.

— Конечно нет. Но мы надеялись на лучшее. Извини, если тебя это огорчило.

— В данный момент меня огорчает, что скоро начнется очередная игра.

— У нас еще есть время, — напоминает Антон.

— Надеюсь.

— Передохни, — говорит он, поднимаясь с места. — Скоро вернусь.

Ответив ему быстрым кивком, я осознаю, что не готова признаться в убийстве Софии. Как не готова стать приманкой для организаторов. Слишком ценна для меня память о Стасе, чтобы отказаться от жизни, которую он мне подарил.

27 глава

Свою мечту о полете я осуществила вместе с Бэль. Поделившись с подругой давним желанием воспарить над землей, я не ожидала, что она примет его с таким энтузиазмом. Оказавшись на море, мы сразу обратили внимание на взмывающие над водой парашюты.

Ожидая очередь на парасейлинг, я вспоминала, как сильно Стас был против этой затеи. Он всегда пугал меня самыми разными вариантами развития событий: оборвется трос, налетит стая птиц, поднимется сильный ветер, сломается катер. Но мне все равно хотелось, чтобы он видел меня в тот момент. Тогда бы он знал, как сильно я стараюсь жить.

— Не страшно? — спросила Бэль, когда мы поднялись на катер.

— Нет.

Как только мы отошли от берега, нас нарядили в жилеты и провели инструктаж. После того, как к нам прицепили парашюты, мы с подругой сели на палубе и стали ждать, когда взлетим.

— А вот сейчас уже немного страшно, — призналась я.

— Может, откажемся, пока не поздно? — жалобно протянула Бэль.

— Поздно, девушки, — сообщил нам капитан судна.

Мы не успели переглянуться, как взмыли в воздух и поднялись на высоту птичьего полета.

— Так высоко! — воскликнула я, завороженная открывшимся видом.

Город и все люди в нем стали такими маленькими и незначительными, что это даже смешно.

— Они похожи на муравьев, — сказала подруга, глядя на отдыхающих, плескающихся в море.

Свобода подобна лабиринту: думаешь, что нашел выход, а на самом деле зашел в тупик. Но на высоте все было иначе. Я впервые оказалась недосягаема для косых взглядов и по-настоящему свободна от жизни, оставшейся внизу. Какое мне дело до копошащихся на пляже людей, когда вокруг меня такое прекрасное чистое небо?

Склонив голову набок, я разглядывала бескрайнее синее море. Неодобрительный голос Стаса звенел в голове, а чувство вины за содеянное на игре никуда не исчезло. Но, находясь наверху, я точно знала, что, упади мое тело вниз, я бы ни капли не расстроилась. Напротив, утонула бы абсолютно счастливой.

Взглянув на подругу, которая поднялась на такую высоту, чтобы помочь мне осуществить мечту, я не смогла сдержать счастливую улыбку. Жизнь разодрала ее душу на части, но она самостоятельно склеила ее обратно. Глядя на Бэль, мне так сильно захотелось однажды сказать, что и я смогла собрать себя по кусочкам. Но вряд ли это возможно, пока полиция не арестует каждого причастного к произошедшему на игре.

В допросную Антон возвращается уже вместе с Владимиром. Странно переглянувшись, они не спешат занимать свои места за столом, а продолжают стоять у двери.

— Что-то случилось? — с тревогой спрашиваю я.

— Организаторы сократили время до начала игры, — сообщает детектив.

— На сколько?

Их молчание дает понять, что дела наши крайне плохи.

— Осталось два часа, — почти шепотом говорит Антон.

— Но почему? Что мы сделали не так?

— Возможно, им просто надоело ждать, — предполагает Владимир. — У нас почти не осталось вариантов.

— Кроме того, в котором вы используете меня как приманку.

Меня злит, что они жмутся на пороге вместо того, чтобы сказать все прямо.

— Мы не требуем от вас сиюминутного решения, — успокаивает меня детектив. — Кстати, я тут кое-что принес.

Я с интересом разглядываю протянутый мне конверт.

— Что это?

— В нем письма, которые передала Ева. Сказала, что они много для вас значат.

В который раз за день у меня пропадает дар речи.

— Это…

— Мы не читали их, если что.

— Но зачем она мне их дала?

— Мы рассказали ей о сложившейся ситуации. Она считает, что эти письма помогут вам принять верное решение.

— Ясно. Передайте ей спасибо.

— Обязательно… Мы оставим вас ненадолго, чтобы вы смогли почитать и… подумать.

Я не хочу принимать повисшее в воздухе после их ухода решение.

Распечатав конверт, я достаю оттуда три письма, написанные моим покойным друзьям.

Милая Анна!

Я рада, что ты не представляешь, каково лишиться лучшей подруги. Или каково не попрощаться с ней, а застать ее в тот момент, когда говорить что-либо уже слишком поздно и абсолютно бессмысленно. Больше всего на свете мне хочется все исправить. Не втягивать тебя в это, не звать с собой на игру.

Знаешь, если бы ты сейчас была со мной, я бы наплевала на то, что обо мне говорят другие. Но без твоей поддержки мне непередаваемо туго и невыносимо больно. Я будто никогда не умела ходить и передвигалась лишь благодаря тебе. Лишив меня рыжеволосой опоры, моей Анны, они ампутировали мне жизнь. Нагло отрезали все самое важное, искромсали душу и изуродовали все наши прекрасные моменты.

Я больше не могу вспоминать, как мы катались на роликах с горки, не представляя при этом твое мертвое, бездыханное тело. Они не просто забрали тебя у меня — они взяли самые светлые дни моей жизни и брызнули на них твоей алой кровью.

Нельзя перестать скучать по тебе и винить себя за то, что случилось. Я изо всех сил стараюсь, но отпустить тебя, взять и проститься — просто невозможно.

Это письмо должно принести облегчение, но я не уверена, что оно хоть когда-то наступит. Точно не в этой жизни, где больше нет твоих веснушек.

Я написала эти письма в прошлом году. Они были частью терапии. Как только я отдала их Еве, она, не читая, вложила их в конверт и запечатала. Она пообещала, что, когда придет время, мы их вместе сожжем. Все это время во мне теплилась надежда, что, если эти послания сгинут, мои друзья смогут услышать каждое предназначенное им слово.

Дорогая Анжелика!

Я постоянно думаю о том, почему из всех игроков именно ты погибла такой ужасной смертью. Справедливо ли, что лучшие люди страдают сильнее остальных?

От мамы я слышала новости о твоей семье. Уверена, ты и так знаешь, но я все равно скажу, что они в порядке. Хотя без тебя мы с ними уже никогда не будем в норме. Слишком сильно мы от тебя зависели и любили тебя, чтобы хоть на один день смириться с этой потерей.

Помнишь, как часто ты мирила нас со Стасом, каждый раз находя нужные слова? Не знаю, откуда в тебе было столько мудрости. Но я обещаю, что никогда не забуду твоих советов и тебя саму.

Остается последнее письмо. Самое длинное и болезненное.

Помнишь, как мы познакомились? Какой же глупой девчонкой была тогда я и каким рассудительным не по годам был ты! Забавно, что со временем мало что изменилось.

Знаешь, мало кто помогал мне стать лучше, а не втаптывал в грязь. Ты делал это для меня целых двадцать лет. Ты помог мне перестать ненавидеть себя в подростковом возрасте. Постоянно боролся за мою самооценку и жизнь в целом. Ты делал так много для меня и нашего будущего… Наверно, догадываешься, каково потерять тебя?

То, что ты сделал, Стас, — неправильно. Разве мы не могли поступить иначе? Придумать что-нибудь другое? Ты настолько привык обо мне заботиться, что, ни на минуту не задумываясь, отдал свою жизнь. Тебе даже в голову не пришло, что моя собственная прочно связана с твоей и что, лишив себя жизни, ты нанес мне глубокую рану, которая просто не способна зажить. Сколько ее ни латай, она все равно открывается и кровоточит. Я понимаю, почему ты так решил, но можно ли с этим решением согласиться, признать его верным, единственно правильным? Никогда.

Но в то же время, Стас, у меня больше нет сил злиться на тебя. Вокруг так много ненавидящих и презирающих меня людей. Ради этого ты меня спасал? Ради этого жертвовал собой? Ради того, чтобы твой отец был готов плюнуть мне прямо в лицо?

Я знаю, что твоя любовь была всепоглощающей. И прости, что моя никогда не была такой же сильной. Я никогда себе этого не прощу.

Я помню, как напоследок тебе хватило сил улыбнуться — той самой грустной улыбкой. Ты одаривал меня ею с самого первого дня нашего знакомства, а я все никак не могла понять, что же она значит. Теперь я знаю, Стас.

Ты считал, что впереди нас ждет нечто большее — место, которое мы заслужили, и люди, которые смогут сделать нас счастливыми. Нельзя перестать грустить по прошлому, особенно по тому, которое осталось позади нас с тобой. Но если бы ты спросил, смогу ли я, оборачиваясь, улыбнуться тебе в ответ, то я бы просто молча сделала это.

Только сейчас я понимаю, насколько изобличающим вышло последнее письмо. Я буквально признаюсь в том, что детально помню произошедшее со Стасом. Осознавая, что другого выхода нет, я разрываю все три листа на мелкие кусочки, чтобы их было невозможно восстановить, и ссыпаю в конверт.

В одном Ева была права: даже в уничтоженном виде эти письма помогли мне принять правильное решение.

28 глава

По дороге домой мы с Бэль попали в пробку в горной местности с узкими извилистыми дорогами. Когда подруга опустила стекла, различные звуки наполнили наше авто: громкие сигналы автомобильных клаксонов, шум ветра, голоса людей и даже лай собаки.

Удивленная последним, я обернулась и заметила сидящего на переднем сиденье машины лабрадора. Он высунул мордочку в наполовину открытое окно и дышал, высунув язык набок. Изредка, видимо выражая свое желание оказаться снаружи, он издавал негромкий лай.

Заметив мой интерес, Бэль кивнула, и моя голова тут же оказалась снаружи. Горный ветер обдал лицо прохладой и спутал длинные светлые волосы, часть которых прилипла к губам. Я сделала такой глубокий вдох, что все внутри наполнилось свежим воздухом. Я дышала так часто и так жадно, как никогда раньше. Словно боялась упустить возможность сполна насытиться жизнью.

Неожиданно раздался голос подруги, и мне пришлось вернуть голову в машину.

— Любишь собак?

Услышав вопрос, я заулыбалась, потому что мое сердце всегда было переполнено любовью к этим созданиям с добрейшими глазами, бесконечной преданностью и виляющими при виде хозяина хвостами.

— Люблю. А ты?

— Очень, но после того, как похоронила четыре года назад Малыша, больше не хочу заводить животных, — с грустью в голосе ответила она.

— Каким он был?

— Огромный мохнатый пес. Он был похож на бурого медведя.

— Знаешь, я понимаю, о чем ты говоришь.

— У тебя тоже была собака?

— Нет. Но у меня были другие потери.

— Ты сейчас про игру? — осторожно уточняет Бэль.

— Когда они умерли, я начала держаться за тех, кто у меня еще остался. Тряслась за родителей каждый раз, когда они выходили из дома. Из-за этого страха я не хотела заводить новые знакомства. Прямо как ты — животных.

Тот, кому посчастливилось застать на лице подруги сочувствующую улыбку, — настоящий счастливчик. Редко встретишь кого-то настолько искренне сопереживающего и так сильно проникшегося твоей личной трагедией. Иногда кажется, что она считает себя ее частью.

— Я бы заплакала, но на душе подозрительно спокойно, — тихо призналась я.

— Может, затишье перед бурей?

— Не может быть.

— И даже то, что быть не может, однажды тоже может быть, — с улыбкой сказала Бэль.

Я хотела нахмуриться, но легкий смешок вылетел из меня, словно бабочка, освободившаяся из кокона.

— Потрясающе! — воскликнула подруга.

— Что?

Я, как маленький ребенок, осмотрелась по сторонам в поисках чего-то необычного.

— Твой смех, — ответила она. — Никак к нему не привыкну.

Как только мы тронулись с места вслед за двинувшейся вперед колонной автомобилей, я расплакалась из-за того, насколько счастливой почувствовала себя в этот момент.

— Что ты решила? — интересуется вернувшийся в допросную Антон.

— Я не хочу в этом участвовать, — уверенно отвечаю я.

— Это окончательно или есть шанс тебя переубедить?

— Можешь попробовать, но не думаю, что от этого будет толк.

— Но почему? Я был уверен, что тебе небезразлична судьба этих людей.

— Так и есть, — спешу я оправдаться. — Но на кону стоит моя собственная жизнь. И однажды я уже была близка к тому, чтобы ее потерять. Не хочу испытывать судьбу в надежде, что случится очередное чудо.

— Мы будем осторожны, — уверяет он меня, — наша группа захвата сделает все возможное, чтобы организаторы не успели тебе навредить.

— Прости, но меня это не устраивает.

— Позову детектива. Думаю, ему нужно услышать это от тебя лично.

— Зови кого хочешь, — отвечаю я, пожав плечами. — Мое мнение от этого не изменится.

Когда мы оказались у дома моих родителей, Бэль осторожно потрясла меня за плечо.

— Просыпайся, приехали.

Не могу передать, что испытала, когда, открыв глаза, увидела знакомый многоквартирный дом. Просто удивительно, каким родным для меня стало это место за такой короткий промежуток времени. Возвращение вызвало такой дикий восторг, что мне хотелось визжать. И, не будь в полудреме, я бы так и поступила.

Как же сильно я соскучилась по маме и папе! Поднимаясь на шестой этаж, я думала лишь о том, как хочу их поскорее обнять. Как только мы открыли входную дверь, родители выбежали в коридор с радостным криком:

— Верну-у-улись!

Нехотя, но все же выпустив меня из своих крепких объятий, они перешли на стоящую неподалеку Бэль.

— Иди сюда, дорогая, — позвала ее мама.

Подруга и не думала сопротивляться и с радостью прильнула к моей семье.

— Ну, рассказывайте! — нетерпеливо скомандовал отец, когда мы прошли в гостиную.

Поразительно, но я, обычно сидящая молча, не давала Бэль вставить даже слово, все говорила и говорила без остановки. А с самым сильным восторгом, буквально задыхаясь от нахлынувших чувств, я показывала родителям свой портрет.

— Красотища! Я и не знала, что тебе так идет салатовый цвет! — прокомментировала мама.

— Я тоже неплохо рисую, — тут же заявил папа.

Мама закатила глаза и толкнула его в бок.

— Сейчас речь не о тебе, Пабло, — произнесла она театральным голосом.

Комната наполнилась нашим смехом. Как же странно и одновременно приятно было стать частью этого многоголосия!

— Вам нужно поспать, а то выглядите как две сонные мухи.

С этими словами нас выпроводили из комнаты.

Перед тем, как скрыться в своей спальне, я обернулась, чтобы взглянуть на Бэль. Она одарила меня усталой доброй улыбкой.

— Сладких снов, — прошептала она.

— И тебе. Спасибо за все!

Каким же непередаваемым ощущением было плюхнуться на кровать и зарыться с головой в любимое пуховое одеяло!

Банально, но именно сложный выбор помог осознать, как сильно мне дорог каждый, даже самый незначительный момент жизни.

Появившийся в дверях детектив выглядит раздосадованным. С укором во взгляде он молча садится на стул.

— Могу я поинтересоваться, почему вы отказались нам помогать?

— А это важно? — недоумеваю я. — Просто оставьте меня в покое.

— Это то, чего вы хотите?

— Да. Хочу выйти прямо сейчас за дверь и уехать домой.

— Ваше право, — кивает он, с трудом скрывая недовольство. — Но не будет ли вас потом мучить чувство вины?

— Будет мучить, если я подвергну себя опасности.

— Что ж, понятно. Не смею вас задерживать.

Он большим пальцем указывает на дверь позади себя, но я остаюсь сидеть на месте.

— Мне будет очень плохо, если эти люди погибнут, — начинаю я. — Но еще хуже будет моим родителям, если я умру.

— Не спорю.

— Мне и самой не нравится этот сценарий. Я хочу еще раз побывать на море. Хочу обнять маму, папу и Бэль. Хочу отыскать Ивана и не хочу разочаровать Еву. Хочу встретиться с родителями покойных друзей и попробовать поговорить. Хочу завести собаку или даже двух. Хочу найти хорошую работу. И очень хочу кого-нибудь полюбить. Может, даже создать семью. И мне крайне важно дожить до того момента, когда я смогу себя окончательно простить. Не могу позволить вам лишить меня такой возможности.

— Ада, я не возражаю и полностью вас поддерживаю. Но поймите и мое разочарование. Вот-вот случится непоправимое, и мы все в растерянности, потому что понятия не имеем, как это предотвратить.

— Извините за грубость, но может, стоило заниматься этим делом все эти годы? Тогда бы вам не пришлось разгадывать головоломку от организаторов в самый последний момент.

— Вы правы. Но так устроен наш мир: одни дела смещают другие. К сожалению, мы не могли считать дело трехлетней давности приоритетным.

— Зато теперь можете.

— Тоже верно, — кивает он. — Значит, уходите?

— Да, наверное.

Задумавшись, я решаю попрощаться с младшим следователем.

— Можете позвать Антона? Не хочу уйти, не поблагодарив его за все.

— Конечно.

Пока он отсутствует, я силюсь представить, как сильно будет ликовать Ева, когда я выйду в коридор и попрошу ее отвезти меня домой.

Антон появляется на пороге через несколько минут. Он выглядит скорее растерянным, нежели расстроенным.

— Владимир сказал, ты меня звала.

— Да. Я ухожу и хочу попрощаться с тобой лично.

Он награждает меня несмелой улыбкой.

— Рад знакомству, Ада.

— Я тоже. Не знаю, как бы справилась без тебя во время допроса. Ты мне очень помог. Спасибо за поддержку.

— Обнимемся? — робко предлагает он.

— Обойдемся рукопожатием, — смущенно отвечаю я.

Он первым протягивает руку, и я успеваю заметить родинку на внутренней стороне его ладони. Накрыв ее своей, я судорожно перебираю в голове картинки недавних событий. Неожиданно вспомнив, где именно видела такую отметину, я не просто вздрагиваю, а едва не падаю в обморок.

— Что с тобой? — встревоженно интересуется Антон.

— Голова закружилась.

Снова устроившись за столом, я закрываю глаза, уверенная, что в противном случае он обо всем догадается.

— Можешь позвать следователя? — тихо прошу я.

— Это еще зачем?

— Я хочу объясниться с ним. Чтобы в будущем у него не было ко мне вопросов.

— Не думаю, что ему сейчас до этого. Скоро начнется игра и…

— Пожалуйста! Мне это очень нужно!

— Ладно, если ты так настаиваешь… Попробую убедить его прийти.

— Спасибо!

Набравшись смелости, я открываю глаза и смотрю прямо на него.

Оставшись в одиночестве, я изо всех сил стараюсь понять, не привиделось ли мне это. Но чем дольше размышляю, тем больше убеждаюсь в мысли, что у ведущего новой игры на ладони точно такая же родинка, как у Антона.

29 глава

Когда следователь появляется на пороге допросной, я стараюсь вести себя сдержанно. Насколько это вообще возможно, учитывая предстоящий разговор.

— Как я понял, вы отказались сотрудничать с полицией, — быстро говорит он. — Так в чем дело?

— Сегодня я много отвечала на ваши вопросы, — начинаю я, надеясь, что он не откажется со мной говорить. — Можно теперь и мне кое-что у вас спросить?

— Аделина, сейчас не время для подобных игр.

— А мы во что-то играем?

— Нет, мы…

Растерявшись, он проводит ладонью по затылку.

— Ладно, только быстро. Какой у вас вопрос?

— Вы говорили, что ссылка на трансляцию пришла на почту одному из полицейских.

— Да.

— Кому именно?

— А какое это имеет значение?

Он смотрит на меня с подозрением, но все же подходит ближе и устраивается на стуле.

— Просто странно, что у организаторов есть адрес почты вашего сотрудника.

— Ничего странного. Это сотрудник, принимающий письменные заявления. Адрес почты есть в публичном доступе.

— Это была ваша идея — привлечь меня к расследованию?

— Нет.

— А чья?

Меня напрягает его молчание, но я убеждаю саму себя, что это ничего не значит.

— Организаторы оставили послание «Покажите ей!», поэтому Антон решил, что вы можете быть полезны в сложившейся ситуации, — наконец отвечает он.

— Это он придумал тактику допроса?

— Лично у меня не было никакой тактики, — уверяет он. — Мне с самого начала не понравилась эта затея. Я не хотел тратить на вас драгоценное время, так как был уверен, что это ни к чему не приведет. Но я привык доверять своим коллегам. Их навыки не раз меня выручали.

— Видео пришли на ту же самую почту?

— Да.

— И это вы решили, что я должна их посмотреть?

— Нет.

— А кто?

— Аделина, к чему эти вопросы?

Скрестив на груди руки, он откидывается на спинку стула.

— Вы не ответили.

— Антон убедил меня, что подобная эмоциональная встряска поможет вам вспомнить важные подробности произошедшего на игре. Даже те, которые вы забыли.

— И вам не кажется это странным?

— Что именно?

— Столько совпадений. Вы привлекаете меня к расследованию — и тут же, как по волшебству, появляются видео. А потом еще и всплывает информация об убитом чистильщике. Кто-то в открытую издевается надо мной!

— Да, Антон так и сказал. Кто-то из организаторов или приближенный к ним знает вас лично. Вполне возможно, что новая игра важна для этого человека не так сильно, как желание вам навредить.

— А еще Антон сказал, что этот человек должен видеть мои страдания.

— Верно, — кивает следователь. — Но составленный вами список ничего не дал.

— Может, потому что в нем не хватает еще одного имени?

— О ком речь?

Я специально выдерживаю паузу в надежде, что он сам обо всем догадается и мне не придется высказывать свое наивное предположение. Но этого не происходит.

— Об Антоне.

Я произношу его имя шепотом, только сейчас осознав, что он может нас слышать.

— Его же нет за этим стеклом?

Следователь смотрит на меня как на сумасшедшую.

— При чем здесь Антон?

— Его точно нет за стеклом? — переспрашиваю я.

— Нет, Аделина, там вообще никого нет. Я лично закрыл ту комнату на ключ.

— Ладно.

Выдохнув, я расслабляюсь.

— Вы собираетесь объясниться или как?

— А вы сами не понимаете?

— Нет. Я не понимаю, почему вы только что обвинили моего помощника в одном из самых жестоких преступлений последнего десятилетия.

— Вы вели запись трансляции?

— Разумеется. А что?

— Помните, как в самом конце ведущий игры машет на прощание?

— Кажется, да.

— У него на ладони родинка. Точно такая же, как у Антона.

В комнате воцаряется молчание.

— Можете сами проверить, — добавляю я, надеясь, что была достаточно убедительной.

— Просто хочу вам напомнить, что Антон все это время был здесь.

— Я в курсе.

— Это ничего не значит. У многих людей есть родинка в этом месте.

— Не спорю. Но если подумать…

— Аделина, — перебивает он меня, — заканчивайте. При всем уважении, у нас нет времени на эту чушь.

— Чушь?..

Я готова расплакаться от бессилия, потому что чувствую себя глупой искалеченной дурой, которая решила, будто на что-то способна.

— Вы пережили трагедию. И сейчас я вижу, что этот допрос не пошел вам на пользу. От лица всей полиции приношу вам свои извинения. Надеюсь, ваш врач поможет вам справиться с этим.

— Да пошли вы! Не нужны мне ваши извинения!

Вскочив из-за стола, я собираюсь выбежать в коридор, но меня останавливает внезапно распахнувшаяся дверь.

— Простите, что прерываю, но нам только что пришло письмо с адресом, — сообщает детектив.

— Адрес, куда мы должны доставить Аделину? — уточняет следователь.

— Да.

— Нам нужно срочно подготовить двойника. Идем.

Когда они уходят, я опускаюсь на колени и плачу до тех пор, пока в дверях не появляется Антон.

— Ада, что с тобой?

Он пытается меня поднять, но я вырываюсь, не позволяя ему дотронуться до себя.

— Уйди! — кричу я. — Отпусти!

— Мне позвать Еву? — тихо спрашивает он, оставив меня в покое.

— Не надо никого звать.

— Ладно. Как скажешь.

Поднявшись на ноги, я подхожу к двери, готовая уйти, но решаю все же рискнуть и задать ему мучающий меня вопрос:

— Понравилось?

— Что?

Либо он и впрямь ни при чем, либо отлично притворяется, но растерянность в его глазах кажется искренней.

— То, что здесь происходило. Как ты там сказал? Этот человек никогда бы не отказал себе в удовольствии напитаться моей болью, не сдерживая злость. Вот я и спрашиваю: достаточно ли было страданий? Все ли тебе понравилось?

Антон кажется ошарашенным моим предположением.

— Ты думаешь, что я… причастен к игре? Но… как? Я же все это время был здесь, с тобой…

— Ты настоял на том, чтобы я здесь оказалась.

— Да, потому что думал, что ты сможешь нам помочь.

— Я тебе не верю.

— Ты с кем-то говорила об этом?

Когда он подходит ближе, я хватаюсь за дверную ручку. Странно улыбнувшись, он все же делает два шага назад.

— Что, боишься меня?

— Нет.

— Я бы удивился, если бы ты ответила по-другому.

Одобрительно кивнув, он опускается на стул.

— Почему? — спрашиваю я, продолжая держаться за ручку.

— Разве может человек, убивший столько людей, кого-то бояться?

— Я не… Что ты собираешься делать дальше?

Следует выбежать в коридор и позвать на помощь, но какой в этом смысл, если мне никто не поверит?

— Я? Даже не знаю.

Притворная задумчивость в его взгляде граничит с безумием.

— Попробую убедить следователя вновь открыть дело. Видео станут отличным доказательством твоей вины. Ни один присяжный не оправдает тебя после такого. Особенно после хладнокровного убийства Софии.

— Зачем? Что я тебе сделала?

— Давай, Ада, присядь, — кивает он в сторону стула. — Не бойся.

Борясь с желанием убежать, я вдруг понимаю, что это и есть мой шанс покончить со случившимся на игре. Даже если он не оставит меня в живых, по крайней мере, я умру, зная правду.

— Ну же, садись, — повторяет Антон, и в этот раз я решаю сделать как он просит. — Молодец… Знаешь, Ада, а ведь только я знаю, какой смелой ты можешь быть. Никогда не видел никого, кто бы так яростно сражался за собственную жизнь.

— Я не сражалась, — уверенно заявляю я, заставляя себя смотреть ему прямо в глаза.

— Боюсь, что это не так. Нет никакой второй личности. Есть только ты, Ада. И именно ты убила всех этих людей.

— Неправда, — настаиваю я.

— Я наблюдал за игрой с самого начала и все видел. Ты же врач и прекрасно знаешь, как проявляется эта болезнь. Тебе не составило труда притвориться сумасшедшей. — Договорив, он тут же поднимает руки. — Но я вовсе не осуждаю! Наоборот, восхищаюсь!

— Ты так на нее похож…

Только сейчас я замечаю его невероятное сходство с Софией. Те же серые глаза, похожие на сталь, и та же змеиная ухмылка.

— Было бы странно, не будь я похож на родную сестру.

Из-за его слов внутри у меня все замирает. Усмехнувшись, он достает из нагрудного кармана их общее фото и кладет его на стол.

— Да, Ада, ты убила мою сестру — единственного человека, которого я любил.

— Но разве чистильщик не должен был… — Поздно умолкнув, я понимаю, что проболталась о нашей встрече. — Он сказал, что она бы все равно умерла.

— Он сказал тебе то, что должен был. Зачем, по-твоему, мне убивать сестру, ради которой это все и затеивалось?

— Ты устроил игру ради Софии?..

— Она постоянно изобретала все новые и новые орудия пыток. Больше всего на свете Софи любила показывать мне свои рисунки. Однажды я рассказал ей об игре, в которую играл в свободное время. А спустя пару месяцев она с воодушевлением описала, как можно сыграть в «Мафию» в реальной жизни. Эта идея делала ее счастливой. Долгое время она жила мыслью, что когда-нибудь ее задумка станет явью. И, как ты понимаешь, я сделал все, чтобы осуществить ее мечту.

— Разве она не лежала в психиатрической клинике?

— Да. Наши родители поместили ее туда, считая опасной для общества. Но когда их не стало, у меня получилось забрать ее домой.

— Не стало? Что с ними случи…

Мне не приходится заканчивать вопрос, потому что ответ буквально передо мной.

— Ты убил их.

— Не то чтобы я этому рад, — невинно улыбнувшись, пожимает он плечами. — Но так уж вышло, что от их смерти мы с Софи только выиграли.

— И как же?

— Наследство, связи, шанс начать новую жизнь. Как только предки отправились на тот свет, перед нами с сестрой открылись все дороги. У нас появилась возможность стать кем угодно и делать что заблагорассудится, но Софи могла думать только об одном. Она грезила игрой, и я пообещал исполнить ее желание. И, в отличие от наших родителей, я не собирался ее подводить.

Теперь, вспоминая слова чистильщика, я не понимаю, как вообще могла поверить, будто он на моей стороне.

— Значит, не было никакого тотализатора?

— Был. Сейчас покажу.

Антон пододвигает к себе ноутбук, и через несколько минут на его экране появляется сайт.

— Я решил, что это неплохой способ вернуть потраченные на воплощение задумки средства. За несколько дней до игры здесь появились карточки игроков с их описанием: физические данные, место работы, семейное положение, наличие криминального прошлого, особые навыки и так далее. Короче говоря, все, что влияет на выбор.

— На выбор?

— Да. Важно знать человека, на которого ставишь крупную сумму денег.

— Но как ты нашел тех, кто станет участвовать в тотализаторе?

— О, Ада! — хватается он за сердце. — Не могу поверить, что после всего, что было, ты все еще остаешься таким невинным аленьким цветком! В мире полно грязи. Просто нужно знать, где искать. Скажи, ты когда-нибудь слышала о сайте, где можно посмотреть фото расчлененных животных?.. Хотя нет, тебе гораздо интереснее было бы побывать на сайте, где в прямом эфире можно понаблюдать за изнасилованием какой-нибудь малолетней дуры, я ведь прав? Именно поэтому я заплатил тому мужику, чтобы он посетил тебя в первую игровую ночь. Жаль, что ты не дала ему завершить начатое, тебе бы понравилось.

Не в силах даже пошевелиться, я с трудом сдерживаю подступившие слезы. Изобразив удивление, он награждает меня самодовольной улыбкой.

— Молчишь? Ладно. Можешь не отвечать. Я и так знаю, что у тебя на уме.

— Это п-п-правда? — заикаясь, спрашиваю я.

— Что именно, радость моя?

— Чт-то я ок-к-казалась на иг-г-гре не п-п-просто т-т-ак?

— А ты сама как думаешь?

— Не п-п-поним-маю…

— Что говоришь? Не понимаешь, почему я пригласил тебя на игру?

Дождавшись моего кивка, он продолжает:

— Мы часто вместе играли, Ада, хотя ты, наверное, этого даже не помнишь. Потому что ты всегда была такой.

— Как-к-кой?..

— Зацикленной на себе и своей никчемной жизни. Уже забыла, как ныла из-за учебы, а потом хвалилась выстраданным дипломом? Зато теперь никому нет дела до того, что ты врач. Все знают, что ты хладнокровная убийца, и ни одно интервью не обелит твою кровавую репутацию.

— И это все?

— Все?

Громко рассмеявшись, Антон отрицательно качает головой.

— Будто мне мало слушать про твои достижения, ты решила еще и ткнуть меня носом в своего идеального парня. Что иронично, ведь оказалось, что ты его никогда не любила. Знаешь, а мне даже жаль Стаса. Бедный парень возился с тобой с самого детства — и вот что он получил взамен! Ты ему хотя бы призналась в измене?

— Это не… — пытаюсь я ему перечить, но ничего не выходит из-за душащих меня слез.

— Не измена? Да брось, Ада! Ты сама призналась мне, что хотела того парня. И он тоже это знал.

— Неправда.

— Правда, Ада. Такая уж ты. Сначала общаешься, флиртуешь, делаешь недвусмысленные намеки, а потом даешь заднюю. Это кого угодно выведет из себя.

Теперь я дрожу не от страха, а от охватившей меня злобы.

— Что ты несешь? Я никогда не давала тебе повода так думать!

— Не делай вид, что помнишь меня.

— Мы познакомились в онлайн-«Мафии».

— Да что ты? Это уже и моему идиоту начальнику ясно.

— У меня была роль Доктора, и я несколько раз спасла тебя от Мафиози. Ты написал что-то вроде «Док, в самое сердце», а когда партия закончилась, ты подарил мне подарок. Кажется, хрустальную розу. Ты еще написал, что она подходит к моей фотографии. Поблагодарив, я рассказала, что учусь на последнем курсе и скоро стану реальным врачом. Ты ответил, что не сомневаешься в том, что я спасу много жизней. С тех пор мы часто играли вместе, а потом ты добавил меня в чат с другими игроками.

— Ты помнишь!

Ошарашенный, он протягивает мне руку, будто желая убедиться, что я настоящая. Запретив себе дергаться, я позволяю ему дотронуться до моих волос.

— Конечно, я тебя помню. Мы ведь были друзьями по игре и переписке.

Он резко убирает руку.

— Друзьями? Я не хотел быть твоим другом. Мне нужно было нечто большее.

— Я не знала. Ты ничего не говорил о… о своих чувствах.

— Это в прошлом. Сейчас я чувствую одну лишь ненависть.

— Поэтому ты убил чистильщика? За то, что он не защитил Софию?

— Да. Он соврал тебе, сказав, что должен был убрать ее в конце игры. Его работа заключалась как раз таки в том, чтобы обеспечить ее безопасность. И он с ней не справился.

— Тогда почему ты не убил его сразу?

— Он убил всех охранников — думаешь, я бы смог? А позже стало ясно, что он мне еще пригодится.

— Для того, чтобы отправить его ко мне?

— Он должен был рассказать тебе о готовящейся игре, чтобы у тебя не возникло сомнений, когда придет время. И, разумеется, я не мог не добавить тебе причин для ненависти к себе. Хотел, чтобы ты считала, будто напрасно убила Софию.

— А почему ты не убил меня?

— О, Ада… Ты просто не видела себя со стороны. — По его лицу заметно, как приятны ему воспоминания о том дне. — Было бы слишком великодушно убить настолько раздавленного и несчастного человека. Гораздо интереснее наблюдать за тем, как ты ползешь по покрытому рвотой и кровью холодному полу. И за тем, как хватаешься за остатки своей изуродованной жизни. Больше всего на свете мне хотелось увидеть твои страдания. Каждая плохая новость о тебе грела мне сердце… Сказать честно, я и подумать не мог, что ты так долго протянешь. Пережить смерть друзей, психушку, тюрьму, суд, травлю, переезд, отсутствие нормальной работы… Поверить не могу, что ты до сих пор дышишь.

— Поэтому я здесь? Тебя разозлило, что я справляюсь с тем, что вы со мной сделали?

— Посмотрим, как ты справишься теперь, после просмотра видео. И после того, как на тебя снова заведут дело. Жду не дождусь очередного слушания, где тебе предъявят обвинение. Ох, ну и шумиха поднимется! Лучше твоим мамочке и папочке свалить из страны, пока не поздно.

— Ты мог обнародовать эти видео гораздо раньше.

— Так было бы неинтересно. Ты не в силах оценить, какое наслаждение следить за твоими попытками всплыть на поверхность, зная, что в конечном счете я все равно тебя потоплю.

— Нет никакой новой игры, так ведь?

— Только сейчас поняла?

Многозначительно улыбнувшись, он отодвигает в сторону ноутбук.

— И что это было, если не трансляция?

— Тестовое видео, которое мы с Софи сняли незадолго до игры. Хотели убедиться, что камеры все заснимут.

— Собирались потом пересматривать? — уточняю я чересчур язвительным тоном.

— Заткнись, Ада. И не делай вид, будто понимаешь, о чем говоришь.

— Я понимаю. А вот ты — вряд ли.

— Поясни, — грубо требует он.

— Твои родители поместили в лечебницу Софию, хотя у них под боком рос настоящий психопат. Из вас двоих именно тебя следовало поместить в изолятор. Причем на пожизненный срок.

— Если не хочешь, чтобы я пристрелил тебя, лучше замолчи, — предупреждает Антон.

— Ты не выстрелишь, — уверенно заявляю я.

— Неужели?

— Ты хочешь наблюдать за моими мучениями. А для этого я нужна тебе живой.

— Возможно, но, к сожалению, теперь ты знаешь слишком много. Вряд ли ты выйдешь отсюда на своих ногах… Как ты, кстати, догадалась?

— Как догадалась?

— Да. Что меня выдало?

— Родинка на твоей ладони. Я заметила ее у ведущего новой игры. А еще выдало все, что ты говорил о человеке, который заманил меня на игру. Ты описывал самого себя.

— Разве? — с сомнением спрашивает он.

— Да. Ты ведь сам сказал, что этот человек должен проявлять сильный интерес к тому, что со мной произошло. Из вас троих только ты старался со мной сблизиться. И именно тебе я доверила свои переживания. Не понимаю, почему ты не нашел меня раньше.

Антон издает саркастический смешок.

— Думаешь, я не пытался? Это было практически невозможно. Ты только и делала, что избегала людей. К тебе было невозможно подступиться… И все же эта тварь Бэль как-то смогла с тобой подружиться.

— Поэтому ты хотел, чтобы я ее подозревала?

— Хотел, чтобы ты подозревала абсолютно всех, включая мать и отца. Я надеялся, что, выйдя после этого допроса, ты станешь еще большим параноиком, чем была до сегодняшнего дня.

— Но как ты оказался в полиции?

— Это не так трудно, когда твои родители полжизни проработали на правительство.

Неожиданно он встает на ноги и достает оружие.

— Впрочем, довольно разговоров. Пора с тобой заканчивать.

— И как ты собираешься объяснить это остальным? — спрашиваю я, поднимаясь из-за стола и глядя на направленное на меня дуло пистолета.

— Скажу, что твоя вторая личность набросилась на меня и попыталась задушить. Не только же тебе пользоваться этой выдумкой в своих целях.

— Никакая это не выдумка, — процеживаю я.

— Будешь до конца гнуть свою линию?

— Именно это я и собираюсь делать.

— Знаешь, Ада, ты меня утомила за эти три года. И меня тошнит от твоего нытья про чувство вины. Если не можешь себя простить, то вот тебе мой совет: сдохни!

На мгновение время застывает, его палец касается спускового крючка. Зажмурившись, я мысленно прошу прощения у мамы и папы за то, что не ушла, когда была такая возможность. Раздается выстрел, и, кажется, мне даже становится легче. Словно все мучившие меня сожаления и боль выходят из уставшего тела. Падая на пол, я задеваю рукой стул, а в следующее мгновение раздаются еще несколько выстрелов. Они напоминают мне о последних секундах игры, когда чистильщик избавлялся от охранников.

Неожиданно рядом появляется детектив.

— Аделина, вы меня слышите? Зажмите рану рукой. Вот здесь.

Он прикладывает наши сплетенные ладони к моей груди. Подняв затуманенный взгляд, я замечаю стоящего у двери следователя и пистолет в его опущенной руке.

— Ада!

Несмотря на шум в ушах, я узнаю голос Евы. Опустившись на пол, она садится рядом со мной. Ничего не понимая, я поворачиваю голову и замечаю лежащее у противоположной стены тело Антона.

— Он мертв?

— Да, — отвечает детектив.

— Я тоже умру, — сквозь хрипы говорю я и тут же теряю сознание.

30 глава

Мне снится сон. Или, может, оживают давно забытые воспоминания.

Оставшись в одиночестве после ухода чистильщика, я осматриваюсь. Тело продолжает неистово дрожать, а единственное, что у меня осталось, — инстинкты.

Следуя им, я медленно ползу к выходу из подвала. Каждый порожек дается не просто тяжело — мне словно приходится шагать по трупам, остающимся за спиной.

Наверху я нахожу еще несколько застреленных охранников, а на экране в гостиной идет прямая трансляция происходящего в подвале. Кто-то сидел здесь и наблюдал за нами. Ум заходит за разум. Я хватаю металлическую вешалку, стоящую у входа, и бью по телевизору до тех пор, пока экран не разлетается на куски, а изображение не исчезает.

— Я создала нечто гениальное. И сегодня вы сможете стать частью этого доведенного мною до идеала совершенства, — изо всех сил пытаюсь я подражать Софии, голос которой до сих пор звенит в ушах.

Из меня вырывается серия истерических смешков, а после я захожусь в настоящем припадке. Хохочу до боли в животе, а через несколько минут вдруг замолкаю.

Какой же это мерзкий звук — мой смех. Никогда больше не стану смеяться.

В ящике неподалеку от двери я нахожу свой телефон среди груды других.

Выбежав через незапертую дверь на улицу, я оглядываюсь. Выложенная тротуарной плиткой дорожка ведет к трехэтажному дому из красного кирпича, окруженному газоном, границы которого оформлены цветущими петуниями. По периметру высажены декоративные кустарники, у входа стоят объемные вазоны с розами, а в центре двора — фонтан в форме каменного шара, по которому струится вода. Никому и в голову не придет, что в подвале этого роскошного особняка разверзся настоящий ад. Глядя на окружающую меня обстановку, я и сама начинаю сомневаться, что это все реально.

Опустив взгляд на дрожащую руку, в которой зажат телефон, я замечаю следы крови на ладонях и одежде. Нет. Все это произошло на самом деле…

И мне нужно позвонить маме.

Заглушка, о которой упоминала София, действует даже вне дома. Я пытаюсь открыть высокий забор, ищу какие-нибудь кнопки или замки, но ничего не нахожу. Наверняка выход прямо перед носом, но я просто не в состоянии его увидеть.

Вернувшись в дом, я беру стул и оттаскиваю его к воротам. Я с трудом стою на ватных ногах, но мне все же удается взобраться на него. Ухватившись дрожащими руками за верхний край забора, я подтягиваюсь, но в попытке перелезть осторожно неожиданно срываюсь и падаю вниз. Слышится хруст руки, на которую приземляется тело. Внутри трескается что-то еще, но я все равно поднимаюсь и быстро иду прочь.

Отбежав, снова смотрю в телефон. Связи по-прежнему нет. С каждым остающимся за спиной метром сил все меньше, а боль все сильнее. Когда я бегу, как побитая собака, в груди будто гремят обломки костей.

Остановившись у куста шиповника, я смотрю на экран. Все расплывается, не могу разглядеть наличие сигнала. С трудом нахожу мамин номер, пока внутри разливается жгучая боль. Мне так сильно не хватает воздуха…

— Ада? Ада, ты где?

Встревоженный голос мамы напоминает обо всем, что случилось. Я не успеваю ничего ответить — теряю сознание, уверенная, что никто меня здесь не найдет. Но умереть здесь, под цветущим кустом, все же лучше, чем в том подвале…

Как и тогда, я прихожу в себя в больнице. Подо мной неудобная койка, а тело болит так сильно, что трудно дышать.

— Мам… ма… — отрывистым хриплым голосом зову я ее.

Она за доли секунды оказывается рядом. Берет меня за руку и крепко ее сжимает. Затем ласково проводит ладонью по моему влажному лбу.

— Доброе утро.

— Утро?

— Ночью тебе сделали операцию. Врачи не думали, что ты так быстро очнешься.

— Операцию?

— Тебя ранили. Ты не помнишь?

— Помню выстрел и… Антона. Он мертв?

— Да, милая.

— Очнулась? — раздается знакомый мужской голос. — Оставите нас ненадолго?

— Она еще слишком слаба, — отвечает мама, продолжая держать меня за руку.

— Ничего, мам. Я справлюсь.

— Уверена?

— Да.

— Ладно. Но только недолго, договорились?

— Разумеется.

Кивнув, следователь подходит ближе.

— Сильно паршиво?

— У меня сейчас дежавю.

— Почему?

Он садится на стул, на котором, по всей видимости, мама провела всю ночь.

— Тогда, после игры, я очнулась в похожей палате. У меня были сломаны ребра и рука. Стоило мне открыть глаза и заговорить с мамой, на пороге появился следователь и начал мучить меня расспросами.

— И правда похоже. Но и отличия тоже есть.

Я впервые вижу на его вечно серьезном лице улыбку.

— В этот раз у вас пулевое ранение грудной клетки. А я здесь совсем не для того, чтобы задавать вопросы.

— Тогда для чего?

— Чтобы поблагодарить вас и извиниться.

— Вам нечасто приходится говорить нечто подобное.

Странно, но язвить в его присутствии кажется уже чем-то обыденным.

— Вы правы, это редкость. Но от этого мои слова становятся только искреннее.

— Да ладно вам. Пустяки. Я больше всех была заинтересована в том, чтобы это закончилось.

— Да. Наверное, поэтому я не удивлен, что именно вы это и закончили.

— Ну, технически Антон мертв благодаря вам и вашему пистолету.

— Хотел бы я сказать, что мне жаль, что пришлось его застрелить, но то, что он сделал… Не знаю. Его поступки не оставляют в моем сердце места для сожаления.

— Или мне что-то вкололи, или вы очень красиво говорите.

— Спасибо, я… я много читаю и иногда сам сочиняю небольшие рассказы.

Со мной точно что-то не так, потому что я готова поклясться, что вижу румянец на его щеках, покрытых густой щетиной.

— Дадите почитать?

— Что? — удивляется он.

— Ваши рассказы.

— Да, конечно… Если хотите…

— Знаете, я должна признаться…

— В чем?

— Мне очень стыдно, но я не помню вашего имени. Точнее, я специально не слушала вас, когда вы трое вошли в допросную и представились… А еще у меня жутко неудобная кровать.

Рассмеявшись, следователь поправляет подушку под моей головой.

— Так лучше?

— Немного, — благодарно киваю я.

— Я Максим, — протягивает он мне руку.

— Ада.

— Приятно познакомиться.

— Взаимно.

Мне больно даже говорить, но я не могу сдержать улыбку.

— Так вы вернулись в допросную, потому что поверили мне?

— На самом деле мы с детективом слышали ваш с Антоном разговор.

— Как? Весь разговор?

— Увидев, как Антон заходит в комнату, я решил, что вы не упустите шанс предъявить ему обвинения. Что, кстати говоря, очень опрометчиво с вашей стороны. Он запросто мог убить вас, даже ничего не рассказывая.

— Не мог, — хрипло отвечаю я.

— Наверное, да. Судя по психологическому портрету, который Антон составил на самого себя, он просто не мог не попытаться уничтожить вас словами.

— Значит, вы все слышали…

— Да. Мы с Владимиром стояли в комнате за стеклом.

Наши взгляды встречаются, и он сразу понимает, о чем я хочу его спросить.

— Мы не станем предъявлять вам обвинение. То, что вы виделись с чистильщиком, не делает вас соучастницей Антона. Но все же я не понимаю, почему вы не обратились в полицию.

— Когда он пришел и сказал, что скоро начнется новая игра, я почувствовала, что… не знаю… что, возможно, это мой шанс искупить вину… Я не была уверена, но и не хотела рубить сплеча.

— Полагаю, что на это Антон и рассчитывал.

— На что?

— Думаю, он считал, что после допроса и просмотренных видео вы утонете в чувстве вины и вызоветесь помочь полиции. Но вы отказались рисковать своей жизнью. Его план провалился.

— Если бы вы отвезли меня по указанному в письме адресу, он бы меня… похитил?

— Наверняка. Скорее всего, он нанял кого-то, кто должен был увезти вас в укромное место. И одному только Богу известно, что бы он там с вами сделал.

— Значит, вы его совсем не подозревали?

— Нет. По документам, он окончил Академию МВД, а после прошел углубленные курсы подготовки профайлеров. Понятия не имею, что из этого правда, но он показывал хорошие результаты, знал работу полицейского и был подкован в криминалистике.

— И давно он с вами работал?

— Несколько месяцев… Честно говоря, он сам вызвался помочь нам с этим делом. Сказал, что во время учебы изучал произошедшее на игре три года назад и будет нам полезен. Я доверился ему, посмотрел на его поведение, и мне показалось, что он точно знает, что делать. А Владимир был не столь благосклонен. Он несколько раз просил меня отстранить Антона, ссылаясь на его непрофессионализм в общении с вами.

— Тогда зачем вы оставляли меня с ним наедине?

— Владимир всегда наблюдал за происходящим через стекло. Когда я сказал ему о ваших подозрениях, он еще раз перечитал имеющийся у нас психологический портрет и решил, что вы можете быть правы… Извините, что я сразу не понял: списал его поведение на радость из-за первого серьезного дела, до которого его допустили. У меня и самого когда-то была похожая эйфория, мне не всегда удавалось соблюдать субординацию.

— Хорошо, что все закончилось.

С облегчением вздохнув, я прикрываю глаза.

— Отдыхайте, Ада. Еще увидимся.

В этот раз я не плачу и не кричу, сжимая в кулаке простыню. В этот раз я засыпаю, зная, что сегодня мне не за что себя винить.

31 глава

Спустя месяц

Я точно знаю, что есть люди, которые меня понимают. Наверняка кто-то подобно мне прямо сейчас сидит на полу в своей комнате и безутешно плачет над памятными вещами.

Делая фотографии с подругами и Стасом, я бы ни за что в жизни не поверила, что когда-нибудь буду заливать их слезами. Что может быть глупее перебирания открыток, фотографий и тетрадей, оставшихся после учебы? Мало того, что я так и не решилась их выбросить, так еще и перевезла эту коробку в другой город. Эти вещи обязаны хранить самые светлые воспоминания, но вместо этого они напоминают о самом темном дне моей жизни. Так уж вышло, и ничего с этим не поделать.

В дверь стучат в тот момент, когда в руках оказывается фотография с Анжеликой: мы на учебе в белых халатах прижимаемся друг к другу и беззаботно смеемся.

— Я тут разбираю кое-какие вещи, — говорю я вошедшей Бэль. — Можешь присоединиться, если хочешь.

— Конечно. Я с радостью, — отвечает она.

Она устраивается рядом, и некоторое время мы сидим в тишине. Ненавижу тишину.

— Никогда не думала, что даже спустя три года эти вещи будут вызывать такие сильные эмоции, — начинаю я, беря в руки одну из тетрадей.

Бэль терпеливо наблюдает, как я бережно листаю страницы. Провожу пальцем по сердечку на полях, в центре которого красуется подпись «Твоя Лика».

— Видимо, она нарисовала его, когда меня отвлекли.

— Это так грустно, Ада… — сокрушается Бэль.

— Да. Грустно потерять всех друзей, — отвечаю я, бесшумно закрывая тетрадь.

Может показаться, что мне нравится себя добивать. Но правда в том, что мое измученное сердце не желает отпускать ни одну из этих вещей.

Подруга берет в руки одну из открыток. Я даже не помню, от кого она, но вижу, что подарена на мой двадцатый день рождения. Тогда собрались все друзья и родственники. Родители арендовали два помещения в ресторане. Если закрыть глаза и сосредоточиться на этом воспоминании, в ушах начинает играть громкая музыка и раздаются голоса близких, произносящих в мою честь бесчисленное количество тостов.

— Здесь написано, что это от Анны.

Я представляю ее аккуратный почерк. Подпись наверняка сделана разноцветными ручками. Возможно, каждая буква новым цветом. Я забираю у Бэль открытку и убеждаюсь в своих догадках.

Анна уже никогда не изменится. Она будет жить исключительно в моей памяти и там навсегда останется такой, какой я ее знала.

— Зачем же ты копаешься в этих вещах? Разве это не тяжело? — несмело интересуется подруга.

Я пожимаю плечами.

— Ты же делаешь себе больно…

Заметно, что она не одобряет мои действия и, возможно, посоветовала бы мне все это сжечь и навсегда забыть. Но я так не могу. Пока нет.

— Это все, что от них осталось, — отвечаю я единственное, что приходит в голову.

— Твои воспоминания — вот что у тебя действительно осталось. А вот это все… — Она берет горсть открыток и подносит их к моему лицу. — Это всего лишь напоминание о том, что произошло.

Я часто моргаю, чтобы не заплакать. Запрокидываю голову назад, укладывая ее на край кровати.

— Я не жду, что кто-то поймет.

Бэль тоже запрокидывает голову. Теперь мы обе смотрим на потолок.

— Я понимаю, Ада, честно. Иногда я делаю то же самое… с фляжкой отца.

— Ты все еще хочешь закопать ее на его могиле?

— Да. Так я решила.

— Ева говорит, что у каждого свой способ отпустить близких. Я свой еще не нашла.

— Хорошо. Тогда эти вещи должны быть у тебя. До тех пор, пока…

— Да. Пока я не буду готова с ними попрощаться.

Подруга берет коробку и начинает аккуратно складывать туда разбросанные по полу вещи. Вещи, в которых боли больше, чем во мне самой. Но, в отличие от них, я, как губка, впитываю новые эмоции и создаю новые воспоминания, которые дают мне силы жить дальше.

— Как самочувствие? — интересуется Бэль, закончив с уборкой моей комнаты.

— Гораздо лучше, чем было на прошлой неделе.

— Как насчет того, чтобы съездить ко мне на работу?

— Я не против.

— Отлично. Помочь тебе собраться?

— Не надо.

— Ладно.

Улыбнувшись, она подходит к двери.

— Жду тебя в машине.

Через тридцать минут мы останавливаемся у японского ресторана в темно-красной расцветке.

— Надеюсь, ты голодна, — говорит Бэль, помогая мне выбраться на улицу.

— Слона бы сейчас съела, — лукавлю я.

— Тогда идем скорее.

Светлые стены покрыты росписью сакуры. Оглядевшись по сторонам, я замечаю, что здесь никого нет. Словно прочитав мои мысли, подруга поясняет, что до открытия еще несколько часов.

Я сажусь в дальний угол ресторана, рассматривая стену напротив меня с опадающими бледно-розовыми лепестками. Бэль приносит мне меню, но я откладываю его в сторону.

— На твой вкус.

— Если тебе что-то не понравится, ты не станешь кидаться в меня роллами?

— Не стану, — обещаю я, усмехнувшись из-за вспыхнувшей в голове картины.

— Ты хотя бы осознаешь, как сильно тебе повезло?

— Ну-у-у… даже не знаю. Я ведь еще ничего не попробовала. Вдруг ты невкусно готовишь?

Подруга упирает руки в бока.

— Ах так? По-твоему, владелица такого шикарного ресторана может плохо готовить?

Притворно ахнув, я прикрываю ладонью рот.

— Боже, прости! Совсем забыла!

— Ну ты и засранка, Ада! Учти, — она наставляет на меня указательный палец, — не выйдешь отсюда, пока все не съешь.

— Все?

— Да. Все-все. Даже если это будет сет из шести порций.

— Не-е-ет! Только не это! Пощади мой желудок! — кричу я вслед уходящей в кухню подруге.

Пока ее нет, я осматриваюсь и прихожу в восторг от того уюта, который Бэль здесь создала. Не могу объяснить как, но я буквально кожей ощущаю витающую по всему ресторану энергию подруги. Может, у людей с добрыми помыслами и искренне любящих свое дело так и бывает? До чего же приятно находиться в месте, которому Бэль отдает всю себя!

Когда подруга появляется с деревянным подносом, на котором возвышаются три порции роллов, я начинаю сомневаться в том, что не голодна. Аромат — крышесносный.

— Здесь три вида: «Кани тараба», «Унаги онигара» и «Татаки Филадельфия», — рассказывает Бэль, устраиваясь напротив меня. — С чего хочешь начать?

Я указываю пальцем на первый вид.

— В составе «Кани тараба» снежный краб, японский омлет, сливочный сыр, тобико и особый соус, мое личное ноу-хау. Приятного аппетита!

К тому моменту, когда она заканчивает описание, я уже проглатываю второй ролл из этой порции и перехожу к следующей.

— «Унаги онигара» — мой любимый вид. Внутри копченый угорь, сливочный сыр, соус «унаги» и сверху кунжутная посыпка, — комментирует подруга.

Кунжут хрустит на зубах, и я вдруг вспоминаю, что когда-то это были и мои любимые роллы. Это такая взрывная смесь для моих вкусовых рецепторов, что я готова застонать от удовольствия.

— Последние — «Татаки Филадельфия»: опаленный лосось, сливочный сыр, огурец и авокадо.

— Не уверена, но, кажется, я не очень люблю авокадо.

Бэль с улыбкой на лице кивает. Похоже, она и сама не фанатка этого фрукта.

— Уверена, он не испортит общее впечатление.

Сливочный сыр обволакивает рот и остается на губах. Не думала, что смогу съесть столько роллов.

— А они и впрямь очень вкусные, — одобрительно заявляю я.

Кажется, подруге не просто приятна, но и очень важна моя похвала.

— Рада слышать!

— Я уже давно столько не ела. Не роллов, а еды в принципе.

— Слушай, я бы с радостью кормила тебя здесь каждый день, но с твоим аппетитом мой ресторан понесет огромные убытки.

Рассмеявшись, я киваю.

— Серьезно, Бэль, это было очень вкусно. Ты потрясающе готовишь.

— Спасибо! Я немного переживала, что потеряла сноровку, — признается она.

— Нет-нет, не переживай! Все в порядке.

— Мне жаль, что и ты не можешь заниматься любимым делом, — с сожалением произносит подруга.

— Да уж. Мне уже никогда не быть практикующим врачом-хирургом. Но, возможно, я найду другое призвание. То, о котором даже не подозреваю.

— Ну, надеюсь, это будет что-то безопасное.

— Прости, что напугала тебя.

— Главное, что ты в порядке, а этот урод мертв.

— Да, только вот Максим попросил встретиться с ним через пару часов. И даже не объяснил зачем.

— Думаешь, это как-то связано с делом? — с тревогой в голосе уточняет она. — Но ведь он обещал, что не станет…

— И не станет. Я ему верю.

— Ладно. Отвезу тебя.

— Спасибо, Бэль. Ты ведь знаешь, что я люблю тебя и что ты самая лучшая на свете подруга?

— Да, что-то такое припоминаю. Но лучше говори мне об этом почаще, чтобы я не успевала забыть.

— Какая нахалка, — смеюсь я, все еще не веря, что все и впрямь осталось позади.

32 глава

Бэль отвозит меня к полицейскому участку, у которого уже стоит нервно оглядывающийся по сторонам Максим.

— Не шалите, — напутствует на прощание подруга, и я, с трудом сдерживая улыбку, закатываю глаза.

Разве можно было предположить, что настанет день, когда у меня будет столь приподнятое настроение? Боюсь, что должно пройти еще несколько лет, чтобы я к этому привыкла.

— Привет, — говорю я, подойдя к нему со спины.

— О, Ада! Добрый день!

— Так официально, — улыбаюсь я, искренне радуясь нашей очередной встрече.

Три недели, которые мне пришлось провести в больнице, нисколько не омрачили мою жизнь. Во многом потому, что меня постоянно кто-то навещал, включая Максима.

В этом и заключалось отличие от моего прошлого пребывания в больнице. После игры даже родителям было непросто окружить меня должным количеством заботы. А кроме них, у меня никого и не осталось. Но сейчас… Сейчас меня окружили люди, которым искренне небезразлична моя судьба.

— Пройдемся? — предлагает следователь.

— Конечно, — соглашаюсь я и следую за ним в сторону городского парка.

— Вам уже лучше?

— Да, но я думала, что мы перешли на «ты».

— Точно, извини. Это привычка.

— Тогда обращайся как тебе удобно. Не буду больше одергивать.

— Хорошо… На самом деле я хотел сообщить тебе хорошие новости.

— Правда? — с интересом спрашиваю я. — И какие же?

— Мы нашли доказательства вины Антона, поэтому в ближайшее время данное уголовное дело будет прекращено уже официально.

— Значит, это правда, они с Софией были братом и сестрой?

— Да. И, судя по показаниям свидетелей, они были очень близки. Антон всегда ее оберегал и защищал от родителей, которые до самой смерти не могли смириться с тем, что их дочь больна.

— Неужели никто не заметил, что Антон тоже не в порядке?

— Думаю, что заметили, но рядом с Софией его проблемы оставались в тени и казались менее значительными.

От этого разговора кожа покрывается крупными мурашками.

— Жуткая история.

— Жутко то, что они сделали.

Раздается мелодия входящего звонка на моем телефоне. От неожиданности я подпрыгиваю. Только бы ничего не случилось! Из-за страха услышать плохие новости внутри все сжимается.

— Алло, — отвечаю я на звонок.

— Аделина, это Регина, мама Анны…

— Здравствуйте, — здороваюсь я, про себя гадая, зачем она может звонить.

— Я хочу извиниться… Ты была самым близким другом моей дочки. Я помню, какой счастливой она становилась рядом с тобой. Конечно, она не могла не пойти с тобой на эту игру. Она последовала бы за тобой куда угодно, и я теперь знаю, что, если бы могла, ты бы обязательно ее спасла. Мне следовало поддержать тебя, когда ты пришла к нам домой, но я не смогла. Умение прощать — это дар, которого у меня никогда не было.

Когда она замолкает, я не сразу нахожу, что ответить.

— Вы не обязаны меня прощать, — шепотом говорю я в трубку.

— Может, когда-нибудь я смогу. Ада, мне бы этого очень хотелось. Прости меня, пожалуйста.

— За что вы извиняетесь?

— Я проклинала тебя все три года, а потом мне позвонили из полиции, и… Боже, мне так стыдно! Ты сделала это. Нашла убийцу моей дочери. Не знаю, как тебя благодарить.

— Мне всегда будет больно из-за того, что Анны больше нет. И поверьте, у меня, как и у вас, нет дара простить себя за это.

— Может, однажды мы сможем…

— Может.

— Прощай, Ада. И спасибо за то, что выслушала.

— До свидания, — говорю я сквозь слезы, когда Регина уже бросает трубку.

Взволнованный следователь берет меня за руку и отводит к свободной скамье.

— Присядь… Кто это был?

— Мама моей покойной подруги.

— Той, которая погибла на игре?

— Да.

— Понятно.

— Должно быть, это непросто, — рассуждаю я вслух, — ненавидеть и быть благодарной одновременно.

— У людей вообще нелегкая судьба, — соглашается Максим. — Особенно у тех, кто пережил страшную трагедию.

— Наверное, ты прав.

— Ты сказала, что не обладаешь даром прощения…

— Пока нет. Но придет день, и я обязательно смогу отпустить мучающее меня чувство вины. Просто нужно время.

— У меня кое-что есть для тебя.

Он достает из кармана брюк небольшой клочок бумаги.

— Что это? — удивляюсь я.

— Я не слышал эту часть допроса, но Владимир сказал, что тебе небезразлична судьба этого парня.

Широко распахнув глаза, я разворачиваю свернутую пополам записку.

— Адрес и номер телефона Ивана?

— Знаю, это не совсем законно, да и ты об этом не просила, но…

Он с тревогой рассматривает мое шокированное выражение лица.

— Я сделал что-то не то?

— Во время лечения мы часто обсуждали наше дальнейшее общение. Он настаивал, что нам не стоит видеться, и я согласилась, даже не понимая, как сильно мне его будет не хватать. А сейчас, держа в руках его контакты, я чувствую, что поступила неправильно. Нам нужно поддерживать связь, ведь у нас и так практически никого нет. Мы должны держаться друг за друга.

— То есть все нормально? Я не облажался?

— Что?

Одурманенная радостью, я даже не сразу понимаю суть его вопроса.

— Нет, что ты! Я счастлива! Очень-очень счастлива! Правда!

— Рад, что все сделал правильно.

Он заметно расслабляется и награждает меня лучезарной улыбкой.

— Погоди, а тебя разве не полагается за это лишить звания или должности? Или как там у вас это называется… — шучу я, пряча записку в карман.

— А ты хочешь попробовать устроить это?

Рассмеявшись, я энергично киваю.

— Думаю, я могла бы. Заведу на тебя дело, предъявлю обвинение, устрою многочасовой допрос, а потом передам все материалы в суд. И пусть присяжные решают твою судьбу.

— Странно, но мне это даже нравится, — отвечает он, немного покраснев.

— У-у-у, господин следователь! Да вы фанат работы!

— Что есть, того не отнять, — соглашается он.

Мы еще долго гуляем по парку, обмениваясь любезностями и иногда колкостями. Так легко с мужчиной мне еще не было. Это радует и пугает одновременно. Возможно, после всего случившегося я всегда буду испытывать неоднозначные эмоции. Но я вовсе не против. Ведь не бывает худа без добра и потерь без приобретений.

Я уверена, что жизни людей переплетаются не просто так. И однажды, в самый трудный и, казалось бы, безысходный момент, отпечаток, оставленный на нашем сердце другим человеком, помогает нам понять нечто важное. То, что обязательно дает нам силы двигаться дальше. И жить, несмотря ни на что.

Письмо, которое написала Ада после встречи с чистильщиком:

Дорогие мама и папа!

Оказывается, беспощадная жестокость встречается не только в фильмах и книгах. Ты не поверишь в нее, пока кто-нибудь не совершит на твоих глазах нечто злостное и кровожадное или пока не заставит тебя самого сделать нечто ужасное и абсолютно бесчеловечное.

Я всегда знала, что есть люди, которые любят чужие страдания. Им нравится смотреть на чужие кровь и слезы, слушать крики и отчаянные мольбы о пощаде. Однако знать об их существовании и встретиться с ними лицом к лицу — это совершенно разные вещи.

Но знаете, я поняла, что ненависть — не то чувство, которое мне следует к ним испытывать. Можете быть уверены, во мне не осталось даже капли ненависти хоть к кому-нибудь в этом мире. Даже к тем, кто разрушил всю мою жизнь.

Я все время стараюсь быть сильной. Еще в психиатрической лечебнице решила, что больше не стану жаловаться и начну ценить свою жизнь. Иногда мне невыносимо тяжело, но я продолжаю бороться. Не только ради вас, но и ради себя. Но сейчас мне почему-то хочется сдаться. Можно бежать сколько угодно, спотыкаясь, падать и снова подниматься. Можно прожить целую жизнь, но так и не найти укрытие. Как бы сильно вы ни старались, какими бы необъятными ни были ваши забота и любовь, вина все равно меня настигает. Раз за разом. И я думаю, что однажды она меня победит.

В последнее время я пытаюсь понять: а можно ли действительно себя простить? Взять и отпустить все обиды на себя. Навсегда избавиться от сожалений. Наверное, существуют общеизвестные способы прийти к этому, но, кажется, у меня появился свой собственный.

Чистильщик предупредил, что со мной может что-то случиться, если я решу отправиться на новую игру. Он не знает, что именно будет происходить, но, когда нагрянет полиция, меня могут просто не успеть спасти. Просто знайте: что бы со мной ни произошло, я ни капли об этом не жалею.

Люблю вас. Надеюсь, еще увидимся.

Ваша Ада.

От автора

Знаете, я безумно люблю обсуждать эту историю и ее героев. И по этой причине решила составить ряд вопросов для тех читателей, кому интересно поразмышлять над прочитанным.

Предположите, как бы вы повели себя, если бы оказались на месте участников игры?

Как думаете, есть ли в вашей жизни человек, который никогда от вас не отвернется, несмотря ни на что?

Обладаете ли вы даром прощения?

Какая сцена из этой книги шокировала вас больше всего и почему?

Верите ли вы Аделине или считаете ее ненадежным рассказчиком?

Примечания

1

Посттравматическое стрессовое расстройство.

Content

Ксения Пашкова
Закрытый сеанс

Пролог

1 глава

2 глава

3 глава

4 глава

5 глава

6 глава

7 глава

8 глава

9 глава

10 глава

11 глава

12 глава

13 глава

14 глава

15 глава

16 глава

17 глава

18 глава

19 глава

20 глава

21 глава

22 глава

23 глава

24 глава

25 глава

26 глава

27 глава

28 глава

29 глава

30 глава

31 глава

32 глава

От автора

Примечания